Наталья Александрова

Тайна тринадцати апостолов

Елизавета Петровна поежилась и обхватила себя руками за плечи. Да уж, в Эрмитаже всегда сквозняки. Хотя у нее зал угловой, последний по коридору, так что и не поймешь, откуда дует. С одной стороны, все-таки хорошо, спокойно, нечасто заглядывают посетители, только если с экскурсией. А с другой стороны — скучно, за весь день не с кем словом перемолвиться.

И картин всего несколько, все портреты. Среди них Елизавета Петровна отличает три. Портрет кардинала кисти Якопо Пальмы Старшего, портрет адмирала Джузеппе Морозини знаменитого Тинторетто и портрет монаха-доминиканца работы неизвестного итальянского художника, скорее всего тоже венецианца.

В зал зашли посетители — парочка молодых людей. Студенты или школьники. Этим все равно, куда ходить, лишь бы вместе. Так и есть, парень обнял девушку за плечи, она громко хихикнула.

Елизавета Петровна строго выпрямила спину и предостерегающе кашлянула.

Не поняли. Или просто не услышали. Девчонка повисла на своем парне, и они самозабвенно принялись целоваться. Ну что тут будешь делать?

Елизавета Петровна встала и огляделась. В зале, кроме парочки, не было никого. Только адмирал Морозини с портрета смотрел сурово да монах слегка улыбался — дело молодое…

Но все же это непорядок.

— Молодые люди, — строго сказала Елизавета Петровна, — здесь все-таки музей, а не ночной клуб! Ведите себя прилично!

Девчонка оторвалась от своего парня и оглянулась удивленно — а что такого?

— Точно, не ночной клуб, — сказал парень с насмешкой, и в глазах его Елизавета Петровна отразилась вся — немолодая усталая женщина, одетая слишком скромно, чтобы не сказать бедно.

И очки сегодня утром сломались, так что пришлось наскоро залепить оправу клейкой лентой, и туфли старые, со стоптанными каблуками, она не выбрасывает их, потому что удобные очень, а то в новых-то целый день не отсидишь…

Елизавета Петровна скосила глаза на портреты, словно ища у них поддержки. Кардинал смотрел равнодушно, точнее, вообще в сторону посетителей не смотрел. Зато во взгляде адмирала Морозини прибавилось суровой непреклонности, он сжимал свой жезл твердой рукой. И даже монах, кажется, перестал улыбаться.

Елизавета Петровна еще больше выпрямила спину, так что теперь ей удалось взглянуть на парочку сверху вниз.

— Люди приходят сюда, чтобы смотреть на прекрасное, — отчеканила она, — а целоваться можете в другом месте. Вы меня поняли?

— Я понял, — кротко сказал парень, хотя в глазах его прыгали чертики, — люди приходят сюда, чтобы смотреть на прекрасное, особенно в этом зале.

Девчонка фыркнула, и Елизавета Петровна закончила про себя фразу парня: «А что тогда здесь делаешь ты, музейная серая мышь? На тебя-то уж точно смотреть никто не захочет, оторопь берет…»

Елизавета Петровна недаром была тезкой знаменитой российской императрицы, чем очень гордилась. Она смотрела на парня твердо, не мигая, и даже во взгляде ее появилась суровая непреклонность адмирала Морозини. Не зря говорят — с кем поведешься, от того и наберешься.

Парень первым отвел глаза. Девушка потянула его за рукав, и они ушли, едва слышно перешептываясь. Елизавета Петровна расслабила мышцы лица и плюхнулась на стул. Все же эти мелкие стычки несколько выводят из себя. Может быть, сменить работу? Да куда она пойдет в свои без малого семьдесят лет…

Тяжело вздохнув, Елизавета Петровна снова зябко поежилась и решила выпить чаю. Хотя до перерыва еще час, она должна согреться. А то еще заболеет.

И то сказать — осень, скоро наступят холода, сегодня в маршрутке какой-то мужчина всю дорогу надсадно кашлял, разнося вирусы по всему салону.

Елизавета Петровна вышла из своего зала и тщательно заперла дверь. Вот удобство углового помещения — дверь всего одна. Раньше они уходили, просто повесив в проем малиновый шнурок, и дисциплинированные посетители знали, что в этот зал входить нельзя. Но после случая кражи картины[1] руководство музея распорядилось двери запирать.

Елизавета Петровна вернулась минут через сорок. И то торопилась, да ведь идти еще по этим залам минут десять. Итого туда и обратно двадцать, да двадцать минут на чай, меньше никак нельзя.

Ничего, будний день, народу в музее не так много, переживут посетители, если портреты не увидят. И без них в музее есть на что посмотреть. После чая она согрелась и приободрилась, так что отперла дверь твердой рукой и вошла в зал.

Что-то было не так. А именно: на полу посреди зала лежал человек. Лежал он ничком, так что лица не было видно.

Первым чувством Елизаветы Петровны было возмущение. Да что же это такое, что эти посетители себе позволяют? Разлегся посреди зала, как у себя дома! Она не подумала, что дома люди все же не лежат на полу. Вся во власти праведного гнева, Елизавета Петровна решительно шагнула вперед и оказалась рядом с лежавшим.

— Товарищ! — от волнения она забыла, что такое обращение уже давно вышло из моды. — Товарищ, немедленно вставайте! Здесь все-таки музей, а не пляж!

Лежавший не шелохнулся. Елизавета Петровна наклонилась, чтобы тронуть его рукой, потрясти за плечо, но ее остановила непонятная робость. Мужчина лежал неподвижно.

Елизавета Петровна вдруг почувствовала, что перед глазами у нее встала мутная пелена. Ей показалось, что что-то не так с затылком мужчины, а затем она увидела, что какое-то темное пятно расплывается вокруг лежащей головы. Дрожащими руками Елизавета Петровна сняла очки, чтобы протереть их чем придется, и проклятые очки выпали у нее из рук прямо на лежащего человека.

— Эй! — Она наклонилась за очками. — Эй, гражданин, вам плохо?

До нее дошло, наконец, что живой человек не может быть так неподвижен. Она бестолково шарила рядом, пытаясь поднять очки, и совсем близко увидела лужу вокруг головы. И поняла ясно, что это не что иное, как кровь, что человека ударили по голове чем-то тяжелым и он вполне может быть мертв. И ударили его совсем недавно, потому что кровь не то что не успела засохнуть, а вообще только-только вытекает, лужа увеличивается на глазах.

Осознав эту мысль, Елизавета Петровна хотела вскочить и бежать от тела как можно дальше, взывая о помощи. Но ноги ее предательски подкосились, и она с размаху села на пол, причем уловила, что под ней что-то хрустнуло.

«Очки!» — поняла Елизавета Петровна.

Не в силах находиться рядом с неподвижным телом, она на четвереньках отползла в сторону. При этом оказалось, что очки не разбились окончательно, просто треснули стекла да еще больше погнулась оправа. Нацепив кое-как очки на нос, Елизавета Петровна почувствовала себя увереннее и опасливо посмотрела на тело.

Это был мужчина, одетый во что-то черное — не то куртка, не то плащ. Волосы на затылке мокрые от крови, а макушка лысая, похожа на тонзуру у монаха.

Вспомнив по аналогии про другого монаха, Елизавета Петровна перевела взгляд на портреты. Улыбка монаха была грустной — еще бы ему веселиться, кардинал по-прежнему был равнодушен к делам земным, а с адмиралом Морозини было что-то не так…

Елизавета Петровна ничего не могла разглядеть в сломанных очках и пыталась подойти ближе к портрету. Для того чтобы встать, понадобилось подползти к стене. Приняв вертикальное положение, она огляделась и мелкими шажками двинулась к портрету.

На первый взгляд адмирал был в порядке. Такой же суровый непреклонный взгляд, блестящая кираса, в руке жезл… Но что это? Жезл был весь в чем-то красном. Да что там, ясно было, что жезл в крови. Кровь стекала с жезла крупными каплями и капала на ковер.

Елизавета Петровна замерла на месте, затем перевела взгляд на тело, потом снова на портрет. Не было сил повернуться, она просто крутила головой, как сова.

— Что же это? — прошептала она. — Как же это? Зачем вы это сделали?

Адмирал молчал. Внезапно Елизавете Петровне показалось, что монах на портрете издевательски смеется, а кардинал гневно вперил в нее палец, адмирал же потряс окровавленным посохом.

Это было уже слишком, и Елизавета Петровна упала на пол в обмороке.

— Василий, имей совесть! — Дмитрий Алексеевич Старыгин укоризненно взглянул на необычайно пушистого рыжего кота, который, изображая на морде тщательно отрепетированное омерзение, отошел от мисочки с сухим кормом.

Василий взглянул на хозяина укоризненно: сам-то небось завтракаешь деликатесами, а несчастному животному подсунул эту дрянь!

Действительно, на антикварном столике перед Старыгиным стояла большая чашка капучино, посыпанного тертым шоколадом, и лежал настоящий итальянский бутерброд — ломтик свежей чиабатты с сыром моцарелла и вялеными помидорами. Дмитрий Алексеевич любил все итальянское, начиная с итальянской живописи эпохи Возрождения и заканчивая итальянской кухней.

Впрочем, отношение к итальянской живописи у него было профессиональным: он был одним из самых крупных экспертов и известным реставратором и работал не где-нибудь, а в Государственном Эрмитаже.

— При чем здесь я! — ответил Старыгин на укоризненный кошачий взгляд. — Разве это я был на осмотре у ветеринара? Разве это мне Ашот Арутюнович прописал строжайшую диету?

Кот попытался взять хозяина на жалость — сгорбился, уставившись в пол, и медленно пошел прочь, подволакивая лапы, как будто у него и сил уже не осталось не то что бегать, а просто идти. Сердце у хозяина привычно кольнуло — не камень ведь, и кот уже облизнулся, предчувствуя, как в мисочке появится кусок ветчины или сыра провалоне, но делу помешал неожиданный телефонный звонок.

Старыгин тяжело вздохнул: вот всегда так! Не дадут насладиться первой утренней чашкой кофе!

Он протянул руку, взял трубку и поднес ее к уху:

— Слушаю!

— Дмитрий Алексеевич, голубчик, вы еще дома? — донесся из трубки хорошо знакомый Старыгину голос — голос заведующего отделом итальянской живописи Александра Николаевича Лютостанского.

— Конечно, дома, — проворчал Старыгин, — ведь сегодня у меня академический день.

Действительно, по условиям трудового договора Старыгин имел право на один дополнительный свободный день в неделю, когда он не приходил в Эрмитаж и занимался собственными научными исследованиями.

— Голубчик, забудьте! — перебил его Лютостанский. — Какой академический день? У нас здесь такое творится, такое… приезжайте немедленно! На вас вся надежда!

— Да что у вас стряслось?

— Приезжайте как можно скорее! Это не телефонный разговор!

Старыгин хотел что-то возразить — но из трубки уже неслись короткие гудки отбоя.

— Вот так всегда! — проговорил Дмитрий Алексеевич обиженным тоном. — В кои-то веки хотел провести спокойное утро, позавтракать со вкусом и потом заняться давно задуманной статьей об особенностях живописной манеры раннего Тинторетто — так опять у них что-то стряслось! Обидно, Василий!

Старыгин опустил взгляд на кота, чтобы тот разделил его обиду — но кот не смотрел на хозяина: он торопливо уписывал моцареллу, которую успел стащить со стола.

— И ты, Василий! — возмущенно воскликнул реставратор. — Это подло! Это удар в спину! От тебя я такого не ожидал! Украсть у хозяина бутерброд — это недостойно воспитанного кота!

Василий торопливо заглотил последний кусочек сыра и победно взглянул на хозяина: «Ну что, чья взяла?»

— Ну, смотри у меня! — Старыгин погрозил ему пальцем. — За это посажу тебя на сухой корм на целый месяц!

Кот ничуть не расстроился — он не поверил.

А Старыгин снова тяжело вздохнул и добавил:

— Хорошо хоть, что ты не пьешь кофе…

С этими словами он поднес к губам чашку.

Впрочем, настоящего удовольствия от кофе он все равно не получил: разве можно пить капучино в спешке, да еще когда голова занята мыслями о том, что же случилось в Эрмитаже?

С трудом допив кофе, он наспех принял душ, оделся, прочитал коту прощальную нотацию и отправился на работу. Кот Василий проводил его равнодушным взглядом и отправился на кухню — надо все же поесть нормально, не пропадать же добру…

Лютостанский поджидал Старыгина сразу за турникетом служебного входа.

— Как вы долго добирались! — обрушился он на реставратора. — Пойдемте же скорее!

— Куда?

— Да к вам же в кабинет! Я его туда уже отнес!

— Его? — переспросил заинтригованный Старыгин, едва поспевая за Александром Николаевичем. — О ком вы говорите?

— О Джузеппе Морозини, о ком же еще?

Ситуация начала хотя бы немного проясняться: речь шла о портрете венецианского адмирала работы Якопо Тинторетто. Непонятно было, что стряслось с этим портретом — но, судя по тому, как взволнован Лютостанский, стряслось что-то серьезное.

Они поднялись по лестнице, прошли полутемным коридором и оказались перед кабинетом Старыгина. Дмитрий Алексеевич машинально потянулся за ключом, но Лютостанский уже открыл дверь, пропустив реставратора вперед.

Кабинет Старыгина был просторным и хорошо освещенным — ведь Дмитрий Алексеевич использовал его и как реставрационную мастерскую. По стенам стояли застекленные шкафы с художественными альбомами и монографиями, между ними висели старинные гравюры и картины. В углу стоял письменный стол — разумеется, итальянский, восемнадцатого века, середину помещения занимал большой рабочий стол с разложенными на нем инструментами.

И перед этим столом на мольберте находилась картина великого Тинторетто.

На темном холсте был изображен пожилой мужчина в сверкающих доспехах. Лицо его выражало силу воли и решительность, в глазах светился незаурядный ум.

Старыгин в который раз залюбовался шедевром Тинторетто. В этом портрете в полной мере проявился девиз художника, красовавшийся на стене его мастерской: «Рисунок Микеланджело, колорит Тициана». Действительно, каждая деталь портрета была прописана так тщательно и вместе с тем так легко и изящно, как мог бы сделать это только великий Микеланджело Буонарроти. Хотя колорит картины был несколько мрачнее и сдержаннее, чем у портретов Тициана, но это цветовое решение вполне соответствовало психологическому типу венецианского адмирала, его суровому и решительному лицу.

Еще двадцать лет назад портрет адмирала считался работой неизвестного художника венецианской школы, возможно, одного из учеников Тинторетто, но новейшие исследования однозначно доказали, что он принадлежит кисти самого мастера.

— Так что же с ним случилось? — спросил Старыгин, продолжая разглядывать картину.

— Разве вы не видите? — Лютостанский всплеснул руками. — Дмитрий Алексеевич, голубчик, я вас не узнаю!

И тут Старыгин увидел.

Адмиральский жезл, символ власти, который сжимал в руке Джузеппе Морозини, был покрыт кровью. Темная кровь была выписана столь же тщательно и умело, как все прочие детали портрета, она стекала с жезла крупными каплями, падала на ковер.

— Да что же это такое? — проговорил Старыгин удивленно. — Чья-то глупая шутка? Непохоже…

— Если это шутка — то страшная, кошмарная, безжалостная! — воскликнул Лютостанский и рассказал Старыгину о том, что произошло сегодня в одном из залов итальянской живописи, о найденном там трупе с пробитой головой.

— Чего же вы хотите от меня? — спросил Старыгин, на шаг отступив от картины и разглядывая ее с профессиональным интересом. — Вы же сказали, что этим делом занимается полиция.

— Ну да, ну да, конечно… полиция занимается убийством, это их забота, а вы, голубчик, займитесь картиной. Приведите ее в порядок, верните ее в исходное состояние. Ведь ей очень скоро придется ехать на родину…

— На родину? — Старыгин покосился на искусствоведа. — Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что через несколько дней мы отправляем эту картину в Венецию, в рамках культурного обмена. Одновременно к нам прибудет картина Карпаччо «Святой Виталий на коне», мы организуем выставку одной картины…

— Замечательная работа! — Старыгин вспомнил праздничное, радостное полотно Витторе Карпаччо, которое видел во время одной из поездок в Венецию.

— Еще бы, голубчик, еще бы! — Лютостанский выразительно поднял глаза к потолку. — Вы не представляете, каких трудов нам стоило договориться об этом обмене! И вот теперь это… — он обвиняющим жестом показал на портрет, как будто сам адмирал Морозини подвел его, обманул его надежды. — Так что, Дмитрий Алексеевич, голубчик, на вас вся надежда! Сделайте все, что возможно, чтобы картина приобрела прежний вид!

— Конечно… я не думаю, что это будет трудно… вы ведь говорите, что это случилось только сегодня утром, значит, краски еще не успели засохнуть…

С этими словами он достал из ящика стола старинную лупу, которую предпочитал многим современным приборам, снова приблизился к портрету и внимательно вгляделся в окровавленный жезл.

— Странно… — протянул он спустя несколько секунд. — Очень странно…

— Что странно? — переспросил Лютостанский.

— Вы уверены, что это случилось только сегодня?

— Ну да, сегодня утром.

— Непохоже. Краски не просто высохли — они высохли уже очень давно и даже немного растрескались от времени, как и должно быть, и покрыты лаком… и вообще, такое впечатление, что этим краскам столько же лет, сколько самой картине…

— Да что вы? Этого не может быть!

— Я сам понимаю, что не может, однако…

В это время в кармане у Лютостанского зазвонил мобильный телефон. Он достал его, послушал и быстро взглянул на Старыгина:

— Дмитрий Алексеевич, дорогой, вы тут пока разбирайтесь, что да как, а мне придется вас покинуть — начальство вызывает!

Закрыв дверь за Лютостанским, Старыгин перевел дыхание.

Он очень уважал Александра Николаевича, ценил его как блестящего специалиста, однако предпочитал работать в одиночестве. Реставрация — дело долгое, неспешное, она требует тишины и сосредоточенности, и присутствие другого человека, пусть даже настоящего профессионала, нежелательно.

Дмитрий Алексеевич снял пиджак, повесил его на спинку стула и надел старый, заляпанный краской халат. Переодевшись, он снова подошел к картине.

Начиналась его любимая часть работы — знакомство.

Хотя он не раз видел эту картину, но сейчас ему предстояло узнать ее по-настоящему, узнать, как узнают близкого человека.

Для начала он перевернул картину изнанкой к себе, чтобы осмотреть холст.

Холст был целый, без дефектов и повреждений. И он, несомненно, был старый — об этом говорил и характерный цвет волокон, и особое плетение, обычное для холстов шестнадцатого века. Если бы Старыгину пришлось оценить подлинность этого холста, он бы в ней почти не сомневался. Почти — потому что всегда возможны какие-то исключения, и для полной уверенности нужны лабораторные исследования.

Что ж, с холстом пока ясно…

Он перевернул картину лицом к себе — буквально лицом, встретившись взглядом с венецианским адмиралом.

Суровый, мрачный итальянец сверлил его взглядом, словно требовал ответа за какие-то прегрешения.

— Ну, уж я ничуть не виноват в том, что с вами случилось, господин адмирал! — пробормотал Старыгин — и тут же смутился: что это с ним? Никогда прежде он не разговаривал сам с собой! Что это — проявление возраста или издержки его профессии с долгими часами одинокой сосредоточенной работы?

Второй вариант его устраивал больше.

Оставив пока этот вопрос без ответа, Дмитрий Алексеевич начал разглядывать портрет миллиметр за миллиметром, мазок за мазком. Он как бы шаг за шагом повторял путь художника, создавшего этот шедевр, проходил этот путь по его стопам.

Старыгин не спешил перейти к той части картины, с которой ему предстояло работать, к окровавленному жезлу — реставрация не терпит суеты и спешки.

Прежде Дмитрию Алексеевичу не приходилось реставрировать картины Тинторетто, и он не был досконально знаком с его манерой письма, хотя, конечно, читал монографии, посвященные этой теме. Но теперь он впервые своими глазами увидел его технику — твердый, решительный мазок, тщательную проработку контура и редкую, скупую лессировку[2], смягчающую слишком яркие цвета и придающую работам Тинторетто их строгий, сдержанный колорит.

Наконец он дошел до адмиральского жезла.

И здесь его ждало неожиданное открытие.

Несмотря на первое впечатление, Старыгин не сомневался, что кровь на жезле адмирала написана гораздо позднее остальной картины. Собственно говоря, она должна была появиться только сегодня, потому что до этого дня картину видели тысячи людей и на жезле не было никаких признаков крови. Однако, разглядывая жезл через увеличительное стекло, Дмитрий Алексеевич не заметил никаких отличий от других участков картины.

Тот же самый мазок, такая же проработка контура, такая же скромная лессировка…

Складывалось впечатление, что этот участок картины написан тем же художником и в то же время, что и все остальные.

Но этого не может быть! Это невозможно! Еще накануне на жезле не было крови!

Дмитрий Алексеевич отложил лупу и строго уставился на картину, которая не хотела раскрывать ему свою тайну. Как заставить ее заговорить?

Как всякий профессионал, Старыгин в работе придерживался строгих, раз и навсегда установленных правил. Какую бы загадку ни загадывала ему картина — он и сегодня не собирался отступать от этих правил.

Пункт первый — внимательно осмотреть изнанку холста, чтобы определить его возраст и наличие повреждений.

Пункт второй — еще внимательнее разглядеть лицевую сторону, красочный слой.

Пункт третий — повторить исследование в ультрафиолетовом освещении, чтобы увидеть то, что картина скрывает от простого зрителя, то, что не видно при обычном свете.

Первые два пункта были выполнены — значит, нужно переходить к третьему.

Старыгин подкатил к портрету стойку с ультрафиолетовыми светильниками, погасил в мастерской верхний свет и включил специальные лампы.

Картина засветилась в темноте таинственным, загадочным, бледно-сиреневым сиянием. И в этом свете на ней там и тут проступили неровные, едва заметные пятна — следы случайных загрязнений, которые неизбежно появляются на любой картине за долгие годы и даже века ее существования, несмотря на самое бережное обращение.

Старыгин не обращал внимания на эти пятна — он искал что-то другое.

И нашел.

Примерно в середине картины, а точнее — именно в том месте, где находился окровавленный жезл адмирала, Дмитрий Алексеевич увидел, что сиреневое свечение складывается в буквы и цифры. Он схватил специальный фотоаппарат с повышенной светочувствительностью и сфотографировал эту надпись. Но потом, чтобы не терять время, просто записал ее при скудном бледно-сиреневом свете.

Затем он включил верхнее освещение и перечитал свою запись.

Она представляла собой две строчки. Верхняя — два слова, написанные латинским алфавитом: Secretum Secretorum.

Старыгин хорошо владел латынью, этого требовала его специальность, но не нужно было больших познаний, чтобы перевести эти два слова: «Тайная тайных» или «Тайна тайн».

Вторая строчка состояла из двух букв и нескольких цифр: Mf 26–17.

Чтобы понять смысл этой надписи, тоже не потребовалось больших познаний. Старыгин понял, что это ссылка на Евангелие от Матфея, стих 26–17.

Тут же он бросился к книжному шкафу, где среди прочих жизненно важных книг стоял небольшой старинный томик Нового Завета. Перелистав книгу, Старыгин выяснил, что нужный ему фрагмент Евангелия от Матфея описывает Тайную вечерю, последнюю и важнейшую трапезу Христа с двенадцатью апостолами.

— Так… — проговорил Старыгин, переводя взгляд с книги на картину. — Спрашивается, при чем здесь Тайная вечеря?

Он снова поймал себя на том, что разговаривает сам с собой.

Нет, это нехорошо… ладно бы еще с котом, но с самим собой — это уже последнее дело!

Однако не нужно отвлекаться на психологию. Вопрос, который он задал самому себе, остается актуальным, задан он вслух или мысленно, — при чем здесь Тайная вечеря?

Старыгин был хорошо знаком с творчеством итальянских художников эпохи Возрождения, работы Тинторетто он тоже знал. Может быть, чуть хуже, чем его соотечественника и учителя Тициана, но все же вполне прилично. И он знал, что Тинторетто много раз обращался к теме Тайной вечери. Но каким образом этот библейский сюжет связан с портретом венецианского адмирала?

И самое главное — какое отношение к этому сюжету имеет кровь, неожиданно проступившая на адмиральском жезле?

Дмитрий Алексеевич вспомнил, что Лютостанский поставил перед ним совершенно конкретную задачу: привести картину в прежний вид, чтобы ее можно было отправить в Венецию. Он вовсе не обязан производить исследование картины, не обязан выяснять, что значит надпись, видимая только в ультрафиолетовом свете.

Правда, Лютостанский ничего не знал об этой загадочной надписи, но Старыгин не сомневался — даже если бы Александр Николаевич увидел эту надпись своими глазами, он остался бы при своем мнении: картину нужно отреставрировать, вернуть ей прежний облик, а все остальное — неважно.

Но сам Старыгин относился к этому иначе.

Перед ним была тайна, связанная с одним из величайших художников позднего Возрождения, — и он не мог пройти мимо этой тайны, не попытавшись ее раскрыть.

А в том, что за этой надписью скрыта какая-то тайна, Старыгин нисколько не сомневался: недаром на холсте написано Secretum secretorum!

Между тем в угловом помещении, где произошел из ряда вон выходящий случай, то есть в запертом зале обнаружили труп, события шли своим чередом. Елизавета Петровна в обмороке провалялась недолго, все же она была тезкой знаменитой императрицы, дочери Петра Первого, а у той, говорят, сила духа и закалка были что надо.

Итак, Елизавета Петровна очнулась быстро и осознала себя лежащей на полу перед портретом адмирала Морозини. Адмирал крепко сжимал свой жезл, с которого капала кровь, а посреди зала валялся посторонний мертвый мужчина.

Сказать по правде, Елизавета Петровна больше расстроилась из-за адмирала. Как-никак ей доверена была ценная картина, и теперь она не пропала (слава тебе, Господи!), но испорчена, так что с нее, Елизаветы Петровны, спросят по всей строгости.

А того типа, что лежит на полу, она первый раз видит. И, судя по всему, последний, учитывая его плачевное состояние.

Взглянув еще раз в глаза венецианскому адмиралу, Елизавета Петровна не нашла там понимания, а только прежнюю суровую непреклонность.

Кардинал, как всегда, искал ответы на все вопросы на небесах, монах хитро улыбался — дескать, я-то, может, и знаю, но не скажу.

Елизавета Петровна поняла, что искусство в данном случае ей не поможет и следует обратиться к людям. На этот счет имелась инструкция, которой нужно тщательно следовать.

Елизавета Петровна вздохнула и оглядела зал.

Пол был в кровавых пятнах. И стены кое-где тоже. Она посмотрела на свои руки и все поняла. Очевидно, когда плюхнулась на пол там, возле трупа, то без очков вляпалась в кровавую лужу. А потом наследила по всему залу.

Стыдно. Ну что ж, теперь она обязана сделать то, что предписывает ей инструкция.

Обойдя труп по широкой дуге, Елизавета Петровна подошла к двери, достала мобильный телефон и позвонила сначала главному хранителю отдела итальянской живописи Лютостанскому, затем в службу безопасности Эрмитажа. Не стала живописать подробности, но сказала, что дело очень серьезное и срочное, медлить никак нельзя.

Какая-то посетительница сунулась было в зал, но была остановлена Елизаветой Петровной.

— Зал закрыт, — твердо сказала она, — по техническим причинам.

Женщина взглянула на ее руки, ахнула и убежала.

Первыми успели парни из службы безопасности музея, затем прибежал Лютостанский.

— Елизавета Петровна, голубушка, — закудахтал он, — на вас лица нет! Как вы себя чувствуете?

Она закатила глаза и слабо махнула рукой в сторону картины, и Лютостанский тотчас забыл о ее существовании и мелкими шажками подбежал к портрету адмирала.

— Что это? Боже мой! — в голосе его был самый настоящий ужас.

На труп в центре зала Лютостанский не обратил ни малейшего внимания.

Парни из службы безопасности огородили труп лентой и перекрыли доступ в коридорчик перед угловым залом, чтобы никто из посторонних не болтался у двери.

Ждали полицию, а пока велели Елизавете Петровне никуда не уходить, даже в туалет не выпустили. Она кое-как обтерла руки влажной салфеткой и причесалась. Ужасно стыдно было сломанных очков, которые сидели наискось, от этого лицо Елизаветы Петровны имело странное выражение.

Перед самым приездом полиции Лютостанский, тихо посовещавшись со старшим из службы безопасности, снял со стены портрет адмирала, отключив предварительно сигнализацию, завернул картину в мешковину и собственноручно унес куда-то, а Елизавете Петровне велел говорить, что так и было.

И теперь Елизавета Петровна, сидя в углу на стуле, смотрела, как суетятся в зале люди из полиции.

Точнее, они вовсе не суетились. Каждый занимался своим делом. Эксперты сосредоточенно колдовали над телом, то и дело щелкал фотоаппарат, кто-то бубнил тихим голосом в телефон, а к Елизавете Петровне подошла сутулая, скромно одетая женщина средних лет и представилась майором Ленской.

Елизавета Петровна едва скрыла удивление, поскольку уж на кого-кого, а на майора полиции женщина ну никак не походила. Одета плохо — свитерок старенький, юбка сзади провисла, волосы какого-то тускло-мышиного цвета стянуты в жидкий хвостик обычной аптечной резинкой. Шея замотана шерстяным шарфом, и голос хриплый.

Все ясно — простужена майорша, а на работу ходит. Какое уж ей расследование, ей бы закутаться да лежать, чай пить с малиновым вареньем, а она вот явилась людей заражать.

Как нетрудно заметить, майор Ленская на первый взгляд не вызывала у людей ни симпатии, ни интереса, ни сочувствия. Справедливости ради следует сказать, что это не входило в ее задачу.

Елизавета Петровна взглянула на майора Ленскую не слишком приветливо, та оглянулась, и тотчас молодой парень с рысьими глазами и быстрыми повадками материализовался рядом со стулом.

— Присаживайтесь, Александра Павловна, так будет удобнее! — сказал он, заботливо подставляя стул.

Ленская кивнула и достала из объемистой сумки потертый блокнот с вываливающимися листами. Открыв блокнот на чистой странице, она начала опрос свидетеля.

Быстро проскочили паспортные данные и перешли к важному — как Елизавета Петровна замерзла и решила выпить чаю.

— Да, у вас тут сквозняки, — Ленская зябко поежилась, — непонятно, откуда дует. Вроде бы зал угловой. Кстати, вы уверены, что, когда уходили, заперли дверь?

— Уверена, — твердо сказала Елизавета Петровна.

Ленская посмотрела ей в глаза. У нее самой глаза были под очками красные, воспаленные. Ну, так и есть, вирусная инфекция. Елизавета Петровна с трудом удержалась, чтобы не вскочить и не отбежать от заразной майорши подальше. Разумеется, она так не сделала, но все обуревавшие ее чувства вложила в свой ответный взгляд.

Майор Ленская едва заметно усмехнулась и вопросов про запертую дверь больше не задавала. Зато задала множество других.

Знаком ли ей человек, лежащий на полу? Был ли он еще жив, когда Елизавета Петровна вернулась в зал? Прикасалась ли она к телу? Много ли было с утра посетителей в зале? И не было ли среди них этого, ныне покойного?

Елизавета Петровна отвечала, что человека этого в жизни не видела, что не переворачивала тело, но, судя по неподвижному положению, он был уже мертв, когда она пришла. Она от неожиданности упала и потеряла очки, а когда искала их, сослепу вляпалась в лужу крови.

— Вот откуда рядом с телом мелкие стекла, — кивнула Ленская, и Елизавете Петровне снова стало стыдно за разбитые очки.

Майорша зябко поежилась, поплотнее укуталась в шарф и продолжала сиплым голосом:

— Не могли бы вы подробнее показать, как двигались, после того как увидели тело?

При этом она очень выразительно смотрела на кровавые следы на полу и на стене.

Елизавета Петровна призналась, что ноги ее не держали и для того, чтобы встать, пришлось ползти на четвереньках к стене.

— А вот кстати… — Ленская попыталась вскочить со стула, но споткнулась, скривилась от боли и похромала к той стене, где висели раньше три портрета.

Елизавета Петровна наблюдала за ней с необъяснимым злорадством.

— Вот кстати, — Ленская незаметно потерла одну ногу о другую, — здесь ведь была еще картина, где она сейчас?

— Спросите господина Лютостанского, — буркнула Елизавета Петровна, — он ее унес.

Ей все надоело, хотелось домой — принять горячую ванну и напиться чаю с медом. Всего того, что случилось утром, слишком много для пожилого, не очень здорового человека.

И еще не хватало врать полиции про портрет адмирала. Да она и так у них на подозрении. Говорят же: кто труп нашел — тот и первый подозреваемый. Пускай Лютостанский сам с ними разбирается. Это по его части.

— Зачем? — прищурилась Ленская. — Зачем он унес картину?

— Не знаю, — отмахнулась Елизавета Петровна, — кажется, на реставрацию.

Она ожидала еще вопросов, но Ленская неожиданно улыбнулась, так что даже помолодела.

— На реставрацию? Не Старыгину ли? — и глаза ее блеснули.

— Не знаю, — окончательно рассердилась Елизавета Петровна, — и могу я наконец быть свободной? Хоть руки вымыть…

Казалось бы, профессия реставратора — одна из самых респектабельных и серьезных, не подразумевающая никаких авантюр и опасных приключений. Большинство реставраторов проводят свою жизнь за скрупулезной, неспешной работой, мазок за мазком восстанавливая старинные шедевры и отвлекаясь от них только для того, чтобы посетить какой-нибудь музей или библиотеку или же для консультации со своими коллегами.

Но Дмитрий Старыгин отличался от этого здравомыслящего большинства. Должно быть, в его роду были искатели приключений, конкистадоры, флибустьеры и путешественники.

Во всяком случае, в его душе таилась страсть к тайнам и загадкам, и он не мог удержаться, если на его пути возникал хотя бы бледный призрак какого-нибудь средневекового секрета. Он тут же очертя голову бросался на поиски его разгадки, не останавливаясь перед опасностями и трудностями этого пути.

Но как бы то ни было, какие бы тайны ни скрывала эта картина, Старыгин, как настоящий профессионал, должен был продолжать работу, не отступая от обычного протокола.

Пункт третий исполнен — он рассмотрел картину в ультрафиолетовом освещении. Следующий пункт — лабораторное исследование красок и холста…

Дмитрий Алексеевич соскреб крошечный комочек краски с края картины, затем не удержался и взял еще один образец — кусочек красной краски с окровавленного адмиральского жезла. Он поместил оба образца в специальные контейнеры, использующиеся при спектральном анализе. Затем он отрезал крошечный кусочек холста с самого края картины, с той ее части, которая была завернута за подрамник. Он сжег этот кусочек на спиртовке и поместил пепел в третий контейнер.

С тремя контейнерами в руках Старыгин пошел к двери, но на полпути спохватился, вернулся к столу, выдвинул ящик и достал из него какую-то цветную бумажку. Затем он вышел из своего кабинета, запер дверь на три оборота ключа и спустился по лестнице в подвал, где располагалась техническая лаборатория Эрмитажа.

Остановившись перед металлической дверью, Дмитрий Алексеевич нажал на кнопку звонка. Ничего не произошло. Старыгин немного подождал, а потом постучал в дверь — сначала деликатно, костяшками пальцев, а потом кулаком.

На этот раз за дверью послышались шаги, и она открылась.

На пороге стоял маленький человечек с жидкой бородкой, в круглых металлических очках и с круглой лысиной, чем-то похожий на одного из гномов из мультфильма про Белоснежку. Это был Константин — заведующий лабораторией.

— Ну что стучите, что стучите! — проворчал он недовольно. — Сказано же — соблюдайте тишину!

— Я сначала звонил, — миролюбиво ответил Старыгин. — Вы не открывали.

— А звонок у меня не работает.

— Тогда в чем вопрос? — Старыгин протиснулся в дверь и оказался в большом полутемном помещении с низким сводчатым потолком. — Короче, мне нужно провести спектральный анализ вот этих трех образцов. И как можно скорее.

— Оставьте, — проворчал Константин и показал на столик, где стояло десятка полтора таких же контейнеров.

— Мне нужно получить их как можно скорее! — повторил Дмитрий Алексеевич.

— Я сказал — оставьте.

— И когда будет готов ответ?

— Ну… — гном задумался, — сегодня у нас четверг… пятница, сами понимаете, не самый удачный день, потом выходные… ну, в общем, на следующей неделе заходите.

— На следующей неделе?! — ахнул Старыгин. — Нет, это никуда не годится! Меня Лютостанский съест с потрохами!

— А что я могу сделать? У меня знаете сколько заявок! — И он снова показал на столик с образцами.

— А вы видели вот это? — Дмитрий Алексеевич достал из кармана цветную бумажку, которую прихватил в своем кабинете.

Глаза Константина вспыхнули, как габаритные огни тормозящей машины.

— Что это? — проговорил он, не отрывая глаз от бумажки.

— Этикетка от гватемальского пива «Лос Вальехос»!

— Гватемальского! — Константин потянулся за этикеткой. — Такого у меня нет!

— Спектральный анализ! — отчеканил Старыгин, пряча этикетку обратно в карман. — Три образца!

— Может быть, завтра?

— Вы же сами сказали — завтра пятница! Мне эти образцы нужны сейчас же!

— Но это шантаж…

— Конечно!

— Ладно, — Константин тяжело вздохнул, — так и быть, давайте свои образцы!

Он взял у Старыгина контейнеры и поплелся в дальний угол лаборатории, где стоял портативный спектрометр.

Несмотря на прилагательное «портативный», это был довольно громоздкий прибор, занимавший целый угол лаборатории. И довольно дорогой — сотрудникам Эрмитажа в свое время стоило немалого труда убедить руководство, что этот прибор действительно необходим для качественного и оперативного выполнения экспертизы произведений искусства.

Константин включил прибор, подключил его к компьютеру и запустил программу, которая сравнивала спектры образцов с компьютерной базой эталонных значений.

Программа заработала, и прошло всего несколько минут, прежде чем она выдала ответ.

Судя по спектральному анализу красок, все они были изготовлены в середине шестнадцатого века, то есть именно в то время, когда в Венеции жил и работал Якопо Тинторетто. Более того — эти краски по своему химическому составу соответствовали именно тем краскам, которые использовал великий венецианец.

Это касалось как образца, взятого с края картины, так и того, который Старыгин соскреб с окровавленного жезла.

Константин повторил процедуру с пеплом от сожженного холста. Результат был такой же — холсту было около пятисот лет, и он соответствовал по составу тканям, производившимся в Венеции в шестнадцатом веке.

— Ну вот, все готово! — Лаборант протянул Старыгину распечатку и выжидательно заглянул в его глаза.

— Уговор дороже денег! — Дмитрий Алексеевич отдал ему этикетку и покинул лабораторию.

Вернувшись в свой кабинет, он еще раз перечитал распечатку с результатами спектрального анализа.

Они были однозначны — и краски, и холст соответствовали подлинным, тем, которые использовал великий Якопо Тинторетто. Причем краски, которыми была написана кровь на жезле, не отличались от остальных.

Но как это может быть?

Ведь портрет адмирала Морозини уже почти девяносто лет находится в коллекции Эрмитажа, куда он поступил из частной коллекции, он многократно воспроизводился в альбомах и монографиях — и на нем никогда не было крови!

Однако против науки не попрешь. Точный прибор не может ошибаться.

Старыгин встал из-за стола, вышел на середину кабинета и остановился перед картиной, глядя в глаза старого адмирала.

— Ну и что же это значит? — проговорил он вслух. — Какую тайну вы скрываете от меня, ваше превосходительство? Или как вас полагалось называть?

Дверь за его спиной негромко скрипнула, и раздался голос Лютостанского:

— С кем вы разговариваете, Дмитрий Алексеевич? Вы не один?

Старыгин обернулся и смущенно проговорил:

— Да нет, это я сам с собой…

— Вот к чему приводит одиночество! — с мягким укором произнес Александр Николаевич. — Разговаривать с собой — это последнее дело! Жениться вам нужно! Давно пора!

— Жениться? Мне? — фыркнул Старыгин. — Еще чего?

— Но я не для того пришел, чтобы цитировать Пушкина или обсуждать вашу личную жизнь! — спохватился Лютостанский. — Как, вам удалось что-нибудь узнать? Сколько времени вам понадобится на реставрацию картины? Дня за три управитесь?

— Вы понимаете, Александр Николаевич… — протянул Старыгин смущенно, — дело в том, что реставрировать здесь нечего.

— То есть как — нечего? — Лютостанский повернулся к злополучному портрету. — Нужно убрать эту чертову кровь… извините за грубость, нужно вернуть картине ее первозданный облик…

— А это и есть ее первозданный облик, — перебил Лютостанского Дмитрий Алексеевич.

— Что вы такое говорите? — Искусствовед захлопал глазами. — Но эта кровь…

— Эта кровь написана теми же самыми красками и тем же художником, что и вся остальная картина. И тогда же — в середине шестнадцатого века.

— Да бросьте, Дмитрий Алексеевич! Вы же сами понимаете — этого не может быть!

— Понимаю, — вздохнул Старыгин, — понимаю, но ничего не могу поделать. Об этом говорит и характер письма, и спектральный анализ материалов.

— Что, вы уже успели провести спектральный анализ? — недоверчиво переспросил Лютостанский.

— Да, вот, пожалуйста, результаты! — Старыгин показал искусствоведу компьютерную распечатку.

— Как это вам удалось уговорить Константина?.. — проворчал Лютостанский, разглядывая распечатку.

— Ну, есть у меня свои маленькие секреты! К любому человеку можно найти подход!

— Ну, надо же… — Александр Николаевич просмотрел распечатку и поднял на Старыгина изумленный взгляд. — Но этого же не может быть! Это невозможно!

— Невозможно. — Старыгин развел руками. — Невозможно, но факт! Как говорил Козьма Прутков, если на клетке слона ты видишь надпись «буйвол», не верь глазам своим!

— Вам бы все шутить… но как вы это можете объяснить?

— Пока никак… но поскольку в чудеса мы с вами не верим — ведь не верим же? — я могу предположить только одно разумное объяснение. Существует не один, а два портрета адмирала Морозини кисти Тинторетто, и кто-то заменил один портрет другим.

— Но это тоже невозможно! — воскликнул Лютостанский, взмахнув руками. — Для этого этот кто-то должен был пронести второй портрет в Эрмитаж и вынести из музея первый…

— Или спрятать его где-то внутри. Эрмитаж большой, в нем многое можно спрятать. Но, впрочем, я не настаиваю на своей версии. Я просто гадаю…

— Мы с вами здесь не для того, чтобы гадать! — строго проговорил Александр Николаевич. — И если честно, меня больше волнует даже не то, как подменили портрет, а что же нам теперь делать. Картина через три дня должна лететь в Венецию…

— И чего же вы от меня хотите? — спросил Старыгин, расслышав в голосе Лютостанского робкие, умоляющие нотки. — Я же не могу сотворить чудо!

— Дмитрий Алексеевич, голубчик, вы же талантливый человек, вы же можете как-нибудь записать эту кровь? Привести картину в первозданное состояние?

— Александр Николаевич! — возмутился Старыгин. — Что вы такое говорите? Я же только что показал вам результаты анализа! Это и есть первозданное состояние картины! Тинторетто именно так задумал и написал портрет адмирала Морозини! И я не могу, не имею морального права искажать его замысел! Я не могу портить картину великого художника! Я этого себе никогда не простил бы!

Лютостанский растерянно молчал, и тогда Старыгин добавил еще один аргумент:

— Вы же знаете, что перед отправкой картину обследуют независимые эксперты, назначенные страховой компанией. Они, несомненно, заметят мою самодеятельность и поймут, что картина переписана только что. Как мы это будем объяснять?

— Ох, Дмитрий Алексеевич! — Лютостанский покаянно опустил голову. — Простите старика! Сам не знаю, что на меня нашло. Как я мог вам такое предложить…

— От безысходности! — подсказал Старыгин.

— Вот именно, от безысходности! Я просто не представляю, что нам делать! Все документы уже подписаны, все договоренности достигнуты, причем на самом высоком уровне… нет, менять что-либо уже поздно! Невозможно!

Лютостанский принялся нервно ходить по кабинету, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Наконец он остановился и повернулся к Старыгину:

— Выхода нет. Придется отправлять картину в Венецию в таком виде. Но вот что, Дмитрий Алексеевич. Вы полетите с ней.

— В Венецию? — переспросил Старыгин.

— Ну да, в Венецию! Куда же еще? Между прочим, не самое худшее место на свете!

— Венеция прекрасна, — кивнул Старыгин, — но как же…

— И не возражайте! У вас ведь открыта шенгенская виза?

— Открыта, но…

— И итальянский язык вы знаете превосходно…

— Но у меня здесь много дел…

— А все остальные дела подождут! В общем, решено — вы едете с картиной в Венецию. Собирайтесь…

— Руки! — рявкнул мастер Якопо. — Сколько раз я тебе говорил, остолоп, — руки!

— Что не так с этими руками, учитель? — Джакомо, новый ученик, на Троицу пришедший из Падуи, смотрел исподлобья, дерзко смотрел, не так, как подобает ученику. Но мастер Якопо вдруг смягчился. Он сам был когда-то таким же — дерзил своему великому учителю Тициану, не слушал его советы.

— Они вялые! — Мастер Якопо отобрал у ученика кисть и двумя сильными мазками поправил руки святого Луки, над которым работал ученик. — Сколько раз я тебе говорил — руки передают характер человека даже больше, чем лицо! Поэтому уделяй им больше внимания. Видишь, что написано там? — он показал толстым пальцем, измазанным краской, на выписанный над камином девиз: «Рисунок как у Микеланджело, колорит как у Тициана». — Это не пустые слова! Если ты хочешь работать в моей мастерской, старайся соответствовать этому девизу! Работай над рисунком, работай над колоритом!

— Я стараюсь, учитель!

В это время к мастеру Якопо подошла хромоногая служанка Лючия.

— Господин, там к вам пришел какой-то человек.

— Что еще за человек? — Мастер недовольно отвернулся от неоконченной картины. — Ты же знаешь, что меня нельзя беспокоить во время работы!

— Но он очень настаивает… он сказал, что его прислал господин граф Фоскари.

— Фоскари? — Мастер Якопо нахмурился. — Ладно, я поговорю с ним.

Он вышел из мастерской, остановился на пороге прихожей, увидел невысокого белобрысого слугу, который с любопытством оглядывался по сторонам.

— Тебя правда прислал граф Фоскари? — осведомился мастер.

— Он самый. — Посланец горделиво вскинул голову, как будто родовитость и влиятельность его господина перешли отчасти и на него. — Меня послал его сиятельство граф. Только об этом никому не следует говорить.

— Коли так, ты сам меньше об этом болтай.

— А я и не болтаю… я сказал только вашей служанке, а больше ни одной живой душе.

— С таким же успехом ты мог написать об этом на стене рыбного рынка. Ладно, говори, что угодно твоему господину.

Посланец снова приосанился и проговорил с самым важным видом:

— Его сиятельство граф просил вас незамедлительно прийти в его дворец.

— Так уж и незамедлительно!

— Так они велели передать вашей милости.

— Ладно, считай, что ты все мне передал.

Посланец явно не спешил уходить. Прочитав немудреное выражение его лица, мастер Якопо полез в кошель, выудил там мелкую монету и вложил в руку посыльного:

— Вот тебе за труды.

Тот потер монету между пальцами, скривил недовольную физиономию, однако не посмел громко выразить свое разочарование. Проговорив «премного благодарен», он покинул дом мастера.

Сам же господин Якопо, не слишком торопясь, но и не медля, умылся, надел свой самый приличный камзол и отправился во дворец графа Фоскари.

Граф этот принадлежал к самым сливкам венецианской аристократии. Многие поколения его предков были записаны в Золотую Книгу Светлейшей республики, многие из них заседали в Большом Совете Венеции. Не раз он заказывал мастеру Якопо работы — картины на темы Священного Писания для церкви, прихожанином которой был граф, и портреты членов своей семьи. Так что пренебрегать приглашением такого человека не следовало.

Мастер вышел на улицу и направился в сторону церкви Санта-Мария-Формоза, откуда было рукой подать до графского дворца. Однако, переходя по мостику через очередной канал, мастер Якопо заметил, что за ним едва ли не по пятам следует какой-то человек в зловещей маске Чумного Доктора.

Хотя до большого карнавала было еще далеко, вокруг было немало людей в масках. Законы республики этого не запрещали, и многие горожане не снимали масок целыми днями, что давало им ощущение свободы и независимости. Однако редко кто выбирал ту маску, которую избрал привязчивый незнакомец.

Это могло быть случайностью, и мастер Якопо, чтобы проверить свои подозрения, свернул после моста в узкий переулок, где едва могли разойтись двое прохожих. Пройдя по этому переулку пару кварталов, он как бы невзначай оглянулся.

Чумной Доктор следовал за ним на изрядном расстоянии.

Мастер вспомнил, что граф Фоскари просил сохранить его визит в тайне, и решил принять кое-какие меры. Выйдя на берег канала, он увидел свободную гондолу и помахал лодочнику. Тот пристал к берегу, мастер Якопо запрыгнул в лодку и велел править к Большому каналу.

Обернувшись, он увидел, что Чумной Доктор безуспешно высматривает другую гондолу. Мастер усмехнулся: пока этот соглядатай найдет гондолу, он будет уже далеко.

Когда гондола вышла в Большой канал, мастер велел лодочнику плыть к дворцу графа Фоскари.

Когда гондола подплыла к самому дворцу и ткнулась в причал, на причале появился рослый молодчик, одетый в камзол графских цветов — синего с серебром.

— Кто такой? — спросил он, нагло уставившись на мастера Якопо.

Мастер преодолел раздражение от его наглости и представился:

— Якопо Робусти, живописец, по приглашению господина графа.

— Якопо Робусти? — переспросил привратник. — Никогда не слышал о таком!

— Может, ты слышал о Тинторетто?

Мастер Якопо не любил своего прозвища — Тинторетто, сын красильщика. Но именно под этим именем его знали в Венеции, именно этим именем за спиной называли его коллеги-живописцы и даже собственные ученики.

— Тинторетто? — насмешливо переспросил привратник. — Как же, как же! Господин граф и правда говорил, что ждет в гости сына красильщика! Проходи, Тинторетто! — и он отступил в сторону, давая мастеру возможность перейти на причал. — Пройди через холл, — показал он на распахнутую дверь, — поднимайся по этой лестнице и иди налево по коридору.

Мастер Якопо сдержанным кивком поблагодарил наглеца и вошел во дворец.

Как и в большинстве венецианских палаццо, первый этаж дворца Фоскари был нежилым. Во время подъема воды его заливали тусклые воды лагуны, да и сейчас под ногами тут и там темнели лужи, а по стенам расползались неровные пятна плесени. Однако в этом была какая-то своеобразная красота, и мастер Якопо на мгновение задержался, оглядывая просторное полутемное помещение.

В последнее время он находил необычную прелесть в таких мрачных, плохо освещенных комнатах и часто писал их, стараясь передать сложный, напряженный колорит.

Тут же он напомнил себе собственный девиз: рисунок как у Микеланджело, колорит как у Тициана…

Но его великий учитель Тициан любил яркие, интенсивные цвета, хорошее освещение, которое позволяло выявить и раскрыть всю красоту предметов и человеческих лиц…

Мастер Якопо подошел к основанию широкой мраморной лестницы и решил позднее подумать о парадоксе освещения.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, он повернул налево, как велел ему наглый привратник, прошел по коридору и оказался перед неплотно закрытой дверью, из-под которой пробивался неровный, колеблющийся свет. Прежде чем открыть эту дверь, он заглянул в проем, чтобы убедиться, что пришел куда надо.

За дверью находилась довольно большая, скудно освещенная комната с висящими по стенам ткаными коврами, узоры которых терялись в полутьме. Посреди комнаты, немного наискосок, стоял длинный стол, заставленный полупустыми блюдами и кувшинами с вином. Трапеза, судя по всему, подходила к концу, и люди за столом были заняты каким-то важным разговором.

Внезапно мастер Якопо понял, что напоминает ему эта картина.

Тайная вечеря!

Так же, как во время последней трапезы Иисуса с учениками, за столом было тринадцать человек, среди которых ни одной женщины. Так же, как во время той великой и трагической трапезы, один из присутствующих выделялся среди прочих, словно отмеченный печатью избранничества и роковой, неотвратимой судьбы. Это был мужчина примерно сорока лет с красивым лицом, которое немного портил шрам на левой щеке. И на этого человека падал свет от укрепленного на стене канделябра, создавая вокруг его головы сияющий нимб.

«Словно Иисус на Тайной вечере…» — подумал невольно живописец.

По левую руку от человека со шрамом, там, где в сцене Тайной вечери обычно помещают Иуду, сидел пожилой мужчина с решительным и властным лицом, в богато расшитом камзоле лилового бархата, украшенном шелковой перевязью.

Мастер Якопо невольно залюбовался открывшейся перед ним картиной.

Ему захотелось написать ее.

Вот так, подумал он, именно так он напишет Тайную вечерю, которую заказал ему тот молодой каноник, что приходил на днях в мастерскую…

Один из сотрапезников повернул голову к двери и настороженно проговорил:

— Кто там?

Мастер Якопо смущенно закашлялся, открыл дверь и вошел в трапезную. У него было такое чувство, будто его застали за каким-то недостойным поступком.

— Кто ты? — раздраженно проговорил тот же человек, поднимаясь из-за стола.

— Якопо Робусти, живописец, — представился мастер и добавил, чтобы избежать лишних вопросов: — Многие называют меня сыном красильщика, Тинторетто.

— Ах да, ах да! — Господин заметно успокоился и насмешливо оглядел своих друзей. — Не беспокойтесь, господа, это тот славный живописец, о котором я вам говорил. Если вы не возражаете, я переговорю с ним в соседней комнате.

Господин — теперь мастер Якопо признал в нем хозяина палаццо, графа Фоскари — подошел к двери, положил руку на плечо живописцу и вышел с ним в коридор. Пройдя до соседней двери, он открыл ее и вместе с мастером Якопо вошел в комнату.

Это была библиотека — вдоль стен стояли высокие резные шкафы с массивными фолиантами в кожаных переплетах, несколько открытых книг лежали на низких столах. В простенках между этими шкафами висели географические карты и гравюры с изображениями морских сражений. В большом, отделанном мрамором камине догорали сосновые поленья, над этим камином висел портрет хозяина дома в сверкающих доспехах. Мастер Якопо ревниво отметил, что портрет этот весьма неплох, и подумал, чьей кисти он принадлежит.

— Благополучно ли вы добрались до моего дворца? — осведомился граф, закрыв за собой дверь библиотеки.

Мастер Якопо немало удивился такой заботе: редко ему приходилось видеть ее от аристократов. Впрочем, граф тут же рассеял его заблуждение:

— Я имею в виду — не заметили ли вы за собой слежки?

— Слежки? — переспросил живописец. — Что ж, если ваша светлость спрашивает… мне и правда показалось, что поначалу за мной шел какой-то подозрительный человек. Я взял гондолу возле моста Мясников и оторвался от него. Другой гондолы там не было, так что тот человек отстал. Больше я его не видел.

Видно было, что слова живописца взволновали графа.

— Что это был за человек? — спросил он, сцепив руки. — Как он выглядел? Как был одет?

— Я не смог его как следует разглядеть. На нем была маска, ваша светлость. Маска Чумного Доктора.

— Сбир! — выпалил граф и нервно заходил по комнате. — Несомненно, это был сбир…

Мастер Якопо с трудом сдержал удивление. Неужели даже такой богатый и влиятельный человек, как граф Фоскари, боится сбиров, тайных агентов, служащих таинственному и всемогущему Совету Десяти и трем государственным инквизиторам?

Граф остановился, хотел что-то сказать, но в это время в дверь библиотеки постучали.

— Кто здесь? — Граф шагнул к двери. — Я же, кажется, просил мне не мешать…

Майор полиции Александра Павловна Ленская была женщиной удивительно болезненной. Причем болезни ее были не то чтобы несерьезные, но какие-то мелкие и незначительные. То есть какая-нибудь сенная лихорадка или нервная почесуха способны достаточно качественно испортить человеку жизнь, а у окружающих вызовут только раздражение или насмешки.

Болезни преследовали Ленскую всегда, в любое время года.

Осенью ее настигали простуды. Собственно, ничего в этом нет странного и необычного, ибо осенью в петербургском промозглом климате болеют все, от малых детей до глубоких стариков, так что, перефразируя великого поэта Пушкина, можно утверждать, что простуде все возрасты покорны.

Нет, Ленская не маялась ночью в жестоком жару на простынях, мокрых от пота. И вызванная «неотложка» не колола ей антибиотики, поскольку проглотить таблетки не было никакой возможности, до того распухало горло. И двусторонняя пневмония, к счастью, обходила Александру Павловну стороной.

Зато как только начинались в Петербурге затяжные дожди и стоило Ленской вдохнуть сырой промозглый воздух или расстегнуть пальто в маршрутке, а после выскочить в таком виде, то простуда тотчас пробиралась внутрь и расцветала там махровым цветом. Горло першило, нос закладывало так сильно, что он казался зацементированным навеки, виски ломило, и на плечах вместо головы по ощущениям находился старый чугунный котел.

Такое безобразие тянулось долго, несколько недель, а когда Ленской с трудом удавалось выздороветь, тотчас накатывал кашель — сухой, мерзкий, от которого невозможно спать по ночам.

Зимой к простудам добавлялись застарелый радикулит, боли в суставах и отложение солей в левой пятке, а также раздражение на коже от шерстяных платков и свитеров. Носить что-либо другое опять-таки было невозможно, поскольку кожа от синтетики переставала дышать и покрывалась сыпью.

Весной на смену простудам приходила аллергия. Аллергия у Ленской была на все, что угодно, — на застарелую пыль, на бытовую химию и на желтые цветы, которых весной, как известно, очень много — от мимозы и одуванчиков до сурепки и желтых нарциссов. От одного вида этих цветочков Ленская начинала безудержно чихать, нос у нее мгновенно распухал, из него постоянно текло.

Кроме аллергии, летом Александру Павловну мучила еще крапивница от клубники.

Незачем говорить, что клубнику Ленская не ела вовсе. Но это ничего не значит, ей достаточно было пройти мимо лотков у метро, заполненных сезонной ягодой, как руки, плечи и область декольте покрывались волдырями, которые неудержимо чесались. На ногах же выступала крапивница от газонной травы, так что все лето приходилось ходить в брюках.

И наконец, осенью вновь выходила на первый план простуда.

А были ведь еще головная и зубная боль, застуженная шея, так что приходилось, как поется в старой песне, «смотреть искоса, низко голову наклоня», а также всяческие мелкие разовые неприятности типа ячменя в глазу или нарыва на пальце.

Итак, болезни терзали майора Ленскую с завидным постоянством, но только, если можно так выразиться, в нерабочее время. Потому что как только она погружалась в очередное расследование, все болезни тотчас отступали, Ленская не то чтобы про них забывала, но держала в узде. И перед коллегами по работе, свидетелями и подозреваемыми в очередном убийстве представала не унылая, замученная жизнью тетка с неустроенной судьбой, а умная, решительная и жесткая личность.

Своими вечно воспаленными глазами она мигом охватывала место происшествия и замечала всевозможные мелочи, на которые обычный человек и внимания не обратит. И тут же анализировала свои наблюдения со скоростью самого быстродействующего компьютера. И делала правильные выводы, поскольку обладала поразительным чутьем, позволяющим отделить нужные улики от постороннего хлама и нужных свидетелей от случайных зевак.

Этих самых свидетелей Ленская умела выпотрошить на допросах, как рыбу на заливное, так что человек вспоминал то, о чем и понятия не имел раньше. Преступник, встретившись с Ленской на допросе один на один, не имел никаких шансов.

Разумеется, сначала его нужно было поймать. Тут майор Ленская тоже была на высоте. Взяв след, она шла по нему, никуда не сворачивая, как самая лучшая ищейка.

Подчиненные ее боготворили, коллеги почти всегда признавали ее правоту, начальство ценило, но по-своему, то есть старалось спихнуть на группу Ленской самые безнадежные дела. Начальство Ленская никогда не подводила, если бывали у нее изредка проколы, то знала о них только она сама.

Разумеется, были у нее и завистники в Управлении, эти самые злые языки и прозвали Ленскую Чумой. Дескать, если уж ведет свое расследование, то надвигается неотвратимо и спасенья от нее нету.

Узнав, что в Эрмитаже произошло убийство, начальство распорядилось определить на это дело майора Ленскую, несмотря на то что числилось за ней штук пять неотложных дел.

— Ты, Александра, — напутствовал ее начальник, — женщина у нас культурная, образованная, в университетах обучалась, умеешь с этими, из Эрмитажа, на их языке разговаривать. А то они как начнут про искусство выражаться, так простому человеку с непривычки плохо станет. А тебе все нипочем, ты им в том же духе запросто ответить сможешь. На равных с ними, в общем, разговариваешь, так что за Управление наше не стыдно будет.

Ленская взглянула на начальника с легким подозрением: шутит он, что ли? И столкнулась с его хитроватым взглядом.

Она твердо знала, что начальник — человек простой, но далеко не дурак. И чует он, видно, что в этом деле не все гладко и будут с ним большие проблемы и сложности, оттого и хочет спихнуть его майору Ленской.

На всякий случай она бросила пробный камешек — дескать, дел у нее и без того очень много, зашиваются они, куда еще эрмитажное убийство. Начальник тут же сурово нахмурился и буркнул, что это — приказ, а приказы, как известно, не обсуждаются. Ленская успела только выцыганить у него распоряжение, чтобы все службы выполняли ее запросы в первую очередь.

Разумеется, интуиция Ленскую не подвела, и с делом сразу же начались сложности.

Свидетельница — дежурная в угловом зале — оказалась женщиной вполне вменяемой. Уже одно то, что, обнаружив труп в запертом помещении, она не выбежала с воплями в коридор и не стала носиться по всему музею, пугая посетителей диким выражением лица и окровавленными руками, характеризует ее весьма положительно.

Однако ничего существенного свидетельница пока не сказала. Убитого она раньше в глаза не видела, он не отирался в зале с подозрительным видом, не приставал к ней с неуместными вопросами, не торчал подолгу возле картин. Спрятаться он не мог — в этом помещении спрятаться просто негде. Угловой зал небольшой, на стенах только картины да у стены один стул.

Эксперты обследовали замок на двери. Замок как замок, старый, конечно, а значит — надежный, но, имея соответствующую отмычку, открыть его можно без особого труда.

Значит, убитый открыл дверь и вошел, а потом за ним вошел убийца, стукнул его по голове чем-то тяжелым и вышел. Или они вошли вместе, а потом разодрались прямо в зале. Но зачем они вошли? С какой целью? Похитить картину? Которую? Вот, кстати, нужно выяснить, для чего унесли портрет этого… как его… Ленская прочитала на табличке, что осталась внизу: «Якопо Тинторетто. Портрет адмирала Джузеппе Морозини».

Но это потом, а пока эксперты занимались трупом. Мужчина средних лет, одет просто и как-то старомодно, определила Ленская. Трудность заключалась в том, что в карманах у трупа не нашли ничего. Вообще ничего. Ни бумажника с деньгами и кредитными картами, ни ключей от машины или квартиры, ни паспорта, ни водительских прав, да что там, ни одной самой завалящей бумажки типа счета из ресторана или использованного автобусного билета.

Кстати, билета в Эрмитаж тоже в карманах не было. Это говорило о том, что тело тщательно обыскали. И унесли все, что могло бы хоть как-то идентифицировать покойника.

Эксперты взяли, конечно, отпечатки пальцев, но интуиция говорила Ленской, что ничего эти отпечатки им не дадут, что мужчина явно не привлекался раньше к уголовной ответственности, не нарушал закона и отпечатков его в полицейской базе данных не будет. В противном случае было бы все слишком просто. А что в этом деле все непросто, Ленская поняла сразу.

— Камеры, — обронила она, убедившись, что в карманах убитого ничего не нашли.

— Уже, — откликнулся ее подчиненный — молодой парень с рысьими глазами и такими быстрыми движениями, что иногда у Ленской рябило в глазах. Без очков видела Ленская неважно, что касается линз, то от них пришлось отказаться, поскольку глаза тотчас начинали невыносимо чесаться и болеть.

С камерами дело обстояло не очень хорошо. На входе в музей неизвестный мужчина был обнаружен. Он шел один и предъявил билет, как остальные посетители, а потом затерялся в толпе. В коридорчике возле углового зала, разумеется, никаких камер не было и в помине.

Эксперт дал заключение: смерть наступила от удара тяжелым предметом по голове, очевидно, перелом основания черепа. В этом заключалась еще одна неприятность, поскольку орудия убийства тоже не нашли. Предмет был тяжелый и довольно большой, размеры эксперт уточнит при вскрытии. И спрятать его в небольшом помещении было решительно негде. То есть убийца унес его с собой. Не побоялся, что его остановят — все же Эрмитаж, а не магазин скобяных товаров, там-то наличием в руках молотка или долота никого не удивишь.

Тело увезли, эксперты собрали свое оборудование, зал опечатали. Напоследок Ленская окинула взглядом стены и вспомнила про недостающую картину. Якобы главный хранитель отдела итальянской живописи самолично ее куда-то унес.

Выглядело это странно, тем более непонятно было, унесли картину до или после убийства. Свидетельницу она к тому времени отпустила, но помнила о ее словах насчет реставрации.

Ленская прислушалась на минутку к себе и поняла с усмешкой, что не обошлось тут без Дмитрия Алексеевича Старыгина.

Встречались они с ним, общались по работе, и не раз. Непростой человек Дмитрий Алексеевич, вечно с ним случаются какие-то истории. Ее, Ленскую, он не слишком жаловал за счет ее профессии, однако при последней встрече она вроде бы спасла ему жизнь[3]. Возможно, сам Старыгин так не считает или вообще забыл о ее существовании, но напомнить ему об этом стоит.

— Александра Павловна, — подскочил к ней один из подчиненных, — тут такое дело…

Выяснилось, что на камерах в Эрмитаже убитый больше не показался. В таком случае следовало поискать его рядом, но как это сделать? Не станешь же проверять все подряд. Кто позволит, да и времени никакого не хватит…

— Тут паренек один… — мялся подчиненный, — в этом деле прямо ас… у него программа такая, по распознаванию лиц… Если файл с лицом этого, — он кивнул в сторону уходящих экспертов, — в эту программу вогнать, то она может помочь…

— Так нельзя его привлечь? — оживилась Ленская. — Говори, Николай, толком, не мямли!

— Нельзя, — подчиненный отвел глаза, — у него с законом проблемы уже были. Он еще когда в школе учился, все оценки себе в школьном журнале на пятерки исправлял. У них там полная компьютеризация. Потом приятеля в военкомате от призыва отмазал. Когда узнали, в школе ругались, конечно, но замяли дело. А в военкомате… сами понимаете. Короче, срок на нем условный висит. Так что к нам его привезти никак не получится, да он и сам не поедет.

— Боится?

— Да не то чтобы боится, он, как все программеры, маленько того, — по-свойски отвечал Николай, повертев пальцем возле виска, — так что ничего не боится, но здорово нас не любит. Но если по-хорошему попросить, то не откажет. Он раньше с моей матерью на одной лестнице жил, с детства его знаю.

— Ну ладно, съезди к нему, только я ничего не слышала и тебе не говорила, — вздохнула Ленская, — может, толк какой будет. А то просто и не знаю, за что зацепиться…

Николай на бегу обернулся удивленно — чтобы майор Ленская пребывала в такой нерешительности? Да быть того не может! Не такой она человек…

А Ленская отправилась на поиски реставратора Старыгина. Искать его следовало в мастерской, потому что Ленская хотела с ним поговорить неофициально, в спокойной обстановке, надеясь, что так он будет сговорчивее. И еще потому, что, как она правильно рассчитала, картина должна находиться там, в мастерской.

Память у Александры Павловны была феноменальная, причем на все — на лица, на фамилии, на места и даже на книжные цитаты. Так что если посетила она какое-то место, то обязательно найдет дорогу туда в следующий раз. Посему Александра Павловна прикинула, как дойти до мастерской как можно быстрее, крикнула коллегам, чтобы ее не ждали, и отправилась к Старыгину.

Однако по пути оказалось, что несколько залов закрыты, так что пришлось их обходить. По дороге Ленская затесалась в толпу экскурсантов, и толстый швед с красной физиономией и волосами, зализанными на лоб, наступил ей на ногу, да так сильно, что она едва сдержала стон.

Швед многословно извинялся по-английски, Ленской с трудом удалось от него отвязаться. Нога, однако, при ходьбе болела, Ленская с трудом сдерживалась, чтобы не хромать.

Наконец она нашла нужную лестницу и поднялась наверх. Но дверь в служебный коридор была заперта, так что пришлось ждать, когда оттуда вышла женщина с кипой бумаг. На Ленскую она не обратила внимания, та проскользнула внутрь, радуясь, что мастерская уже близко.

Нога болела все сильнее, Ленская даже начала беспокоиться, не сломала ли она палец. Перед последним поворотом она настроилась на рабочий лад и забыла о ноге. Мелькнула неожиданная мысль причесаться перед встречей, чему, надо сказать, Александра Павловна очень удивилась.

Но удивилась мельком и тут же забыла, потому что, когда свернула в нужный коридор, то увидела, как Дмитрий Алексеевич Старыгин запирает дверь собственной мастерской, и лицо у него озабоченное, сердитое даже.

Как уже говорилось, майор Ленская умела анализировать свои наблюдения с фантастической скоростью, так что в данный момент она тотчас сообразила, что реставратор зол, причем не на себя, а на обстоятельства, точнее — на начальство, которое заставляет его делать то, что ему совершенно не хочется. А начальство на нервах оттого, что случилось в Эрмитаже убийство. И если сейчас она, Ленская, станет Дмитрия Алексеевича расспрашивать, то только нарвется на обычное мужское хамство. Старыгин в Эрмитаже на своей территории, что ему какая-то болезненная майорша из полиции.

Александра Павловна Ленская никогда не была замужем, но прекрасно знала человеческую природу.

Старыгин запер дверь мастерской, подергал ручку и заторопился в противоположную сторону.

«Не догнать», — мысленно вздохнула Ленская, глядя ему вслед. И пошла к выходу, стараясь не наступать сильно на больную ногу.

У самого выхода настиг ее звонок шустрого Николая.

— Есть, Александра Павловна! — весело рапортовал он. — Нашли нашего покойничка! Ох и парень у меня, просто ас! Его бы к нам… цены бы ему не было!

— Сам знаешь, что нельзя, — оборвала его Ленская, — ну так что выяснили-то?

— В аэропорту он засветился. Позавчера из Венеции прилетел!

— В аэропорту? — забеспокоилась Ленская. — Слушай, там все по инструкции нужно. Официальный запрос, и все такое… Иначе потом неприятности будут!

— Да знаю я, знаю! — Как видно, близость безбашенного программера плохо влияла на подчиненного. — Мы только посмотрим, а потом уже официальный запрос пошлем.

Ленская только вздохнула и отсоединилась. И тут услышала громкие голоса и увидела группу туристов, так же, как она, направлявшихся к выходу. И среди них того самого толстого шведа с такой прической, как будто корова его языком лизала, причем долгое время. Прежде чем швед встретился с ней глазами, Ленская успела скакнуть в угол к лотку с альбомами и книгами по искусству. Получилось не слишком грациозно, зато быстро, и нога на этот раз не подвела.

— У вас есть что-нибудь о Тинторетто? — спросила она продавщицу.

— Да, конечно, — ответила приветливая женщина, подавая увесистый том.

Ленская проглядела биографию художника. Родился тогда-то, умер тогда-то. Жил и работал в Венеции. Основная часть его картин находится в Венеции, в церквях… далее следовал внушительный список, а также в музее Академии и других музеях мира. В том числе и в Эрмитаже три картины.

Ленская полюбовалась на портрет адмирала Морозини. Суровый такой мужчина в доспехах, в руке — жезл, символ его власти. Даже на репродукции видно, что портрет очень хороший. Однако… она и раньше знала, что Тинторетто — венецианский художник. А теперь убедилась, что так оно и есть.

Венеция… И тот убитый тоже прилетел из Венеции. Казалось бы — какое уж тут совпадение, где — Крым, а где — Рим… То есть какое отношение может иметь портрет венецианского художника шестнадцатого века к пассажиру, прибывшему из Венеции буквально вчера…

Однако развитая интуиция подсказывала майору Ленской, что что-то тут есть.

— Будете брать? — спросила продавщица.

Ленская взглянула на цену и отказалась.

На улице шел дождь, с Невы задувал еще и сильный порывистый ветер. Шведы с шумом загружались в автобус. Ленская закашлялась, закуталась поплотнее в шарф и махнула рукой проезжающей машине, сообразив, что поездки на общественном транспорте она просто не выдержит.

Николай ждал ее на рабочем месте. Вид у него был чрезвычайно растерянный.

— Что не так? — спросила Ленская, закрывая форточку и с облегчением разматывая кусачий шарф. — Не удалось выяснить имя пассажира? В аэропорту неприятности? Они обнаружили, что тот парень влез в их компьютер?

— Да они там все поголовно прыщ у себя на носу не обнаружат! — зло буркнул Николай. — Ну сами посудите, Александра Павловна, имя нашего покойничка выяснили мы без труда. Симаков Юрий Валентинович, так? Дальше, сказал я парню своему спасибо, беседу провел профилактическую, чтобы не слишком зарывался и в серьезные фирмы для развлечения не лез, и уехал. И здесь уже прогнал этого Симакова по нашей базе данных. И что нашел? Да ничего, погиб Симаков Юрий Валентинович два года назад в ДТП.

— Где погиб, у нас?

— В Псковской области, — угрюмо сказал Николай. — Возле поселка Запечье. Вот как они работают? Человек по фальшивому паспорту летает, а им и горя мало!

— А вот и нет, — сказал, входя в комнату, второй подчиненный Ленской, тоже молодой человек с рысьими глазами и быстрыми повадками. Чем-то эти двое были неуловимо похожи, посторонние даже их путали. Второго звали Сергеем.

— А вот и нет, — повторил парень, — летел наш покойничек по самому настоящему паспорту. Я сейчас от экспертов, там что-то определенное говорить еще рано, вскрытие завтра будет, однако на словах сказал мне Михалыч, что лысина у него на голове вовсе не лысина, а просто выбрито это место… ну, на манер тонзуры у монахов.

Ленская тотчас вспомнила портрет монаха-бенедиктинца в зале, где произошло убийство. Точно, тонзура.

— Опять же волосы крашеные у него, более темные, — продолжал Сергей, — я так думаю, это для того, чтобы на фотку в паспорте походить. Так что какие к ребятам в аэропорту претензии? Они проверяют только, если человек в розыске или алиментов не платит, а у покойника в этом смысле все в ажуре.

После этого Ленскую вызвали к начальству, которое было недовольно тем, что никаких положительных сведений по эрмитажному делу не могла Александра Павловна сообщить. И то сказать — когда успеть-то? Только утром убийство в Эрмитаже произошло. Однако начальство все же было недовольно. На то оно и начальство.

Спала Ленская плохо. Снились ей бесконечные портреты средневековых монахов в капюшонах, рыцарей в доспехах, дам в карнавальных масках. Вся эта публика беспокойно перемещалась, все время меняясь местами, как в сложном танце, так что у Ленской во сне голова шла кругом.

Проснулась она, разумеется, с головной болью. Одно хорошо — проснулась сама, без будильника. Будильник был у нее куплен специальный, имевший звонок повышенной громкости, поскольку обычного звонка Ленская просто не слышала. Не сразу просыпалась она и от этого, так что некоторые соседи были очень недовольны, они спросонья думали, что на дом падает самолет.

На этом все хорошие новости кончились, потому что выяснилось, что нога, отдавленная вчера зализанным шведом, распухла и наступать на нее невозможно. Горло было немного получше, зато здорово стреляло в ухе, выходит, вчера на набережной возле Эрмитажа ее все-таки просквозило.

От всех этих мелких хворей помогала Ленской соседка по лестничной клетке. Соседка поругивала ее иногда, но все же жалела эту тетеху и всегда готова была прижечь, потереть, намазать и поставить компресс на больное место. И, зная уже, что все болячки проявляются у Ленской исключительно по утрам, взяла себе за правило наведываться к ней перед работой, заодно кое-чего и к завтраку принести.

Взглянув на ногу и сочувственно выслушав рассказ Ленской о неуклюжем шведе, соседка мысленно покачала головой и подумала привычно, что бывают же такие тетки — подумаешь, на ногу наступили, обычный человек на такое и внимания не обратит, а этой вон прямо больничный выписывай…

Следует заметить, что соседка хоть и знала, что Ленская работает в полиции, но понятия не имела о ее должности и главное — о феноменальных качествах майора Ленской. И тем более не знала о прозвище, которым наградили ее коллеги.

Итак, соседка забинтовала ногу эластичным бинтом и закапала в ухо камфарного спирта.

Стрелять в ухе перестало, зато теперь Ленская плохо слышала этим ухом, и камфарный спирт невыносимо вонял, так что хотелось чихать без перерыва. Да еще пришлось надеть старые разношенные сапоги, и то молния из-за бинта застегнулась не до конца. Однако, выпив чаю с оладьями, принесенными той же соседкой, Ленская почувствовала себя лучше и поспешила на работу.

Там поджидали ее две новости от экспертов. Во-первых, на голове убитого под сбритыми волосами обнаружилась татуировка. Патологоанатом позвонил Ленской по телефону, так как знал, что она будет рада любым новостям.

— Как раз под раной, — сказал он, — небольшая такая татушка, сантиметра полтора в диаметре, похожа не то на половину восьмерки, не то на знак вопроса, только без точки внизу. Я тебе, Александра Павловна, фотку на телефон скину.

— Это все пока? — нетерпеливо спросила Ленская.

— Пока да, — недовольно ответил врач, — с орудием убийства неясно, никаких следов не найду.

Вторая же новость была и вовсе незначительная. Прибежала Танечка из лаборатории и принесла в пакетике шерстинку. Небольшая такая шерстинка, трехцветная. Нашли ее на убитом, причем к одежде его она отношения никакого не имела. Зацепилась за кнопку на куртке, так что вполне могла принадлежать убийце.

Ленская прикинула наскоро: если убийца подошел к неизвестному сзади, а, скорее всего, так оно и было, поскольку каждый бы насторожился, увидев, что на него замахиваются чем-то тяжелым… так вот, если убийца подошел сзади и, ударив, слегка придержал, чтобы тело не свалилось на пол с грохотом, то вполне мог покойник, падая, зацепиться за одежду на убийце и вырвать ниточку.

Танечка перевела дух, стрельнула глазами в подошедшего Николая и выпалила, что шерстинка не простая, она не овечья и не козья, а сделана из шерсти ламы, не то альпака, не то гуанако, и краситель на шерстинке натуральный, из растения, которое произрастает исключительно в Южной Америке. После этого Танечка стрельнула глазами в вошедшего Сергея и убежала.

— Ничего не понимаю, — протянул Сергей, не обратив, надо сказать, ни малейшего внимания на Танечкины взгляды, — альпака… вроде бы из ее шерсти пледы делают. Или пончо…

— По-твоему, убийца в Эрмитаж в пончо явился? — прищурился Николай.

Ленская поглядела на шерстинку и поняла, что нужно идти к специалистам.

Специалисты по животным находятся в Зоологическом институте. Ленская долго звонила туда, пока не добилась разговора с сотрудником по фамилии Горбиков. Договорились с ним встретиться через два часа, хоть он твердил, что очень занят, и всячески набивал себе цену. Но майор Ленская умела быть очень настойчивой.

Николай отвез ее на Стрелку Васильевского острова на машине, а сам поехал в аэропорт. Зоологический институт вместе с одноименным музеем располагался рядом, на Университетской набережной.

Вахтерша Ленскую не пустила, несмотря на солидное удостоверение, велела ждать, когда за ней придут, потому как постороннему человеку в их коридорах запросто можно затеряться. Сесть было негде, нога, несмотря на бинт, побаливала, но Ленская решила не обращать на нее внимания.

— Идет уже, — бросила наконец вахтерша.

За ее спиной по лестнице спускался мужчина, удивительно похожий на верблюда. Вышагивал он не спеша, аккуратно и раздумчиво ставя прямые ноги, горделиво посматривая по сторонам — ну, просто вылитый корабль пустыни! Ленская вспомнила, что фамилия его — Горбиков, и едва подавила усмешку.

Мужчина приблизился к будочке вахтерши и огляделся. Не обратив на Ленскую никакого внимания, он спросил:

— Зинаида Михайловна, ко мне тут девушка должна из полиции прийти, она уже ждет?

— Девушка — это я. — Ленская выступила вперед.

Мужчина быстро окинул ее взглядом и не сумел скрыть разочарования. Вряд ли он ожидал, что придет к нему длинноногая фотомодель, но уж никак не представлял, что это будет блеклая, унылая, замученная жизнью тетка в сверхскромной одежде и старых, донельзя разношенных сапогах.

— Хм… — произнес мужчина и стал похож на верблюда, который целый месяц шел по пустыне к колодцу и только что выяснил, что воды в нем нету.

— Мы с вами договаривались, — невозмутимо напомнила Ленская, ее мало трогало то, как к ней относились мужчины.

— Да, конечно, — буркнул мужчина, — идите за мной.

И быстро пошел вперед, не оглядываясь.

Если по прямой можно было идти, стараясь не наступать сильно на больную ногу, то подниматься по лестнице таким образом невозможно. Ленская сжала зубы, чтобы не стонать, и кое-как поспевала за Горбиковым. Наконец подъем закончился, и начался длинный коридор. Тут Горбиков развил прямо-таки крейсерскую скорость. А еще говорят, что верблюды ходят медленно, что ценят их не за быстроту, а за выносливость. Все врут!

С выносливостью у Ленской обстояло плоховато, зато хватало силы воли, упорства и целеустремленности. Она еще сильнее стиснула зубы и не отставала от своего спутника ни на шаг. Наконец они свернули в боковой коридор, где мелькнула вывеска: «Отдел парнокопытных». Дальше пошли разные козы, коровы, и наконец Ленская увидела табличку «Семейство верблюдовых». И только было приостановилась, но ее провожатый помчался дальше мимо таблички «Род ламы» и открыл наконец дверь кабинета.

Кабинет был небольшой, заставленный закрытыми шкафами, единственная свободная стена была завешана цветными таблицами и плакатами. Ленская без спроса уселась на шаткий стул, достала из объемистой сумки блокнот с вываливающимися страничками и пакетик с шерстинкой.

— Задавайте ваши вопросы, — сказал Горбиков, сев напротив, и поглядел на нее с брезгливым недовольством, — только, пожалуйста, быстрее, а то я очень занят.

— Хорошо, — кротко сказала Ленская, и вопросы посыпались из нее, как горох из мешка.

Какой именно ламе принадлежит эта шерсть? Какие красители использовались? Какую одежду делают из этой шерсти и кто? Где ее можно увидеть?

С каждым вопросом Горбиков все больше скучнел и даже не сделал попытки рассмотреть шерстинку. Ленская задала все вопросы и посмотрела на него в ожидании, хотя уже составила свое мнение об этом человеке — пустой, мало знает, в деле своем не разбирается, только вид делает. Однако если майору Ленской нужно было получить информацию, она ее обязательно получала.

— Итак, — сказала она, отложив блокнот, — что вы можете сказать по поводу этого вещественного доказательства? Вы же специалист, сами согласились на встречу, а у меня, между прочим, время не свое, на службе нахожусь.

Под ее взглядом Горбиков заерзал на стуле, ему стало неуютно, он уставился на дверь, мечтая, чтобы кто-то спас его от этой настырной тетки из полиции.

И помощь пришла.

Дверь открылась, и в кабинет вошла крошечная старушка. Седенькие волосики были собраны в аккуратный узелок на затылке. Серенький скромный костюмчик, туфли на удобном квадратном каблуке, очки в самой простой оправе.

— Извините, — сказала она неожиданно молодым голосом, — мне вот подписать…

Горбиков радостно вскочил со стула.

— Вот! — закричал он. — Вот, Александра Павловна вам все объяснит и расскажет! А я занят, у меня совещание! — и тут же выскочил в коридор, чуть не сбив старушку с ног.

«Еще и тезка», — подумала Ленская и приветливо улыбнулась старушке.

— Я много лет работаю в отделе лам, — сказала старушка, — ламы вообще удивительные животные. Существует просто одомашненная лама, ее используют для перевозки грузов по крутым горным дорогам, где не пройдет никакой другой транспорт, есть также альпака — от нее берут очень ценную шерсть, а также дикая лама — гуанако, от которой произошли все остальные разновидности. Можно скрестить обычную ламу с одногорбым верблюдом, получится животное, которое называют кама. К сожалению, они стерильны, но это очень сильное животное, выносливое, как верблюд, и покрыто шерстью, как лама. Плюется тоже как верблюд, — с улыбкой добавила Александра Павловна. — Впрочем, вам ведь нужны более конкретные сведения.

Вопросы повторять не пришлось, старушка получила разрешение распечатать пакетик, взяла шерстинку в руки и подошла к окну. Посмотрела на свет, затем помяла в пальцах и понюхала.

— Что ж, — сказала она, усаживаясь напротив Ленской, — могу сказать, что это шерсть особого вида ламы. Относится она к подвиду альпака, но шерсть имеет очень тонкую и мягкую.

Тут старушка выдала очень сложное латинское название ламы и добавила, что животное достаточно редкое, в неволе размножается плохо и в качестве домашнего животного его почти не разводят.

Однако в одном месте, в предгорьях Анд, живут индейцы, которые сумели как-то с этой ламой договориться. Шерсть прядут вручную, поскольку она очень тонкая, не выносит машинной обработки, затем красят, причем используют только натуральные красители, секрет которых передается у индейцев из поколения в поколение, а затем вяжут из нее одежду. Сама она никогда такие вещи не видела воочию, но утверждают, что шерсть ламы обладает целебным действием. Одежда тонкая, почти невесомая, но очень теплая, нет от этой шерсти ни аллергии, ни вообще никакого раздражения.

При этом старушка с пониманием и даже сочувствием покосилась на шею майора Ленской, замотанную шарфом, а сама Ленская тут же почувствовала неудержимое желание почесаться.

Старушка вытащила из шкафа большой старый альбом, покрытый пылью, от этого действия у Ленской сразу же засвербело в носу. Старушка пролистала альбом и показала Ленской фотографию — молодая индианка была одета в нечто, подобное длинному свитеру.

— Теперь, конечно, что-то более современное вяжут, — усмехнулась старушка, — однако орнамент и сочетание цветов те же. Традиция, знаете ли…

Цвета были неяркие, но какие-то живые и теплые. Даже на фотографии видно было, что такую одежду приятно носить. Ленская не удержалась и все же чихнула.

— Больше ничем помочь не могу, — вздохнула старушка, — дальше уж вы сами… Да, вот еще что… — она легко присела и пошарила на нижней полке шкафа, — где-то тут было… ага, вот она.

Она протянула Ленской маленькую баночку.

— Когда-то давно мы в Казахстане в экспедиции были. Так там казахи верблюдов этой мазью лечат. Не дай бог верблюд в пустыне охромеет, так они эту мазь всегда с собой возят, без нее никуда. Да вы не бойтесь, — засмеялась старушка, заметив, что Ленская смотрит на баночку весьма недоверчиво, — что человек, что верблюд, нога она и есть нога. На себе проверяла. Значит, на ночь намазать и завязать, наутро все как рукой снимет…

Вернувшись в Управление, Ленская не сразу нашла время, чтобы посидеть за компьютером. Навалились срочные дела, так что пришлось отложить все до вечера. И только к концу рабочего дня Ленской удалось найти кое-что полезное.

Все оказалось так, как рассказала ей милая старушка Александра Павловна.

Индейцы в далекой Южной Америке наладили небольшое предприятие по производству одежды из шерсти удивительной ламы. Точнее, слово «производство» тут неуместно, поскольку все делалось вручную, как и много лет назад. Одежду эту покупала у индейцев одна фирма, которая торговала по всему миру. Одежда пользовалась спросом, потому что и правда обладала лечебными качествами, во всяком случае, так утверждалось в рекламе. И самое главное — бутик фирмы «Прекрасная скво» был в Москве, а филиал его — в Петербурге.

Ленская оторвалась от монитора и протерла уставшие глаза, не веря такому везению. Затем выписала адрес бутика и решила идти туда завтра утром. Не рано, конечно, вряд ли он открывается раньше одиннадцати.

Утро принесло хорошую погоду. Нудный мелкий осенний дождик наконец закончился, теперь по бледно-голубому небу плыли кудрявые облака, и даже неяркое осеннее солнышко выглядывало несмело и неуверенно.

Александра Павловна Ленская проснулась в хорошем настроении, и звонок будильника настроения этого не испортил. Осторожно встав с кровати, она обнаружила, что нога, отдавленная зализанным шведом, не болит вовсе и отек спал.

Получалось, что зоологическая старушка была права, мазь для верблюдов годится и для человека. Горло прошло, однако от кусачего шарфа на шее выступило раздражение.

Ленская надела свитер с высоким воротом и повязала под ним шею простой белой косынкой, поскольку от шелка шее тоже было нехорошо. Она успела даже поджарить яичницу и вышла из дома пораньше, чтобы пройтись по хорошей погоде пешком до метро.

В бутик «Прекрасная скво» она попала только после обеда, до того не было никакой возможности вырваться с работы.

Бутик располагался в центре на тихой улице с односторонним движением. Движение было небольшое. Ленская вошла в неприметную дверь и огляделась.

Ничто не напоминало здесь, что она находится в магазине. Не было витрин, не было полок с товарами, не стояли манекены, одетые в образцы. Зато все стены были увешаны постерами, на которых красивые индианки позировали на фоне горных пейзажей в обнимку с такими же красивыми ламами. На девушках были свитера, жакеты и шали дивного сочетания цветов, и даже по картинке было понятно, что одежда совершенно изумительного качества.

Ленская невольно загляделась на постеры, и тут ее окликнула девица, появившаяся из неприметной двери:

— Дама, вам что угодно?

Девица была не первой молодости и даже не второй, а уверяла всех, и себя в том числе, что у нее еще все впереди. Казалось, все было у девицы, что положено: и пухлые губы, и ресницы, и бюст, но на фоне индианок на постерах она сильно проигрывала, оттого, видно, и смотрела на Ленскую волком.

— Вы, наверно, дверью ошиблись, — сказала девица, подходя ближе, — вам не к нам надо.

— Отчего же, — сказала Ленская, — именно к вам.

Она вновь оглядела помещение бутика.

— Скажите, а могу я посмотреть на вашу одежду, так сказать, воочию…

— Не можете! — отрубила девица. — Мы торгуем только по предварительным заказам. Клиент выбирает одежду по каталогу, и ему ее привозят. И… у нас дорого, вам не по карману.

— Я поняла. — Ленская наклонила голову и стала рыться в сумке.

— Дама, вам что непонятно? — девица подошла близко, так что перед глазами Ленской возник ее обширный бюст. — Вы уйдете или охрану вызвать? — Но в это время удостоверение, закатившееся на дно сумки, попало наконец Ленской в руки.

Было бы очень удобно положить его прямо на девицын бюст, как на полочку, но Ленская этого не сделала, а показала удостоверение из своих рук. Девица еще больше округлила глаза и заорала внезапно, как будто ее режут:

— Алла Геннадьевна-а!

И тут же в помещении появилась очень ухоженная дама средних лет, одетая и причесанная с большим вкусом.

— Карина, что случилось? — спросила она.

— Вот! — Карина ткнула пальцем в Ленскую. — Из полиции к вам!

Губы дамы продолжали приветливо улыбаться, но в глазах мелькнуло что-то настолько жесткое, что Ленской захотелось поежиться, как на холодном ветру.

— Прошу вас ко мне в кабинет! — сказала хозяйка бутика.

Ленская очень коротко изложила свою просьбу, но не нашла понимания.

— Вы хотите, чтобы я перечислила вам имена всех своих клиентов? Да, клиенты у нас постоянные, случайных людей нету, потому что наша одежда… ну, как бы сказать, специфическая, что ли… Вот. — Она открыла ящик стола и достала оттуда шарф. И тут же накинула его на плечи Ленской.

И Александре Павловне Ленской, майору полиции, которому завистливые коллеги дали прозвище Чума, тут же показалось, что шею ее обнимают теплые ласковые руки, и прошло раздражение от кусачего свитера, и плечо перестало ныть, и она поняла, что шея отныне будет поворачиваться не как раньше — со скрипом и болью, а легко и в разные стороны.

Ей захотелось закутаться в дивный шарф поплотнее, устроиться поудобнее в кресле, зажмуриться и замурлыкать. В общем, майор Ленская почувствовала самое настоящее счастье.

Такое состояние продолжалось минуту или две, после чего Ленская усилием воли сбросила с себя наваждение вместе с шарфом. Для этого пришлось напомнить себе, что она на работе.

— Видите, — хозяйка смотрела с пониманием, — вы и сами почувствовали. Есть люди, которые просто не могут носить ничего другого. У кого-то — болезнь кожи, у кого-то что-то психологическое. Во всяком случае — мои клиенты все приличные небедные люди, и я не могу их подводить. Им это не понравится, а я не хочу потерять клиентов.

Ленская посмотрела хозяйке в глаза и поняла, что та не уступит, даже если пригрозить. Не боится хозяйка, что полиция испортит ей жизнь и торговлю, стало быть, есть у нее кто-то высокопоставленный, кто заступится и разрулит все ее неприятности.

— Ну, хорошо, — сказала она, — я вовсе не собираюсь проверять всех ваших клиентов. Но… не случилось ли в последнее время чего-то необычного?

И тут же поняла, что она на правильном пути, потому что в глазах хозяйки что-то мелькнуло. Она тут же взяла себя в руки и отрицательно покачала головой. И губы сложила в извиняющуюся улыбку — мол, сожалею, но ничем помочь не могу, но Ленская-то прекрасно умела читать по глазам. Что-то тут было. Но хозяйка не скажет.

— Не хотите ли шарфик взять, — неуверенно спросила хозяйка, — не в подарок, скидку большую сделаю…

— Не получится. — Ленская отодвинула от себя соблазнительный шарф и вышла из кабинета.

И столкнулась с Кариной, которая, надо думать, подслушивала возле дверей. Увидев Ленскую, Карина сделала странное движение глазами: сначала скосила их влево, потом покрутила вокруг своей оси, после чего вопросительно уставилась на Ленскую.

Как уже говорилось, соображала майор Ленская быстро. Так, сейчас она догадалась, что Карина велит ей выйти на улицу, свернуть налево, обойти квартал и подойти к бутику с черного хода. Ленская кивнула в ответ и устремилась к выходу из магазина, прихватив по дороге буклет с фотографиями.

Повернув налево, она очень скоро нашла неприметный проезд между домами, затем вышла в узкий переулок и очень скоро нашла калитку, которая вела во двор. С пространственным воображением у майора Ленской был полный порядок, так что она приоткрыла калитку и вошла во двор. И тут же увидела Карину, которая выглядывала из довольно обшарпанной двери и манила Ленскую.

— Вы уж извините, — сказала Карина смущенно, — извините, что я с вами так… Мне перед этим от хозяйки здорово попало. Это она перед клиентами стелется, прямо не женщина, а пирожное с кремом, а когда надо, умеет так разораться, что стекла дрожат. Ох, чует мое сердце, уволит она меня скоро…

Ленская не стала ее прерывать, слушать она умела.

— Вы вот спрашивали выжигу нашу, не случилось ли чего необычного, — зашептала Карина, — так она ни за что не скажет, а я скажу. Приходила она вчера.

— Кто?

— Ну, клиентка наша. Приносила кардиган такой длинный… — Карина вырвала из рук Ленской буклет и мигом нашла нужное изображение.

Кардиган был прекрасен, Ленская тут же подавила в себе мысль, как хорошо бы ей было в этом кардигане.

— В общем, порвала она его где-то. И сразу не заметила, а он пополз. Из маленькой затяжки широкая петля. Она и прибежала к нам — что делать? А сама вся красная. Какая-то у нее аллергия на другую одежду, только в нашей ходить может.

— Так что — у нее один кардиган, что ли? — удивилась Ленская.

— Я так поняла, что не в нашем городе она живет, что у нее здесь одежды мало. Ну, наша выжига ей и говорит — можем вам поменять, только не сразу, потому что в наличии нету, работаем на заказ по каталогу. Та просит адрес мастерицы, что зашить сможет, поскольку ждать долго клиентка не станет, уезжает скоро. А хозяйка ни в какую, потому что у нее свой секрет. Она вещи, которые с браком, обратно поставщику не отдает, а только сообщает, что брак есть. Тот цену снижает, тогда она мастерице отдает, у той тетки руки золотые, она все устранит, а хозяйка потом за полную цену вещь продает и разницу себе в карман складывает. Одежда дорогая очень, ей выгодно. А я и решила — сделаю доброе дело, ну и сказала клиентке адрес той мастерицы, Вера ее зовут.

— Что, денег она тебе мало дала, что ты мне про это рассказываешь? — усмехнулась Ленская.

— Вообще не дала! — Карина махнула рукой. — Тут как раз наша выскочила и разоралась, а эта клиентка и смылась. Мне попало, уволят теперь небось, так что я их покрывать не собираюсь. Вот, возьмите. — Она протянула клочок бумаги, на котором был нацарапан адрес и имя — Вера Щукина.

Тут из-за внутренней двери послышался грозный вопль:

— Карина, где тебя носит!

— Иду уже! — гаркнула в ответ Карина. — Покурить нельзя пять минут! Что я, не человек?

— Звони, если проблемы какие будут, — шепнула Ленская, всунув в карман Карины бумажный квадратик с телефоном, — да, клиентку опиши. Молодая, старая?

— Молодая, чуть за тридцать, — уверенно сказала Карина, — худая, высокая. Волосы светлые, по плечо. Так, в общем, ничего особенного, в глаза не бросается… Но что-то в ней есть.

— Карина! — взвыли уже прямо за дверью, и Ленская скакнула прочь быстрой ланью, откуда и прыть взялась.

— Николай! — на бегу она взялась за телефон. — Я тебе сейчас вышлю фотографию кардигана. Значит, в него одета была блондинка, высокая, худощавая, волосы прямые до плеч. Что еще? Сумка у нее должна быть размеров приличных, не ридикюль театральный. Значит, в Эрмитаже на камерах должна она быть хоть как-то. Пошли кого-нибудь просмотреть записи, хоть сутки пусть сидит. Но лучше быстрее, главное — лицо чтобы было видно. А сами меня с машиной подберите возле… — она назвала адрес портнихи Веры Щукиной.

— Есть! — по-военному ответил Николай.

Мастерица Вера Щукина жила в обычной пятиэтажке на первом этаже. Дом, как водится в таких районах, затеняли высокие деревья, сейчас неспешно роняющие пожелтевшую листву.

Машину поставили в сторону, поскольку возле пятиэтажки стоянки не было. Зато была лавочка, которая в данное время пустовала, очевидно, старушки пили дома чай и смотрели любимый сериал.

Один из молодых людей с рысьими глазами придержал дверь подъезда, когда оттуда выскочили две девчонки с самокатами, и троица вошла. Дверь нужной квартиры была самой обычной, как у всех. Ленская подняла уже руку к звонку, но что-то ее остановило. Какое-то ощущение. Точнее, запах. Из квартиры очень неприятно пахло.

— Газ, — сказал Николай, приложившись носом к щели, — точно, газом пахнет.

Ленская убрала руку — раз в квартире утечка газа, то звонить нельзя, звонок может спровоцировать взрыв. Тут раскрылась дверь квартиры напротив, и на площадку выбежал джек-рассел-терьер. Увидев такое непривычное скопление народа, криволапый пес грозно залаял. Тут же появилась его хозяйка — бодрая старуха в стеганой куртке и резиновых сапогах.

— Это вы тут что? — спросила она. — Это вы зачем?

— Спокойно, бабушка. — Сергей уже показывал ей служебное удостоверение и теснил в квартиру, Николай же в это время стучал в дверь нужной квартиры.

Старуха от неожиданности попятилась, но пес был начеку, он подпрыгнул и цапнул полицейского за палец.

— Ох ты! В камеру посажу! — рявкнул тот.

— Соседку свою когда в последний раз видели? — спросила Ленская, убедившись, что никто и не думает открывать.

— Веру-то? — задумалась старуха. — А пожалуй, что вчера вечером. Сказала, работа у нее срочная, утром клиентка придет. А чем это пахнет? — Старуха потянула носом. — Батюшки, никак газ!

Пес вдруг присел на задние лапы и взвыл.

— Слесаря надо, — сказала Ленская, — дверь железная, просто так не сломаешь.

— Зачем ломать? — встрепенулась соседка. — Не нужно ломать. У меня ключи Верины есть.

Пес уже выл, не переставая. Старуха охнула, метнулась в свою квартиру и мигом вернулась с ключами. Из открытой двери так воняло, что даже собака закашлялась. Николай прикрылся платком и бросился на кухню.

— «Скорую» надо! — крикнул он оттуда.

Когда потянуло сквозняком, Ленская протиснулась на кухню, ее второй подчиненный в это время сдерживал набежавших соседей и вызывал «Скорую помощь». По крошечной кухне гулял ветер из раскрытого настежь окна. На полу головой к раскрытой духовке лежала женщина в домашней одежде. Ручка духовки была уже выключена Николаем, однако в кухне здорово пахло газом.

Женщину вытащили, лицо ее было сине-серым.

— Неужели опоздали? — Ленская покачала головой, пока Николай искал пульс.

— Вроде пульс есть… — неуверенно сказал он и похлопал женщину по щеке.

Тут подоспела «Скорая». Ленскую оттеснили, врачи засуетились возле Веры, сказали, что срочно везут в реанимацию.

Посторонних кое-как разогнали, а Ленская отправилась побеседовать с соседкой.

— Как думаете, обойдется? — спросила соседка, наливая Ленской крепкого горячего чая.

У Ленской от крепкого чая начиналось сердцебиение и проблемы со сном, однако пришлось отхлебнуть пару глотков для разговора.

— Состояние тяжелое, — вздохнула она. — Вот что, ее саму вы не видели, так, может, видели, кто к ней утром приходил?

В это время зазвонил ее телефон.

— Есть, Александра Павловна! — рапортовал оперативник из Эрмитажа. — Нашли ваш кардиганчик. Точно, девица в нем была, фотку немедленно высылаем!

Телефон блямкнул, показывая, что пришла эсэмэска. На фотографии видно было слегка размытое лицо. Нос чуть длинноват, волосы светлые, прямые…

— Эту женщину вы сегодня не видели?

— Сегодня не видела, — соседка нахмурилась и поднесла телефон ближе к лицу, — а вчера во второй половине дня точно она приходила. У меня Мартик тявкнул, я — в глазок, мало ли что… Смотрю — девица к Вере звонит. Только на ней курточка другая была и волосы в кичу забраны. А шея вся в прыщах, вот.

— И что дальше было?

— Да ничего, Вера дверь открыла, проходите, говорит. Ну, я вижу, что все в порядке, клиентка к ней пришла по договоренности, я и пошла дальше оладьи жарить.

— На чем она приехала, не видели? — без надежды на успех спросила Ленская.

— Не знаю, чья, а только чужая машина у нас в это время стояла. Марку не знаю, цвет красный, и номер на две восьмерки заканчивается.

Опрос остальных соседей ничего не прояснил, только один пенсионер сказал, что красная машина была «Тойотой».

— Вот и ищи теперь по городу красную «Тойоту» с номером, оканчивающимся на две восьмерки… сколько таких номеров в городе? Тысяча, а то и больше, да может, бабка еще и напутала, — вздохнул один из подчиненных.

— Значит, она вчера приехала к мастерице, сказала, что ей срочно нужно кардиган в порядок привести, а сегодня кардиган забрала и Щукину отблагодарила, головой в духовку сунув. Боялась, что та ее опознать сможет, если что. И нас на след навести.

Ленская на мгновение задумалась и добавила:

— И искать ее нужно сейчас поблизости от бутика «Прекрасная скво». Дуреху Каринку она убить должна, потому что та на ее след точно выведет. Хозяйку бутика она не тронет — та насмерть стоять будет, мол, не знаю ничего и не ведаю. Едем сейчас туда! — Ленская вскочила с места, так что спину пронзило болью.

На бегу она велела спине заткнуться и не мешать расследованию. Помогло.

В бутике никто не брал трубку телефона. Послали туда ближайшую патрульную машину, та что-то замешкалась, так что Ленская уже начала волноваться.

В бутике «Прекрасная скво» все так же смотрели со стен красивые индианки в обнимку с такими же красивыми ламами. В помещении не было ни души. Входная дверь захлопнулась с грохотом, и тогда только из подсобки выглянула продавщица. Чем-то она была неуловимо похожа на Карину, но не она.

— Где Карина? — крикнула Ленская.

— Не знаю… — Девушка попятилась. — Ее Алла Геннадьевна уволила, меня срочно вызвала… а вы кто?

— Карина давно ушла?

— Т-только что… а вы кто?

Николай выругался сквозь зубы и выбежал из магазина.

— Черный ход! — осенило Ленскую.

И правда, Карина курила очень часто. И наверняка прятала где-то там свои сигареты. И уж конечно, не собиралась оставлять их выжиге-хозяйке.

Додумывала эту мысль Ленская уже на бегу. Пока она плутала в коридорах, пока толкала тяжелую дверь, прошло время. Карину она увидела во дворе. Она отбивалась от высокой девицы, одетой в тот самый кардиган. Видно, и правда, никакую другую одежду носить не может, раз даже сейчас такую приметную вещь надела.

— Помогите! — верещала Карина, но девица поддала ей ногой в живот и тут же подняла руку с зажатой в ней дубинкой.

— Стоять! — закричала Ленская. — Полиция! Стрелять буду!

Это было полное вранье: стрелять она, конечно, умела, но по причине плохого зрения никогда не попадала в мишень, так что пистолет ее очень давно пылился в сейфе.

Убийца же оглянулась на мгновение, и в глазах ее отразилась майор Ленская — затурканная, сутулая, бледная немочь. Очки в простой дешевой оправе и жидкий хвостик волос, стянутый на затылке аптечной резинкой. Посчитав, надо думать, что от этой тети ничего плохого можно не ждать, девица повернулась к Карине, но тут мимо Ленской стрелой пронесся Сергей. Одним прыжком он достиг середины двора и схватил убийцу за руку.

Точнее, хотел схватить, но она умудрилась выскользнуть, оставив в его руках кусок рукава того самого кардигана. Тут Карина пошевелилась и ухватила его за ногу. Пока он вырывался, убийца выбежала через калитку в переулок. Сергей бросился за ней.

— Жива? — сказала Ленская, присаживаясь перед Кариной на корточки, при этом коленки ее предательски заскрипели.

— Ой, что это было? — лепетала Карина. — За что она на меня?

— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, — вздохнула Ленская, — радуйся, что цела осталась. Вере Щукиной хуже пришлось…

— Ой-ой-ой… — С опозданием до Карины дошло, как ей повезло.

— Ушла, — сказал, вернувшись, запыхавшийся Сергей, — ушла стерва. У нее машина тут рядом стояла, номер я запомнил.

Он взялся за телефон, связался с дежурным дорожно-патрульной службы и объявил машину в розыск.

— Пока они раскачаются, она успеет бросить машину и сбежать! — проговорила Ленская, выразительно взглянув на своего подчиненного. — Движение здесь одностороннее, так что ей деваться некуда — она сейчас по набережной Фонтанки едет!

Два раза повторять не пришлось: Сергей бросился к своей машине и помчался за преступницей.

В глубине души Сергей считал, что уже опоздал, что та уже затерялась в потоке городского транспорта, но он так уважал свою начальницу и так привык беспрекословно ей подчиняться, что у него и мысли не возникло обсуждать ее приказ. Не приказ даже — а всего лишь намек.

И как всегда, оказалось, что Ленская права.

Выехав на набережную Фонтанки, Сергей увидел длинную пробку, и в ней — знакомую красную машину.

Прицепив на крышу своего автомобиля проблесковый маячок, он выехал на тротуар и, распугивая прохожих, поехал за красной «Тойотой».

Преступница увидела его, тоже свернула на тротуар, потом через арку въехала во двор.

Сергей повернул за ней.

Красная машина на полной скорости пересекла двор, едва не сбив зазевавшуюся старушку, и выехала в другую арку.

Сергей не отставал от нее.

Выехав из арки, красная машина хотела свернуть направо, но навстречу ей ехал микроавтобус с надписью «Цветы». «Тойота» резко вывернула, чтобы избежать столкновения, женщина за рулем не справилась с управлением, и красная машина на полном ходу врезалась в фонарный столб…

— Черт-те что! — Сергей припарковался и выскочил из машины.

Микроавтобус затормозил так резко, что двери открылись, и на мостовую вывалились ящики, где стояли горшки с азалиями. Силуэт водителя в «Тойоте» оставался неподвижным. Сергей осторожно подошел ближе и потянул носом воздух. Бензином не пахло, стало быть, в ближайшее время не взорвется. Он потянул на себя дверцу машины, женщина качнулась и повернула голову.

— Вы ранены? — спросил Сергей.

Никто ему не ответил. Женщина смотрела на него неподвижными стеклянными глазами.

— Ну что там? — спросила Ленская.

— Мертва, — ответил врач, — на месте умерла. Руль в грудную клетку врезался, все в клочья… как говорят в таких случаях — повреждения, несовместимые с жизнью.

Труп увезли, Ленской отдали сумку убитой. В сумке нашли дубинку — какое-то очень прочное тяжелое дерево. Дубинка была убрана в чехол от обычного зонтика.

— Вот и орудие убийства, — пробормотала Ленская, — этим она проломила голову тому типу в Эрмитаже. И пронесла свободно, в дамской сумке — зонтик и зонтик, никто не подумает…

Машину обыскали и в тайнике под сиденьем нашли узкий сверток в плотной бумаге. Открыли сверток, и перед ними предстал холст небольшого размера. На холсте был изображен немолодой мужчина в сверкающих латах с жезлом в руке. Выражение лица мужчины поражало суровой непреклонностью.

Как уже говорилось, Александра Павловна Ленская обладала феноменальной фотографической памятью. Так, сейчас она сразу же вспомнила репродукцию в альбоме Тинторетто. Это был портрет адмирала Джузеппе Морозини. Даже на ее непросвещенный взгляд по состоянию холста было ясно, что картина старая. Стало быть, именно эту картину похитила убийца, а вовсе не унесли ее на реставрацию, как утверждали в Эрмитаже.

— Очень интересно, — пробормотала Ленская и взялась за телефон.

Настал момент поговорить с Дмитрием Старыгиным в официальной обстановке.

Однако на ее вопрос, где ей отыскать господина Старыгина, ответили, что в данный момент это сложно, поскольку Дмитрий Алексеевич Старыгин буквально сегодня утром улетел в Венецию. Повез картину на временную выставку. Какую картину? Портрет адмирала Морозини, автор — Якопо Тинторетто.

А хранитель отдела итальянской живописи господин Лютостанский на больничном. Сердце прихватило, человек все-таки немолодой…

— Вот тебе и здрасте, — сказала Ленская сама себе.

Получалось, что она проворонила важные вещи. Получалось, что ее обошли, обманули, объехали на кривой козе, и кто? Этот несчастный реставратор, чтоб ему никогда больше кисть в руки не взять!

Любезный стюард помог Старыгину вынести ящик с картиной из самолета. Возле самого трапа к Дмитрию Алексеевичу подошла высокая молодая женщина в узких джинсах и короткой куртке мягкой коричневой кожи. Длинные волосы цвета палой листвы рассыпались по ее плечам. Девушка была не только красива, чувствовалось, что есть у нее и ум, и характер.

Впрочем, Старыгину было не до того, он переживал за картину. Как только служба безопасности Эрмитажа доставила картину прямо к самолету и передала ему с рук на руки, так с тех пор Дмитрий Алексеевич не знал ни минуты покоя. Он летел бизнес-классом, так что ему разрешили держать картину при себе. И все равно, за весь рейс он не сомкнул глаз и не встал с места. Он уговаривал себя, что в полете с картиной ничего не может случиться, но в голову как назло лезли кадры из каких-то боевиков про захват самолета и ограбление в воздухе.

Так что Дмитрий Алексеевич смотрел на незнакомку сдержанно и настороженно.

— Доктор Старигин? — осведомилась она, забавно коверкая русскую фамилию.

— Да, я Старыгин. — Дмитрий Алексеевич осторожно улыбнулся. — А вы…

— Я — доктор Контарини. — Девушка по-мужски протянула ему руку. — Сотрудник музея Коррер.

За спиной девушки стояли два молчаливых карабинера.

— А это — та самая картина. — Старыгин показал на громоздкий ящик, как будто представляя итальянке своего знакомого.

— Мальчики! — Доктор Контарини повернулась к карабинерам. — Возьмите ящик!

Парни послушно подхватили ящик с картиной и понесли его к зданию аэропорта. Старыгин проводил их глазами и почувствовал, что с души его свалился гранитный валун.

Он ожидал, что его вместе с бесценным багажом прямо на поле посадят в автомашину. Во всяком случае, именно так все обстояло, когда он сопровождал картину Врубеля в музей Гугенхейма в Нью-Йорке. Но здесь было иначе: вся компания пешком прошла служебными коридорами аэропорта и вышла на крытый пирс, за которым распахнулись сизо-зеленые воды лагуны. Только теперь Старыгин вспомнил, что Венеция — это город, в котором нельзя перемещаться на автомобиле. И вместо такси у них моторные лодки.

Возле причала покачивался на волнах небольшой катер с трехцветным флажком на носу. Высокий рулевой в форме карабинера помог перенести на катер ящик с картиной, Старыгин перебрался на борт и протянул руку синьоре Контарини. Она, однако, недовольно поморщилась и отвергла его помощь.

Все ясно, подумал Старыгин, синьора доктор хочет показать, что ни в чем не уступает мужчинам и не нуждается ни в каких поблажках. А всякие попытки помочь расценивает как мужской шовинизм. Он мысленно пожал плечами.

Одно хорошо — за картину теперь отвечает она, а не он. И это радует.

Катер отвалил от пирса и заскользил по узкому протоку, выходящему к венецианской лагуне. По сторонам этого протока торчали из воды подгнившие столбы, на каждом из которых сидели крупные самоуверенные чайки. Одна из этих чаек сорвалась со столба и полетела вслед за катером как почетный караул.

Навстречу один за другим проплывали лодки и катера самых различных форм и размеров и медлительные кораблики-мотоскафы — единственный общественный транспорт, соединяющий аэропорт с островным городом.

Вскоре проток закончился, и катер вылетел на простор лагуны. Впереди показались стройные силуэты церквей и колоколен самого прекрасного города Европы.

Дмитрий Алексеевич перегнулся через борт, любуясь открывшейся панорамой.

— Вы первый раз в Венеции? — вежливо осведомилась итальянка, чувствовалось, что она задала дежурный вопрос и ответ ее не слишком интересует.

— Нет, что вы, конечно, не первый, но все равно каждый раз это производит на меня ошеломляющее впечатление! Особенно этот первый взгляд…

Старыгин сказал это с таким искренним жаром, что молодая женщина невольно улыбнулась. Улыбка была довольно сдержанной, но все равно красила ее.

Катер пересек лагуну, развернулся и по широкой дуге подошел к причалу, расположенному рядом с Пьяццеттой — площадью, непосредственно примыкающей к главной площади города, единственной, которую называют площадью, точнее — Площадью с большой буквы сами венецианцы — площадью Сан-Марко, в любое время дня и ночи заполненной шумными, многоязычными толпами туристов и такими же шумными стаями голубей.

Старыгин ничуть не удивился, что они прибыли в самый центр туристической Венеции: ведь именно здесь, на площади, прямо напротив собора Святого Марка, располагается музей Коррер, куда он привез картину Тинторетто.

На причале их поджидали еще два немногословных карабинера, которые бережно приняли ящик с картиной. Теперь вся группа выстроилась ромбом — один карабинер впереди, за ним двое с ящиком и затем — замыкающий. Следом за карабинерами шли Дмитрий Алексеевич и доктор Контарини.

Карабинеры с важным видом проследовали через площадь, раздвигая толпу туристов, как ледокол раздвигает весенние льды, вошли под опоясывающую площадь аркаду и оказались перед служебным входом музея. Старыгин со своей итальянской коллегой вошел в музей, и тут к нему подошла служительница в строгом черном костюме, с музейным бейджем на лацкане.

— Доктор Старигин? — осведомилась она.

— Да, это я.

— Для вас есть письмо. — Женщина протянула ему узкий конверт, на котором было отпечатано имя реставратора.

— От кого это? — удивленно осведомился Дмитрий Алексеевич.

Однако служительница, не ответив, уже исчезла в боковом коридоре.

Заинтригованный, Старыгин разорвал конверт по краю и достал из него листок желтоватой бумаги. На этом листке было написано от руки по-итальянски:

«Исповедальня церкви Святого Моисея».

Чуть ниже было указано время и добавлены еще два слова, на этот раз латинские: «Secretum Secretorum».

Старыгин не представлял, кто оставил ему эту записку, но два латинских слова, приписанные внизу, те самые два слова, которые он прочел на портрете адмирала Морозини, заставили его сердце забиться от волнения.

Он должен пойти на встречу! Должен увидеть автора лаконичной записки! Должен узнать то, что известно ему!

Старыгин взглянул на часы.

До времени, указанного в записке, оставалось меньше получаса.

— Простите, доктор, — смущенно обратился он к своей итальянской коллеге, — я не слишком хорошо знаю Венецию. Где находится церковь Святого Моисея?

— Церковь Сан-Моизе? — в голосе итальянки прозвучало удивление и неодобрение. — Но это совсем неинтересная церковь! Один из худших образцов венецианской архитектуры! Мэтр Джон Рескин назвал ее самой неуклюжей постройкой Венеции! В нашем городе множество куда более интересных церквей и соборов!

— Не сомневаюсь. Но все же… кажется, эта церковь где-то совсем неподалеку?

— Ну да, в двух шагах отсюда по калле Валларессо.

— Тогда — простите, но я вас должен ненадолго покинуть.

— Как? Но мы с вами не успели переговорить о картине…

— Ну, пока вы ее распакуете, я уже вернусь! Простите… — И Старыгин, не дожидаясь возражений, покинул музей. Он шел быстро, не оглядываясь, потому что не хотел встречаться глазами с коллегой. Что она подумает про него? Что он — несерьезный человек.

«Да и пускай, — неожиданно подумал Старыгин, — в конце концов, я только сопровождал картину. Пока они там с документами разберутся, я уже вернусь. Я должен разобраться в этой странной истории с портретом адмирала».

Он поймал себя на мысли, что не слишком удивился записке, в глубине души он ожидал чего-то подобного. На его пути уже встречались тайны, ему приходилось пускаться во все тяжкие, чтобы разгадать их. Старыгин почти смирился, видно, такая уж у него судьба, и даже себе не признавался, что от спокойной жизни начинает немного скучать.

Он прошел по нарядной торговой улочке, где в витринах были выставлены наряды от самых знаменитых модельеров Италии. Ценники на этих нарядах были астрономические.

Не отвлекаясь на высокую моду, Дмитрий Алексеевич дошел до одного из бесчисленных мостов, обернулся и увидел белоснежный, покрытый лепниной барочный фасад церкви.

Он понял причину неодобрительного отзыва своей итальянской коллеги: в этой церкви все действительно было чересчур, всего было слишком много. Особенно забавными были белокаменные верблюды на фасаде.

Время, указанное в записке, стремительно приближалось, и поэтому Дмитрий Алексеевич, не задерживаясь перед пышным фасадом, вошел внутрь церкви.

Внутри она тоже была отделана с избыточной роскошью. В стеклянной будочке возле входа сидел пожилой служитель, который за три евро продал Старыгину билет и план церкви. Взглянув на этот план, Дмитрий Алексеевич узнал, что в капелле слева от входа находится «Тайная вечеря» Пальмы Младшего и «Омовение ног» Тинторетто. Но сегодня его интересовало совсем другое.

Оглядевшись, Старыгин направился к резной кабинке исповедальни, которую он увидел справа, за мраморным надгробием какого-то средневекового аристократа.

Отдернув шторку, он вошел в кабинку, опустился на деревянную скамью и взглянул на часы.

Он успел вовремя. До назначенного времени оставалась всего одна минута.

И тут за деревянной решеткой послышался шорох, скрип скамьи, и затем прозвучал приглушенный голос:

— Secretum Secretorum!

Неизвестный замолчал, словно ожидая какого-то ответа.

Старыгин на мгновение замешкался, но потом сообразил, чего ждет от него неизвестный собеседник. Он пригнулся к решетке и вполголоса проговорил:

— Ventisei diciassette. Двадцать шесть семнадцать.

— Слава богу! — прозвучало из-за решетки. — Вы ее привезли? Она здесь, в Венеции?

— Вы говорите о картине? — уточнил Старыгин. — О портрете адмирала Морозини?

Вместо ответа за решеткой раздался какой-то странный звук — хрип, перешедший в стон. Затем наступила тишина.

— Что с вами? — удивленно проговорил Дмитрий Алексеевич. — Что случилось?

Ему никто не ответил.

В душу Старыгина закрался страх. Он торопливо выбрался из кабинки, взглянул на ее вторую половину — ту, где находился его невидимый собеседник.

Дверца кабинки была приоткрыта.

Старыгин не удержался и заглянул в проем.

В полутьме исповедальни он разглядел привалившегося к стене человека в черном плаще и классической черной маске. Человек этот не подавал никаких признаков жизни.

«О господи! — подумал Старыгин. — Он, кажется, мертв!»

Первым его побуждением было открыть кабинку, попытаться оказать помощь неизвестному, позвать кого-то…

Но тут он оглянулся и увидел в глубине церкви быстро удаляющуюся фигуру. В этой фигуре было что-то странное, неправдоподобное, фантастическое…

Ну да, на удаляющемся человеке, как и на незнакомце в исповедальне, был черный шелковый плащ, полы которого были распахнуты, как крылья летучей мыши. Гигантской летучей мыши.

Старыгин бросился было за этой зловещей фигурой по гулким камням церковного нефа…

Но вдруг фигура поравнялась с колонной и тут же исчезла, исчезла без следа, как будто растворилась в полутьме церкви.

И тут Старыгин осознал весь ужас своего положения.

Кроме него и служителя при входе, в церкви не было ни души. Если он обратится к служителю — тот, разумеется, вызовет полицию, и его, Старыгина, несомненно, арестуют как единственного подозреваемого в убийстве.

И он не сможет ничего привести в свое оправдание! Не рассказывать же полицейским о странной, непостижимым образом исчезнувшей фигуре, похожей на гигантскую летучую мышь!

Этого еще не хватало! И так не слишком они поверят иностранцу, да еще сочтут его ненормальным. Старыгин представил долгое нудное разбирательство в полицейском участке, как придется ждать представителя русского консульства и как из музея Коррер явится эта высокомерная итальянка и будет смотреть на него чуть насмешливо, а он будет оправдываться и мямлить. А возможно, она не станет его защищать, ведь, с ее точки зрения, он, Старыгин, повел себя весьма и весьма странно, сбежал из музея, сунув им картину Тинторетто…

Может быть, это было малодушием, но Дмитрий Алексеевич проскочил мимо служителя, опустив глаза, вышел из церкви и смешался с шумной толпой туристов, в восторге любующихся самой безобразной церковью Венеции.

Взволнованный и напуганный сценой, невольным свидетелем которой ему пришлось стать, Старыгин с толпой китайских туристов прошел несколько кварталов.

Решив, что этого достаточно и никто не свяжет его с трагическим происшествием в церкви Сан-Моизе, он отделился от туристов и свернул в первый попавшийся переулок.

Прикинув, в какую сторону нужно идти, чтобы вернуться в музей, он быстро пошел в избранном направлении.

Казалось, он попал в совершенно другой город.

Только что вокруг была многоголосая толпа, сверкали яркие витрины магазинов и кафе, а теперь Старыгин шел по тихой, безлюдной улочке, на которой трудно было бы разминуться двум пешеходам. Мрачные каменные стены были покрыты многовековой плесенью, в них не было не только витрин, но даже окон.

Что ж, подумал Старыгин, такую Венецию тоже нужно увидеть, и в ней есть своеобразное очарование. Правда, его не так просто заметить и еще сложнее оценить.

И тут, в довершение ко всему, впереди него переулок перебежала тощая черная кошка.

Дмитрий Алексеевич вовсе не был суеверен, однако на сердце у него стало как-то неспокойно, что совсем неудивительно, учитывая предыдущие события. Кто был тот человек, который прислал ему записку и назначил свидание в церкви? Как он связан с картиной, которую привез Старыгин? Для чего нужно было, чтобы привезли именно ту, где адмирал изображен с окровавленным жезлом? И откуда взялся этот второй портрет, если раньше о нем вообще никто не слышал?

Все эти вопросы Дмитрий Алексеевич задавал себе на ходу, не получая ответов. Он прибавил шагу, чтобы покинуть это неприятное место, и вскоре переулок действительно закончился.

Старыгин оказался на краю очередного канала, причем здесь не было ни моста, ни набережной, по которой можно было бы пройти, — переулок просто обрывался в темную маслянистую воду. Чуть в стороне на этой воде покачивалась старая моторная лодка.

Старыгин ничуть не расстроился.

Он не сомневался, что в считаные минуты выйдет к каким-то знакомым местам, к людным, облюбованным туристами улицам между площадью Сан-Марко и мостом Риальто, а потому развернулся и пошел назад по тому же переулку.

Он прошел весь переулок от начала до конца, свернул на более широкую улицу. Кажется, именно здесь он разминулся с китайскими туристами…

Нет, все же не здесь — эта улица была такой же безлюдной и неприветливой, как прежний переулок. Не слышно ни шума толпы, ни голосов, ни музыки…

Ничуть не расстроившись, Старыгин прибавил шагу, прошел до следующего перекрестка и задумался.

В обе стороны уходили такие же мрачные и безлюдные улицы.

В это время справа раздались неровные шаги.

По улице навстречу Дмитрию Алексеевичу шла сгорбленная старушка, одетая во все черное, с черной же старомодной шляпкой на голове и черной сумкой в руках. Старушка остановилась перед обшарпанной дверью, покрытой облезлой масляной краской неопределенного цвета.

— Синьора! — обратился к ней Старыгин по-итальянски. — Вы не подскажете мне, в какую сторону нужно идти, чтобы попасть на площадь Сан-Марко?

Старуха ничего не ответила, мрачно взглянула на Старыгина, достала из сумки большой кованый ключ, отперла дверь и удалилась, заперев дверь перед самым носом Дмитрия Алексеевича.

— А еще говорят, что итальянцы на редкость приветливы! — проворчал он.

Снова оставшись в одиночестве, Старыгин задумался.

Мрачная старуха появилась справа. Следовательно, там есть какие-то обитаемые места…

Он повернул направо и снова пошел вперед.

Улица, по которой он шел, была такой же мрачной, безлюдной и неприветливой, как прежняя. Вскоре она кончилась, уткнувшись в берег канала.

Да что же это такое! Откуда пришла та старуха, если здесь очередной тупик?

Старыгин начал беспокоиться. Он и так потерял уже много времени на бесплодные блуждания в каком-то унылом углу Венеции, а конца этим блужданиям не было видно.

Взяв себя в руки, он снова развернулся и пошел назад.

Скоро он снова пришел на перекресток, но он готов был поклясться, что перекресток этот был совсем не тот, от которого он ушел несколько минут назад. Другие стены, другие двери по сторонам — хотя так же наглухо запертые…

Вдруг над головой Дмитрия Алексеевича хлопнуло окно.

Он поднял голову и увидел в этом окне женское лицо.

Лицо это было, пожалуй, некрасиво, но необычно и выразительно, оно чем-то напоминало лики святых на старых византийских иконах. Это сходство усиливалось окружавшим лицо нимбом светло-бронзовых волос, а также прямоугольником окна, которое служило как бы рамой для женского лица.

Женщина в окне посмотрела на Старыгина и, ни слова не говоря, показала ему рукой налево. Дмитрий Алексеевич хотел что-то спросить у незнакомки, но не успел: окно захлопнулось с таким же звуком, с каким только что распахнулось.

Старыгин пожал плечами.

Странные люди живут в этом квартале…

Впрочем, налево так налево, тем более что направо от этого перекрестка он только что прошел и уткнулся в тупик. Правда, перекресток, кажется, был вовсе не тот… но, в конце концов, он всегда может вернуться на исходную точку…

Впрочем, в последнем Дмитрий Алексеевич вовсе не был уверен: в последние полчаса ему никак не удавалось вернуться туда, откуда он вышел. Видимо, Венеция хотела доказать ему утверждение древнегреческого философа, что в одну реку нельзя войти дважды.

Ну, или в один канал, пользуясь местными терминами.

Старыгин пошел налево.

Эта улица ничем не отличалась от всех предыдущих: такая же узкая, такая же мрачная, такая же безлюдная, окруженная такими же сырыми, заплесневелыми стенами.

Улица сделала небольшой поворот, и впереди показался портал церкви.

Это было что-то новое, и это новое сулило надежду. Венецианские церкви облюбованы туристами, они нанесены на карту города, и возле церкви всегда можно сориентироваться. Ну, или спросить у кого-нибудь дорогу до нужных мест.

Старыгин приободрился и прибавил шагу.

Церковь приближалась и становилась все лучше видна.

Дмитрий Алексеевич невольно залюбовался ее строгим и в то же время удивительно гармоничным фасадом. В нем чувствовалось влияние готического стиля — но не было присущей готике сухости и математически выверенной симметрии. Церковь была слегка асимметрична, и это придавало ей какую-то теплую, живую красоту. Так иногда какая-то врожденная неправильность придает необычную привлекательность человеческому лицу.

Старыгин вспомнил основные принципы японской эстетики: саби-ваби, то есть практичность, и простоту, югэн и сибуй.

Многие в последнее время знают и ценят принципы простоты и практичности, часто вспоминают сибуй — присущую красивой вещи первозданность, некоторую грубость, проявление природных свойств материала. Гораздо реже говорят о принципе югэн — свойственной красоте легкой неправильности, асимметрии. Так, исходя из этого принципа, ваза на каминной полке никогда не должна стоять точно в центре, она непременно должна быть немного смещена в сторону…

Поймав себя на этих мыслях, Старыгин огорчился: он до того проникся своими профессиональными познаниями, что не может просто наслаждаться красотой картины, пейзажа или, в данном случае, церкви — он непременно должен анализировать эту красоту, подводить под нее какую-то теоретическую базу…

За этими мыслями Дмитрий Алексеевич подошел к церкви.

Возле нее не было ни души. Старыгин подергал дверь, но она была заперта. Правда, на стене рядом с этой дверью висела табличка, на которой было написано, что церковь Святого Деметрия открыта для посещений каждый день с девяти утра до шести вечера, но вход в нее сбоку, со стороны северного нефа.

Старыгин отметил, что эта церковь посвящена его святому, его небесному покровителю, и обошел вокруг церкви.

И правда, сбоку он обнаружил небольшую дверь, вид которой не вселял большой надежды. Дверь была старая, дерево потемнело от времени, ручка, когда-то, надо полагать, бронзовая, теперь была буро-зеленой.

Старыгин оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни души. Без надежды на успех он потянул дверь на себя.

Она подалась, и Дмитрий Алексеевич вошел в церковь.

Внутри эта церковь казалась больше и внушительнее, чем снаружи. Она была довольно просто отделана — потолок без росписей и резьбы поддерживали потемневшие от времени дубовые балки, строгие белые стены украшали несколько картин со сценами из жизни святого. В алтаре перед деревянным распятием стоял букет лилий, распространявших сильный сладковатый запах.

В первый момент Старыгину показалось, что в церкви никого нет, но затем он увидел в боковом проходе человека в темном монашеском одеянии, который молился, опустившись на колени.

Старыгин не хотел мешать ему, но монах завершил молитву и поднялся. Дмитрий Алексеевич направился к нему, чтобы спросить дорогу, но монах прижал палец к губам и пошел вглубь церкви, жестом показав Старыгину следовать за собой.

Старыгин, заинтригованный, подчинился.

Следом за монахом он вошел в открытую дверь, по-видимому, соединявшую боковой неф церкви с ризницей.

Они оказались в просторном светлом помещении, на стенах которого были развешаны несколько превосходных картин.

Старыгин невольно залюбовался ими, подумав, что в Венеции даже в небольших и малоизвестных церквях можно найти подлинные шедевры. Особенно хороша была одна картина — несомненно, «Тайная вечеря». По точному, выразительному рисунку и резкому, мрачному колориту Дмитрий Алексеевич узнал кисть Тинторетто. При этом, хотя Тинторетто часто обращался к этому сюжету, Старыгину никогда не приходилось видеть репродукции именно этой картины. Она отличалась от всех прочих работ на тот же сюжет удивительно тонким, выразительным изображением каждого лица. Не только Христос, но и все апостолы были изображены с поразительной живостью, в них чувствовалось портретное сходство с конкретными, живыми людьми.

Особенно один персонаж, судя по положению на картине и выражению лица, Иуда Искариот, показался не только живым и выразительным, но знакомым Старыгину. Дмитрий Алексеевич где-то видел это лицо, но где и когда — он отчего-то не мог вспомнить, как ни старался…

Удивленный и восхищенный, Старыгин забыл, что пришел в эту церковь только для того, чтобы спросить дорогу. Он достал свой мобильный телефон и несколько раз сфотографировал картину, не спросив у монаха, разрешена ли здесь фотосьемка.

Впрочем, пока Дмитрий Алексеевич любовался картиной, монах куда-то исчез.

Старыгин удивленно огляделся.

Теперь в ризнице он был совершенно один.

Дмитрий Алексеевич направился к двери, через которую он вошел в ризницу, и с удивлением убедился, что эта дверь заперта. Какой-то неприятный холодок пробежал по его спине.

Впрочем, тут же подумал он, ничего страшного не произошло, должно быть, монах закрыл дверь по ошибке и сейчас вернется, чтобы выпустить его. Он немного подождал и затем постучал в дверь — сперва деликатно, негромко, потом гораздо сильнее.

Дверь не открылась, и никто не отозвался на его стук.

Ничего, убеждал он себя, главное, не впадать в панику. Рано или поздно кто-нибудь откроет ризницу…

Рано или поздно. Хотелось бы, чтобы это случилось скорее.

Дверь по-прежнему не открывалась, и Дмитрий Алексеевич на всякий случай обошел ризницу, чтобы проверить, нет ли из нее другого выхода.

И его надежда оправдалась: в дальнем углу помещения он увидел маленькую дверцу, обитую железными полосами. Он потянул за ручку — и дверца открылась. Из-за нее потянуло сыростью и холодом, но это был все же выход, и Старыгин решился.

Чтобы войти в эту дверь, ему пришлось пригнуться.

Он сделал шаг вперед, еще один шаг…

За дверью было темно, и он шел очень осторожно — кто знает, что поджидает его в этой темноте. Во всяком случае, не хотелось бы переломать ноги.

Вскоре эта предосторожность оправдалась: сделав несколько шагов в темноте, Старыгин едва не упал, поскольку впереди оказалась ведущая вниз каменная лестница. Чудом сохранив равновесие, он начал еще более осторожно спускаться по этой лестнице.

К счастью, спуск оказался недолгим. Пол под ногами Старыгина снова стал ровным, а в следующий момент над головой у него вспыхнул свет. Видимо, сработал датчик, который включал освещение при появлении человека.

По контрасту с прежней темнотой свет показался Старыгину до того ярким, что он невольно зажмурился.

Впрочем, скоро он смог открыть глаза и оглядеться.

Дмитрий Алексеевич находился в большом помещении без окон, с каменным полом и низким сводчатым потолком. Освещение, поначалу показавшееся ему ярким, в действительности было тусклым, едва достаточным для того, чтобы разглядеть обстановку этого странного подвала.

Впереди, в дальнем конце подвала, Старыгин увидел картину.

Судя по композиции, это была еще одна «Тайная вечеря», удивительно похожая на ту, которую он недавно видел в ризнице. Рассмотреть картину подробнее не позволяло тусклое освещение подвала и большое расстояние до картины.

Дмитрий Алексеевич подошел ближе.

Картина и правда была удивительно похожа на ту, что в ризнице. Из таинственной полутьмы холста, словно из глубины веков, на Старыгина глядели такие же живые, выразительные лица, хотя что-то в них заметно отличалось от первой картины.

Подойдя еще ближе, Старыгин увидел на полу перед картиной светильник, какие очень часто ставят в старинных храмах, чтобы туристы могли лучше рассмотреть живописные и скульптурные шедевры. Для этого достаточно опустить в щель на цоколе светильника монету в одно евро.

Старыгин пошарил в кармане, нашел монету и опустил ее в монетоприемник.

Яркий свет залил картину — и Дмитрий Алексеевич тут же понял, что отличает эту картину от первой, которую он видел в ризнице.

Персонажи этой картины были одеты не в рубища нищих странников времен Нового Завета, а в дорогие и пышные наряды венецианских вельмож шестнадцатого века, в бархатные, расшитые серебром и золотом камзолы с кружевными манжетами и воротниками. Все остальное было таким же, как на первой картине, — композиция, расположение сотрапезников, их позы и лица. Та же Тайная вечеря, только в шестнадцатом веке…

Хотя, как это всегда бывает, пышная одежда удивительно изменила лица персонажей, придала им другие выражения. И теперь, в другом наряде, Старыгин понял, почему ему показался знакомым человек, сидящий на месте Иуды Искариота.

Теперь он даже удивился, как прежде не смог его узнать, ведь он видел это лицо много раз, проводил перед ним долгие часы в своем рабочем кабинете.

Это, несомненно, был адмирал Джузеппе Морозини, человек, чей портрет Старыгин привез в Венецию.

Пораженный этим открытием, Старыгин не отрываясь смотрел на адмирала.

Почему он никогда прежде не слышал о такой удивительной картине? Почему она не упоминалась среди работ Тинторетто?

А в том, что эта картина, как и первая, принадлежит кисти Тинторетто, Старыгин ничуть не сомневался. Об этом говорила и точность рисунка, и мрачный, торжественный колорит…

Рисунок как у Микеланджело, колорит как у Тициана — в который раз Старыгин вспомнил девиз великого живописца.

Он спохватился, что светильник скоро может погаснуть, и торопливо сфотографировал картину своим мобильным телефоном — несколько раз, немного меняя положение.

И успел как раз вовремя — таймер щелкнул, и яркий светильник погас…

Однако он погас не совсем. На какой-то короткий промежуток времени вместо обычного яркого света на картину упал бледно-лиловый свет ультрафиолетового светильника. И в этом свете Старыгин различил несколько слов, написанных поверх живописи.

Сверху стояли два латинских слова, которые он уже встречал на своем пути:

«Secretum Secretorum».

Тайная тайных.

А ниже, уже на современном итальянском, было приписано крупным, размашистым почерком:

«Каждый из тринадцати хранит свою часть тайны».

Едва Старыгин успел прочесть эту надпись, как светильник погас.

Он полез в карман, чтобы найти еще одну монету и снова включить подсветку картины, но в это мгновение за спиной у него раздались легкие, почти неслышные шаги.

Дмитрий Алексеевич обернулся.

К нему приближалась странная, фантастическая фигура в черном шелковом плаще и зловещей черной маске с огромным крючковатым носом, похожим на клюв чудовищного ворона.

Старыгин вспомнил, что в Венеции такая маска издавна зовется Чумным Доктором.

Когда-то, когда Италию, как и всю Европу, опустошали эпидемии Черной Смерти — чумы, врачи, посещая больных, надевали такие маски, чтобы предохранить себя от заражения. В длинный нос маски они помещали ароматические соли и эссенции, поскольку считалось, что их сильный запах может преодолеть заразу.

Когда чума ушла в прошлое, костюм Чумного Доктора сохранился как самая зловещая маска венецианского карнавала.

Старыгин шагнул навстречу незнакомцу и проговорил:

— Как хорошо, что вы нашли меня! Я уже думал, что мне придется просидеть в этом подвале до завтрашнего утра!

Незнакомец ничего не ответил. Вместо этого он вскинул правую руку. При этом полы его плаща взметнулись, как крылья гигантской летучей мыши, а из черного рукава вылетела горстка странного серебристого порошка. Старыгин уловил запах этого порошка — сладковатый, терпкий, удушливый. Он удивленно ахнул — и в то же мгновение провалился в темноту беспамятства.

Дверь библиотеки приоткрылась, и на пороге появился пожилой мужчина в лиловом камзоле с перевязью, тот самый мужчина с властным и решительным лицом, который сидел за столом по левую руку от человека со шрамом.

— Ах, это вы, адмирал! — На лице графа проступило смущение. — Что вам угодно?

— Мне непременно нужно переговорить с вами с глазу на глаз, — проговорил адмирал озабоченным голосом.

Граф Фоскари быстро переглянулся с ним, повернулся к живописцу и сказал ему:

— Извините нас, маэстро, мы ненадолго покинем вас.

Не дожидаясь ответа, оба патриция вышли из библиотеки.

Мастер Якопо проводил их взглядом.

Ему было любопытно, зачем пригласил его граф. Должно быть, хочет заказать ему какую-то картину…

Чтобы скрасить ожидание, живописец обошел библиотеку, разглядывая собранные здесь книги и картины.

Здесь имелись труды античных авторов, книги о морских сражениях, о путешествиях в дальние страны, а также труды по геральдике и описание знатнейших семей Венеции, среди которых семейство Фоскари занимало видное место.

Переходя от стола к столу, от шкафа к шкафу, мастер Якопо дошел до дальнего угла библиотеки. Здесь он обратил внимание на толстый фолиант, на переплете которого было вытиснено золотом:

«Античные редкости».

Античность всегда интересовала мастера. Он вытащил том с полки, но не успел открыть его, ибо заметил, что в задней стенке шкафа на месте книги оказалось круглое отверстие.

Влекомый вполне невинным любопытством, мастер Якопо прильнул глазом к этому отверстию.

Он отчетливо увидел другую комнату, несколько меньшую, чем библиотека. Комната эта была обставлена дорогой и красивой флорентийской мебелью, в глубине ее был альков, закрытый тяжелой портьерой из богато расшитого лионского бархата. В камине, облицованном черным мрамором, жарко пылал огонь. Подле этого камина стояли граф Фоскари и его гость адмирал. Патриции о чем-то беседовали, причем по их лицам и бурной жестикуляции видно было, что они ссорятся или по меньшей мере спорят о чем-то важном, спорят и не могут прийти к согласию.

Мастер Якопо хотел немедленно отстраниться от глазка — ведь подглядывать за людьми грешно. Однако в поведении двух патрициев было что-то столь интригующее и драматичное, что он не мог оторваться от этого зрелища. Ему хотелось запомнить их позы, выражения их лиц, чтобы позднее зарисовать их хотя бы углем, а затем использовать в одной из картин — такие позы и жесты были бы уместны в сцене бичевания Христа или в «Изгнании торгующих из Храма».

Однако сцена, свидетелем которой он невольно оказался, оборвалась сама собою: граф Фоскари что-то резко сказал адмиралу, повернулся и вышел из комнаты, напоследок хлопнув дверью.

Теперь уж не было смысла наблюдать за соседней комнатой. Мастер Якопо бросил в глазок последний взгляд… и застыл в изумлении: портьера, которая закрывала альков, неожиданно откинулась, и из-за нее показался еще один человек.

Это был некто в карнавальной маске. В мрачной и зловещей маске Чумного Доктора.

Несомненно, это был тот самый сбир, который преследовал мастера Якопо от самой его мастерской.

Выходит, понял мастер Якопо, сбир тайно присутствовал при разговоре адмирала с графом Фоскари…

Для адмирала появление сбира не явилось неожиданностью. Он что-то резко сказал сбиру, тот столь же резко ответил, приблизился к адмиралу и произнес длинную фразу. При этом черный клюв его маски уткнулся прямо в шею адмирала, как будто огромная черная птица клевала его.

Адмирал отшатнулся от человека в маске, опустил глаза, затем кивнул, словно на что-то соглашаясь.

Только теперь мастер Якопо сумел оторваться от странной сцены. Он поставил книгу на место и отошел от шкафа.

И сделал это весьма своевременно: дверь библиотеки беззвучно отворилась, и в нее торопливо вошел граф Фоскари. Лицо его было бледно, глаза печальны.

— Извините, друг мой, — проговорил граф с непривычной мягкостью, — я вынужден был оставить вас. Надеюсь, вы здесь не скучали.

— Что вы, милорд! — ответил мастер Якопо с подобающим смирением. — Я воспользовался этим временем, дабы ознакомиться с некоторыми сокровищами вашей библиотеки.

— Я рад, что мои книги пришлись вам по душе. Впрочем, теперь мы должны обсудить одно весьма важное дело. Как вы могли бы догадаться, я хочу поручить вам работу. Мне очень понравилась картина «Рождение Иоанна Крестителя», которую вы по моему заказу написали для церкви Санта-Мария-Формоза, и я хочу, чтобы вы написали в подобном же духе «Тайную вечерю»…

— Это большая честь для меня, — почтительно ответил мастер Якопо. В мыслях же его было смятение: если граф хотел всего лишь поручить ему написать картину на тему Тайной вечери, отчего он обставил их встречу такой тайной? Отчего беспокоился, не выследил ли кто-то художника на пути в его дворец?

Граф какое-то время молчал, словно к чему-то прислушиваясь или чего-то ожидая. Наконец он кивнул, словно его ожидание благополучно завершилось, и продолжил:

— Вы прекрасный живописец, вполне доказавший свое мастерство, но кроме того, я знаю о вас как о дельном и осторожном человеке, который умеет хранить тайны…

«Вот оно! — подумал мастер Якопо. — Теперь-то мы и дошли до дела! Теперь будет понятно, что за тайны хранит господин граф!»

— Для начала вы забудете о том, что видели в моей столовой!

Мастер Якопо вспомнил сцену за столом, вспомнил патрициев, занятых трапезой и беседой. Вспомнил удивительную игру света и тени, игру, которую он хотел перенести на холст, превратив ту сцену именно в «Тайную вечерю».

— Забыть? — переспросил он графа. — Мне нечего забывать, милостивый синьор. Я вовсе ничего не видел. На меня напала временная слепота. Со мной, знаете ли, так бывает.

— Отлично! Такая слепота — замечательное качество, особенно в наше непростое время.

Граф дал понять мастеру Якопо, что их разговор закончен, и покинул библиотеку. Тут же появился молодой слуга в камзоле графских цветов и, высокомерно взглянув на живописца, велел ему следовать за собой.

На сей раз мастера Якопо вывели к задней двери палаццо, где его уже дожидалась гондола.

Лодочник оттолкнулся от причала, и гондола заскользила по глади ночного канала.

И почти тут же мастер Якопо заметил, как в сотне локтей от них из глубокой тени выскользнула еще одна лодка.

На город уже опустилась ночная тьма, отчего трудно было разглядеть пассажира этой лодки, однако мастеру Якопо показалось, что он различил черный крючковатый нос Чумного Доктора.

Старыгин пришел в себя от холода. Он услышал негромкий плеск воды, поскрипывание деревянных уключин, пошевелился, открыл глаза — и увидел над собой проплывающие балки моста, а над ними — склоненные над каналом стены — блекло-розовые, терракотовые, тускло-бордовые, со стрельчатыми готическими окнами и резными балконами. А выше — треплющееся на ветру сохнущее белье, а еще выше, над ним — бледно-голубое небо с обрывками перистых облаков.

В следующее мгновение Дмитрий понял, что плывет по одному из бесчисленных каналов Венеции, полулежа на скамье гондолы.

А затем, переместив взгляд, он увидел и гондольера — высокого мужчину средних лет в полосатой тельняшке и соломенной шляпе с лентой, с лицом римского патриция времен упадка империи. Гондольер ловко орудовал длинным веслом, направляя свое суденышко к одному ему известной цели.

— Просыпайтесь, синьор! — проговорил он, оттолкнувшись ногой от края канала. — Мы приплыли туда, куда велел доставить вас ваш друг! Церковь Сан-Моизе!

— Друг? — удивленно переспросил Старыгин. — Какой друг?

Однако гондольер словно не расслышал его вопроса. Он придал своему лицу непроницаемое выражение, подвел гондолу к причалу и повторил:

— Конец маршрута! Церковь Сан-Моизе!

— Но все же… кто велел вам доставить меня сюда? Кто посадил меня в гондолу?

Гондольер как будто перестал понимать прекрасный итальянский язык Старыгина. Он нетерпеливо поджал губы и повторил, придерживая гондолу у причала:

— Конец маршрута! До свиданья, синьор!

На причале уже суетилась индийская семья, которая хотела воспользоваться свободной гондолой. Старыгину ничего не оставалось, как выйти на причал.

Он действительно оказался перед той самой пышной и безвкусной церковью, с которой начались его сегодняшние блуждания по Венеции. Каменный верблюд на фасаде церкви смотрел на Старыгина насмешливо и высокомерно. Ну и пусть, у верблюдов всегда такое выражение, что у живых, что у каменных.

От этой церкви было рукой подать до площади Сан-Марко, и через несколько минут Старыгин уже вошел через служебный вход в музей Коррер. Первый же встреченный служитель проводил его к доктору Контарини, сообщив, что его давно ждут.

Доктор Контарини и правда ждала его с нетерпением. Она была, несомненно, взволнована, глаза ее пылали, напоминая цветом штормовые волны в Адриатике.

Перед ней на мольберте стояла распакованная картина — портрет адмирала Морозини.

— Доктор Старигин! — воскликнула она, шагнув навстречу Дмитрию Алексеевичу. — Куда же вы пропали?

Старыгин только хотел начать оправдываться, но итальянка уже забыла о своем вопросе — ее беспокоило совсем другое. И это хорошо, поскольку Старыгин понятия не имел, что ей скажет. Одно он знал твердо: совершенно ни к чему рассказывать этой малознакомой даме о своих приключениях. В лучшем случае она не поверит, посчитает его записным вралем, который пытается произвести на нее впечатление.

— Что с этой картиной? — проговорила сеньора Контарини, порывисто повернувшись к портрету. — Эта кровь! Откуда это? Я видела много репродукций этой картины, на них не было крови!

Старыгин тяжело вздохнул.

Наступил тот момент, которого он ждал и боялся все это время. Тот момент, ради которого его послал в Венецию Лютостанский.

Они с Александром Николаевичем долго обсуждали, как объяснить итальянским коллегам удивительное изменение портрета, появление на нем окровавленного адмиральского жезла. И Лютостанский пришел к выводу, что Старыгину придется солгать.

— Дмитрий Алексеевич, голубчик! — повторял Лютостанский, заглядывая в глаза реставратору. — У нас с вами просто нет другого выхода! Обмен согласован на самом высоком уровне! Если он сорвется — будет скандал, скандал мирового масштаба! Начнется расследование, музей наводнит полиция, хотя, наверное, таким громким делом будут заниматься другие органы, а ведь уже была нехорошая история с кражами экспонатов… начальство все на нервах, и вообще…

Старыгин понимал, что Лютостанский боится не только за свою карьеру, но и за репутацию музея, и вынужден был помочь ему в этой ситуации, поскольку многим был обязан Александру Николаевичу и уважал его как человека и как специалиста. Он согласился — и вот сейчас ему приходилось расплачиваться за свое решение.

— Дело в том, — начал он, стараясь избегать взгляда итальянской коллеги, глаза которой по-прежнему метали молнии, — дело в том, что перед тем, как отправиться к вам с этой картиной, я внимательно осмотрел ее, тщательно изучил, провел полное лабораторное обследование…

— Ну, это понятно! — кивнула итальянка. — Я тоже всегда так поступаю, когда отправляю куда-нибудь картины из своего музея… я должна быть уверена в том, что картина в идеальном состоянии… простите, что перебиваю вас! — спохватилась она.

— Да, так вот, при этом обследовании я обнаружил, что на этом месте, — Старыгин показал на окровавленный наконечник адмиральского жезла, — на этом месте под верхним слоем краски другой, более ранний слой. Я проанализировал состав верхнего слоя и установил, что он нанесен позднее, примерно триста лет назад, то есть много позже смерти Тинторетто. Мы с Лютостанским обсудили проблему…

— О, синьор Лютостанский! — воскликнула экспансивная итальянка. — Большой ученый! Прекрасный специалист!

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Старыгин. — Но позвольте мне продолжить…

— О да! — Доктор Контарини закрыла рот ладонью. — Я молчу как рыба! Вы больше не услышите меня! — При этом она даже немного прикрыла глаза.

— Так вот, мы обсудили проблему и решили прежде, чем отправлять портрет к вам, снять поздний красочный слой и восстановить первоначальный вид картины.

— Это смелое решение… — доктор Контарини покачала головой, — хотя на вашем месте я, наверное, поступила бы так же.

— Да, так вот, сняв верхний, более поздний слой краски, я обнаружил под ним то, что вы видите. Первоначально жезл адмирала был нарисован окровавленным.

Итальянка внимательно разглядывала спорный участок картины, чуть не обнюхивала его.

— Вы можете осмотреть этот участок в ультрафиолетовом и рентгеновском излучении и убедиться, что это — исходная живопись, никем не тронутая, то есть так написал портрет сам Тинторетто, — вытянул Старыгин из рукава свой последний козырь.

— Я обязательно проведу все необходимые исследования, — кивнула Контарини, — но уже сейчас я вижу, что это — подлинная рука Тинторетто, и выражаю вам свое искреннее восхищение. Ведь это вы реставрировали картину?

— Да, это сделал я.

— Вы проделали свою работу великолепно! Живопись на отреставрированном участке прекрасна! Она ничуть не отличается от всей остальной картины!

— Я сделал все, что мог! — Старыгин скромно опустил глаза, чувствуя себя закоренелым лжецом.

— Но тогда… — глаза синьоры Контарини снова заблестели, — тогда… это просто сенсация! Настоящая сенсация! Если Тинторетто изобразил адмирала с окровавленным жезлом — он сделал это не случайно. Наверняка тем самым он хотел показать, что адмирал Морозини причастен к какому-то серьезному преступлению, убийству… образно говоря, хотел показать, что его руки в крови… и тогда понятно, что потомки адмирала постарались скрыть это обвинение и поручили какому-то художнику закрасить кровь на жезле, тем самым скрыв позорное пятно на репутации своего предка! А Морозини — влиятельная семья, всегда обладавшая в Венеции властью и связями!

Синьора Контарини заходила по комнате, как львица по клетке, нервно сжимая руки, потом остановилась перед Старыгиным, заглядывая в его глаза:

— Доктор Старигин… простите, могу я называть вас по имени? Так было бы проще…

— Да, конечно, меня зовут Дмитрий.

— Красивое имя! А я — Анджела. Так вот, Дмитрий, я предлагаю вам совместно написать статью об этом открытии. Конечно, кто-то будет против — у Морозини и сейчас очень большое влияние! — но у нас есть неопровержимые улики, а скандал вокруг этой статьи только поднимет общественный интерес!

— Простите, Анджела, — перебил ее Старыгин. — Мне кажется, об этом еще рано говорить. Давайте не будем торопиться. Сначала проведем тщательное исследование картины, изучим документы, связанные с именем адмирала Морозини, а уже потом…

— Да, я знаю, что мне свойственна некоторая поспешность… — вздохнула итальянка. — Так же, как многим моим соотечественникам. Вы, северяне, гораздо более сдержанны. Хотя разговоры об этом открытии привлекли бы больше посетителей в наш музей. Все захотят увидеть окровавленный жезл адмирала…

— Ну, это уже не наша забота, пусть об этом думают администраторы. А я хотел спросить вас вот о чем… — Старыгин смущенно замялся. — Я знаю, что в Венеции множество церквей, но хотел спросить, где расположена церковь Святого Деметрия? Дело в том, что он — мой небесный покровитель, и я хотел бы…

— Святой Деметрий? — Анджела задумалась, на ее лоб набежало облачко. — Что-то не могу вспомнить такую церковь… не уверена, есть ли такая в Венеции.

— Но я как раз уверен, что такая церковь есть! — горячо возразил Старыгин. Он хотел уже рассказать, как случайно попал в эту церковь, заблудившись в узких улочках, но вовремя остановился и прикусил язык. Тогда ему пришлось бы рассказать о трупе, который он видел в церкви Сан-Моизе, и о странном приключении в ризнице церкви… Нет, это преждевременно, это может оттолкнуть от него итальянскую коллегу. Очень, между прочим, красивую…

— Я где-то читал об этой церкви, — проговорил он сдержанно. — Не могу вспомнить где.

— Странно… — Анджела нахмурилась. — Очень странно… я думала, что знаю свой город… впрочем, мы можем сейчас все выяснить. Подождите буквально минуту…

Она достала мобильный телефон, набрала номер и проговорила:

— Марчелло, мне срочно нужна ваша консультация. Могу я спросить вас…

— Можете, дорогая Анджела! — раздался в дверях неожиданно высокий для мужчины, хотя и красивый голос, и в комнату вошел удивительный человек. Он был невысокого роста, с красивым, несколько детским лицом и мягкими движениями. И при этом подвижный, как ртуть. — Вы можете спросить меня о чем хотите, для вас сокровища моей памяти всегда открыты. И вам не придется звонить, потому что я как раз шел к вам. Я хотел взглянуть на эту картину. — Мужчина остановился перед портретом адмирала и сложил руки, но тотчас развел их в разные стороны. — Так это правда! Когда я услышал об этом, я не поверил! Жезл адмирала действительно покрыт кровью! Интересно, интересно!

Он взмахнул руками, как птица крыльями.

— Ну надо же! Слухи уже поползли, хотя я еще никому об этом не говорила! От кого вы услышали про окровавленный жезл? Кто проболтался? — встревожилась Анджела.

— Собственно, даже не знаю… а о чем вы хотели меня спросить, дражайшая Анджела? — Мужчина повернулся вокруг своей оси.

— Во-первых, разрешите вас познакомить. Это — доктор Дмитрий Старигин, русский реставратор и искусствовед, сотрудник Эрмитажа, это он привез из Санкт-Петербурга портрет адмирала. А это — мой коллега доктор Марчелло Леканти, крупнейший специалист по церковной архитектуре Венеции. Он знает все церкви нашего города, как собственный письменный стол…

— Это преувеличение, дорогая Анджела! — запротестовал доктор Леканти. — Все церкви Венеции знал только мой великий учитель профессор Барберини. Мне, конечно, далеко до него, но я стараюсь не посрамить его имя…

— Так вот, доктор Старигин только что спросил меня, есть ли в нашем городе церковь, посвященная его святому — святому Деметрию… я не могу припомнить, но, может быть, вы…

— Святой Деметрий? — Доктор задумался, наморщив лоб, тут же потер его рукой, как бы стараясь разгладить морщины, и снова наморщил. — Какого конкретно святого вы имеете в виду? Широко известен святой Деметрий Константинопольский, греческий мученик восьмого века от рождества Христова, также есть святой Деметрий Дабудский, живший в начале четвертого века, святой Деметрий Солунский, также пострадавший за веру в четвертом веке… он был римским проконсулом и открыто проповедовал христианство, за что и был казнен… я знаю, что есть русские святые с тем же именем, но, к моему сожалению, ни одному из них не посвятили церкви в нашем великолепном городе.

— Вы уверены? — переспросил Старыгин.

— Ну, вообще-то я никогда не говорю того, в чем не уверен.

— Но как же тогда… — Старыгин вспомнил церковь, в которую попал, потеряв дорогу. Он помнил ее очень отчетливо, помнил табличку рядом с дверью… И саму дверь, в облезлой краске, с позеленевшей от времени ручкой…

— Я абсолютно в этом уверен! — повторил доктор Леканти не терпящим возражений голосом.

— Что ж, значит, я что-то перепутал…

Старыгин произнес эти слова, чтобы излишней настойчивостью не отпугнуть экспансивного и самоуверенного итальянца. Но в глубине души он ничуть не сомневался, что был в той церкви, видел ее, видел две картины Тинторетто.

Он отчетливо помнил необычную композицию этих картин, помнил их мрачный, эффектный колорит, помнил тщательно выписанные, удивительно выразительные лица персонажей — апостолов на первом холсте, венецианских аристократов на втором, помнил обрюзгшее лицо адмирала Морозини, склоняющегося к своему соседу с фальшивой и неуверенной улыбкой, помнил надпись, которая стала видна при ультрафиолетовом освещении… «Каждый из тринадцати хранит свою тайну…»

Какая тайна имеется в виду?

— Дмитрий, если хотите, я вызову такси, чтобы отвезти вас в гостиницу, — сказала сеньора Контарини, когда профессор Леканти благоговейно застыл перед портретом. — Это возле Арсенала, тут совсем недалеко, минут пятнадцать по набережной, но вы, должно быть, устали с дороги.

— Пожалуй, я поеду на такси. — Старыгин почувствовал, что на сегодня с него хватит пеших прогулок.

Условились встретиться в музее завтра с утра.

На такси в этом городе не ездили, а плавали, так что через десять минут нарядный катер высадил Старыгина у причала, который так и назывался — Арсенал. Дальше нужно было пойти пешком мимо Морского музея, свернуть на улицу Гарибальди (наконец-то, а то Старыгин уже удивлялся, как это не увековечили итальянцы своего любимого героя), затем пройти узким переулочком мимо очередной церкви. Дверь была открыта, но Старыгин решил не заходить от греха, ему на сегодня церквей уже хватило.

И вот она, гостиница. Холл небольшой, но уютный, на звонок прибежал портье, выдал Старыгину ключ от номера и пожелал приятных сновидений.

Поужинал Дмитрий Алексеевич в небольшом ресторанчике на улице Гарибальди. Туристов не было, местные жители пили домашнее вино и разговаривали о футболе.

Как видно, пожелания портье оказались действенными, потому что спал Старыгин как убитый.

На свете не родился еще тот человек, который мог бы обхитрить майора Ленскую. И вовсе не потому, что она сама была хитра, как стая лис (правда, кажется, лисы — животные-одиночки и стаями никогда не ходят), а также не потому, что Ленская была мстительна и злопамятна, просто она очень хорошо умела делать свою работу. И, кроме ума, феноменальной памяти и сообразительности, обладала еще особенным упорством, то есть шла к намеченной цели, что бы там ни случилось.

Не следует думать, что Ленская перла к цели напролом, как танк свозь непролазную чащу. Иногда для пользы дела приходилось сворачивать и даже немного возвращаться назад, но в итоге она всегда двигалась в нужном направлении.

Узнав о вероломстве Дмитрия Старыгина, Ленская не стала жаловаться начальству и устраивать скандал в Эрмитаже, посчитав, что никто все равно не поверит в ее историю. Так что найденную картину она пока придержала как сильную козырную карту, даже не стала оформлять как улику.

Пришла неприятная мысль, что делает она это не для пользы следствия, а только потому, что явно симпатизирует этому реставратору Старыгину. И если честно, никак майор Ленская не могла поверить, что он преступник.

Есть, конечно, в его характере некоторая авантюрная жилка, должно быть, имелись в его роду искатели приключений, путешественники и авантюристы, опять же Дмитрий Алексеевич слишком мягок и доверчив по отношению к женскому полу, любая красивая женщина, обладающая зачатками ума, может обвести реставратора вокруг пальца. Бывали такие случаи, уж она, Ленская, знает[4].

Этим утром Ленскую вызвал к себе начальник.

— Ну, Александра, ну молодец! Оказывается, девица-то вчерашняя — киллер международного масштаба! — говорил он, довольно улыбаясь. — Прогнали ее по интерполовской базе, опять-таки пальчики кое-где засветились. За ней такого накопилось! Нам смежники по гроб жизни благодарны будут!

— А толку? — тяжело вздохнула Ленская. — С нашим-то делом — полный тупик. Кто ее нанял? Для чего она убила того типа в Эрмитаже и похитила картину?

— Слушай, ну что ты за человек? Ну почему ты вечно всем недовольна! — вскипел начальник. — Ты убийство расследовала? Расследовала. Убийцу нашла? Нашла. Или ты сомневаешься, что это она убила? Есть какие-то колебания?

— Да нет, — уныло протянула Ленская, — эксперты однозначно утверждают, что она, нашли следы на теле жертвы, да и косвенные улики однозначны…

— Вот! — обрадовался начальник. — Значит, я наверх доложу, что все у нас в порядке, убийство раскрыто.

— А картина, украденная из Эрмитажа? С ней что делать?

— Так… — нахмурился начальник, — вижу, что по-хорошему ты не понимаешь. Значит, так. Мы вообще-то отдел по расследованию убийств, если ты не забыла.

— Забудешь тут, — буркнула Ленская.

— И похищение предметов искусства — не наша забота, так? Тем более что похищения никакого не было!

— Как так?

— А так. Они заявили, что картина пропала? Нет. Сказали, что картина в наличии, просто ее увезли по обмену в Венецию, так пускай их служба безопасности и разбирается. И чтобы больше я про эту злополучную картину не слышал. Куда хочешь ее спрячь, можешь у себя дома этого адмирала повесить.

— Да я его видеть не могу, вот уже где у меня все эти эрмитажные экспонаты!

— Вот и закрывай дело. Все, свободна. — Начальник демонстративно уткнулся в бумаги на столе.

Там, где Загородный проспект пересекается с Разъезжей улицей, улицей Рубинштейна (прежняя Троицкая) и улицей Ломоносова (прежний Чернышев переулок), находится маленькая площадь, которую все коренные обитатели Санкт-Петербурга называют просто и коротко — Пять углов. Площадь эта, или скорее просто перекресток, — самое что ни на есть петербургское место в Петербурге, так сказать, Петербург в квадрате или даже в кубе.

Здесь когда-то соприкасались аристократический Петербург, окно в Европу, самый европейский город России, представленный богатыми домами Троицкой улицы, и нищий, потайной, невзрачный город, который сейчас принято называть Петербургом Достоевского, расползающийся по сторонам Сенной площади и особенно вольготно себя чувствующий на Разъезжей улице.

И сейчас возле Пяти углов дорогие дома и роскошные магазины соседствуют с низкопробными забегаловками и круглосуточными магазинчиками, где достойные потомки героев Достоевского могут купить дешевую выпивку, а достойные наследницы Сонечки Мармеладовой ищут клиентуру.

Одна из таких забегаловок находится на Разъезжей, в двух шагах от перекрестка, и носит незамысловатое название «Дружба». Злые языки утверждают, что название это дано забегаловке в честь знаменитого плавленого сырка советских времен — самой популярной и недорогой закуски.

И правда, даже в наши времена, когда слово «дефицит» постепенно выбывает из активного словарного запаса и переходит в разряд архаизмов и можно найти любую закуску — были бы деньги, в забегаловке «Дружба» по-прежнему подавали бутерброды с одноименным сырком. Правда, на него клали ломтик огурца, что можно расценивать как шаг в сторону здорового питания.

В шестом часу вечера, когда на улицах уже темнеет, к стойке этого заведения подошел мрачный сутулый тип в черной куртке с опущенным капюшоном. Взгромоздившись на табурет перед стойкой, мрачный тип цыкнул зубом и потребовал:

— Сто грамм и бутерброд!

За стойкой «Дружбы» хозяйничал известный всему району Константин — рослый рыхлый дядька лет пятидесяти, с отвислой нижней губой, блестящей круглой лысиной и густыми бровями, похожими на двух толстых мохнатых гусениц. Константин был большой знаток человеческих душ. Впрочем, на его посту без этого никак нельзя. Во всяком случае, он всегда с первого взгляда мог определить кредитоспособность всякого посетителя, а также чувствовал, стоит ли ждать от него неприятностей.

Мрачный тип в куртке с капюшоном показался ему вполне кредитоспособным. Настолько, что Константин задал ему философский вопрос, который задавал далеко не всякому клиенту:

— Водку будете хорошую или дешевую?

Большинству посетителей «Дружбы» этот вопрос показался бы бессмысленным и даже идиотским: они считали, что плохой водки не бывает в природе, а потому зачем тратить лишние деньги? Однако этот посетитель не относился к большинству и на вопрос бармена (которого, впрочем, в этом заведении уместнее было назвать буфетчиком) ответил однозначно:

— Самую хорошую. И бутерброд не с сырком заскорузлым, а с красной рыбой. Или с ветчиной.

Константин уважительно кивнул, достал из-под прилавка бутылку, припасенную для таких разборчивых клиентов, и нацедил в стаканчик сто граммов. Глазомер у него был безупречный, и можно было не сомневаться, что он налил именно сто граммов, а не девяносто пять. И тем более не сто десять.

Пододвинув стаканчик к клиенту, он смастерил для него вполне аппетитный бутерброд с бужениной (свежей, которую он держал для избранных) и взглянул выжидающе.

И клиент не обманул его ожиданий: положил на стойку достаточно крупную купюру и произнес волшебную фразу:

— Сдачи не надо.

Константин умильно улыбнулся и неуловимым для глаза движением смахнул купюру в карман.

После такого щедрого жеста он считал себя обязанным развлечь клиента. Или, во всяком случае, проявить к нему простой человеческий интерес.

— Надолго к нам? — спросил он деликатно.

В этом вопросе было не меньше подтекста, чем в любой фразе Хемингуэя. Во-первых, вопрос этот подразумевал, что Константин знает в своих краях каждую собаку и понимает, что щедрый клиент прибыл издалека и что привели его какие-то важные и серьезные причины. Во-вторых, в этом вопросе была заложена толика гостеприимства, что Константин рад появлению обаятельного клиента и интересуется продолжительностью его пребывания исключительно из бескорыстного желания его лицезреть.

Были еще «в-третьих», «в-четвертых» и «в-пятых», но в такие глубины подтекста не стоит погружаться.

Тем более что щедрый клиент ответил на этот вопрос быстро и уклончиво:

— Это зависит. В частности, от тебя.

— От меня? — Константин удивленно поднял брови, которые стали похожи на двух очень удивленных гусениц.

— Да, именно от тебя. Мне, понимаешь ли, ксива нужна. Чистая, как слеза младенца.

Константин моргнул, взял со стойки совершенно чистый бокал и принялся нервно протирать его несвежим полотенцем. Брови его при этом опустились, став похожими на двух испуганных гусениц.

— И кто же вам сказал, что я в этом могу помочь? — проговорил он с некоторой обидой в голосе. — Плюньте тому человеку в лицо!

— Вот этого бы я ни за что не стал делать! — Клиент неодобрительно поморщился. — Тот человек, между прочим, — Вася Сушеный. Плевать ему в лицо опасно для жизни.

Константин опасливо огляделся по сторонам, пригнулся к клиенту и пробормотал:

— Что же вы так громко! Мало ли, кто посторонний услышит?

— Да кто тут услышит-то? — Клиент окинул заведение быстрым мрачным взглядом.

Нельзя сказать, чтобы помещение пустовало, однако все его посетители были заняты собственными мыслями и проблемами и всячески демонстрировали отсутствие интереса к посторонним. Разве что если этих посторонних можно было раскрутить на бесплатную выпивку.

— Так как насчет ксивы? — повторил клиент свой вопрос. — Я тебе обещаю — не обижу! За мной не заржавеет. Выведешь на нужного человека — тебе сверху столько же, сколько он запросит. Только чтобы ксива была надежная.

Константин внимательно разглядывал клиента, при этом протирая бокал с такой силой, что вполне мог протереть в нем дырку. Он разрывался между двумя сильными чувствами: жадностью и страхом. Деньги клиент обещал хорошие, но человек он был незнакомый и чем-то Константину не нравился.

Наконец, как обычно, победило более сильное чувство — жадность.

— Значит, говоришь, Сушеный тебе про меня рассказывал? — переспросил Константин на всякий случай.

— Ага!

— Ну, он-то здешний народ знает как свои пять пальцев…

— Четыре, — поправил его клиент. — На правой руке у него четыре пальца. На левой — правда, пять…

— Да, точно… — Константин ухмыльнулся: проверка никогда не помешает.

— Ну так что? — Клиент взглянул на бармена исподлобья. — Будем дело делать или я другого кого поищу?

— Зачем другого? — Константин нервно сглотнул. — Не надо другого…

Он вытянул шею, как любопытный гусь, и нашел взглядом в дальнем углу заведения мелкого невзрачного мужичка, чем-то напоминающего шуструю подвижную рыбешку. Однако отчего-то кличка была у мужичка Акула, то есть совершенно к нему не подходящая кличка.

Мужичку рассказывал что-то подвыпивший толстяк из командированных, который застрял в «Дружбе», явно пропустив свой поезд и истратив на выпивку все наличные средства. Сейчас он изливал душу мелкому мужичку и рассказывал, как его не понимает жена и какая редкостная сволочь некий Саморезов.

Однако, почуяв взгляд Константина пресловутым шестым чувством, мелкий мужичок мгновенно утратил интерес к исповеди своего соседа. Он быстро оглянулся и встретился глазами с барменом. Константин сделал глазами сложное движение: левым подмигнул, а правый скосил на человека в куртке с капюшоном.

Акула ответил бармену таким же сложным движением глаз, поднялся из-за стола и крадущимися шажками засеменил к стойке.

— Друг, куда ж ты? — окликнул его толстяк. — Я же тебе еще не все рассказал!

— Потом доскажешь! — отмахнулся Акула, прибавив шагу. — Жизнь, она длинная!

Подойдя к стойке, он вспорхнул на табурет и вопросительно уставился на Константина.

— Вот, гражданин книгами интересуется, — произнес бармен условную фразу, кивнув на человека в капюшоне. — Я ему и сказал, что у тебя книг много. Может, он что-нибудь прикупит.

— Книгами? — Мелкий мужичок окинул незнакомца внимательным взглядом и облизнул губы.

— Только ты имей в виду, — строго проговорил незнакомец. — Мне эта… книга нужна совершенно чистая. Чтобы никем не читанная и, не дай бог, не библиотечная.

— Само собой! — кивнул Акула. — Тут ведь какой порядок — хочешь хорошую книгу, плати хорошие деньги.

— В этом можешь не сомневаться.

— И про меня не забудь, — напомнил о своем существовании Константин. — Мы ведь как договорились? Я тебя с нужным человеком свел, ты мне деньги платишь!

— Нет вопросов! — Человек в капюшоне положил на стойку несколько купюр.

Константин, по-видимому, прекрасно умел перемещать предметы силой мысли. Во всяком случае, он только взглянул на купюры — и они тут же исчезли в неизвестном направлении.

— А мы с тобой, мил человек, сейчас прогуляемся! — произнес Акула, сползая с табурета.

— Куда это? — насторожился клиент.

— А в офис мой… это тут совсем недалеко!

— В офис? — Клиент нахмурился. — Что еще за офис?

— А ты не боись, не боись, тебя здесь не обидят! — ворковал Акула, умильно заглядывая в глаза клиенту. — Ты, главное дело, денежки приготовь! Денежки будут — и остальное все будет!

— Ты что, думаешь, я тебя испугался? Я сам кого хочешь обидеть могу, особенно такого, как ты! — Клиент угрожающе зыркнул на Акулу. — Ладно, пошли, в офис так в офис!

И Акула с клиентом вышли из заведения.

Константин, проводив их взглядом, удовлетворенно вздохнул и припрятал честно заработанные деньги в особый тайничок, устроенный под стойкой. Затем он снова принялся перетирать бокалы в ожидании нового клиента.

Вскоре дверь заведения открылась, и в него вошел долговязый тип в примятой кепке, с маленькими неприятными усиками и бегающими глазами. Чуть подволакивая левую ногу, этот тип подошел к стойке и хлопнул по ней ладонью:

— Двести с прицепом!

— Здравствуй, Шампур! — угодливо проговорил Константин, наливая водку в стакан и накладывая на тарелку закуску. — Как дела? Как драгоценное?

— На здоровье пока не жалуюсь, а дела наши до тебя не касаются! — отрезал посетитель.

— Не касаются так не касаются! — Константин пододвинул стакан и тарелку. — Ты меня знаешь, я в чужое не лезу. Только тут один залетный заходил, так он привет от Васи Сушеного передавал. Я потому тебя и спрашиваю — ты ведь с Сушеным не в ладах, так тебе, может, интересно, что он объявился.

— Сушеный объявился? — Посетитель ухмыльнулся, продемонстрировав полный рот золотых зубов. — Быть того не может! Сушеного еще летом надежно закрыли, долго еще не появится!

— Вот как… — протянул Константин задумчиво. — Закрыли, говоришь… ну, дела… значит, у Акулы будут большие неприятности… ну да бог с ним, с Акулой, невелика птица… то есть рыба…

Выйдя на улицу, Акула опасливо огляделся по сторонам, убедился, что улица вокруг них безлюдна, и юркнул в ближайшую подворотню. Подозрительный клиент последовал за ним, бросив быстрый взгляд на припаркованную неподалеку от «Дружбы» черную машину с тонированными стеклами.

Пройдя через проходной двор, Акула вышел в тихий переулок, один конец которого заканчивался тупиком. Оглянувшись на своего спутника, он подошел к неприметному подъезду. На двери этого подъезда был еще установлен не домофон, а допотопный кодовый замок. Акула едва уловимым движением нажал на четыре кнопки, замок негромко щелкнул, и дверь открылась.

— Не отставай! — бросил он клиенту и проскользнул в подъезд.

Подъезд этот оказался сквозным.

Пройдя через него, Акула с клиентом оказались в еще одном переулке, мало чем отличающемся от прежнего. Вероятно, сюда можно было попасть и более простым путем, но боязливый Акула петлял, как заяц, запутывая следы. Перейдя этот новый переулок, он подошел к очередному подъезду. Здесь был установлен уже домофон, но это препятствие не остановило Акулу: он вытащил из кармана ключ-таблетку, и дверь подъезда послушно распахнулась.

Прежде чем войти в этот подъезд, клиент Акулы снова оглянулся.

В десятке метров от подъезда стояла такая же черная машина, как возле забегаловки «Дружба».

В этом подъезде спутники тоже не задержались.

Акула свернул под лестницу, где обнаружилась еще одна дверь. Толкнув эту дверь, Акула выскользнул во двор.

Это был обычный петербургский дворик. В середине его росло чахлое деревце, рядом с которым имела место чрезвычайно скромная детская площадка — две скамейки, покосившиеся качели, песочница, в которой валялся забытый кем-то пластмассовый экскаватор, и домик некогда зеленого цвета.

Именно к этому домику и направился осторожный Акула.

— Куда это ты? — окликнул его клиент. — Мы что, сюда в игрушки играть пришли? Когда мы, наконец, делом займемся?

— Идем, идем! — поманил его Акула. — Я же сказал, в офисе дело будем делать. Вот тут он и есть — мой офис!

Он наклонился и легко проскользнул в домик.

Клиент был заметно крупнее его и выше ростом, поэтому ему пришлось сложиться чуть не вдвое, и только тогда он с трудом протиснулся в «офис» Акулы.

Мелкий мужичок убедился, что клиент на месте, и сел на скамейку. Клиент с трудом умостился на вторую скамейку, при этом спина его уперлась в крышу домика, подбородок уперся в грудь, а колени оказались прижаты к плечам.

— Деньги при тебе? — строго осведомился Акула.

— Я же тебе сказал — при мне! — заверил его клиент, тяжело дыша от неудобного положения.

— Покажи!

— Ты мне что — не веришь?

— Верю, верю всякому зверю, — бойко отозвался Акула, — а тебе, ежу, погожу!

— Чего это ты такой недоверчивый?

— Жизнь у меня такая. Ну, давай, давай, показывай! У нас с тобой время не казенное!

Клиент вздохнул, залез за пазуху и достал оттуда плотный конверт. Из этого конверта он достал несколько купюр, пошуршал ими перед носом Акулы и спрятал обратно.

— Давай ксиву!

— Лады! — Акула мигнул сразу двумя глазами и потянулся рукой в угол домика.

Там он нащупал какую-то доску, с первого взгляда ничем не отличающуюся от остальных, и потянул за нее.

Доска поддалась, но самое интересное произошло не с ней.

Одновременно с движением доски приподнялась скамейка — третья, расположенная под окошком домика, и под ней оказался плотно сколоченный деревянный ящик.

Акула потянулся к этому ящику, нажал на незаметную дощечку на его боковой стороне.

Ящик открылся.

Акула запустил в него руку и вытащил оттуда несколько паспортов разной степени потрепанности.

— Ты только смотри, — напомнил ему клиент, — мне ксива нужна чистая, чтобы и комар носу не подточил!

— Не подточит, мил человек, не подточит… — протянул мужичок, перебирая паспорта и время от времени быстро взглядывая на клиента, словно сверяя его с каким-то образцом. Наконец, это сравнение его удовлетворило.

Вытащив один паспорт из пачки, он еще раз пристально взглянул на клиента, затем на документ и протянул его:

— Ну вот, в самый раз будет! Как будто нарочно для тебя печатали! Можно даже фотку не переклеивать — так похож! Главное дело, что не подделка какая-то, а самый что ни на есть настоящий паспорт! А теперь, мил человек, рассчитаемся!

Клиент протянул ему деньги.

Акула аккуратно пересчитал купюры и хотел уже сунуть их в карман, когда клиент громко и отчетливо проговорил:

— Все в порядке?

— В порядке, в порядке! — заверил его Акула. — Только что ты так громко-то? Время позднее, мало ли, кто услышит! Опять же люди, может, спят уже!

Однако на клиента его слова не подействовали.

— Все в порядке? — повторил он так же громко и зачем-то еще раз, еще громче, чем прежде: — Повторяю, все в порядке?

И тут же в домик полезли люди в черной униформе. В домике и двоим-то взрослым было не разогнуться, а новые персонажи сюда и вовсе не помещались. Однако они каким-то необъяснимым образом сумели вытащить оттуда Акулу и ящик с документами.

— Вы кто такие? — верещал мелкий мужичок. — Вам чего от меня надо? Я ничего не знаю! Я в этот домик зашел по малой, так сказать, нужде… знаю, что нехорошо, антисанитария называется, только у меня болезнь такая, что долго терпеть нельзя… у меня даже справка насчет этой болезни имеется, могу предъявить…

— Ты свою справку можешь знаешь куда засунуть? — рявкнул на него один из людей в черном, видимо, главный. — Ты не только справки — ты целые паспорта печатаешь! Так что какую-то справку тебе напечатать — раз плюнуть!

— Это поклеп! Это наговор! Ничего я не печатаю!

— Мы тебя взяли с поличным! Оформляйте задержание!

— С каким поличным, с каким поличным? — визжал мелкий мужичок. — Я же говорю — зашел в этот домик по малой нужде! А эти документы я первый раз вижу! Откуда мне было знать, что они там спрятаны? И гражданина этого я вообще первый раз вижу! Он здесь, в этом домике, еще до меня сидел! Почем мне знать — может, это он здесь документы спрятал! Кто его знает?

Слово «документы» он произносил с ударением на второй слог.

— И деньги эти не ваши? — ехидно осведомился человек в униформе, ловко вытаскивая из кармана Акулы стопку купюр.

— Не мои! Не знаю, как они в кармане у меня оказались! Это, наверное, этот гражданин подбросил!

— А что, если на них ваши отпечатки пальцев обнаружатся?

— А что? — не сдавался Акула. — Это может быть… наверное, они тут на земле валялись, я их и подобрал. Такого ведь закона нету, что нельзя деньги с земли подбирать?

— Так все-таки на какой версии остановимся — подобрали вы их с земли или вам их подбросили?

— Наверное, подобрал…

— Наверное? А поточнее нельзя?

— А точнее я не помню. У меня болезнь такая, что я все забываю. У меня и справка на этот счет имеется.

— Удобная болезнь! Только насчет справок мы уже все обсудили, я тебе уже в доступной форме объяснил, что ты с ними можешь делать, по новой повторять неинтересно!

На этом дискуссия закончилась, на Акулу надели наручники и, несмотря на его активное сопротивление, запихнули в черную машину — ту самую, которая стояла сначала возле заведения «Дружба», а потом — в переулке по дороге к «офису» Акулы.

Майор Ленская вернулась на рабочее место очень сердитая. Однако не стала срывать злость на подчиненных — они-то чем виноваты. Не стала она и обсуждать с ними поведение начальника, это уж последнее дело. Что касается отчетов по закрытию дела — это как раз подождет, спешить ей некуда.

Дел и правда накопилось невпроворот, так что она отвлеклась, только когда перед обедом заглянул Николай.

— Александра Павловна, там ребята из соседнего отдела одного такого типчика взяли… документы он фальшивые делает… Может, посмотрим на него?

Смотреть, откровенно говоря, было не на что. Фамилия задержанного была Акулов, но внешне он своей фамилии никак не соответствовал, а похож был на вертлявого пескарика или вообще на уклейку. Мелкую, в общем, незначительную рыбешку.

— Молчит, зараза, — в сердцах сказал парень из соседнего отдела, — идиотом притворяется. Замучился уже с ним совсем. У него, паразита, все в голове, — и документы, и расчеты, и заказчики, никакой бухгалтерии не ведет. Паспорта у него кое-какие удалось изъять, говорит — нашел. А от кого их берет — не признается.

— Пойди перекури, — посоветовал Николай, — кофейку глотни… кофе, говорят, полезен.

Николай сел за главного, напротив задержанного, Ленская скромно притулилась рядом.

— Ну? — спросил Николай, положив перед задержанным паспорт, найденный у убитого в Эрмитаже.

— Ничего не знаю, в жизни этого не видел! — поспешно заговорил Акулов.

Голос у него был под стать внешнему виду — жиденький, визгливый, обиженный тенорок. К тому же он пришепетывал и все время облизывал губы.

— Ты погляди повнимательнее, не бойся в руки взять, — посоветовал Николай.

Акулов был человек бывалый, так что в руки документ не взял, а только наклонился низко. Ленская следила за ним, вроде бы рассеянно моргая глазами из-под очков, а на самом деле — очень внимательно. И отметила в его глазах некоторое узнавание. Точно, видел он уже этот паспорт.

— Ты чего мне подсунул? — возмущенно завопил Акулов. — Нормальный паспорт, настоящий, я-то тут при чем?

— Ладно, Коля, — тихонько сказала Ленская, — ты иди, дел много. А мы тут уж сами побеседуем.

Николай посмотрел на Акулова сочувственно и вышел. Акулов же, наоборот, приободрился и решил, что от этой очкастой мымры ему ничего не грозит.

Мымра достала толстый блокнот с вываливающимися листочками, и вопросы посыпались из нее со скоростью пулеметной очереди. Вопросы были самые неожиданные — от имени, места рождения до того, что ел вчера на завтрак или сколько будет семью девять.

Кстати, на этот вопрос Акулов ответил неправильно. И вообще стал запинаться, вздыхать и пить воду из пластикового стаканчика.

А еще через час он мечтал только об одном: чтобы эту мымру черти забрали хоть ненадолго, а ему дали передохнуть. Или чтобы вернулся тот, прежний мент, с которым было куда проще.

— Не помню, — выдохнул он вместо ответа на очередной вопрос, — все в голове перемешалось.

— Нет, память-то у вас хорошая, — протянула Ленская. — Коллега вон говорил, вы всю бухгалтерию свою в голове держите. Слушайте, Акулов, вы знаете, что я вообще-то по убийству работаю? Не верите?

— Верю, — честно ответил Акулов.

Теперь он про эту унылую бабу во все поверит. Просто не женщина, а чума!

Не зря завистливые коллеги наградили майора Ленскую таким прозвищем.

— Так что мне все ваши подвиги насчет фальшивых документов не очень важны. Честно говоря, мне на них наплевать. И не буду я выяснять, откуда этот паспорт у вас оказался. А спрошу только, кому вы его продали. И не вздумайте уверять меня, что паспорт этот в глаза не видели, я знаю, что это не так.

Акулов заерзал на жестком стуле, снова потянулся к стаканчику с водой, но тот оказался пуст. Он посмотрел в окно, но ничего там не увидел, стекло было мутное и засиженное мухами. Тогда он поднял глаза к потолку, который тоже ничем не порадовал, потому что увидел Акулов на нем только следы от протечек.

Очень не хотелось ему смотреть в глаза Ленской. Такие уж у нее были глаза, что лучше в них не смотреть. Но пришлось.

«Черт с ней, — подумал он, — скажу как есть. Иначе ведь не отвяжется настырная баба…»

Он с шумом втянул в себя воздух, облизал губы и заговорил, запинаясь:

— Ну, пришел один такой… говорит, нужен паспорт незасвеченный, в аэропорту проверяют. Говорю — фотку давай. То есть я сам должен сделать, абы что на паспорт не прилепишь. А он мне морду на телефоне показывает, больше, говорит, ничего нету. Ну, я поглядел, что у меня есть, — вот, говорю, вроде похож мужик на клиента. Пускай он сам себя к фотографии подгонит. Ну, волосы там потемнее, лысина опять же, брови другой формы сделать — это же нетрудно.

— Ну да. — Ленская вспомнила выбритую макушку у мертвеца в Эрмитаже.

— Ну, тот и согласился — не навсегда, говорит, один раз как-нибудь проскочит.

— И что дальше?

— А что дальше? — Акулов очень натурально пожал плечами. — Заплатил он денег сколько надо, не торговался, да и пошел себе. А для кого он этот паспорт брал — я понятия не имею.

— И все? — упорно наступала Ленская. — От кого он пришел, на кого сослался?

— Ну-у… мы так не договаривались, — Акулов подобрался и даже перестал походить на мелкую рыбешку, — если я все контакты свои выдам, то сколько я после этого проживу? Оттого в голове все и держу… никаких записей не делаю…

— Разумно, — согласилась Ленская, — грамотная стратегия выживания, однако у меня свое дело.

— Ладно, — подумав, согласился Акулов, — видел я этого мужика случайно в одном месте. Магазинчик есть такой христианской литературы. То ли секта у них какая-то, то ли что другое. Это на Ваське, на Пятой линии. У них в окне всякая такая хрень выставлена. И вот иду я мимо, смотрю — мужик этот внутри сидит и с какой-то бабой разговаривает. Ну мне что до этого? Я — в сторонку, да и пошел оттуда.

— А сам-то что там делал? — спросил появившийся Николай, который слышал последние слова Акулова.

— Это мое личное дело, — снова Акулов облизнул губы.

— Да знаю я твои дела! — сказал Николай. — Там диспансер наркологический рядом, так ты небось у наркоманов документы покупал. Они за дозу родную мать продадут, а не то что паспорт.

— У меня все, — Ленская поднялась с места и едва не вскрикнула от боли в пояснице, — едем на Пятую линию.

Утром после сытного завтрака в гостинице Дмитрий Алексеевич пешком отправился в музей Коррер. Он хорошо выспался, и все, что случилось с ним вчера, казалось каким-то нереальным. Мертвое тело в церкви Святого Моисея, да было ли оно? Ведь он не видел лица этого человека. И его последующие блуждания по безлюдным улочкам Венеции. И посещение церкви Сан-Деметрио, которой, как оказалось, вообще нет в Венеции!

Но не мог же он проспать все это время на скамье в церкви Святого Моисея! И он помнит, что очнулся в гондоле, кто-то же его туда перенес? И заплатил гондольеру немалые, между прочим, деньги. Тут, в Венеции, бесплатно никто ничего делать не станет, а уж гондольеры и подавно… не зря их называют самыми богатыми лодочниками в мире!

Старыгин шел по набережной, понемногу заполняющейся туристами, и вдруг остановился.

Ему пришло в голову, что он может очень легко подтвердить или опровергнуть достоверность своих воспоминаний. Ведь он сфотографировал обе картины на камеру мобильного телефона. Достаточно показать эти фотографии итальянским коллегам. Они наверняка знают, в какой церкви хранятся такие замечательные полотна Тинторетто, и вопрос будет решен.

Дмитрий Алексеевич отошел в сторонку, достал свой мобильный телефон, открыл папку с фотографиями. И растерянно уставился на светящийся экран.

Снимков, которые он сделал в церкви Святого Деметрия, не было в памяти телефона. Все предшествующие были — вот венецианская лагуна, вот чайки на столбах вдоль фарватера, вот роскошные платья в витрине дорогого бутика (Старыгина привлекли в данном случае удивительные сочетания цветов), вот помпезный портал церкви Сан-Моизе… а дальше — пустой экран, как будто он снимал белую стену.

Что же это такое? Ведь он на всякий случай сделал по несколько снимков обеих картин — неужели ни один из них не получился? Неужели камера так не вовремя отказала?

Факт был налицо.

У него не было фотографий удивительных картин, не было доказательств того, что он их действительно видел…

Но он их видел!

Перед глазами Старыгина отчетливо стояли обе картины, обе «Тайные вечери», в его профессиональной, прекрасно тренированной памяти запечатлелись, как на самой лучшей фотографии, живые и выразительные лица сотрапезников.

Запечатлелась и таинственная надпись на второй картине — две строчки — «Secretum Secretorum» и «Каждый из тринадцати хранит свою часть тайны».

Это не был сон, не была галлюцинация — ни сон, ни галлюцинация не могут быть такими подробными, такими яркими и отчетливыми. Но тогда что же это было? Как все это объяснить?

— Простите, синьор, вам помочь?

Старыгин опомнился.

В волнении от неожиданного открытия он достиг уже собора Сан-Марко, обошел площадь и свернул к музею Коррер. Машинально предъявил на входе временный пропуск, который выдали ему вчера, прошел несколько залов музея, погруженный в свои мысли, и едва не налетел на музейного служителя, сухопарого мужчину лет пятидесяти в черном пиджаке с логотипом музея. Тот смотрел на странного господина с вежливым недовольством.

— Извините, — смущенно проговорил Старыгин, — я ищу госпожу Анджелу Контарини… доктора Контарини.

Он назвал имя своей коллеги для того, чтобы успокоить служителя, дать ему понять, что он — не сумасшедший, не подозрительный тип, а музейный работник. И его попытка удалась.

— Ах, так вы знакомый доктора Контарини! — Взгляд служителя потеплел. — Кажется, она находится в двенадцатом зале, это вон в том направлении…

Старыгин вежливо поблагодарил служителя и пошел в нужную сторону.

Он прошел несколько комнат, машинально разглядывая представленные в них картины. Картины были первоклассные, но Дмитрия Алексеевича трудно было чем-нибудь удивить, он повидал много первоклассной живописи. Задержался он только возле знаменитых «Венецианок» Витторе Карпаччо — две повидавшие всякого стареющие куртизанки с невозмутимым видом сушат на балконе, залитом солнцем, волосы, выкрашенные в знаменитый золотистый цвет…

В каком-то старинном трактате Старыгин читал в свое время, что сушить волосы после краски нужно было обязательно на солнце. Он полюбовался еще на собак и птиц, окружавших куртизанок, подмигнул павлину и пошел дальше.

Однако в следующем зале остановился как вкопанный.

Перед ним был портрет мужчины лет сорока.

На первый взгляд в этом портрете не было ничего особенного — Старыгин повидал немало таких работ. Что же привлекло его внимание? Что заставило его остановиться?

И тут же он понял.

Лицо этого человека было ему знакомо.

Он видел его на обеих картинах в призрачной церкви Сан-Деметрио — на одной картине этот человек был в запыленном плаще нищего странника, спутника Иисуса Христа, на другой — в роскошном камзоле венецианского патриция.

Так или иначе, это, несомненно, был один из тринадцати персонажей Тайной вечери.

Старыгин подошел ближе к портрету.

На табличке под ним было написано:

«Мастерская Якопо Робусти, прозванного Тинторетто. Портрет графа Джироламо Вилланова».

Ну конечно, мастерская Тинторетто…

Старыгин внимательно осмотрел портрет.

В правом нижнем углу он разглядел мелко написанные белые цифры — 26–17.

Фрагмент Евангелия, в котором повествуется о последней трапезе Христа с учениками, о Тайной вечере…

— Вот вы где! — раздался за спиной Старыгина мелодичный женский голос.

Он обернулся и увидел Анджелу Контарини. Сегодня итальянка была в простом черном платье, которое выгодно подчеркивало ее отличную фигуру. Волосы цвета палой листвы были скручены на затылке в небрежный, естественный узел. На шее у Анджелы была простая серебряная цепочка, правда, чудного, необычного плетения, из-за чего Старыгин сразу же определил ее как старинную. Впрочем, Старыгин тут же опомнился и постарался отвести глаза. Не дело это — пристально разглядывать малознакомую женщину.

— Ну да, конечно, я так и подумала! Вы сразу нашли этот портрет. Он написан примерно в то же время, что и портрет адмирала Морозини, который вы привезли. Правда, нам не удалось доказать, что этот портрет принадлежит кисти самого Тинторетто, возможно, его написал кто-то из его учеников… — Анджела сегодня была оживлена и улыбалась ему открыто и дружелюбно.

— Можете не сомневаться — это Тинторетто! — перебил Старыгин коллегу.

— Да? — Она взглянула на него с сомнением и уже без улыбки. — Почему вы так в этом уверены?

— Вот почему! — Старыгин показал на цифры в углу картины.

— Что? — Анджела внимательно взглянула на эти цифры, и ее брови поползли вверх. — Что это за цифры? Какое отношение они имеют к авторству Тинторетто?

Старыгин вовремя опомнился и прикусил язык.

Если он не хочет, чтобы Анджела считала его в лучшем случае сумасбродом, не стоит выкладывать ей свои мысли о Тайной вечере. По крайней мере, не нужно говорить о двух картинах, которые он видел в таинственной церкви Сан-Деметрио.

И ведь дал же себе слово не болтать лишнего, а вот, пожалуйста — улыбнулась ему красивая женщина, и он все на свете позабыл! Нет, так не годится, нужно вести себя осторожнее.

— Это отсылка к Евангелию, — проговорил наконец Старыгин. — К Тайной вечере.

— К Тайной вечере… — Анджела задумалась, взгляд ее затуманился. — А вы знаете, в этом, пожалуй, что-то есть… в то же самое время, когда предположительно был написан этот портрет, Тинторетто работал над одним из вариантов Тайной вечери по заказу сенатора Лодовико Контарини.

— Контарини? — переспросил Старыгин, выразительно взглянув на свою собеседницу.

— Да… — Анджела смущенно улыбнулась, то есть это Старыгину показалось, что она смущена, на самом деле не было ничего подобного. — Это был мой предок. Он хотел поместить картину в церкви, посвященной своему небесному покровителю Сан-Лодовико, но, к несчастью, умер, и церковь так и не была построена.

— А какова была судьба этой картины?

— Наследники сенатора поместили ее в одном из залов дворца Контарини. Там она с тех пор и находится.

— Удивительно! С тех пор прошло почти пятьсот лет, а картина находится на прежнем месте!

Старыгин невольно подумал о своей многострадальной стране, где всего за одно столетие мало что из сокровищ искусства уцелело, не говоря о том, чтобы остаться на прежнем месте.

Но тут же течение его мыслей сменилось, его взгляд снова был прикован к цифрам в углу портрета.

— Я хотел бы взглянуть на эту картину, — проговорил Старыгин с плохо скрытым волнением.

Он так старался скрыть свой явный интерес, что не заметил, как блеснули глаза его собеседницы. А когда поднял голову, то встретил ее безмятежный взгляд.

Глаза Анджелы напоминали спокойное Адриатическое море, каким оно бывает летним утром. Небольшие волны лениво накатываются на прибрежную гальку, пляж пока пуст, а вдалеке виднеются несколько белых парусов — это яхты ищут ветер подальше от берега.

— Что может быть проще! — Анджела пожала плечами. — Дворец Контарини находится недалеко отсюда. Если вы знаете, где находится церковь Сан-Моизе…

— Да, еще как знаю! — вздохнул Старыгин.

И снова он не заметил, какой взгляд бросила на него Анджела из-под ресниц. Не то чтобы Дмитрий Алексеевич плохо знал женщин, просто в данный момент он был занят другими мыслями.

— Ну, так оттуда вам нужно повернуть направо, пройти двумя переулками, перейти три мостика… впрочем, — Анджела увидела испуг в глазах Дмитрия и взглянула на часы, — мой рабочий график весьма свободный, и я могу проводить вас туда.

— Это было бы очень мило с вашей стороны! — На этот раз Старыгин не скрывал свою радость — пускай она думает, что он хочет прогуляться с ней вдвоем по Венеции.

Неизвестно, что подумала Анджела, но она улыбнулась ему загадочно. Потом извинилась и исчезла на несколько минут. И появилась в светлом легком пальто, даже на мужской непросвещенный взгляд Старыгина, безумно дорогом и элегантном. На шее был повязан шелковый шарф, опять-таки зеленоватых адриатических оттенков.

Через десять минут коллеги шли по узкой извилистой улочке.

— Я думаю о ваших словах, — говорила Анджела, рассеянно глядя по сторонам, — возможно, вы правы, и портрет графа Вилланова действительно принадлежит кисти Тинторетто.

— Что вас в этом убедило?

— Кроме чисто технических моментов, существует предположение, что оба, адмирал Морозини и граф Вилланова, были участниками заговора Беллини…

— А что это за заговор? — оживился Старыгин. — Простите, но я не слишком хорошо знаю историю Венеции.

— Не извиняйтесь, ее мало кто знает. Этот заговор был составлен в середине шестнадцатого века, во главе его стоял тогдашний дож Винченцо Беллини…

— Дож — во главе заговора? — удивленно переспросил Старыгин. — Он же и так держал в руках власть!

— Ох, вы и правда ничего не знаете об истории Венеции! — В это время они вышли на маленькую площадь, точнее — кампо, как называют в Венеции все площади, кроме единственной и неповторимой площади Сан-Марко. Половина этой площади была заставлена столиками уличного кафе, и почти на всех этих столиках стояли высокие бокалы с ярко-оранжевой жидкостью.

— Давайте посидим здесь пару минут, и я вкратце расскажу вам о том, как у нас была организована власть, — предложила Анджела.

— С удовольствием! — Старыгин улыбнулся и сел за свободный столик. К ним тут же подлетел черноволосый официант.

— Что угодно синьоре графине? — осведомился он подобострастно.

— Два «Шприца»!

— Сию минуту!

— А вас здесь все знают! — с удивлением проговорил Дмитрий Алексеевич.

— Венеция — город маленький. Кроме туристов, здесь действительно многие знают друг друга.

— Тем более такую красивую женщину, как вы… — Старыгин вовсе не кривил душой, говоря комплимент. — Кроме того, вы умны, эрудированны, да еще и представительница старинного аристократического рода…

И тут же заметил, как потемнели ее глаза и даже гневно блеснули. Неужели он позволил себе недопустимую вольность? Кто их знает, этих аристократок, еще явится какой-нибудь ее близкий родственник и вызовет его на дуэль…

Старыгин на всякий случай решил притвориться полным кретином. На дураков, как известно, не обижаются.

— Но простите, — он понизил голос, — вы заказали два шприца, причем так громко… это что — то самое, о чем я подумал? Но в таком случае я бы не хотел…

— Что? — Анджела уставилась на Старыгина и оглушительно расхохоталась. — Нет… нет, это совсем не то, о чем вы подумали! «Шприц» — это название самого популярного местного коктейля. Ну, вы сейчас его увидите — и попробуете. Надеюсь, вам понравится.

Через минуту расторопный официант принес им два бокала с такой же оранжевой жидкостью, какую пили все вокруг, и две вазочки — с чипсами и оливками.

Старыгин пригубил свой бокал и почувствовал горьковатый, восхитительный вкус напитка. Разумеется, он прекрасно знал, что такое «Шприц» по-венециански. Кто хоть раз побывал в этом городе, тот сразу вспомнит это слово. Но уж раз решил притворяться дурачком, то нужно быть последовательным до конца.

— Это и правда очень вкусно! А почему этот коктейль называется «Шприц»?

— Этот напиток придумали австрийские офицеры. Венеция ведь довольно долго была частью Австро-Венгрии. По-немецки «шприц» — это «впрыснуть». Они велели бармену впрыснуть немного горького ликера апероль в сухое вино просекко, добавили туда льда, содовой воды и ломтик апельсина — и получили этот замечательный коктейль. Но я хотела в двух словах рассказать вам о заговоре Беллини…

— Точнее, о том, зачем вообще мог понадобиться заговор тому, кто и так стоял во главе государства.

— Начать с того, что Венеция очень давно стала республикой. Больше тысячи лет назад, еще в девятом веке. И жители Венеции больше всего боялись не внешних угроз. Больше всего они боялись того, что дож — правитель, которого они избирали на общем собрании полноправных граждан города, — захватит абсолютную власть и превратит республику в тиранию. Чтобы избежать этого, они создали очень сложную систему управления.

Анджела провела рукой по волосам, и тотчас небрежный узел исчез, и волосы свободно рассыпались по плечам. Бокал перед ней оставался нетронут. Чтобы не смотреть ей в лицо, Старыгин рассеянно скользил глазами по проходящим туристам.

— Во главе республики стоял Большой совет, в который входили представители самых знатных и влиятельных семейств, занесенных в Золотую книгу Венеции. Именно этот совет принимал важнейшие решения, и он же выбирал из своего состава дожа.

Старыгин решил, что выждал достаточно и теперь можно смотреть на нее без опасения, что его сочтут наглецом.

— Далее, — продолжала прекрасная графиня мелодичным голосом, — существовал еще Совет десяти, члены которого избирались тайным голосованием и их имена не были известны никому, кроме членов Большого совета. Совет десяти обладал значительной властью, но основной его задачей было контролировать дожа и следить, чтобы он не принимал опасных для государства решений и, самое главное, не забрал в свои руки слишком большую власть. Было еще несколько советов — Совет сорока, Совет двенадцати, Совет двадцати четырех, но я не буду слишком загромождать вашу память лишними сведениями. Добавлю только, что, кроме всех этих советов, существовали еще три государственных инквизитора…

— Это уже как-то связано с церковью? — оживился Старыгин.

— Нет, вовсе нет! В религиозном плане Венеция была очень терпима, здесь могли найти убежище иноверцы и еретики, которых преследовали в других странах Европы. Государственные инквизиторы занимались совсем другим делом — они неусыпно следили за возможными заговорщиками и своевременно пресекали любые попытки государственной измены, от кого бы она ни исходила.

— Даже от дожа?

— Именно!

— Тогда я, кажется, понимаю, зачем мог понадобиться заговор главе государства. Затем, чтобы избавиться от надзора всех этих бесчисленных инстанций.

— Разумеется! Но Совету десяти и государственным инквизиторам подчинялась целая шпионская сеть — сбиры, тайные агенты, которые могли следить за кем угодно, от простолюдинов до аристократов, что было особенно легко, если учесть, что в нашем городе почти все время можно было ходить в маске…

— Мне кажется, эта система слишком сложна, чтобы успешно функционировать. — Старыгин улыбнулся.

— А вот и нет! Благодаря этой сложной системе, благодаря тому, что сейчас называют сдержками и противовесами, Светлейшая республика, как официально называлась Венеция, просуществовала около тысячи лет. Так долго не прожило ни одно государство в мире! И большую часть этого времени Венеция процветала, владения ее расширялись, граждане богатели — даже простолюдины! — теперь в голосе Анджелы слышалась несвойственная ей горячность.

Солнце вышло из-за облака, один его луч тотчас запутался в волосах Анджелы. От этого волосы ее приобрели тот неповторимый золотой цвет, который так хорошо изображал на своих картинах великий Тициан. Но возможно, так показалось Старыгину, потому что он смотрел на свою визави через бокал с золотистым напитком.

— Если все было так хорошо, как вы рассказываете, что же случилось со Светлейшей республикой? Что положило конец ее процветанию и могуществу? — спросил он.

— Здесь сыграли роль многие факторы, но особенно важен оказался один человек.

— Кто же? Наполеон?

— Нет, Наполеон только подвел формальную черту под упадком Венеции, низложив последнего дожа и Большой совет. А настоящей причиной этого упадка послужил Васко да Гама.

— Васко да Гама? Тот самый португальский мореплаватель, который проплыл вокруг Африки?

— Он самый! Он не просто проплыл вокруг Африки — он открыл новый морской путь в Индию и другие богатые страны Востока, тем самым лишив Венецию монополии на торговлю с этими странами. С этого-то географического открытия и начался упадок Венеции, продолжавшийся не одно столетие.

— Очень интересно! Но мы с вами говорили о заговоре Беллини, — напомнил Старыгин.

— Совершенно верно! Так вот, возвращаясь к нашей теме. Дож Винченцо Беллини, правивший в середине шестнадцатого века, решил захватить единоличную верховную власть в государстве. Для этого ему нужно было низложить Совет десяти и арестовать государственных инквизиторов.

Он вовлек в свой заговор несколько очень влиятельных в Светлейшей республике людей. Разумеется, все они были родовитые аристократы, чьи имена давно значились на страницах Золотой книги, все занимали в государстве важные посты.

Достоверно известно, что среди них были наши знакомые — адмирал Морозини и член важной государственной коллегии Двенадцати граф Вилланова. Известно еще несколько имен — они всплыли во время судебного процесса, на котором заговорщиков приговорили кого к смертной казни, кого — к многолетнему заключению в страшной «свинцовой» тюрьме…

— Значит, заговор был раскрыт?

— Раскрыт и предотвращен. Историки утверждают, что кто-то из его участников выдал своих сообщников государственным инквизиторам, после чего те произвели серию арестов.

— И дож был арестован и казнен?

— Нет, до этого дело не дошло. В тот день, когда сбиры по приказу государственных инквизиторов арестовывали заговорщиков, они явились и во дворец дожей. Но Винченцо Беллини они там не обнаружили. Он был найден мертвым во дворце графа Фоскари, который тоже принадлежал к заговорщикам. Кто-то убил дожа, разбив ему голову. Тогда так и не удалось выяснить, чьих это рук дело. И вот теперь картина, которую вы привезли, может раскрыть эту давнюю тайну.

— Вы хотите сказать, что Тинторетто знал, что адмирал убил дожа, и обвинил его, написав с окровавленным жезлом в руках?

— Во всяком случае, это очень похоже на правду, разумеется, доказательств этого нету.

— Но откуда художник мог знать такую важную и в буквальном смысле кровавую тайну?

— Трудно сказать. Во всяком случае, мы достоверно знаем, что Тинторетто был близко знаком с несколькими участниками заговора Беллини. Он написал портрет адмирала, портрет графа Вилланова, работал над портретом самого дожа — закончить его он не успел из-за смерти Беллини, но сохранилось несколько набросков и подготовительных работ…

Анджела чуть притронулась к своему коктейлю и отставила бокал:

— Кстати, покойный дож остался в памяти города еще и в виде коктейля, почти такого же популярного, как «Шприц». Коктейль так и называется — «Беллини»… Что ж, если вы не возражаете, пойдемте дальше. Мы совсем близко к дворцу моих предков. А лекцию по истории Венеции мы продолжим как-нибудь в другой раз.

Старыгин оставил при себе готовую вырваться галантную фразу.

Коллеги продолжили свою прогулку по извилистым улочкам Венеции. Старыгин шел следом за Анджелой, обдумывая то, что она ему рассказала.

История средневекового заговора не проливала свет на события в Эрмитаже, не объясняла удивительную подмену портрета адмирала Морозини. Вместо того чтобы ответить на его вопросы, эта история только задала еще с десяток новых.

Каким образом Тинторетто проник в тайну заговора?

Кто из заговорщиков предал своих товарищей?

Судя по окровавленному жезлу, художник хотел сказать, что адмирал убил главу заговора, но если так — почему он это сделал?

И самое главное — кто и зачем подменил портрет адмирала в Эрмитаже?

Старыгин поднял глаза на Анджелу… и удивленно завертел головой: доктор Контарини исчезла, словно провалилась сквозь землю, сквозь влажную брусчатку венецианской мостовой.

На какой-то момент Старыгин впал в панику. Он вспомнил, как совсем недавно блуждал в одиночестве по узким безлюдным улицам, пока не наткнулся на призрачную, несуществующую, таинственную церковь. Неужели ему снова предстоит одинокое блуждание в лабиринте средневековых улиц?

— Анджела! — окликнул он коллегу, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучал страх.

Тут же откуда-то из стены донесся ее мелодичный голос:

— Дмитрий, не отставайте! Я здесь!

Только теперь Старыгин заметил впереди узкий проем в стене. Он шагнул к этому проему — и понял, что это — проулок, настолько узкий, что в него мог протиснуться далеко не каждый человек. Порадовавшись, что некоторое время соблюдал диету, Дмитрий свернул в этот проулок и увидел впереди стройный силуэт итальянки.

— Этот проход знают даже не все старые венецианцы! — проговорила Анджела с затаенной гордостью. — Идемте же!

К счастью, проулок, в который они свернули, был не только узким, но и коротким, и у Старыгина не успел разыграться приступ клаустрофобии. Сделав всего несколько шагов, он оказался на маленькой площади, на другой стороне которой возвышалась круглая башня, опоясанная многоэтажной винтовой лестницей из резного камня. Каменная резьба была настолько тонкой и изящной, что лестница казалась невесомой, сотканной из влажного венецианского воздуха, из нежно-розового предзакатного света.

— Правда, хороша? — проговорила Анджела, остановившись на краю площади и любуясь башней.

— Изумительна! — согласился Старыгин.

— Ее называют Боволо — «улитка». Ей больше пятисот лет.

— Значит, эта башня была свидетельницей заговора Беллини?

— В каком-то смысле да.

— Эта башня и дворец — они и сейчас принадлежат вашей семье?

— К сожалению, нет! — Анджела рассмеялась. — Мой дед подарил дворец вместе с башней магистратуре Венеции. Теперь здесь музей, и за вход берут деньги.

— Что, даже с вас?

— Ну, это зависит от того, кто дежурит при входе.

Доктор Контарини подошла к входу в башню. Там, в стеклянной будочке, сидел маленький старичок с круглой аккуратной лысиной, обрамленной седыми кудрями, как серебряным нимбом. Увидев Анджелу, старичок выскочил из своего аквариума, бросился навстречу, возбужденно размахивая руками:

— Госпожа графиня! Как я рад, что вы пришли! Как я счастлив! Я отмечу сегодняшний день красным в своем ежедневнике! Позвольте поцеловать вашу ручку!

— Здравствуйте, Витторио! — Анджела царственным жестом протянула руку для поцелуя. — Мы с коллегой пришли взглянуть на «Тайную вечерю» Тинторетто.

— Прошу вас, госпожа графиня! Я счастлив! — Старичок отключил турникет перед входом, и Анджела со Старыгиным прошли внутрь. Анджела с улыбкой взглянула на своего спутника:

— Я же говорила вам — все зависит от того, кто дежурит. Витторио предан нашей семье, а его сменщик Маттео — старый социалист, борец против социального неравенства. Он ни за что не пропускает меня без билета. Впрочем, это недорого, но дело в принципе… платить за вход в дом своих предков унизительно…

Она начала подниматься по каменным ступеням «улитки», по дороге продолжая говорить:

— Сейчас вы своими глазами увидите, что такое прогресс искусства. В этой башне размещено несколько произведений, но только два из них — общепризнанные шедевры. Одно из них — та самая «Тайная вечеря» Тинторетто, ради которой мы с вами сюда пришли, а второе сейчас будет перед вами…

Они завершили первый оборот «улитки» и оказались на площадке второго этажа. На этой площадке стоял стеклянный куб вроде большого аквариума. Внутри этого куба находился…

Старыгин не поверил своим глазам.

Внутри аквариума находился самый обычный писсуар — вроде тех, которые можно увидеть в любом общественном туалете. Единственное, что отличало его, — он был выкрашен в ядовито-розовый цвет.

— Что это? — удивленно спросил Дмитрий свою спутницу.

— Это — одно из самых известных произведений искусства двадцатого века, — ответила та со вздохом. — Это — знаменитый писсуар Марселя Дюшана. Обратите внимание — ящик, в котором размещен этот писсуар, сделан из пуленепробиваемого стекла, чтобы защитить «шедевр» от возможных повреждений. Этот писсуар застрахован на тридцать миллионов евро! К слову сказать, «Тайная вечеря» Тинторетто застрахована в той же страховой компании, но на куда меньшую сумму.

— С ума сойти! — Старыгин покачал головой. — Я, конечно, слышал об этом писсуаре, но увидеть его своими глазами — это совсем другое дело! Мир, наверное, сошел с ума!

— Я с вами полностью согласна! — вздохнула Анджела. — Но нам с вами не удастся пойти против мнения влиятельных искусствоведов.

— Что ж, пойдемте дальше! Где тут ваш Тинторетто?

— К нему нужно подняться еще на два этажа.

— Это символично, — улыбнулся Старыгин. — Настоящее искусство находится все же выше, и чтобы полюбоваться им, нужно приложить усилие…

Они поднялись еще на два витка лестницы. Старыгин остановился на площадке, чтобы полюбоваться открывшейся перед ним поразительной панорамой — черепичные крыши Венеции были залиты закатным солнцем. Чуть дальше пламенел в вечерних лучах шпиль какой-то церкви. Совсем недалеко на крыше одного из домов была установлена деревянная терраса, на которой старый красивый человек в бархатном пиджаке пил красное вино, глядя на закат.

— Как здесь красиво! — не удержался Старыгин от восторженного возгласа.

— Не могу с вами не согласиться!

С этими словами Анджела открыла дверь в глубине площадки, и они со Старыгиным вошли в полупустое, скромно отделанное помещение.

Внутри этой комнаты была вывешена всего одна картина — большое полотно, в котором Старыгин сразу узнал еще одну «Тайную вечерю» работы Тинторетто.

— Вот та картина, о которой мы с вами говорили, — произнесла Анджела с какой-то торжественной интонацией. — Она, как и башня, принадлежала нашей семье. И вместе с башней мой дед подарил ее городской магистратуре.

— Вы никогда не жалеете об этом? — спросил Старыгин, любуясь полотном.

— Иногда… изредка. — Анджела подошла ближе к картине. — Честно говоря, довольно часто. Хотя, наверное, дед поступил правильно. И я на его месте сделала бы то же самое. Такие шедевры не должны принадлежать одному человеку или одной семье. Ну что ж, вот мы и пришли. Это та самая картина, над которой Тинторетто работал одновременно с портретом адмирала.

Старыгин для начала осмотрел всю картину целиком.

По композиции, по расположению главных и второстепенных персонажей она была удивительно похожа на те две картины, которые он видел в загадочной церкви Сан-Деметрио. Те же тринадцать человек сидят за столом, такая же густая клубящаяся тьма окружает их, служа рамой их скромному ужину и намекая на ожидающее их страшное и величественное будущее.

В комнате было полутемно, и лица персонажей картины были плохо видны.

Анджела подошла ближе к картине и нажала кнопку.

Тут же включился расположенный внизу светильник, залив полотно ярким светом.

Лица Христа и его сотрапезников выступили из темноты.

Старыгин разглядывал их одно за другим…

Это были совсем другие лица, совсем другие люди, не те, каких он видел на картине в церкви Сан-Деметрио. Впрочем, этого и следовало ожидать — Тинторетто, создавая эти картины, пользовался услугами разных натурщиков…

Разных ли?

Одно из лиц, лицо человека, сидящего на правом краю группы, показалось Старыгину знакомым.

Он снова пожалел, что не сумел сфотографировать картины в призрачной церкви. Но его профессиональная, буквально фотографическая память отчетливо сохранила те картины, как будто они были перед ним. Дмитрий Алексеевич плотно закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на воспоминании, — и «Тайная вечеря» отчетливо проступила на внутренней стороне его век.

И всякие сомнения отпали: за тем столом, с правого края, сидел тот же самый человек, что и здесь, на картине во дворце Контарини.

— Вы видите этого апостола справа? — спросил Старыгин свою спутницу, чтобы проверить собственную догадку.

— Справа? — переспросила Анджела, подходя к картине. — Черт! Да это же граф Вилланова!

— Мне тоже так показалось, — удовлетворенно проговорил Старыгин. — Значит, я не ошибся.

— Вы не ошиблись… но как же я раньше этого не заметила? Как никто этого не заметил?

— Ну, должно быть, никому прежде не приходило в голову искать сходство персонажей этой картины с реальными лицами венецианской истории. А мы с вами только что рассматривали портрет Вилланова — вот и заметили сходство.

— Удивительно! — Анджела разглядывала лицо графа. — Это ведь тема для серьезного научного исследования! Для чего Тинторетто поместил графа Вилланова среди апостолов? Что он хотел этим сказать? Какой в этом тайный смысл?

— Что он хотел этим сказать — не знаю, а вот что я хочу спросить: нет ли у вас здесь ультрафиолетового светильника?

— Одну минуту… — Анджела открыла металлический ящик, стоявший в углу комнаты, и достала из него стеклянную пластину. Она надела эту пластину на светильник, и картину залил фантастический бледно-сиреневый свет.

— Как удачно! — усмехнулся Старыгин. — Это то, что называется «рояль в кустах».

— Это то, что называется «хозяйство искусствоведа», — возразила ему Анджела. — Я занималась исследованием этой картины и оставила здесь светофильтр…

— Вы изучали эту картину в ультрафиолетовом освещении? Значит, вы видели это? — Старыгин показал на надпись, которая проступила на одежде персонажа с лицом графа Вилланова.

— Вот это да! — удивленно воскликнула Анджела. — Либо я недостаточно внимательно обследовала картину, либо эта надпись появилась здесь уже после того, как я закончила свое исследование!

На рубище святого с лицом средневекового заговорщика отчетливо проступили две строки.

Выше — уже знакомые Старыгину латинские слова — «Secretum Secretorum».

А под ними — несколько цифр: 1555.

Дмитрий Алексеевич вспомнил надпись на картине в призрачной церкви: «Каждый из тринадцати хранит свою часть тайны».

Похоже, одну из этих частей хранил человек на этом полотне — апостол с лицом графа Вилланова. Но он не собирался открывать свою тайну Старыгину — возможно, потому, что он здесь — чужак, посторонний человек… тогда, возможно, он откроет эту тайну тому, кто всеми корнями связан с этим прекрасным городом?

— Что могут значить эти цифры? — спросил Старыгин свою спутницу. — Похоже на дату, на год. Но эта дата не может быть связана с созданием картины. Вы говорили, заговор Беллини был…

— В одна тысяча пятьсот восемьдесят пятом году, — чуть помедлив, вспомнила Анджела.

— А эта дата на тридцать лет раньше. Конечно, Тинторетто может иметь к ней какое-то отношение, но вот какое…

Старыгин замолчал, заметив, с каким волнением Анджела смотрит на светящиеся цифры.

— Вы… похоже, вы знаете, что это значит?

— Еще бы мне не знать! — удивительно тихо ответила Анджела. — Это — одна из самых трагических дат в истории моей семьи… возможно, самая трагическая.

— Вот как?

— Да… в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году от рождества Христова мой далекий предок, один из основателей моего рода, Гвидо Контарини, замуровал свою жену вместе с маленьким ребенком в подземелье под церковью Святого Захарии.

— Ужас какой! За что он так поступил с ней?

— Он узнал, что жена изменила ему с конюхом. И что ребенок — не от него.

— Суровые нравы царили в то время! Вроде бы уже просвещенный век, а вот нате вам…

— Суровые нравы и бурные страсти. Жена до последнего момента клялась, что ни в чем не виновата, умоляла мужа пощадить хотя бы ребенка — но он был неумолим, своими руками заложил вход в подземелье и потом закололся на его пороге.

После этого титул и все владения Гвидо перешли к его младшему брату, моему прапра- и еще много раз прадеду. Злые языки, конечно, поговаривали, что именно младший брат оговорил графиню, чтобы получить наследство брата, а на самом деле она была ни в чем не виновата. Но я в это не верю.

— Жуткая история! Нравы ваших предков были ужасны! Но что могут значить эти цифры на картине? Какое отношение Тинторетто имеет к трагической истории вашей семьи?

— Не представляю… — Анджела пожала плечами.

— А та церковь, где случилась давняя трагедия… она сохранилась до нашего времени?

— Церковь Сан-Заккария? Старое здание сгорело в конце шестнадцатого века, позднее на его месте построили новую церковь того же святого. Кстати, одна из красивейших церквей в Венеции.

Анджела хотела еще что-то сказать, но в это время зазвонил ее мобильный телефон. Она поднесла трубку к уху, что-то выслушала, односложно ответила и сказала Старыгину:

— К сожалению, должна вас покинуть: неотложные семейные дела. Пойдемте, я провожу вас до какого-нибудь причала вапаретто, откуда вы сможете доехать до своей гостиницы.

Анджела довела Старыгина до причала вапаретто — речного трамвайчика, главного и практически единственного вида общественного транспорта в Венеции. Здесь они простились. Анджела отправилась куда-то по своим делам, а Дмитрий Алексеевич купил билет и дождался вапаретто, идущего в нужном ему направлении.

Речной трамвайчик был переполнен восторженно галдящими туристами. Старыгин с трудом втиснулся на палубу, при этом наткнувшись на толстого скандинава с длинными, как у викинга, светлыми усами. Швед (или датчанин, а может, и норвежец) что-то пробормотал, выбираясь на причал. При этом из его кармана выпал какой-то маленький блестящий предмет. Старыгин наклонился и поднял его — это была простенькая зажигалка.

— Сэр, вы уронили свою зажигалку! — окликнул Дмитрий шведа (или финна), но тот уже шагал по набережной, озираясь по сторонам, а кораблик уже отошел от пристани.

Старыгин сунул зажигалку в карман, тут же забыв о ней, и залюбовался проплывающими мимо храмами и дворцами — аркадами нижних, в большинстве случаев нежилых этажей, стройными колоннадами, стрельчатыми готическими окнами.

Плеск воды, солнечные блики на окнах дворцов, вспышки фотоаппаратов, женский смех…

По правому борту проплыла стройная громада церкви Санта-Мария-Салуте, за ней — здание таможни, и Большой канал оборвался, распахнувшись тусклым зеркалом лагуны, кажется, послужившей образцом для стеклодувов Мурано.

Кораблик неторопливо проплыл мимо гомона и блеска Пьяцетты, мимо южного фасада Дворца дожей с его невесомой колоннадой, в проеме между домами промелькнул мост Вздохов, и щеголеватый матрос в соломенной шляпе объявил:

— Сан-Заккария!

Старыгин насторожился.

Сан-Заккария… та самая церковь, в подвале под которой граф Контарини замуровал свою несчастную жену с ребенком… даже если она была виновна, все равно ужасная смерть!

Не на эту ли церковь намекал неизвестный, который написал невидимые простым глазом цифры на пыльном рубище апостола с лицом графа Вилланова? Не здесь ли спрятан еще один фрагмент тайны, над расследованием которой бьется Старыгин?

Кораблик ткнулся бортом в причал. Матрос намотал швартовочный канат на кнехт и поднял откидную дверцу.

Старыгин решился. Он шагнул на причал и уже через минуту шел по узкой улочке, которая, судя по указателю на стене, вела к церкви Сан-Заккария.

Анджела не обманула его: эта церковь, с легким беломраморным фасадом, с тремя рядами стройных колонн, действительно была необычайно красива.

На мгновение задержавшись перед входом, Старыгин вошел под своды церкви. Вежливый служитель продал ему билет вместе с картой города, на которой были обозначены почти все церкви, хранящие живописные и скульптурные шедевры.

Однако когда Старыгин спросил его, где в этой церкви находится «Тайная вечеря» кисти Тинторетто, служитель улыбнулся с выражением сдержанного превосходства:

— Синьор ошибся. В нашей церкви находится не «Тайная вечеря» Тинторетто, а «Рождение Иоанна Крестителя», принадлежащее кисти этого великого мастера!

Старыгин смущенно огляделся и на всякий случай уточнил, нет ли в этой церкви еще каких-то работ Тинторетто.

— Увы, нет! — ответил, всплеснув руками, служитель, темпераментный, как все итальянцы. — Но у нас и без того много шедевров: «Мадонна на троне» Якопо Пальмы Младшего, «Святой Захария во славе», «Давид и Голиаф», алтарный образ Джованни Беллини «Мадонна с младенцем»… а еще — замечательный полиптих Антонио Виварини… а еще прекрасные статуи, надгробия…

— Спасибо, спасибо! — остановил его Старыгин. — Я вижу, что у вас в церкви есть чем полюбоваться…

Служитель хотел еще что-то сказать, но в церковь вошли еще несколько туристов, и он переключился на них.

Старыгин, предоставленный самому себе, пошел вдоль главного нефа, разглядывая картины и скульптуры.

В другое время он полностью отдался бы этому удовольствию, но сейчас его мучил вопрос: что имел в виду тот неизвестный, который сделал невидимую надпись на картине в палаццо Контарини? Может быть, Старыгин неправильно понял его намек и искать ответ нужно не в этой церкви?

Вдруг он увидел впереди, в глубине церковного нефа, стройный женский силуэт.

Тонкая талия, гордая посадка головы, длинные волосы цвета палой листвы… Дмитрий готов был поклясться, что это — его итальянская коллега доктор Контарини.

Но ведь она, простившись с ним, ушла куда-то по своим делам…

Кроме того, Старыгин не мог понять, как она так быстро добралась до этой церкви — ведь она не села вместе с ним на вапаретто, а другого транспорта в Венеции нет.

Старыгин замедлил шаги, не решаясь окликнуть свою коллегу и заговорить с ней.

Может быть, она будет смущена и раздосадована его неожиданным появлением? Может быть, она вовсе не хотела, чтобы он узнал, что она отправилась в эту церковь? И не подумает ли она, что он ее преследует, что он следит за ней?

«А разве это не так?» — прозвучал в голове Старыгина чей-то ехидный голос.

Дмитрий Алексеевич очень расстроился от этого вопроса. Он прислонился к холодной стене и задумался.

Что делает он — солидный серьезный человек, реставратор с мировым именем — здесь, в этом городе? Точнее, город-то ни при чем, в Венецию он поехал бы с радостью. Если бы…

Если бы не двусмысленная ситуация с картиной. Вот уж втянул его Лютостанский в историю!

Вместо того чтобы спокойно сидеть в собственной квартире в обществе кота Василия и работать над книгой, он мечется по городу, заходит в какие-то несуществующие церкви, находит какие-то сомнительные надписи, и конца-краю этому не будет.

«Каждый из тринадцати хранит свою тайну…» Так что же, ему нужно обегать тринадцать церквей? Этак все ноги собьешь, опять же командировки не хватит. И еще неизвестно, стоит ли тайна того, чтобы ее раскрыли.

Старыгин подумал, что самое умное, что он может сейчас сделать, — это выйти из этой церкви и идти по набережной до гостиницы, тут недалеко. Поужинать в том же ресторанчике и отдохнуть. Лютостанскому позвонить и соседке насчет здоровья кота Василия. А может, вообще никому не звонить, пускай уж они там сами…

Он в последний раз оглядел полутемное помещение церкви и снова увидел впереди стройный силуэт. Женщина прикрыла волосы шарфом, и теперь он не был уверен, Анджела ли это. Да если честно, то и раньше не был уверен. Что же это такое, теперь везде ему будет чудиться эта прекрасная итальянская графиня? Очень романтично, конечно, но все же несолидно как-то.

Женщина подошла к мраморной чаше со святой водой и окунула туда пальцы.

Ну вот, возможно, она пришла в церковь помолиться, а он подсматривает. Этак не только графиня, а любая порядочная дама будет недовольна.

Старыгин всерьез рассердился на себя. Где его осторожность и предусмотрительность? Где хорошее воспитание, наконец?

Он решил уходить из церкви срочно, но потихоньку, чтобы женщина, кто бы она ни была, не оглянулась на шум и не увидела его.

Он сделал несколько осторожных шагов назад, и в это время рядом с женщиной из-за колонны выскользнула другая фигура — странная и фантастическая, уместная только здесь, в Венеции, — фигура, закутанная в черный плащ, с треугольной шляпой на голове и черной маской, скрывающей лицо.

Зловещей маской Чумного Доктора…

Старыгин вздрогнул. Он не сомневался, что это — тот самый таинственный незнакомец, с которым он столкнулся в призрачной церкви Святого Деметрия. Незнакомец, после встречи с которым он потерял сознание…

Он хотел окликнуть Анджелу (или другую женщину), предупредить ее об опасности — но не успел. Незнакомец в маске уже поравнялся с ней, но не сделал ничего плохого — он склонился к Анджеле и негромко заговорил. И девушка ответила ему как старому знакомому, между ними завязался оживленный разговор…

Старыгин, удивленный и заинтригованный, спрятался за одну из колонн и оттуда наблюдал за странной сценой. Девушка очень напоминала Анджелу — жесты, поворот головы те же. Но все же он не был до конца уверен.

Незнакомец в маске что-то достал из-под полы своего плаща и передал Анджеле. Старыгин безуспешно пытался разглядеть этот предмет — но расстояние было слишком велико, а освещение в церкви недостаточно. Дмитрий сощурился, напрягая глаза…

Женщина темпераментно взмахнула рукой и вскрикнула, что-то упало на каменные плиты пола и звякнуло. Женщина нагнулась и осветила пол мобильным телефоном, затем подобрала упавший предмет. Теперь Старыгин заметил, что в руке девушки блеснул маленький металлический предмет… ключ?

Экран телефона погас — а Старыгин так и не понял, что держит в руке девушка. А в следующее мгновение заметил, что незнакомца в маске больше нет рядом с ней, что он исчез непостижимым образом, словно растворился в полутьме церковного нефа.

Анджела Контарини шла одна, причем шла быстро, уверенно, целеустремленно, как будто у нее было здесь какое-то важное, неотложное дело. От быстрого движения шарф ее соскользнул на плечи, и теперь Старыгин был почти уверен, что это она, прекрасная графиня. И очень таинственная.

Заинтригованный Старыгин пошел за ней, стараясь не шуметь и не отставать. Еще недавно он сомневался в существовании незнакомца в маске Чумного Доктора, думал, что ему все привиделось и незнакомец не существует, как не существует церковь Святого Деметрия, но теперь он видел его, разговаривающего с Анджелой, а уж она-то точно материальна.

Анджела прошла весь неф, свернула в небольшую капеллу справа от алтаря, зашла за мраморное надгробие со склоненным ангелом. Старыгин прибавил шагу, боясь потерять ее из виду. Он подкрался к той же капелле, заглянул в нее…

Анджелы не было.

Что за чудеса?

Уже не скрываясь, Дмитрий вошел в капеллу, обошел надгробие, на котором были высечены имя какого-то венецианского аристократа и даты его жизни.

Он не верил своим глазам: Анджелы не было.

Но ведь он своими глазами видел, как она вошла в эту капеллу, зашла за надгробие! Куда она девалась? Ведь не провалилась же сквозь землю?

Машинально Старыгин опустил глаза в пол…

И увидел, что одна из мраморных плит немного сдвинута, между ней и соседними плитами был небольшой зазор. Он наклонился, запустил пальцы в щель между плитами и слегка надавил.

К его удивлению, большая мраморная плита очень легко подалась и отъехала в сторону. Перед ним оказалась уходящая в темноту каменная лестница.

Старыгин на мгновение заколебался.

Кто знает, что его ждет в этом подземелье? И не заманивают ли его туда нарочно? Не попадет ли он сам в расставленный кем-то капкан? Снова ехидный голос внутри сказал, что это переходит уже всякие границы, что ему следует немедленно уйти из этой церкви и вообще больше ни в какие церкви не заходить…

Но, как мы уже говорили, в его роду, должно быть, были авантюристы, конкистадоры и путешественники, передавшие ему врожденную тягу к приключениям.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что его никто не видит, Дмитрий Алексеевич Старыгин, серьезный ученый и известный реставратор, пролез в квадратный проем и начал спускаться по каменной лестнице, ведущей в неизвестность.

— Вон он, тот магазинчик, — сказал Николай, останавливая машину на Четвертой линии Васильевского острова.

Все петербуржцы знают, что линиями на Ваське называются прямые улицы, которые частой гребенкой пересекают проспекты Васильевского острова — Большой, Средний и Малый, причем нумеруются не сами улицы, а отдельно каждая их сторона. Таким образом, напротив Пятой линии находится Четвертая, а на следующей улице соответственно Шестая и Седьмая и так далее. Приезжему человеку объяснить такое трудно, но свои давно привыкли.

Магазинчик выглядел неказисто. Два небольших окна с выставленной литературой христианского толка.

— Не Библия и не Евангелие, — сказал глазастый Сергей, — а какое-то «Слово доброго пастыря», «Внутренний Иерусалим» и «Познай через веру самое себя». Секта, что ли, какая? Я схожу на разведку, посмотрю, что там и как?

— Сама пойду. — Ленская с усилием подвинулась на сиденье, поскольку спина болела все сильнее. — Тебе не поверят, что ты словом Христовым интересуешься.

Глядя вслед Ленской, парни с рысьими глазами подумали одновременно, что такая всюду пройдет и все ей поверят, никто не усомнится. Унылая такая, запущенная тетка, сутулая, жизнью прибитая, кто про нее что подумает? Споткнулась на ровном месте, охнула, поясницу потерла, да и пошла себе дальше. Вчера еще и хромала, сегодня вроде прошло…

Мелькнула такая мысль у парней и тут же пропала, потому что вспомнили они, какой бывает Ленская в деле.

Ленская подошла к дверям магазина и прочитала название «Свет истины».

— Символично, — сказала она себе, усмехнувшись, — давно пора истину нам осветить…

Она потянула на себя дверь, но та не подалась. Магазин оказался закрыт. Ленская взглянула на часы работы — все верно, с десяти до шести, выходной в воскресенье. Сегодня у нас будний день, еще четырех часов нету. А магазин закрыт.

Окна в магазине располагались низко, так что поверх выставленных в них религиозных книжек Ленская смогла разглядеть внутреннее помещение. Не то чтобы просторное, и стеллажей с книгами немного — видно, спрос на такую литературу небольшой. У двери стояла стойка с глянцевыми проспектами, в глубине — письменный стол. Кассового аппарата Ленская не заметила. Вообще, помещение напоминало не магазин, а, скорее, какой-то офис.

Ленская еще раз осмотрелась и заметила на окнах ролл-шторы. Странно… если бы магазин был и правда закрыт, то их бы опустили. И сигнализацию включили, хотя красть здесь явно нечего. Но порядок есть порядок.

Она постучала в дверь как могла сильно, и наконец откуда-то из глубины магазина появилась женщина и подошла к двери. Даже через стекло Ленская увидела, что женщина явно не в своей тарелке — не причесана, движения быстрые, суетливые. Волнуется, стало быть, переживает.

— Магазин закрыт! — крикнула женщина, не прикоснувшись к замку. — Мы сегодня не работаем, учет у нас!

Ленская достала удостоверение и приложила его к стеклу. Женщина прищурилась, разбирая буквы, и, странное дело, на лице ее выразилось облегчение. Она провела рукой по лицу и открыла дверь.

— Проходите уж… Только я ничего не знаю, хозяина три дня нету…

— Давайте по порядку. — Ленская оглянулась в поисках стула.

— Я документы принесу, только у меня все в компьютере…

— Пока не нужно… — Ленская нашла за стеллажами хлипкий стул и села, потому что спина болела невыносимо.

— Как это — не нужно? — вскинулась женщина. — Вы же пришли с проверкой?

— Это потом, а пока о другом.

Отвечая на вопросы Ленской, женщина рассказала, что зовут ее Кольцова Мария Петровна, что работает она в этом магазине несколько месяцев в должности товароведа, то есть отвечает за поступления и продажи. Ну, и подрабатывает уборщицей, поскольку лишние деньги никому не помешают.

Магазин маленький, работы мало. Продают они литературу христианского содержания, к православной церкви отношения не имеют, а имеют к католической. Про это в точности она не знает, поскольку не особо интересуется, ее дело — товар учитывать и бухгалтерию вести. Директор, он же хозяин, ездит в Италию, какие-то у него там дела. Магазин, конечно, не окупался бы, если бы не субсидии. Опять-таки она не знает откуда, этим директор занимается.

— А сам-то он где? И вообще, кто он такой, ваш директор? — спросила Ленская.

— Наполовину итальянец, наполовину русский, сам как-то говорил, что мать была итальянкой, но родился в России. Фамилия русская, Кузнецов.

— И где он сейчас?

— Не знаю, — женщина поникла головой, — уже три дня на работу не приходит. Я звонила — все телефоны молчат.

Рассказывая, женщина все время проводила рукой по лицу, как будто хотела убрать прилипшую невидимую паутину.

Ленская прикинула в уме — три дня назад в Эрмитаже был убит неизвестный, который прилетел из Венеции по подложному паспорту. И паспорт раздобыл ему этот самый владелец магазина. И магазин какой-то сомнительный, а хозяин и вовсе подозрительный.

— Постойте! — встрепенулась вдруг женщина. — Я невнимательно прочитала, вы ведь вовсе не проверяющие… С ним что-то случилось, да? Он в аварию попал, в больнице лежит? Он вообще жив?

И так зазвенел ее голос, что Ленская все поняла. Что-то такое между ней и хозяином было. Хотя… по ее виду и не скажешь. Обычная тетя средних лет, одета очень скромно, небрежно даже. Однако волнуется-то как. Боится работу потерять? Да какая уж тут работа. Нет, все же тут что-то личное.

— У вас с ним какие отношения были? — мягко спросила Ленская.

— Да никаких, — вздохнула ее собеседница, — точнее, обычные, служебные.

С его-то стороны, может, и никаких, а вот она на хозяина явно виды имела. И чего они все так замуж хотят?

По этому вопросу Ленская искренне недоумевала.

— Вы правы, я не насчет проверок, я по другому ведомству, — сказала она. — Насчет того, где находится ваш директор, мне пока ничего не известно. Вот подадим его в розыск, тогда и узнаем. Сначала по адресу его съездим.

— Я ездила… — женщина отвернулась, — никто не открыл. Соседка сказала — три дня уже нету…

«Точно, сбежал, когда узнал, что того убили…»

Ленская вызвала своих помощников и велела тщательно обыскать помещение.

— А вот этого человека вы никогда в магазине не видели? — Она показала товароведу снимок убитого в Эрмитаже.

С помощью фотошопа сделали так, что человек на снимке выглядел живым. А то можно до обморока людей напугать.

— Видела, — помолчав, ответила свидетельница, — приходил он сюда на прошлой неделе, примерно дня четыре назад. Привез материалы и портреты папы.

— Кого? — мимоходом удивился Николай. — Чьего папы?

— Ну, папы римского, Франциска.

Все коллеги, друзья и немногочисленные недруги знали, что интуиция майора Ленскую никогда не подводила. Так и сейчас, она встала, слегка поморщившись, и попросила показать ей упомянутые портреты римского первосвященника.

Свидетельница послушно сорвалась с места и побежала в подсобное помещение. Если она и удивилась странной просьбе, то ничем этого не показала.

Папа был изображен с непокрытой головой и оказался лыс, как колено. Краем уха слышала Ленская, что нынешний папа римский — аргентинец и является первым неевропейцем на святом престоле. Папа был загорелый, улыбающийся, с рукой, поднятой в приветствии. Однако Ленскую интересовал не сам папа.

— У вас есть линейка? — спросила она.

Свидетельница принесла обычную школьную линейку, на которой выцарапано было имя Маша.

Как уже говорилось, память у майора Ленской была феноменальной, в том числе и зрительная. Так, сейчас перед глазами у нее встала страница из альбома о творчестве Тинторетто.

«Портрет адмирала Джузеппе Морозини. Гос. Эрмитаж. Холст, масло, 45 × 67 см».

Ленская быстро измерила портрет папы. Размеры в точности совпадали с тем портретом, который был найден в машине киллерши и лежал теперь у Ленской в сейфе рядом с важными документами и табельным оружием.

— Вот, они все на месте, шесть штук, — напомнила о себе свидетельница.

— Шесть? — прищурилась Ленская и быстро пересчитала.

Портретов было пять. Ясно, что под шестым портретом была спрятана картина, которую привезли из Венеции. И подменили потом портрет адмирала Морозини. Но как же Старыгин, реставратор с мировым именем, не заметил подделки? Или это была не подделка, а другая картина того же художника? Ох, господин Старыгин, добраться бы до вас да допросить хорошенько!

— Я не знаю, куда он делся, по моим данным, его не продавали… — Свидетельница снова заволновалась.

«Еще бы его продавали», — вздохнула Ленская и спросила, есть ли фотография хозяина магазина.

— Да вот, пожалуйста! — Женщина подала ей красочный глянцевый проспект.

Хозяин был не то чтобы очень хорош, но мог произвести впечатление. Лет прилично за сорок, довольно высок, худощав, седеющие волосы собраны сзади в хвост. Были на фотографиях с ним рядом какие-то люди, один — в коричневом монашеском одеянии. На одном снимке мелькнула сегодняшняя свидетельница — стоит позади всех и смотрит на хозяина преданным собачьим взглядом.

«И чего они все так замуж хотят?» — снова мысленно вздохнула Ленская, и тут же в голове ее возникла еще одна мысль, которую нужно было срочно проверить.

— Скажите, Мария…

— Можно без отчества! — замахала та руками.

— Вы — женщина внимательная, все замечаете, все запоминаете… Вы не видели у директора вашего на затылке татуировку… вот такую? — Ленская быстро нарисовала на бумаге нечто, напоминающее знак вопроса, только без точки. — Ну, случайно, может, взгляд бросили, у него волосы в хвост убраны, затылок открыт…

— Я… — свидетельница покраснела, а Ленская постаралась убрать из своих глаз мудрое всепонимающее выражение, — я… да, видела. Спросить, конечно, постеснялась, что это такое, да все равно бы он, наверное, не ответил.

— Это уж точно, — вздохнула Ленская.

— Мы закончили, — подошел Николай, — больше ничего интересного нету. Едем по адресу?

— Едем, да только вряд ли его там найдем. Ты вот что, свяжись с сотрудниками в аэропорту и спроси, не вылетал ли Кузнецов Александр Викторович, не обязательно в Венецию, вообще куда-то… предположительно в Европу.

— Алессандро… — прошелестела свидетельница, — он так себя называл… В общем, я пока дела в порядок привожу, магазин открывать не собираюсь. Чует мое сердце — потеряю я скоро работу.

Ленская взглянула на свидетельницу одобрительно — не совсем безнадежна, все же обладает какими-то зачатками здравого смысла и рассудительности.

Старыгин спустился на десяток ступеней. Пока свет из церкви еще проникал в потайной ход, но с каждым шагом становилось все темнее и темнее, как будто он спускался в темное бездонное озеро. И вдруг плита над его головой со скрипом сдвинулась и встала на прежнее место, сомкнувшись с остальными плитами пола.

Старыгин оказался в непроглядной темноте, и на него накатил внезапный страх.

Впрочем, уже через мгновение он привык к этой темноте и понял, что она не так уж непроглядна: спереди, точнее — снизу просачивался какой-то робкий, едва различимый свет, в котором можно было разглядеть уходящие в подземелье ступени.

Старыгин колебался не дольше нескольких секунд — и продолжил спускаться: он оказался на пороге тайны и не мог отступить. К тому же вряд ли он сможет открыть снизу каменную плиту.

Спуск продолжался недолго.

Лестница кончилась.

Старыгин оказался перед невысокой дверью, обитой железом. Рядом с этой дверью к стене был прикреплен медный подсвечник, в котором тускло горел огарок свечи.

Старыгин остановился в раздумье.

Судя по всему, Анджела Контарини только что прошла этим же самым путем, спустилась в это же подземелье. Возможно, это то самое подземелье, в котором ее отдаленный предок замуровал свою несчастную жену и грудного ребенка?

Но почему именно сегодня, после посещения палаццо Контарини, она направилась сюда? Из-за той надписи, которую они прочли на рубище апостола?

Значит, эта надпись что-то ей сказала? Сказала больше, чем ему, Старыгину? Сказала что-то очень важное, что-то такое, чем она не захотела с ним делиться?

В общем, это совсем неудивительно: это история ее предков, история ее собственной семьи. Не всякий захочет посвящать в нее посторонних людей.

Но как объяснить ее встречу с Чумным Доктором?

Если Старыгин не ошибся, этот зловещий персонаж передал ей ключ. Ключ от этого подземелья. Стало быть, они действуют заодно, у них какие-то общие подозрительные дела? И тогда в какой роли они используют его, Старыгина?

Он тут же напомнил себе, что он случайно увидел Анджелу в этой церкви, он и зайти-то решил сюда тоже по чистой случайности. Но все же сейчас нужно выяснить, что за загадку ему задали там, во дворце Контарини.

Старыгин взялся за ручку двери, потянул ее на себя.

Дверь, хотя и не без труда, подалась.

Должно быть, Анджела открыла ее тем ключом и не стала запирать за собой…

Старыгин открыл дверь и вошел.

За дверью оказался темный коридор.

Старыгин на мгновенье замешкался, вернулся, взял из стенного держателя подсвечник с горящим огарком и только после этого снова вошел в подземный коридор.

Он шел вперед, высоко подняв над головой свою свечу и вглядываясь в темноту. Он не знал, что скажет Анджеле, если встретит ее в этом подземелье, и подавно не знал, что она ему ответит. В конце концов, проблемы нужно решать по мере их поступления.

Пока он шел в темноту, стараясь не производить лишнего шума.

Вдруг впереди раздался громкий скрип.

Старыгин сделал еще несколько шагов — и разглядел заржавленную металлическую решетку, которая перегораживала подземный коридор от стены до стены. То есть она должна была его перегораживать, но кто-то ее открыл, и теперь она с неприятным скрипом раскачивалась на петлях.

В подземелье не было сквозняков, значит, решетку открыл человек. Человек, который только что прошел по этому коридору. Скорее всего, это была Анджела Контарини.

Эта мысль придала ему сил. Все же он не один в этом мрачном подземелье, а уж графиня-то знает, что делает.

Старыгин пошире открыл решетку и осторожно прошел в отгороженную часть коридора. Слева от него на стене был закреплен железный подсвечник вроде того, который он держал в руке. Старыгин поднес к нему свой огарок. Свеча загорелась, и в подземелье стало немного светлее. В этом свете Старыгин различил впереди какую-то двигающуюся тень.

— Анджела! — окликнул он, не сомневаясь, что впереди идет его итальянская коллега. — Анджела, постойте! Подождите минутку! Нам нужно поговорить!

Он решил, что не может больше скрываться и подсматривать, это противно его натуре. Он должен откровенно рассказать ей все — про подмененную картину, про неизвестного покойника в Эрмитаже, а за это он потребует ответной откровенности.

Здесь, в подземелье, ей некуда будет деваться, здесь их никто не услышит, здесь некуда торопиться.

— Анджела! — крикнул Старыгин еще раз.

И тут боковым зрением он заметил какое-то неуловимое движение справа от себя… в его голове словно взорвалась граната, и Дмитрий потерял сознание.

Прошло три или четыре дня после первого визита мастера Якопо во дворец графа Фоскари, когда его снова туда пригласили.

На этот раз за ним прислали графскую гондолу с лодочником и слугой. Слуга, парень лет двадцати в камзоле графских цветов, был не столь высокомерен, как тот, что встречал живописца во дворце. Он весьма почтительно передал мастеру приглашение и всю дорогу развлекал его разговорами. Впрочем, разговоры были пустые — молодчик похвалялся богатством и влиятельностью своего господина.

Мастер Якопо подумал, что некоторые холопы так гордятся положением своих господ, как будто имеют к нему какое-то отношение, и похваляются господским богатством как своим собственным.

Хвастун же не унимался, теперь он уверял мастера, что в ближайшем будущем его хозяин станет еще важнее.

Дабы осадить хвастуна, мастер Якопо спросил, с чего тот это взял.

Графский слуга придал своему лицу вид важный и таинственный, оглянулся на лодочника и проговорил вполголоса:

— Еще бы мне не знать! К моему господину что ни день приходят самые наиважнейшие господа в городе, все как есть первые партиции…

— Ты небось хотел сказать — патриции?

— То и сказал, что хотел! — отмахнулся болтун. — А то и сам господин дож, его светлейшая светлость, захаживает…

Мастер Якопо вспомнил сцену, которую видел прошлый раз во дворце Фоскари, сцену, которая напомнила ему Тайную вечерю, и подумал, что в словах разговорчивого слуги, пожалуй, есть доля правды.

Тем временем гондола подплыла к дворцу графа.

На сей раз они пристали возле заднего входа. Болтливый слуга проводил мастера Якопо в знакомую уже библиотеку и сказал, что граф вскоре придет туда для важного разговора.

Слуга удалился с самым важным видом. Живописец остался один, и какая-то сила повлекла его в дальний угол библиотеки — к тому самому месту, где, как он знал, находился глазок, через который можно было видеть личный кабинет графа.

Впрочем, он понимал, что это за сила: самое что ни на есть обычное любопытство, прискорбная слабость, присущая большинству людей.

Сняв с полки толстый том «Античных редкостей», мастер Якопо заглянул в соседнюю комнату.

В этой уже знакомой ему комнате находились два человека: сам господин граф Фоскари и мужчина лет сорока с красивым властным лицом, которое немного портил шрам на левой щеке.

Мастер Якопо вспомнил, что уже видел этого господина во время своего первого визита в Ка Фоскари. Тогда он сидел во главе стола — там, где находился Иисус на Тайной вечере.

Двое о чем-то говорили, но слов их живописец, как и прежде, не слышал.

Любопытство его разыгралось пуще прежнего.

Мастер Якопо вспомнил одну хитрость, о которой слышал от учеников. Он взял со стола пустой бокал, приставил его ножкой к стене, открытую же часть приложил к уху.

И правда, теперь он слышал каждое слово в соседней комнате, как будто каким-то волшебством перенесся туда.

— Если все готово, ваше высочество, — говорил Фоскари своему собеседнику, — нам осталось только назначить день своего выступления…

Если граф Фоскари с таким почтением обращается к своему собеседнику, если он называет его «ваше высочество», кто же он такой? Не иначе как сам дож!

Мастер Якопо не видел прежде главу Светлейшей республики — он мало интересовался городской жизнью, большую часть времени проводя в своей мастерской… но выходит, тот болтливый слуга говорил чистую правду?

— Только назначить день выступления! — повторил граф Фоскари.

— И заплатить отряду наемников, чтобы они разделались со сбирами! — добавил его собеседник. — Вы помните, сколько они запросили — сорок тысяч золотых дукатов.

— Совершенно верно, ваше высочество, — ответил граф.

— Вы обещали, что деньги будут…

— И я сдержал свое слово! — Граф Фоскари подошел к камину, нажал на фрагмент облицовки, и часть каминной полки выдвинулась наружу, открыв тайное углубление. Граф достал из этого углубления небольшую шкатулку и протянул ее человеку со шрамом.

Тот взвесил шкатулку на руке и удивленно проговорил:

— Разве здесь могут поместиться сорок тысяч дукатов? Шкатулка слишком мала для такой значительной суммы! Для нее скорее подошел бы сундук!

— Вы правы, ваше высочество! В этой шкатулке не сорок тысяч дукатов — в ней куда больше!

— Как такое может быть?

— Загляните в нее, ваше высочество!

Человек со шрамом — а мастер Якопо более не сомневался, что это не кто иной, как дож Винченцо Беллини, — открыл шкатулку, и на лице его проявилось удивление, уступившее место восторгу.

Он бережно, двумя пальцами достал из шкатулки нечто…

Мастер Якопо не поверил своим глазам!

В руках дожа находился сгусток солнечного света, наполнивший своим волшебным сиянием все полутемное помещение, где беседовали два патриция.

— Что это? — проговорил дож непривычно смущенным, взволнованным голосом.

— Это — самый большой алмаз, который когда-либо привозили в Светлейшую республику! — ответил ему граф Фоскари, несомненно, довольный произведенным эффектом. — Я и другие участники нашего кружка вложили свои деньги в торговую операцию. Доверенный человек отправился на нашем корабле в Индию и купил этот камень у магараджи Раджастана. Камень благополучно доставлен в Венецию. Я договорился с богатыми еврейскими купцами, они купят этот камень за шестьдесят тысяч дукатов. Так что вы можете не сомневаться — деньги для наемников есть.

— Это добрая весть! — Дож положил алмаз в шкатулку, шкатулку же поставил на стол. — Можете собирать наших сторонников… теперь мы готовы к выступлению.

— Постойте, ваше высочество… — Граф Фоскари к чему-то прислушался. — Подождите меня здесь, я скоро вернусь, только узнаю, что там за шум.

Теперь и мастер Якопо услышал, что по дворцу разносятся шаги множества людей.

Старыгин пришел в себя от холода.

Он пошевелился и застонал, потом попытался осознать себя.

Он лежал на чем-то холодном и твердом. Вокруг него была полная, непроницаемая темнота. Не было никакой разницы — открыть глаза или закрыть.

Дмитрий Алексеевич пошевелился, чтобы хотя бы на ощупь понять, где находится, хотя бы на каком свете. При этом что-то больно укололо его в бок.

Он сунул руку в карман и нащупал там маленький металлический предмет. Ощупав его, он понял, что это зажигалка.

В первый момент Старыгин решил, что это чудо, и его материалистическое мировоззрение едва не дало трещину. Но затем он вспомнил, как садился на вапаретто и подобрал зажигалку, потерянную усатым шведом (или датчанином).

Так или иначе, пусть не чудо, это была удача.

Старыгин осторожно взял зажигалку и нажал на колесико. И случилось еще одно маленькое чудо — раздался негромкий щелчок, и в руке Старыгина расцвел синий цветок пламени.

Огонек был слишком мал и слаб, чтобы всерьез разогнать окружающую тьму, он создал вокруг Дмитрия только небольшой круг бледного света — но случилось еще одно чудо: в этом круге, на влажном каменном полу Старыгин увидел медный подсвечник с вставленной в него свечой.

Он начал вспоминать, что предшествовало его беспамятству: как он шел по подземному коридору с этим подсвечником в руке, как заметил впереди какое-то движение… И не заметил движения сзади, оттого и позволил стукнуть себя по голове. Кстати, на темечке набухала приличная шишка.

Он поднял подсвечник и зажег свечу.

Теперь стало намного светлее.

Старыгин увидел каменные стены, низкий свод, увидел в нескольких шагах от себя железную решетку…

Свеча озарила не только подземелье — она осветила и закоулки его памяти. Дмитрий вспомнил, как, сойдя с вапаретто, вошел в церковь Сан-Заккария, как увидел там Анджелу Контарини, как последовал за ней в глубину церкви, как следом за ней спустился в церковное подземелье… дальше был удар и темнота.

Старыгин встал и шагнул к решетке.

Здесь его ждал неприятный сюрприз: решетка была заперта.

Он потряс ее — но это было совершенно безнадежно. Хотя и ржавая, решетка была очень прочной и держалась в стене намертво.

Только не впадать в панику…

Если нельзя идти назад — может быть, попробовать пойти вперед? Во всяком случае, хуже от этого не будет.

Старыгин повернулся и пошел по коридору, держа подсвечник со свечой высоко над головой и стараясь не думать, что будет, когда эта свеча догорит.

Так он шел две или три минуты, когда увидел глядящие на него из темноты глаза. Увидев эти глаза в темноте, Старыгин попятился и едва не уронил свечу. Но в следующее мгновение он осознал, что эти глаза не мигают и что они не живые. Он сделал еще шаг вперед и увидел перед собой висящую на стене картину.

Это была еще одна «Тайная вечеря», несомненно, принадлежащая кисти Тинторетто.

Забыв о недавнем страхе, забыв о том, что заперт в подземелье, что у него нет ни еды, ни воды, а самое главное — единственная свеча скоро догорит, Старыгин пошел вдоль картины, разглядывая ее при свете своего жалкого светильника.

Точно такая же композиция, как на трех прежних картинах.

Только лица другие.

Действительно ли все они другие?

Он шел вдоль ряда апостолов, всматриваясь в их лица. Все они казались ему незнакомыми, пока он не дошел до края стола.

Здесь одно лицо показалось знакомым.

Старыгин закрыл глаза, стараясь оживить перед своим внутренним взором картину из несуществующей церкви. Из призрачной церкви Сан-Деметрио.

Никаких сомнений — на той картине на этом же самом месте сидел человек с таким же точно лицом…

И снова Старыгин вспомнил фразу, написанную на первой картине: «Каждый из тринадцати хранит свою часть тайны».

Прежде, на других картинах, он прочел невидимые надписи при ультрафиолетовом свете. Эти надписи указывали ему дальнейшее направление поисков, направляли его путь по церквям и дворцам Венеции. Возможно, и здесь есть такая же невидимая надпись, но у Старыгина не было нужного светильника. Здесь у него был единственный источник света, единственная свеча, да и та скоро догорит. Как же узнать, какую часть тайны хранит этот участник Тайной вечери?

Старыгин снова внимательно оглядел человека за столом…

Это был мужчина лет тридцати, с красивым надменным лицом. Как и остальные апостолы, он был облачен в бедное, запыленное рубище нищего странника, которое плохо сочеталось с утонченными, аристократическими чертами его лица. В руках у этого человека был старинный музыкальный инструмент — кажется, он называется виола да гамба… нет, этот инструмент значительно меньше… может быть, виола-д-амур? Или какая-то разновидность лютни?

Старыгин, при всей его эрудиции, не очень хорошо разбирался в музыкальных инструментах.

Но вот что странно, Старыгин помнил, что ни на одной из прежних картин не было никаких музыкальных инструментов. И вообще, вряд ли такой инструмент уместен в руках апостола, тем более в такой роковой и трагический момент…

В любом случае это не может быть случайностью. Может быть, этот музыкальный инструмент и есть часть тайны, которую хранит один из апостолов?

Старыгин вспомнил неудачные попытки сфотографировать картины в церкви Сан-Деметрио. Чтобы не рисковать, он нашел в кармане карандаш и, не найдя другого листка бумаги, нарисовал музыкальный инструмент на обратной стороне билета на вапаретто.

Спрятав билет в карман, он задумался.

Тайна, скрытая в картинах Тинторетто, по-прежнему волновала его. Но в данный момент куда больше его волновал насущный вопрос — как выбраться из этого подземелья? Скоро свеча догорит, и без света его положение станет еще хуже…

Позади — железная решетка, открыть которую голыми руками невозможно, значит, нужно двигаться вперед. И как можно быстрее, пока еще горит его свеча.

Старыгин отступил от картины и поднял свечу над головой.

Картина висела на стене круглого помещения со сводчатым потолком, в которое Дмитрий попал по подземному коридору. Позади был этот самый коридор, заканчивающийся запертой железной решеткой, справа — глухая каменная стена, завешенная картиной, слева — такая же глухая стена, впереди…

Впереди тоже была стена, но в ней Старыгин увидел прямоугольный проем, заложенный камнями.

Он вспомнил трагическую семейную историю, которую поведала ему Анджела Контарини. Историю о графине с ребенком, заживо замурованной мужем в подземелье под церковью Сан-Заккария.

Может быть, это и есть то самое подземелье, а заложенный камнями проем в стене — тот самый каземат, где погибла в мучениях несчастная женщина?

Старыгин явственно представил ужас, который она пережила перед смертью, — ужас перед тьмой и сыростью подземелья, ужас перед безжалостным мужем, ужас за своего ребенка… представил, как она умоляет мужа о пощаде, как пытается, срывая ногти и обдирая пальцы, разобрать каменную кладку…

Но его собственное положение было немногим лучше, чем у несчастной графини. Разве что ему не приходилось бояться за чью-то чужую жизнь…

Старыгин все еще смотрел на заложенный камнями проем, когда за спиной у него раздался какой-то шорох.

Он резко обернулся… и увидел, что из-под нижнего края картины выглянула крыса.

Вот чего ему не хватало для полного счастья!

Старыгин, спокойный и здравомыслящий человек, испытывал дикий, мистический страх перед крысами. И когда он представил, что скоро его свеча догорит и он останется в темном, кишащем крысами подземелье, страх сдавил его горло.

Крыса выбралась на пол и села, шевеля усами и оглядываясь по сторонам. В ее маленьких красных глазках горела наглая уверенность. Она чувствовала себя хозяйкой в этом подземелье.

Только не впадать в панику, напомнил себе Старыгин.

Думать, думать…

И тут же в его голове возникла спасительная идея.

Если крыса вылезла из-под картины — значит, за картиной не глухая стена, за ней есть какой-то проход…

Не теряя даром драгоценное время, Дмитрий подошел к стене, потянул за нижний край картины. Холст был в нескольких местах прибит к стене гвоздями, и Старыгину пришлось порвать его. Его душа реставратора и искусствоведа протестовала против такого варварского обращения с бесценным холстом — но другого выхода просто не было, он спасал собственную жизнь.

Оторвав холст в нескольких местах, Старыгин поднял его край.

Его идея оказалась верной — в стене за картиной обнаружилось круглое отверстие, едва достаточное, чтобы в него мог пролезть взрослый человек.

Другого выхода не было.

Старыгин полез в темный проход, держа перед собой догорающую свечу.

Лаз уходил в таинственную темноту.

Впереди послышался какой-то шорох, мелькнула серая тень. Сердце Старыгина провалилось от страха. Должно быть, это была крыса, но она убежала, испугавшись света свечи.

Переведя дыхание, Старыгин пополз вперед.

Как ни странно, ему не было душно, наоборот, спереди тянуло свежим влажным воздухом, и это внушало Дмитрию надежду на то, что он рано или поздно выберется из подземелья.

Тем временем его свеча догорала.

Вот она вспыхнула последний раз — и погасла.

Старыгин остался в полной, непроглядной темноте…

Тут же впереди снова раздался шорох, а потом и противный писк. Видимо, в темноте крысы осмелели…

Дмитрий едва удержался, чтобы не отступить, поползти назад… но это значило бы сдаться и погибнуть. Погибнуть в полной темноте и в конечном счете быть съеденным крысами…

Ужас перед такой страшной смертью подтолкнул его вперед, и он пополз с новой силой, пополз в темноту и неизвестность, стараясь не думать, что его ждет впереди…

Шорох и писк затихли — видимо, крысы отступили, не решившись на прямое столкновение.

Старыгин полз, сбивая локти и колени, — и воздух становился свежее и свежее.

Может быть, это самообман? Может быть, он выдает желаемое за действительное?

Как бы то ни было, он продолжал ползти… и вдруг где-то далеко впереди замаячил слабый, едва различимый свет.

Теперь сомнения отпали, и он пополз еще быстрее, тем более что ползти стало легче, потому что его лаз шел под уклон.

Свет впереди становился ярче, воздух — свежее, скоро Старыгин расслышал негромкий плеск воды. Надежда придала ему новых сил, Дмитрий ощутил второе дыхание.

Еще несколько минут — и он увидел впереди тусклый отсвет на маслянистой поверхности воды. Впереди был один из многочисленных венецианских каналов.

Конечно, лучше было бы выбраться на сушу, но канал — это свобода, свет, люди…

Старыгин полз, канал был все ближе и ближе…

И когда до него оставалось всего несколько метров — Дмитрий увидел, что его отделяет от воды круглая железная решетка.

Он едва не застонал от разочарования.

Проползти по темному, кажущемуся бесконечным коридору только для того, чтобы уткнуться в новую решетку! Единственное, что он выиграл, был свет.

Старыгин дополз до решетки и подергал ее.

И худшие его подозрения подтвердились. Решетка была заперта на висячий замок. Старыгин без сил упал на каменный пол. Он больше не мог бороться.

Он лежал на холодном и сыром камне, предаваясь отчаянью…

И вдруг услышал доносящееся снаружи пение.

Хриплый, дребезжащий старческий голос выводил бессмертную мелодию «Вернись в Сорренто». Причем почти не фальшивил. Обладатель этого голоса, как большинство итальянцев, имел почти безупречный музыкальный слух.

Старыгин встрепенулся, приподнялся на локтях и закричал что было сил:

— Синьор! Синьор, помогите!

Пение продолжалось. Теперь Старыгин слышал не только голос, но негромкий плеск весла и скрип уключин.

— Помогите, синьор! Прошу вас! Умоляю! — надрывался Дмитрий Алексеевич.

Невидимый незнакомец был так увлечен своим пением, что ничего не слышал. Наконец он допел куплет и закашлялся. Старыгин воспользовался этой паузой и снова закричал:

— Помогите, синьор! Умоляю! Спасите меня!

Певец замолчал, недоверчиво прислушиваясь, затем неуверенно проговорил:

— Послышалось, наверное… нет, правильно говорит синьора Антония — давно надо завязывать с красным вином, а то у меня уже начались галлюцинации…

— Это не галлюцинация, синьор! — закричал Старыгин. — Это я! Помогите мне! Я заплачу вам!

— Нет, галлюцинации не предлагают денег! — раздумчиво проговорил незнакомец.

Еще раз плеснуло весло — и перед решеткой показался борт старой, давно некрашенной лодки, а затем через этот борт перегнулась опухшая, покрытая седой щетиной физиономия.

— Это кто здесь кричал? — произнес тот же хриплый голос, который недавно выводил мелодию.

— Это я, я! — откликнулся Старыгин, прижавшись лицом к решетке. Он готов был расцеловать полупьяного старика. — Прошу вас, синьор, выпустите меня!

— А как это вы здесь оказались? — проговорил тот с внезапно проснувшейся подозрительностью. — Как вы туда попали? Туда нельзя ходить посторонним!

— Я не знаю… я не понимать… я попасть сюда… туда… ничего не понимать… — Старыгин счел за лучшее изобразить незнание итальянского языка.

— Ох уж эти туристы! — с грустью проговорил старик. — Всюду лезут! Все им интересно! Все им хочется посмотреть! Что же с тобой делать, парень?

— Выпустить меня! — взмолился Старыгин. — Сломать решетка! Сбить замок!

— Зачем ломать? — недоуменно переспросил старик. — Не надо ломать! Зачем ломать, если у меня есть ключ?

— О, ключ! — радостно воскликнул Дмитрий. — Какое счастье, что у вас есть ключ! Какая удача!

— Ну, не такое уж это большое счастье… — проворчал старик. — Тоже мне, счастье — работать сторожем при городской канализации! Сорок лет работать за сущие гроши…

Он полез в карман своей бесформенной хламиды и достал оттуда огромную связку старых, заржавленных ключей. В последний момент он замер и проговорил с задумчивым видом:

— Кажется, кто-то недавно предлагал мне деньги? Или это была галлюцинация?

— Нет, это не галлюцинация! — поспешно перебил его Старыгин. — Я заплачу — только выпустите меня!

— Интересно, заплатит он, к примеру, пятьдесят евро? — спросил сторож вроде бы у самого себя.

— Заплатит, заплатит, непременно заплатит, не сомневайтесь, синьор! — заверил его Дмитрий.

— Надо же! Выходит, у меня сегодня удачный день! — Старик нашел на связке нужный ключ, вставил в замочную скважину, и через несколько секунд решетка была открыта.

Старыгин выполз наружу и перебрался в лодку сторожа. Он был готов облобызать неопрятного старика.

— Кажется, кто-то говорил про пятьдесят евро! — напомнил ему старик. — А то ведь у нынешней молодежи такая короткая память…

— О да, конечно! — Старыгин достал из бумажника купюру и вручил ее своему спасителю.

— Вообще, конечно, катание на гондоле стоит больше… — проворчал тот, убирая деньги в карман, — но я не жадный, да и гондола у меня поскромнее тех, в которых катают туристов…

Действительно, это была, конечно, не черная с золотом гондола, какими управляют надменные венецианские гондольеры, но сейчас старенькая обшарпанная лодчонка, дно которой было завалено каким-то тряпьем и пустыми бутылками, показалась Старыгину прекраснее любой гондолы.

— Куда вас отвезти, синьор? — осведомился старик.

— Куда угодно… ну, можно к Арсеналу.

— К Арсеналу? Ну, так это совсем близко!

Старик заработал веслом, направив лодку к выходу из канала. При этом он считал себя обязанным развлекать единственного пассажира и снова затянул «Вернись в Сорренто». Однако он уже сорвал голос, и надолго его не хватило. Тогда он решил завести разговор.

— Признайся, парень, как тебя занесло в тот подземный ход? Небось погнался за какой-нибудь смазливой синьоритой?

— Да, что-то в этом роде… — уклончиво ответил Старыгин, не слишком, в общем, погрешив против истины.

— А потом у нее обнаружился муж или ухажер, и тебе пришлось убегать?

— Ну да… примерно так оно и было.

— Ах, молодость, молодость! — Старик задумался о своем боевом прошлом, и уже через несколько минут его лодка подплыла к стенам венецианского Арсенала — огромной старой верфи, на которой сотни лет назад строили знаменитые венецианские галеры, которые держали в страхе и покорности берега Адриатики и возили в Европу экзотические товары богатого Востока.

Старыгин сошел на берег и еще раз поблагодарил своего спасителя. Тот покачал головой и произнес со вздохом:

— Ох уж эти туристы!

Отряхнув одежду, Старыгин зашагал к своей гостинице.

Встречные смотрели на него с удивлением, но он не обращал на них внимания.

Однако, когда он свернул у знакомой церкви и вошел в холл гостиницы, портье тоже уставился на него с изумлением.

Старыгин решил, что служитель не запомнил его, и назвал номер своей комнаты.

— О да, синьор Старигин… — отозвался тот, протягивая ему ключ. — Конечно, синьор Старигин…

Тут Дмитрий Алексеевич случайно бросил взгляд на зеркало за спиной портье — и понял причину его удивления.

Из венецианского зеркала в резной позолоченной раме на Старыгина глядел чумазый, замызганный тип в грязном, порванном пиджаке, с растрепанными волосами и ссадиной на щеке.

Конечно, такой внешний вид был нехарактерен для доктора Старыгина, сотрудника Эрмитажа и реставратора с мировым именем. Но этот вид был вполне объясним после путешествия ползком по средневековому подземелью…

Впрочем, откровенно говоря, в данный момент Старыгину было абсолютно наплевать на то, что подумают о нем окружающие. Ему хотелось двух вещей — встать под горячий душ, чтобы смыть наконец с себя всю эту пыль веков и запах плесени и чтобы ушла из тела эта противная дрожь. А потом — завалиться в кровать и проспать без всяких сновидений до позднего утра.

— Синьор! — окликнул его портье. — Вас спрашивала такая красивая синьора. Она сказала, что ваш телефон не отвечает. Подождала немного и оставила вам записку.

«Дорогой Дмитрий! — писала Анджела. — Завтра вечером прием по случаю открытия выставки одной картины. Мероприятие очень ответственное, вам понадобится смокинг. Обратитесь по этому адресу и сошлитесь на меня. Вам подберут все, что нужно».

Внизу вместо подписи была красиво выписанная буква А.

Глядя на эту букву, Старыгин сквозь зубы пробормотал по-русски какое-то ругательство и удалился к себе в номер.

Утром, придя по адресу, который назвала ему Анджела, Старыгин ожидал увидеть роскошный магазин со сверкающей витриной. Однако перед ним была невзрачная дверь, ничем не отличающаяся от соседних. Дмитрий подумал уже, что ошибся, — но тут заметил прикрепленную на двери визитную карточку:

«Луиджи Манчини. Портной».

Все еще не уверенный, что пришел в нужное место, он нажал на кнопку звонка.

Почти сразу дверь открылась.

На пороге стояла дама средних лет в строгом коричневом платье. Окинув Старыгина строгим — под стать платью — взглядом холодных серых глаз, дама проговорила скрипучим голосом:

— Что вам угодно, синьор?

— Мне… мне нужен смокинг… — робко проговорил Дмитрий Алексеевич, смущенный таким прохладным приемом.

— Смокинг? — переспросила дама и снова оглядела Старыгина, как будто удивленная, что он знает такие слова. — Я думаю, что вам лучше пойти в универсальный магазин Зилотти… — И она начала закрывать дверь перед носом посетителя.

— Меня послала к вам доктор Контарини, — поспешно проговорил Старыгин, пока дверь еще не захлопнулась. — Синьора Анджела Контарини…

Имя его итальянской коллеги совершило чудо.

Дверь, уже готовая захлопнуться, широко распахнулась. Серые глаза суровой дамы потеплели, и на ее узких губах проступило подобие радушной улыбки.

— Вы — друг синьоры графини? — воскликнула она едва ли не подобострастно. — Что же вы сразу не сказали?

— Я не успел…

— Заходите, заходите, синьор! Мы всегда рады друзьям синьоры графини!

Дама провела Старыгина в небольшую, уютно обставленную гостиную и усадила в золоченое кресло.

— Синьор хочет кофе? — осведомилась она, прежде чем удалиться.

— Нет, спасибо…

Дама исчезла, но Старыгин недолго оставался в одиночестве: почти сразу из-за бархатной портьеры в глубине комнаты появился удивительно маленький человек лет пятидесяти, с живыми темными глазами, блестящими и выпуклыми, как две виноградины, и буйной, черной, как смоль, шевелюрой.

— Здравствуйте, синьор! — проговорил коротышка красивым бархатным голосом, подкатившись к Старыгину. — Манчини. Луиджи Манчини.

— Старыгин… — представился в ответ Дмитрий Алексеевич и для солидности добавил: — Доктор Старыгин.

— Рад знакомству… друзья синьоры графини — мои друзья… — Коротышка поднял Старыгина из кресла и запорхал вокруг него, тут и там прикладывая портновский метр. — Моя семья держит это ателье уже триста лет… кто только не шил у нас! Беллини — не дож, конечно, а композитор… Манин — тот самый, чей памятник вы наверняка видели… значит, вам нужен смокинг?

— Да, только он мне нужен напрокат. Я в Венеции ненадолго, и вечером мне нужно присутствовать на приеме в музее Коррер…

— Понятно, понятно! — Портной продолжал свой танец вокруг клиента. — Что ж, у вас прекрасная фигура, так что подобрать для вас смокинг не составит труда… Андреа!

На этот возглас тут же явился молодой человек. Несмотря на вполне приличный рост, он был удивительно похож на коротышку-портного — должно быть, это был его сын, наследник трехсотлетней династии.

— Андреа, господину доктору нужен смокинг. Принеси на всякий случай два… ну, ты знаешь, какая модель ему нужна.

— В-17, — ответил молодой человек, окинув Старыгина быстрым взглядом.

— Конечно, В-17. Принеси графит и ивуар…

Наследник исчез, чтобы вернуться через пять минут с двумя смокингами на плечиках — один черно-серый, другой — цвета слоновой кости.

— Примерьте, господин доктор!

Старыгин надел темный смокинг.

Шелковистая ткань облила его, как вторая кожа, но портной зацокал языком:

— Придется немного подправить здесь и здесь… — Он жестом фокусника вынул изо рта несколько булавок и заколол смокинг в двух местах. — Вот теперь будет хорошо!

Андреа пододвинул к Старыгину большое зеркало на колесиках, и Дмитрий Алексеевич увидел в нем моложавого аристократа с величественной осанкой.

— Неплохо, неплохо! — проворковал за его спиной портной. — А теперь примерьте ивуар…

— Нет, не стоит! — отмахнулся Старыгин, завороженный своим преображением.

— Нет, стоит! Вы должны сравнить!

Он уже снял со Старыгина первый смокинг и надел на него второй — светлый, теплого, чуть желтоватого оттенка.

Старыгин взглянул в зеркало — и растерялся: этот смокинг был еще лучше первого. Но тут же он мысленно одернул себя — все же он идет на прием в музей, а не в казино…

— Пожалуй, все же первый! — решил он.

— Что ж, наверное, вы правы. Он действительно больше подходит для официального приема. Но всегда нужна возможность выбора. Только она делает нашу жизнь интересной и осмысленной.

Портной помог Старыгину снять смокинг и жестом фокусника перебросил его в руки сына, который тут же исчез за портьерой.

— Подождите несколько минут, синьор доктор, ваш смокинг будет готов совсем скоро. А пока могу предложить вам чашечку кофе…

Старыгин хотел вежливо отказаться, но портной замахал руками:

— Только не отказывайтесь! Такого кофе вы больше нигде не попробуете! Его рецепт хранится в нашей семье триста лет!

— Те же триста лет, что существует ваше ателье?

— Совершенно верно! Мой предок женился на дочери турецкого коммерсанта, которая принесла ему в приданое деньги на обустройство ателье и старинный турецкий рецепт кофе.

Старыгин был заинтригован и согласился на кофе.

И ему не пришлось об этом пожалеть: кофе действительно был великолепен, в меру сладок, с чудесным ореховым привкусом и легкой горьковатой нотой. Самое же главное — от этого кофе душу Старыгина наполнили радость и оптимизм.

— Это восхитительно! — проговорил Дмитрий Алексеевич, отставляя пустую чашку.

— Ну, вот видите, я же вам говорил!

Тем временем сын портного вынес аккуратно упакованный смокинг.

Старыгин расплатился (с него взяли не так много, как он ожидал, — видимо, портной сделал ему скидку как знакомому синьоры Контарини) и отправился в гостиницу.

Вечером он вошел в холл музея, предъявив охраннику именное приглашение.

Здесь уже не было обычных посетителей, музей был закрыт для них, в нем проходил торжественный прием.

Старыгин поднялся по широкой мраморной лестнице, вошел в широко открытые двери и оказался в огромном бальном зале.

Зал был заполнен нарядной публикой — мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. Между ними сновали, разнося бокалы с шампанским и легкие закуски, официантки в ярких, осыпанных блестками платьях и полумасках.

В центре зала находился виновник торжества — на подставке красного дерева красовался портрет адмирала. Рядом с портретом стояла какая-то знатная дама поразительной красоты, в которой Старыгин не сразу узнал Анджелу Контарини.

На Анджеле было удивительное платье того теплого густо-зеленого оттенка, каким бывает только Адриатическое море в полдень. Волосы цвета палой листвы были уложены в сложную высокую прическу, в ушах и на пальцах сверкали изумруды. Эта великосветская красавица вполголоса разговаривала с представительным пожилым господином с небольшой черной бородкой.

Старыгин встал так, чтобы прежде времени не попасться ей на глаза, и рассматривал ее украдкой. Что ж, госпожа графиня хороша, хороша необыкновенно. Но что скрывается за этой благородной красотой? Знала ли она, что вчера вечером его бросили в каменном подземелье одного, без сознания, в полной темноте? Если знала и спокойно ушла, то это не женщина, а монстр. А если она не только знала, но и нарочно заманила его туда? Но для чего? Чтобы он умер там от голода или, паче чаяния, его загрызли бы крысы?

От этой мысли Старыгин вздрогнул и едва не застонал. Анджела повернула голову, почувствовав его взгляд, он еле успел придать лицу глуповатое выражение.

У нее в глазах ничего не мелькнуло. Либо эта женщина прекрасно владеет собой, либо она и правда не знала, что он был в церкви Сан-Заккария. Она была в полной уверенности, что он просто гуляет по вечерней Венеции, прочтет ее записку и явится на прием без опоздания. И если он сейчас отзовет ее в сторонку и начнет выяснять отношения, она просто рассмеется ему в лицо. Какая церковь, какое подземелье, господин Старыгин просто переутомился, и ему чудится разное-всякое. То представит несуществующую церковь, то примет за графиню Контарини совершенно постороннюю женщину. Что ж, в Венеции это бывает, сказочный город…

Нет, нужно делать вид, что ничего не случилось.

— Теперь я вижу, что вы — настоящая графиня! — восторженно проговорил Старыгин, подходя к своей преобразившейся коллеге.

— Вы тоже неплохо выглядите! — Анджела оглядела его с одобрительной улыбкой. — Луиджи, как всегда, постарался… триста лет что-нибудь да значат!

Тут же, не меняя выражения, она проговорила, обращаясь к своему пожилому собеседнику:

— Господин министр, позвольте представить вам подлинного виновника сегодняшнего торжества. Доктор Старыгин из Эрмитажа, это он привез нам эту замечательную картину… если бы не он, мы не увидели бы этого портрета… а это — синьор Кавальери, он очень много делает для нашего музея…

— Очень рад знакомству, — проговорил министр, кисло улыбнувшись.

— Синьора графиня преувеличивает мои заслуги, — скромно проговорил Старыгин. — Я — всего лишь сопровождающее лицо при портрете, тот, кого называют «плюс один»…

— Не нужно скромничать! — возразила Анджела. — Ведь это вы отреставрировали картину, и отреставрировали прекрасно!

Старыгин не успел ей ответить, потому что в этот самый момент громко заиграла музыка. Дмитрий обернулся и увидел в глубине зала музыкантов в костюмах восемнадцатого века и в ярких венецианских масках. Они исполняли «Времена года» Вивальди, причем на подлинных старинных инструментах.

Тут перед внутренним взором Старыгина появилась картина в подземелье, апостол с лютней в руке… или это была не лютня? Вот прекрасный случай выяснить, что это за инструмент!

Извинившись перед Анджелой, Дмитрий подошел ближе к музыкантам, чтобы разглядеть их инструменты. Однако ни один из них не был похож на инструмент с картины.

— Не знала, что вы такой любитель музыки! — проговорила, подходя к нему, Анджела. — Впрочем, как всякий культурный человек, вы разносторонни. Настолько разносторонни, что бросили бедную девушку ради Вивальди…

— Простите, доктор! — ответил Старыгин, смущенно улыбаясь. — Или лучше называть вас синьора графиня? Я думал, что у вас с министром какие-то секретные переговоры.

— Секретные? — Анджела делано рассмеялась. — Ничуть не секретные. Просто скучные. Вы же тоже работаете в музее и знаете, как это бывает — гранты, отчеты, финансирование…

— Даже сегодня? Ведь сегодня — праздник…

— Что поделаешь! Работа есть работа. А если вас так интересует музыка, я могу познакомить вас с руководителем этого ансамбля. Он — мой старинный знакомый…

Музыканты как раз закончили первую часть концерта и сделали маленький перерыв.

Анджела подошла к одному из них, высокому мужчине в лиловом камзоле и черной с серебром маске:

— Маттео, познакомься, это мой коллега из России, доктор Старыгин. Он большой любитель и знаток старинной музыки.

Тут же она перехватила чей-то взгляд и извинилась:

— Простите, я должна вас ненадолго покинуть.

Оставшись наедине с музыкантом, Старыгин проговорил:

— Анджела несколько преувеличила. Я не такой уж любитель старинной музыки и уж вовсе не знаток.

— Синьора графиня любит преувеличения! — По интонации музыканта Дмитрий Алексеевич почувствовал, что тот улыбается, но маска оставалась безучастной.

— Как это удобно — носить маску! — произнес Старыгин, не зная, о чем еще говорить. — Вы можете не следить за выражением своего лица. Маска позаботится об этом за вас.

— Да, это действительно удобно! — согласился с ним музыкант. — Маска решает множество проблем! Прежде, когда жители Венеции могли большую часть года ходить в масках, жизнь была проще. Проще и интереснее. Но вы, кажется, хотели меня о чем-то спросить?

— Как вы догадались?

— Маска делает людей очень наблюдательными! Из-под нее можно без опаски следить за собеседником.

— Да, вы правы, я хотел задать вам один вопрос… — Старыгин достал сложенный вдвое билет на вапаретто, разгладил его и показал собеседнику рисунок, который сделал в подземелье. — Вы наверняка знаете, что это за инструмент.

— Интересно… — Музыкант вгляделся в рисунок. — Очень интересно… это не виола, не лютня, хотя и очень похоже… знаете, вы поставили меня в тупик.

— Неужели? Ведь вы — специалист!

— Представьте себе! Единственное, что я могу вам посоветовать — сходите в церковь Сан-Маурицио, там находится музей музыкальных инструментов. Там вы можете найти этот инструмент или, во всяком случае, спросить о нем тамошнего смотрителя, синьора Томмазо Гвадичелли. Уж он-то наверняка вам поможет!

Музыкант взглянул на часы и извинился:

— А сейчас, простите, мне нужно продолжить выступление…

И ансамбль снова заиграл Вивальди.

Старыгин, покинув музыканта, отправился на поиски Анджелы. Он хотел узнать у нее, где находится церковь Сан-Маурицио, чтобы пойти туда завтра с утра пораньше.

Однако она словно сквозь землю провалилась. Старыгин уже обошел весь зал, как вдруг перед ним остановилась официантка в маске и костюме Коломбины.

— Доктор Старигин? — осведомилась она мелодичным голосом.

— Да, это я.

— Тогда это письмо адресовано вам. — Девушка протянула ему поднос, на котором, между двумя бокалами шампанского и канапе с фуа-гра, лежал узкий конверт. На этом конверте от руки, явно измененным почерком было написано: «Доктору Д. Старыгину».

Дмитрий поблагодарил девушку, взял конверт и распечатал его.

Внутри находился небольшой листок бумаги, на нем было всего несколько слов, написанных тем же измененным почерком:

«Если хотите все понять, приходите к «Двум венецианкам» через пять минут».

И все — ни подписи, ни пояснений.

Если хотите все понять…

Соблазн был слишком велик. Кто же не хочет все понять — даже если не знает, что под этим имеется в виду!

Старыгин помнил, в каком зале находится знаменитая картина Карпаччо «Две венецианки». Он вышел из шумного зала и направился по анфиладе музейных помещений.

Музыка и гомон праздника остались позади, Старыгин погрузился в ту особую, удивительную тишину, которая бывает только в опустевшем музее. В залах было оставлено только тусклое дежурное освещение, и из полутьмы на Старыгина с высокомерным неодобрением смотрели политики и аристократы давно минувших времен.

То ли от этих взглядов, то ли от царящей в музее загадочной полутьмы Дмитрий почувствовал какую-то тревогу и беспокойство. Идти с каждым шагом становилось труднее, как будто к его ногам были привязаны чугунные ядра, и Старыгин невольно замедлил шаги.

Наконец он вошел в нужный зал.

В полутьме ярким пятном выделялись золотистые волосы женщин.

Старыгин почувствовал себя как-то неуютно и отступил к окну.

Наступила тревожная, напряженная тишина.

Вдруг из соседнего зала донеслись быстрые приближающиеся шаги.

Хотя, скорее всего, это был тот самый человек, который назначил ему здесь свидание, под влиянием какой-то непонятной и неожиданной тревоги Дмитрий юркнул за портьеру. И застыл там, стараясь не шевелиться.

Шаги были все ближе. Теперь он понял, что к залу приближается женщина, расслышал даже шуршание платья. И еще через несколько секунд в дверях появилась Анджела Контарини.

Ну да, как же он не догадался — конечно, это она назначила ему свидание… но зачем? Неужели они не могли поговорить в зале? Какие-то у них здесь тайны…

Старыгин почувствовал неловкость из-за того, что, как ребенок, прячется за портьерой, он уже хотел выйти из своего укрытия и подойти к Анджеле, объяснить ей свое странное и нелепое поведение, но в этот момент с другой стороны тоже послышались шаги, на этот раз мужские.

Дмитрий замер.

В зал ворвалась странная, фантастическая фигура — некто в черной маске, в черной треуголке и черном развевающемся плаще, напоминающем крылья огромной летучей мыши…

Незнакомец, уже дважды возникавший на пути Старыгина.

Сердце его тревожно забилось, во рту пересохло.

Дмитрий передумал выходить из-за портьеры.

А Анджела тем временем шагнула навстречу таинственному незнакомцу и проговорила взволнованным прерывающимся голосом:

— Зачем вы вызвали меня сюда? Вы же знаете, что это опасно! Мы не должны встречаться… по крайней мере, здесь.

— Я? — удивленно переспросил голос из-под маски. — Разве это я вас вызвал? Мне передали письмо от вас с просьбой прийти в этот зал! Так что я хотел задать вам тот же самый вопрос!

— Странно! — Анджела попятилась, огляделась по сторонам.

— Впрочем, — проговорил незнакомец, — раз уж мы встретились, скажите, что вам удалось узнать?

— Немного… — Анджела опустила глаза. — Я по-прежнему не знаю, что ему известно. Боюсь, однако, что довольно много. Он что-то скрывает, но неумело.

— Ничего страшного! Вы будете следить за ним — и как только он подойдет слишком близко, мы примем соответствующие меры. У вас ведь сохранился рецепт вашей прабабки? Фирменное печенье Контарини! — Из-под маски донесся сухой лающий смех.

— Не шутите так! — резко проговорила Анджела. — Вы знаете, как я к этому отношусь.

— Неважно, как вы к этому относитесь! — оборвал ее собеседник. — Вы здравомыслящая женщина, и ставки слишком высоки, чтобы поддаваться эмоциям!

Человек в маске вдруг замолчал, к чему-то прислушиваясь.

— А все же, кто передал вам приглашение сюда, в этот зал?

— Официантка. — Анджела пожала плечами. — Обычная официантка передала мне записку в конверте.

— А почему вы решили, что записка от меня?

— Она была подписана вашими инициалами.

— Скверно… мне тоже передали записку, подписанную вашими инициалами… кто-то решил с нами поиграть… очень скверно! — Человек в маске оглядел зал, потом снова повернулся к Анджеле и добавил: — Ладно, кто бы это ни был, мы оставим его в дураках. А вы — главная ваша задача не спускать глаз с этого олуха! Мы должны вовремя узнать, когда он подойдет слишком близко!

— Я слежу за ним… — неуверенным голосом проговорила Анджела.

Человек в маске быстро взглянул на нее, развернулся и бросился прочь из зала. Полы его плаща снова разлетелись, и Старыгину показалось, что по анфиладе музейных комнат пролетела гигантская летучая мышь.

Анджела какое-то время оставалась на прежнем месте.

Ее плечи опустились, вся ее фигура выражала надлом и отчаяние, каких Старыгин до сих пор не видел в этой сильной, решительной женщине. Наконец она выпрямилась и зашагала прочь.

Ее шаги стихли в тишине музея. В зале остались только две немолодые куртизанки, сушившие свои волосы на солнце давно минувших времен, и русский реставратор, прячущийся за портьерой.

Старыгин еще несколько минут не покидал свое укрытие, дожидаясь, пока его эмоции улягутся. Наконец он вышел из-за портьеры и медленно пошел назад.

При этом он снова и снова мысленно прокручивал подслушанный разговор.

Как сказал тот незнакомец в маске? «Главная ваша задача — не спускать глаз с этого олуха…»

Олух, надо понимать, — это он, Дмитрий Старыгин… а прекрасная итальянка следит за ним… следит за тем, чтобы он не подобрался слишком близко… к кому или чему?

А еще это упоминание о рецепте ее прабабки, о фирменном печенье Контарини!

Многие итальянские аристократические семьи передавали из поколения в поколение свои фирменные яды. Самое известное из таких семейств — Борджиа, но были и другие. И чем хуже остальных аристократов Контарини?

Как в семье портного, у которого Старыгин взял напрокат смокинг, триста лет передается искусство кройки и шитья — так в семье Анджелы передается искусство политической интриги, искусство отравителей, рецепт семейного яда…

С такими мыслями Старыгин вышел в бальный зал. Видимо, его мрачные мысли отчетливо проступили на лице, потому что встречные шарахались от него в испуге.

Старыгин хотел уже покинуть прием — и тут он лицом к лицу столкнулся с Анджелой Контарини.

Дмитрий попытался придать своему лицу обычное выражение — но это ему, должно быть, плохо удалось, потому что Анджела взглянула на него растерянно и испуганно:

— Что с вами, Дмитрий? На вас лица нет! Кажется, вы только что увидели привидение!

— Нет, я всего лишь взглянул в зеркало, — ответил он, попытавшись свести все к шутке, — простите меня, Анджела, я должен уйти. Что-то неважно себя чувствую, наверно, это от сырого климата. Камни источают такой холод… — Ему не понадобилось притворяться, в голосе прозвучал страх.

— Жаль, — Анджела прикоснулась к его руке, — после приема состоится ужин, я думала, мы пойдем туда вместе.

— Мне жаль, — он мягко, но настойчиво отвел ее руку, — я уж пойду.

«Еще не хватало с этой стервой рядом за столом сидеть, — подумал Старыгин, выходя на улицу, — подсыплет что-нибудь в еду или в вино, так и помрешь тут в чужом городе… Олух — надо же! А ведь зачем-то я тебе нужен, госпожа графиня…»

Ехали на квартиру подозреваемого, но надолго застряли в пробке, и тут пришел ответ из аэропорта. Было такое дело, некто Кузнецов Александр Викторович вылетел третьего дня в Париж.

— Вот как, — пробормотала Ленская, — стало быть, одни сутки тут промаялся, потом узнал, что сообщника убили, да и дал деру. Куда были билеты, туда и улетел, в Париж так в Париж, лишь бы отсюда подальше. Вот что, подбросьте меня в Управление, а сами езжайте по адресу, хотя вряд ли что-то там найдете…

— Тоска какая в пробках этих… — Сергей вздохнул и включил радио погромче.

У Ленской от громкой музыки звенело в ушах и голова начинала пульсировать тяжелой мучительной болью, но тут музыка кончилась и начались новости.

Новости были культурные. Концерт известного певца в Красноярске едва не сорвался из-за болезни исполнителя. Турне известного дирижера по городам Сибири. Спектакль совершенно неизвестного молодого режиссера завоевал «Золотую маску». Больше всего удивился сам режиссер. И последнее.

— Сегодня в Венецианском музее Коррер состоялось открытие выставки одной картины, — тараторила ведущая. — Картина «Портрет адмирала Морозини» работы выдающегося венецианского художника Тинторетто была привезена из Санкт-Петербургского музея Эрмитаж. Сотрудничество двух крупнейших музеев продолжается довольно давно и успешно развивается. Идут переговоры о том, чтобы привезти в Эрмитаж на временную выставку всемирно известную картину «Две венецианки» Витторио Карпаччо.

— О! — обрадовался Сергей. — Тронулись, кажется!

Никуда не заходя, майор Ленская промчалась к себе в кабинет. Причем именно промчалась, позабыв о боли в спине и скрипящих суставах. Там она сразу же включила компьютер и нашла сайт музея Коррер. Все так и есть, вот сообщение о выставке одной картины. А вот и она сама. Портрет адмирала Морозини. Но что это?

Ленская не поверила своим глазам, сняла очки, тщательно их протерла, потом посмотрела снова, увеличив портрет на весь экран. Потом полезла в сейф и достала оттуда картину, что нашли в машине у погибшей киллерши.

— Очень интересно… — пробормотала она, глядя на жезл адмирала, с которого капала кровь, — очень, очень интересно.

Были еще несколько фотографий с торжественного приема, посвященного открытию выставки. Какой-то лохматый тип с ищущим взглядом — ну этот ясно, журналист, приличный мужчина с бородкой — видная фигура, не иначе начальство, много нарядных дам в вечерних платьях, одна — ослепительная красотка в зеленом, обвешанная изумрудами. А вот там, сзади… да, зрительная память у майора Ленской и правда была хорошая. Наблюдательность тоже на уровне. Потому что она тотчас узнала в мужчине, что стоял в сторонке и не пытался лезть на первый план, своего знакомого реставратора Старыгина.

Ну, это же надо! Смокинг дорогущий сидит как влитой, волосы с благородной сединой, которая нисколько его не портит. Хорош… Просто неотразимый мужчина!

И смотрит пристально на ту красотку в зеленом платье. Глаз с нее не сводит. Ох, Дмитрий Алексеевич, женщины вас погубят…

На этой ехидной мысли майор Ленская вздохнула и отправилась к начальнику. Который, надо сказать, встретил ее нелюбезно, потому что знал не первый год и понимал, что так просто незаконченное дело майор Ленская не оставит. Посему начальник ожидал от нее любых неприятностей и занял круговую оборону, хотя и понимал в глубине души, что это не поможет, что если Ленская вбила себе что-то в голову, то спасения от нее нет как от чумы…

С самым мрачным видом начальник выслушал доклад Ленской про магазин христианской литературы и сбежавшего его директора. И про другой портрет, который — копия того, первого, только с жезла адмирала Морозини капает кровь, как будто он только что этим жезлом кого-то убил. Или просто сильно стукнул.

Тут Ленская поймала в зеркале взгляд начальника и прочла в нем, что, будь у него в руках сейчас жезл, он бы с удовольствием приложил ее по голове, чтобы раз и навсегда закончились его мучения. Он понял, что Ленская догадалась — в Управлении давно ходили слухи, что майор Ленская умеет читать мысли.

— Александра, ну чего ты от меня хочешь? — вздохнул начальник. — Чтобы я тебя в Италию послал? Ну самой-то не смешно? Кто мне это разрешит?

— Я этого дела так не оставлю, — нахмурилась Ленская, — ну никакой же ясности в нем нету! Я тогда в отпуск пойду!

— Отпуск? — заорал начальник. — Да ты рехнулась, что ли? Какой отпуск, когда столько всего на нас висит!

— А дело закрыто, — ехидно напомнила ему Ленская, — убийца мертва. Отчет я напишу, ребята закончат. Другие дела подождут, сами говорили — это самое важное. А у меня отпуск за три года неотгулянный. Неделю без меня обойдетесь!

— Иди, — неожиданно согласился начальник, — иди. Хоть неделю от тебя отдохну! Сил моих больше нет!

Парни с рысьими глазами, явившиеся после посещения квартиры исчезнувшего хозяина магазина, застали свою начальницу очень оживленную. Стол ее был девственно чист, чего на их памяти не случалось никогда.

— Ну что? — спросила Ленская. — Нашли что-нибудь в квартире?

— Ничего не нашли, если что и было, то он все за собой аккуратно убрал.

— А и ладно! — весело бросила Ленская. — Это уже неважно. В общем, так. Я в отпуск ухожу.

— В Венеции отдыхать будете? — спросил более догадливый Николай.

— Угу. Вроде у тебя был кто-то в турфирме, кто с гостиницей посодействует. Билеты опять же срочно надо…

— Сделаем, Александра Павловна! Полетите в лучшем виде, не сомневайтесь!

— Ладно, созвонимся позже. Время дорого, мне еще по магазинам пробежаться, а то совершенно не в чем в отпуск ехать…

Последние слова Ленская прокричала на бегу. Ее подчиненные переглянулись — ну и ну! Такой они свою начальницу не видели давно. Точнее, никогда.

Старыгин вошел в церковь Сан-Маурицио.

За дни, проведенные в Венеции, он посетил уже столько церквей, что они перемешались в его голове, слившись в один бесконечный храм — алтари, своды, мраморные надгробия, стенные росписи и картины знаменитых художников длинной чередой пробегали перед его внутренним взором… Дмитрий уже не мог вспомнить, в какой из церквей он видел «Брак в Кане Галилейской» Пальмы Младшего, а в какой — «Омовение ног» Джованни Беллини…

Но эта церковь отличалась от всех предшествующих.

В ней, как и в остальных, имелся алтарь, в ней были развешанные по стенам картины — но не было скамей для прихожан и вообще не было предусмотрено место для проведения службы. Все свободное пространство в этой церкви было занято застекленными витринами и открытыми подиумами, на которых стояли и лежали всевозможные музыкальные инструменты.

Скрипки и виолончели, контрабасы и альты семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого веков, изделия знаменитых мастеров Кремоны и Милана, гитары и мандолины разных форм и размеров, виолы и кифары, арфы и ситары и множество других инструментов, названия которых Старыгин не знал или видел впервые.

Инструменты из дерева и слоновой кости, из металла и перламутра, из панциря черепахи и кожи…

Даже в алтаре этой церкви вместо картин на религиозные сюжеты были выставлены три струнных инструмента — скрипка и две виолончели работы великого Страдивари.

В довершение впечатления, в глубине одной из капелл зазвучала скрипка — кто-то играл партитуру Баха. Звук скрипки, живой и теплый, как человеческий голос, заполнил все пространство церкви.

Старыгин ходил между витринами с инструментами, внимательно разглядывая их и пытаясь отыскать тот инструмент, который он зарисовал в церковном подземелье.

Не найдя ничего похожего, он обратился к пожилому мужчине, который бережно протирал куском замши старинную лютню.

— Простите, синьор, можно задать вам вопрос?

— Разумеется. — Мужчина выпрямился и выжидательно взглянул на Дмитрия.

— В этом музее огромная коллекция музыкальных инструментов, но одного я все же не смог найти.

— Ну, вы же понимаете — ни один музей не может собрать все инструменты мира! А что конкретно вы ищете? Струнный инструмент? Щипковый или смычковый?

— Вот такой. — Старыгин показал свой рисунок. — Я не знаю, как он называется, и надеялся найти его здесь.

— О! — Брови мужчины поднялись домиком, глаза заблестели. — Неудивительно, что вы ее не нашли!

— Ее? — переспросил Старыгин.

— Да, это цитра, причем очень редкий вариант — тосканская двадцатиструнная цитра, ее еще иногда называют цитрой Тассо, по имени великого итальянского поэта. Понятно, что вы ее не нашли…

— Что — ее нет в вашем музее?

— Ну, отчего же нет… другое дело, что она сейчас не выставлена на всеобщее обозрение. Она находится в моем кабинете, я занимаюсь ее реставрацией…

— Так вы — реставратор? Тогда мы с вами коллеги, только я реставрирую живопись, а вы — музыкальные инструменты. Меня зовут Дмитрий Старыгин, я работаю в Эрмитаже и приехал сюда из Петербурга по приглашению музея Коррер…

— Рад знакомству! А я — здешний смотритель, моя фамилия Гвадичелли…

— Синьор Томмазо Гвадичелли! Какая удача! Мне говорил о вас Маттео, руководитель ансамбля старинной музыки.

— Как же, как же! Славный человек и хороший музыкант. Он чувствует душу инструмента, на котором играет. И инструменты отвечают ему, раскрывая душу музыки. Так вы, наверное, хотите увидеть эту цитру? Кстати, если не секрет — где вы ее видели прежде? Ведь вы нарисовали ее с натуры?

— Не совсем. Я увидел этот инструмент на одной старинной картине… так что это — копия копии…

— На картине? — Музейный смотритель явно заинтересовался. — На какой картине? Дело в том, что мы собираем не только сами музыкальные инструменты, но и картины с их изображениями… — С этими словами доктор Гвадичелли указал рукой на картины, развешанные по стенам церкви. Только теперь Старыгин разглядел, что на всех этих картинах присутствуют музыкальные инструменты.

Здесь были музицирующие ангелы с голубыми крыльями, библейский царь-псалмопевец Давид с арфой в руках, Аполлон с кифарой, Пан с флейтой…

В одном из простенков он увидел современную картину, на которой был изображен скрипач с запрокинутым к небу, одухотворенным лицом. В нем Старыгин узнал знаменитого маэстро Иегуди Менухина. Рядом висел натюрморт с разобранной на части скрипкой, в котором Старыгин узнал работу Пикассо.

— Так на какой картине вы видели тосканскую цитру? — повторил свой вопрос доктор Гвадичелли.

— Это картина неизвестного итальянского художника шестнадцатого века, — ответил Старыгин уклончиво.

Он не хотел посвящать малознакомого человека в свои удивительные и опасные приключения.

— Интересно! — протянул смотритель. Видимо, он почувствовал, что Старыгин что-то недоговаривает, но не стал настаивать из деликатности. — Ну что ж, если хотите, я могу показать вам тосканскую цитру из нашей коллекции.

Он провел Старыгина в пристройку к церкви, где располагались служебные помещения музея, в частности — его собственный рабочий кабинет.

Старыгин почувствовал себя как дома, точнее — как в своем рабочем кабинете в Эрмитаже. В комнате доктора Гвадичелли царил такой же, как у него, рабочий беспорядок, здесь пахло лаком, воском и старым деревом, вдоль стен стояли стеллажи и шкафы с научной литературой, большую часть помещения занимал огромный рабочий стол, на котором были разложены детали музыкальных инструментов, находящихся в разной стадии реставрации.

И на самом видном месте лежал тот самый инструмент, из-за которого Старыгин пришел в этот музей, тот инструмент, который держал в руках персонаж «Тайной вечери».

— Вот она — тосканская цитра! — с гордостью произнес Гвадичелли. — Таких инструментов едва ли наберется пять во всем мире!

— Вы позволите? — Старыгин потянулся к инструменту.

— Только очень осторожно! — предупредил его хозяин кабинета. — Хотя что я говорю! Вы ведь реставратор, вы должны понимать, как следует обращаться с такими артефактами…

Старыгин бережно взял в руки бесценный инструмент и стал разглядывать его, поворачивая к свету разными сторонами.

Что хотел сказать художник, поместив этот инструмент на своей картине?

Корпус цитры, легкий и немного несимметричный, был изготовлен из темного дерева, источавшего нежный, едва ощутимый аромат. Старыгин, которому очень часто приходилось работать со старыми досками, узнал грушевое дерево.

На задней стороне корпуса был незамысловатый рисунок — мальчик в забавной шапке-колпачке и его дрессированная собачка, прыгающая через обруч…

— Что это за рисунок? — спросил Старыгин с интересом. — Он как-то не подходит к музыкальному инструменту.

— Отчего же? Это, можно сказать, иллюстрация к старинной народной песенке «Маленький ломбардец». Видите, на голове у этого мальчика ломбардская шапка. Мне эту песенку пела моя бабушка… — Доктор Гвадичелли задумчиво улыбнулся, вспоминая прошлое. — Это песенка про бедного малыша, сироту, который ходит по деревням со своей собакой… кстати, вы видите, здесь же, рядом с рисунком, выгравированы ноты этой песенки.

На деке действительно были выгравированы какие-то странные значки, на взгляд Старыгина, совсем не похожие на ноты.

— А что это за значки?

— Это — старинные нотные знаки, они употреблялись для музыкальных записей до того, как бенедиктинский монах Гвидо Аретинский изобрел современную нотную систему. Монахи францисканского ордена долго не хотели принимать новшество своего конкурента и пользовались старыми знаками — так называемыми невмами. Ну, иногда я пользуюсь ими, так сказать, для развлечения! Раз уж я имею дело со старинными инструментами — значит, хоть изредка нужно пользоваться старинной нотной записью. В этом есть какая-то логика. А так… это очень милая песенка, трогательная и печальная…

Старыгин сфотографировал деку с рисунком и нотной записью на камеру своего телефона.

Синьор Гвадичелли осторожно взял у Старыгина цитру, бережно коснулся ее струн и, пробежав по ним пальцами, исполнил короткую трогательную мелодию, напевая при этом негромким, чуть хрипловатым голосом, удивительно подходящим к глуховатому, теплому, удивительно живому звучанию струн:

Мы ходим по селам и деревням

Уж много лет, уж много лет.

Подайте грошик, люди, нам,

И мы откроем вам секрет…

Струны цитры затихли. Синьор Гвадичелли положил инструмент на стол.

— Секрет… — задумчиво повторил Старыгин последнее слово. — О каком секрете поет этот малыш?

— К сожалению, этого я не знаю! — Гвадичелли с сожалением развел руками. — Бабушка пела мне только первый куплет этой песенки, и ее продолжения я не знаю. Так что секрет маленького ломбардца так и остался для меня секретом. На всю жизнь. И это придает песенке какое-то особое, таинственное очарование.

— Что ж, большое вам спасибо! — проговорил Старыгин, почувствовав, что хозяину кабинета не терпится вернуться к своей работе. Он его очень понимал — он и сам любил свою работу и неохотно отвлекался от нее на пустые разговоры.

— Рад был познакомиться с вами, доктор Старигин! — сказал на прощание смотритель музея, проводив Дмитрия Алексеевича до дверей музея.

Выйдя на улицу, Старыгин сел за столик уличного кафе и заказал чашку кофе по-венски. Затем он достал телефон, вызвал на экран снимок рисунка на цитре и задумался.

Если он не ошибся, картина в подземелье привела его в музыкальный музей, к уникальному старинному инструменту. Но какую тайну скрывает этот инструмент?

Единственное изображение на нем отсылает к средневековой детской песенке…

Старыгин записал слова песенки на бумажной салфетке, пока они еще были свежи в его памяти:

Мы ходим по селам и деревням

Уж много лет, уж много лет.

Подайте грошик, люди, нам,

И мы откроем вам секрет…

В этой песенке прямо говорится о каком-то секрете — но о каком? Как его разгадать?

Дмитрий Алексеевич перевел взгляд с текста песенки на рисунок с нотами.

Может быть, эти старинные значки — шифр, который можно прочесть?

Но невмы ничего ему не говорили. Если в них был скрыт какой-то секрет — они надежно хранили его.

Тогда, возможно, все дело в самой песенке, в ее тексте?

Старыгин так и этак записывал текст, он выписал первые буквы каждого слова, потом последние, попытался переставить буквы — но ни в каком варианте не было смысла.

Неужели это тупик?

От этих мыслей его отвлекла случайная уличная сценка, очень типичная для Венеции.

К уличному кафе подошел старик в потертом пиджаке, с длинными седыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Достав из сумки странную глиняную дудочку, он поднес ее к губам и заиграл, перебирая пальцами по круглым отверстиям.

Один из официантов прикрикнул на него:

— Проваливай, попрошайка! Тебе здесь ничего не обломится!

Старик перестал играть, но не ушел. Он обрушился на официанта с истинно итальянским темпераментом:

— Я не попрошайка! Я честный человек! Я музыкант! Спроси кого хочешь — всякий знает Пьетро Ломбардского! Я хочу честно заработать на кусок хлеба!

— Вот и иди работать! В порту или на оптовых складах всегда нужны грузчики!

— Я не грузчик! Я слишком стар для тяжелой работы! И вообще, я свободный художник! Я последний, кто владеет древним искусством игры на окарине! Сейчас никто не умеет играть на окарине! Не станет меня — не станет настоящей старинной музыки!

— Проваливай, проваливай, свободный художник, пока я не позвал карабинеров!

Старик запустил какое-то цветистое ругательство, спрятал свой инструмент в сумку и побрел прочь.

У Старыгина возникла идея — может быть, не самая лучшая, но ничего другого в его голову все равно не приходило. Он вскочил, бросил на стол деньги и пошел вслед за уличным музыкантом.

Догнав его, он окликнул старика:

— Синьор, мне очень понравилась ваша музыка. Могу я угостить вас обедом?

— Можешь, бамбино! — Старик взглянул на Старыгина с высокомерием настоящего итальянского босяка. — Это свободная страна! Только имей в виду — Пьетро Ломбардский не ест этой новомодной американской еды — гамбургеров и хот-догов! Я ем только настоящую итальянскую еду — хорошую пасту, лазанью, ризотто…

— Думаю, что-что, а настоящую итальянскую еду можно найти в Венеции.

— Не так-то просто, бамбино! — скривился старик. — В наше время люди разучились готовить! Люди разучились работать, люди разучились любить, люди разучились играть на настоящих музыкальных инструментах… когда меня не станет, кто сможет сыграть на окарине?

— Смотрите-ка, кажется, здесь подают домашнюю пасту! — проговорил Старыгин, увидев маленький ресторанчик, в окне которого была выставлена старинная машинка для приготовления пасты.

— Ну, что ж, попробуем, попробуем…

Старыгин со старым музыкантом заняли столик перед входом в ресторан. К ним тут же подлетел молоденький официант.

— Вы сами готовите пасту? — строго осведомился у него старик.

— Само собой! — заверил его официант, кажется, обиженный таким вопросом.

— Вы подаете только свежую сегодняшнюю пасту?

— Ну, разумеется!

— Допустим, бамбино, допустим! Тогда подай нам хорошие домашние тальятелли с грибами, козьим сыром и прошутто! И вели повару добавить каперсов и не жалеть сыра — скажи, что это не для каких-нибудь туристов, а для понимающих людей! И еще — принеси нам два стакана домашнего красного вина!

Официант пошел было выполнять заказ, но старик остановил его:

— Нет, бамбино, неси сразу целый графин — чтобы не пришлось гонять тебя несколько раз! Главное, бамбино, правильно сделать заказ! — поучительно проговорил старый музыкант, проводив официанта взглядом. — Видишь, как он помчался? Как наскипидаренный! Нет, сейчас никто не умеет работать! Сейчас никто не умеет по-настоящему петь! А как пели раньше у нас в Ломбардии!

Старик прочистил горло и выдал руладу.

Американская туристка за соседним столиком, мать хорошенькой девочки лет пяти, недовольно покосилась на него. Старик жестом извинился и замолчал.

— А вы умеете читать старинные нотные знаки? — спросил Старыгин, решив приступить к делу и открыв на экране своего телефона снимок, сделанный в музее музыкальных инструментов. — Их еще называют невмами?

— Невмы? Первый раз слышу! У нас, в Ломбардии, музыку записывали по-старому — крючками!

— Жаль… — Старыгин решил, что впустую потратил время, и уже собирался убрать телефон, но старик задержал его руку:

— Постой-ка… что это у тебя? Надо же, я знаю эту песенку… и мелодия тут записана по-старому — крючками…

— Так вы вот эти самые значки называете крючками! — оживился Старыгин.

— Ну да, это и есть крючки… не только я — все в Ломбардии так их называют… — Старик вполголоса напел мелодию и поморщился. — Да что же это? Тут все переврано! Какой идиот записал эту мелодию? На самом деле она звучит совсем не так!

— Не так?

— Ну конечно, не так, бамбино! Вот здесь должно быть «С», а нарисовано «L», а здесь вместо «К» стоит «G»… и вот здесь ошибка, и здесь тоже… надо же, какой дурак это писал?

— Постойте, синьор Пьетро, вы говорите «G», «L», «К»… то есть эти значки имеют буквенные названия?

— Ну да. — Старик удивленно взглянул на Старыгина, как будто тот не знает очевидных вещей. — Ну да, крючки можно рисовать, а можно записывать буквами и цифрами. Ведь эти ваши новомодные ноты тоже можно рисовать на нотном стане, а можно писать — до, ре, ми… ну, и так далее, бамбино, ты сам знаешь.

— Знаю… — озадаченно проговорил Старыгин. — А можете вы мне записать буквами эту мелодию? Ну, мелодию этой старой песенки?

— Что за вопрос? Конечно, могу! Только я говорю тебе, бамбино, — здесь все напутано, так я тебе запишу правильную мелодию, так, как ее пели у нас, в Ломбардии!

— Нет-нет, синьор Пьетро, запишите ее так, как здесь — со всеми ошибками!

— С ошибками? — переспросил старик. — У тебя странные вкусы, бамбино! Но в конце концов ты угостил меня обедом, заказал мне вино, а кто платит, тот и заказывает музыку. Даже если заказчику нравится фальшивая музыка, музыкант должен ее играть. Только вот еще что — дай мне карандаш или ручку. Пьетро Ломбардский, к сожалению, не имеет ни того ни другого.

Старыгин протянул старику ручку. Тот взял со стола салфетку и крупными неровными буквами записал на ней цепочку знаков. Затем удивленно проговорил:

— Смотри-ка, что получилось!

Старыгин придвинул к себе салфетку.

На ней было написано:

«AD 6482 ILLENARG AC».

Дмитрий Алексеевич был разочарован.

Он надеялся, что буквенная запись мелодии приблизит его к разгадке тайны — но в этой записи не было никакого смысла.

К столу подошел официант. Он принес графинчик домашнего вина и бокалы.

Пьетро, радостно потирая руки, наполнил бокалы и провозгласил:

— За настоящую музыку! За старую музыку! И за старые времена, когда люди умели петь и умели работать!

— За настоящую музыку… — проговорил Старыгин без особого энтузиазма.

Американская девочка за соседним столом, которая до этого старательно расчесывала волосы своей куклы, уронила маленькое ручное зеркальце, которое подкатилось к ногам Старыгина. Дмитрий Алексеевич хотел отдать его маленькой хозяйке, но случайно взглянул через зеркало на салфетку.

Надпись на ней показалась ему не такой бессмысленной, как прежде.

Он поднес зеркало к салфетке и прочел отраженную в нем надпись:

«CA GRANELLI 2846 DA».

— Дяденька, — окликнула его девочка, — отдай мне зеркало! Это мое зеркало!

— Сейчас, детка! — Старыгин торопливо записывал отраженную надпись.

Надпись была сделана простейшим шифром — зеркальным, или шифром Леонардо. На салфетке было написано «Ка Гранелли, 2846 DA»… Ка — этим словом, сокращенным от «каса», то есть дом, в Венеции называют все старые палаццо, дворцы аристократов.

Вернув девочке ее зеркальце, он окликнул официанта:

— Скажите, вы знаете такой дворец — Ка Гранелли?

— Как же, как же, он находится на Большом канале, неподалеку от церкви Сан-Стае.

— Чему ты так обрадовался, бамбино? — проговорил старый музыкант.

— Мне очень понравилась мелодия, которую вы для меня записали.

— Я же говорил тебе — старая музыка куда лучше новой!

Доехав на вапаретто до остановки Сан-Стае, Старыгин сошел на берег и, сверившись с картой, дошел до изящного трехэтажного дворца из розового камня. Перед входом во дворец висела табличка:

«Исторический архив Венеции».

За дверью стоял молодой карабинер, который убедился, что у Старыгина нет оружия, и пропустил его к стойке, за которой сидел пожилой господин в черном старомодном костюме, какие носят обычно сотрудники похоронных бюро.

— Что угодно синьору? — осведомился он голосом сухим и бесцветным, как прошлогодний листок.

— Я хочу взглянуть на дело за номером 2846 DA, — ответил Старыгин, сверившись со своей записью.

— Серия DA? — Служитель поднял на Старыгина бесцветные глаза. — Это особое хранение… вы можете представиться, синьор?

— Конечно… — Старыгин положил на стойку временный пропуск в музей Коррер со своим именем и добавил: — Я — сотрудник Петербургского Государственного Эрмитажа, прибыл сюда в научную командировку. Здесь я работаю с доктором Анджелой Контарини…

Имя Анджелы Контарини действовало на местных жителей волшебным образом.

— О, вы друг графини Контарини! — Глаза служителя потеплели и даже приобрели какой-то живой оттенок. — Разумеется, мы постараемся вам помочь…

Он нажал кнопку на переговорном устройстве и проговорил в него:

— Витторио, подойди, пожалуйста!

Тут же дверь за его спиной открылась, и оттуда вышел удивительно похожий на него человек — в таком же похоронном костюме, с таким же невыразительным лицом.

— Проводи синьора в сектор DA, — произнес первый служитель и на невысказанный вопрос своего двойника добавил: — Синьор — друг графини Контарини.

Второй служитель изменился при имени Анджелы так же, как и первый. Взглянув на Старыгина с интересом, он провел его в неприметную дверь, за которой оказался лифт.

Поскольку в этом здании было всего три этажа, Старыгин удивился, зачем здесь нужен лифт. Но он еще больше удивился, когда кабина заскользила не вверх, а вниз. Видимо, там, в подземных этажах, хранились самые важные документы.

Кабина остановилась, двери открылись, и молчаливый провожатый привел Старыгина в небольшую комнату, где имелись письменный стол и несколько стульев.

— Подождите здесь, — проговорил он своим бесцветным голосом. — Я сейчас принесу вам нужную единицу хранения. Напомните, какой номер вы назвали?

— 2846 DA.

Служитель кивнул и вышел.

Старыгин сел на один из стульев и приготовился к долгому ожиданию.

Однако прошло всего несколько минут, когда дверь открылась и служитель вкатил в комнату тележку, на которой лежала большая книга в темном кожаном переплете.

— Вот то, что вы заказывали! — прошелестел служитель, перекладывая фолиант с тележки на стол. — Думаю, вас не нужно предупреждать, что с этой книгой нужно обращаться чрезвычайно бережно.

— Не нужно, — заверил его Дмитрий Алексеевич.

Служитель кивнул и вышел.

Старыгин дождался, когда дверь за ним закроется, и подошел к столу.

На обложке книги, которая лежала перед ним, было выведено потускневшими от времени буквами, отливающими старой позолотой:

«Отчеты, представленные выборными магистратами Светлейшей республики высокому Совету двадцати четырех».

Такой серьезный заголовок и толщина книги привели Старыгина в ужас. Вряд ли он сумеет изучить эти отчеты за час-другой, а потратить на их изучение несколько дней он просто не может — у него нет свободного времени. Тем более что вряд ли он сможет разобраться в финансовой отчетности шестнадцатого века.

Все же он открыл книгу, подивившись тому, какая у нее толстая и тяжелая обложка, и начал перелистывать пожелтевшие и ломкие от времени страницы.

Как он и боялся, в этой книге были собраны финансовые документы, отчеты о расходах на государственное управление, на приобретение и постройку зданий и помещений, предназначенных для работы многочисленных городских учреждений, а также на их отделку и украшение. Разобраться в этой прорве документов было нереально, и Старыгин просто переворачивал страницы.

Иногда среди смет и расчетов пятисотлетней давности попадались чертежи строящихся зданий, а также гравюры с их изображением.

Не слишком задерживаясь на отдельных страницах, Старыгин перелистывал их, пытаясь понять, какое отношение эти чертежи и документы имеют к тайне, скрытой в картинах Тинторетто.

И вдруг на одной из страниц он увидел гравюру, которая приковала к себе его внимание.

Это была «Тайная вечеря». Еще одна «Тайная вечеря», с такой же композицией, как те картины, которые Старыгин видел в подземелье и в таинственной, призрачной церкви Святого Деметрия.

Дмитрий Алексеевич прочитал пояснения к этой гравюре и выяснил, что на ней изображена картина, заказанная городскими властями живописцу Якопо Робусти, прозванному Тинторетто, для украшения нового зала во Дворце дожей, предназначенного для заседаний того самого Совета двадцати четырех, коему предназначался отчет.

Также там было сказано, что мастер Робусти начал работу над картиной, сделал уже несколько подготовительных картонов к ней, с одного из которых и была гравирована приведенная в отчете копия.

Далее был подшит еще один документ, в котором сообщалось, что планы городских властей переменились и заказ мастеру Якопо Робусти на «Тайную вечерю» отменен.

Причины такого решения в документе не объяснялись, не сообщалось, закончил ли Тинторетто свою работу и какова была судьба выполненных им подготовительных картонов.

Старыгин вернулся на ту страницу, где находилась гравюра с незаконченной картины.

Теперь он не сомневался, что именно из-за этой гравюры его направили в архив.

Несмотря на большой размер книги, гравюра была довольно мелкой по сравнению с картиной Тинторетто, поэтому лица апостолов на ней были трудноразличимы. Старыгин пожалел, что у него нет при себе любимой лупы, которой он часто пользовался во время работы. Кстати, его лупа была сделана в девятнадцатом веке здесь же, в Венеции, точнее — на острове стекольщиков Мурано.

За неимением лупы он низко склонился над книгой, стараясь разглядеть лица сотрапезников Христа. В то же время он представил себе картину из церкви Святого Деметрия, на которой были вместо апостолов изображены венецианские патриции.

Кто из апостолов на этот раз совпадет с той картиной? Кто примет эстафету средневековой тайны? Рядом с Иисусом был изображен совсем молодой апостол. Он сидел за столом и внимательно слушал Иисуса. Перед ним на столе лежал… да это же пергамент. А в руке у молодого человека было гусиное перо. Было ясно, что он записывал то, что говорил Иисус. И на пергаменте… на пергаменте Старыгин с трудом разглядел какое-то слово. Он напряг глаза и разобрал: «Чинтавеккия». Что бы это значило?

Старыгин закрыл глаза и снова представил себе картину из церкви Святого Деметрия.

Лицо юноши показалось Старыгину очень похожим на лицо аристократа с загадочной картины. Чтобы убедиться в этом, Дмитрий Алексеевич сдвинул книгу к самому краю стола.

При этом тяжелая обложка книги перевесила сшитые листы, и фолиант с грохотом свалился на пол.

Старыгин ахнул и покосился на дверь: здешние служители будут, конечно, недовольны столь неосторожным обращением с бесценным фолиантом.

Однако никто, кажется, не услышал грохот.

Дмитрий наклонился над книгой, чтобы поднять ее, и с удивлением увидел, что от удара об пол толстая обложка разделилась на две части, между которыми обнаружилось несколько листов очень старого пергамента, исписанного мелким витиеватым почерком.

Старыгин бережно собрал эти листы и разложил их на столе.

Пергамент не то что пожелтел — он стал почти коричневым от времени, и выцветшие чернила едва проступали на нем. Видно было, что он даже старше городских отчетов шестнадцатого века. Даже сам язык был чрезвычайно архаичным, так что Дмитрий Алексеевич едва мог разбирать его.

Сколько же лет этим записям?

Разложив листы по порядку, Дмитрий Алексеевич начал читать их, с трудом продираясь через устаревшие обороты и архаичную орфографию документа.

«Я, Паоло Ренци, полноправный гражданин Светлейшей венецианской республики, пишу сии строки, находясь в здравом уме и твердой памяти. Память моя и впрямь покамест тверда и не подводит меня, в отличие от здоровья. Говорят, в сердце у меня завелась какая-то хворь, и мне осталось жить совсем недолго, поэтому я хочу изложить на этих листах известные мне факты, дабы они не пропали в безвестности и не были преданы забвению.

Когда я был молод, я находился в услужении у его светлости графа Гвидо Контарини. Его светлость был человек храбрый, решительный и крутого нрава. Молодые свои годы он провел на службе Светлейшей республике и только к сорока годам остепенился и связал себя священными узами брака. Он не чаял души в своей молодой жене моне Лючии. Надо сказать, мона Лючия и впрямь была женщиной редкой красоты и добродетели.

Несколько лет граф Гвидо прожил после свадьбы с молодой женой, но Всемогущий Господь не давал им потомства.

Граф делал большие жертвы в храмы, мона Лючия совершила паломничество к святым местам — и на пятом году брака их молитвы были услышаны, госпожа графиня понесла.

Его светлость граф Гвидо был счастлив, как никогда.

Однако его младший брат, завистливый и злокозненный синьор Микеле, начал вливать яд недоверия в его уши. Раз за разом он внушал графу, что мона Лючия нарушила обет верности и изменила мужу с красивым молодым конюхом.

Поначалу господин граф не верил этим злым наветам, отказывался слушать брата, но синьор Микеле не унимался, а вода камень точит, и вскоре в сердце графа зародилось сомнение.

Скоро синьора графиня должна была родить.

Граф уже не радовался близкому появлению наследника.

А коварный синьор Микеле сказал ему следующие слова:

— Ты не хочешь верить мне. Но вот родится младенец — и посмотри на него. Если узришь, что он похож на того бесчестного конюха, — поверишь ли ты своим собственным глазам?

Синьор граф ничего не ответил брату, но чело его омрачилось, как небо перед грозой.

Вот, наконец, наступил день родин.

Мона Лючия принесла красивого и здорового младенца, у которого в самый день его рождения были светлые волосики.

На беду, у того конюха, про которого говорил синьор Микеле, также были светлые волосы, а у синьора Гвидо они были темными.

Кормилица обмыла младенца и показала его господину графу с таковыми словами:

— Гляньте, милостивый синьор, как он хорош! Не правда ли — настоящий ангел?

А на беду, того несчастного конюха, на коего наговаривал синьор Микеле, звали как раз Анджело, то есть ангел.

Его сиятельство взглянул на ребенка — и еще больше помрачнел.

— Ты не верил мне, — сказал ему младший брат, — поверишь ли ты своим глазам?

Ничего не сказал синьор граф.

Он отправился на конюшню, велел слугам схватить молодого конюха и утопить его в бочке с уксусом.

Конюх молил о пощаде — но граф только скрипел зубами.

Расправившись с конюхом, он снова отправился в покои своей жены.

Мона Лючия лежала в постели, приложив к груди своего младенца. Лицо ее сияло от счастья, как лик Пресветлой Богородицы.

— Собирайся! — приказал ей синьор Гвидо.

— Куда? — удивленно спросила мона Лючия.

— В дальний путь! В самый дальний путь, который может совершить человек!

— Но я еще слишком слаба для путешествий. Ты же знаешь, дорогой, что я только недавно родила тебе наследника.

— Лучше бы ты родила оборотня или василиска! — в гневе ответил ей господин граф.

— Чем я прогневила тебя?

— Тебе ли не знать!

— Но я не знаю, в чем я перед тобой виновата!

— Слышал я, что вероломство — имя женщин. Слышал да не слушал. Довольно лжи. Собирайся в дорогу!

Мона Лючия была скромная и послушная жена. Обливаясь слезами, она позволила служанкам обрядить себя в дорожное платье. Взяв на руки младенца, она вышла из своих покоев.

Граф препроводил ее в церковь Святого Захарии и вместе с нею спустился в церковное подземелье.

— Ты говорил, что меня ждет дальний путь, — проговорила мона Лючия, когда они спустились в церковный подвал. — Отчего же ты привел меня в это темное место?

— Оттого, что тебе и твоему отродью предстоит путь в ад.

— Чем я провинилась перед тобой? — воскликнула несчастная графиня. — Чем я тебе не угодила?

— Видать, кое-кому ты угождала более, чем мне!

Граф втолкнул ее вместе с младенцем в каменный закуток и начал закладывать вход камнями.

— Пощади меня, муж мой перед Богом! — умоляла его графиня, заливаясь слезами. — Истинно говорю — ни в чем я перед тобой не виновата! Ни в чем не виновата я перед Богом!

— Не упоминай имя Божье своими лживыми устами, не отягощай вину свою ложью!

— Тогда, если тебе угодно лишить меня жизни, пощади хотя бы это невинное дитя, свою собственную кровь!

Госпожа графиня подняла свое дитя, протянула его к мужу. Ребенок заулыбался и протянул к отцу ручонки. Но безжалостный граф отшатнулся от него, как черт от ладана, и проговорил:

— Не показывай мне плод своего греха! Не говори об этом отродье, о сыне позора и измены! Я не хочу видеть, не хочу слышать его! Он для меня уже мертв!

— Я была верна тебе, и ребенок — твой собственный сын, истинно тебе говорю!

— Не произноси своими греховными устами слово «истина», ибо тебе неведомо, что это такое!

— Ты не веришь мне, своей супруге перед людьми и Богом, но веришь злым клеветникам и обманщикам, которые безо всякой вины очернили меня, опозорили мое доброе имя… — проговорила госпожа графиня прежалостливым голосом. Но ее супруга сии слова лишь еще больше разозлили.

— Не тебе говорить об обмане! Мне ведомо, как ты обманывала меня с распутным конюхом! Он уже поплатился за свою гнусную измену! Он уже в аду, и черти варят его в котле с кипящей смолой!

— Как? Ты убил несчастного Анджело за мнимую вину? Анджело, который служил тебе верой и правдой?

— Вот теперь ты открыла свое истинное лицо! Жалость твоя к мерзкому конюху выдает тебя с головой! — И господин граф положил последние камни, заживо замуровав свою несчастную жену с маленьким ребенком.

Еще какое-то время из-за каменной стены доносились детский плач и причитания несчастной матери.

Закончив закладывать стену, граф опустился на каменный пол и застыл, как мраморное изваяние. На лице его было выражение скорби и страдания.

Так просидел он долгое время, прислушиваясь к доносящимся из-за стены горестным звукам.

Час проходил за часом, а из-за стены все еще доносились едва слышные стенания несчастной графини, и ее безжалостный супруг жадно слушал их, как будто черпал силы в невыносимых страданиях своей жены.

Наконец все стихло.

Тогда господин граф вынул из ножен свой кинжал и закололся. Должно быть, он не выдержал угрызений совести или был сокрушен мыслью, что сам, своими руками, погубил собственное дитя.

Мне следует пояснить, откуда мне ведомо, что произошло в тот прегорький день в подземелье церкви Святого Захарии, откуда мне ведомо, что говорили и что делали в том подземелье господин граф и его несчастная жена.

Надобно сказать, что я ничуть не верил в вину моны Лючии и прегорько сожалел о ее судьбе. Посему, когда господин граф повел ее вместе с невинным младенцем в церковное подземелье, я тайно пробрался туда вслед за господами и спрятался в соседнем коридоре, дабы спасти госпожу графиню и ее дитя, коли к тому представится хотя бы малая возможность.

Оттуда, из своего тайного укрытия, я видел и слышал жалостные мольбы госпожи и суровые слова ее мужа.

Сердце мое разрывалось от жалости к страданиям несчастной женщины и невинного младенца, но я ничего не мог поделать, не мог пойти против воли своего господина.

Когда господин граф замуровал несчастную, я надеялся, что он тут же уйдет и я смогу спасти графиню и младенца. Но граф оставался возле стены, и я по-прежнему был бессилен что-либо предпринять. Мне оставалось только ждать.

Когда же безжалостный граф лишил себя жизни, я наконец выбрался из своего тайника и поспешил к стене, чтобы как можно скорее вызволить из каменного мешка несчастную мону Лючию с ее ребенком.

Я торопливо орудовал своим кинжалом, выковыривая из стены камень за камнем, и наконец сумел освободить проход, достаточный для взрослого человека.

Пробравшись в застенок, я бросился к госпоже графине, надеясь спасти ее.

Но — увы — помощь моя запоздала: несчастная женщина не перенесла своих страданий и умерла.

Но, даже умирая, не забыла она о своем ребенке, о невинном младенце. Перед смертью приложила она его к груди, дабы дитя могло насытиться материнским молоком.

Благодаря этому ребенок был жив и здоров.

Я бережно отнял младенца от мертвой груди и закутал в свой плащ. Бедное дитя тихонько заплакало, как будто поняло, что навсегда лишилось родной матери.

Мне же ничего не оставалось, кроме как оплакать несчастную графиню и спасти ее ребенка.

Я вынес его из застенка, прижимая к груди как драгоценнейшую ношу, и снова заложил камнями проход, дабы ни у кого не зародилось подозрения, что воля графа была нарушена. Младенца же я отнес знакомой женщине, здоровой и добродетельной, которая как раз незадолго до того лишилась собственного ребенка.

Я отдал этой женщине все деньги, какие сумел скопить на службе графа, и она согласилась выкормить и воспитать ребенка, пока он не войдет в возраст.

При этом я взял с нее слово, что она никому не расскажет историю этого несчастного младенца, ибо я боялся за его жизнь. Добрая женщина поклялась в этом всем, что для нее дорого. Мальчика крестили под именем Манфреди. Я не хотел, чтобы он носил имя отца, отца, который убил его мать.

С тех пор прошло много лет.

Имение и титул господина графа унаследовал его младший брат, тем самым он собрал плоды своего злодеяния. Притом нет в нем ни благородства, ни доблести старшего брата, но только жестокость и коварство. Ребенок же, которого я отдал на воспитание кормилице, вырос крепким и здоровым.

Кормилица та устроилась в услужение к некоему небогатому дворянину, сеньору Темпо. У того дворянина был маленький сын примерно того же возраста, что ребенок, коего воспитывала кормилица. Мальчики подружились и часто играли вместе.

Случилось так, что единственный сын того дворянина умер от вредоносной лихорадки. Супруга дворянина была безутешна, и дабы несколько смягчить ее горе, муж ее решил усыновить того мальчика, который рос вместе с их родным сыном. Он дал мальчику свое благородное имя и воспитывал как собственного сына, обучал его грамоте, языкам и прочим наукам, кои необходимы молодому человеку из благородной семьи. Теперь мальчика звали Манфреди Темпо.

Надо сказать, что мальчик проявил немалые способности и привязался всей душой к своим приемным родителям, отплатив им за доброту.

Мальчик вырос, со временем он поступил на службу и многие годы спустя благодаря своим способностям стал секретарем нынешнего нашего дожа.

Итак, я вижу, что его благородное происхождение, в конце концов, проявило себя, и он занял положение, достойное потомка графов Контарини».

На этом рукопись обрывалась.

Старыгин хотел положить ее на прежнее место — в тайник внутри обложки фолианта, но тайник этот никак не желал закрываться, рукопись выпадала из него. Тогда Дмитрий подумал, что следует сказать о найденном им документе служителю архива. Он подошел к двери и нажал кнопку вызова.

На этот звонок, однако, никто не пришел.

Старыгин толкнул дверь — и она открылась.

Свернув рукопись в трубку и положив ее в карман, Старыгин вышел в коридор и окликнул служителя:

— Синьор! Синьор! Я закончил свою работу!

Вместо ответа в глубине коридора раздался какой-то странный звук — то ли стон, то ли вскрик. Заподозрив неладное, Старыгин пошел в направлении этого звука.

Вскоре он оказался возле полуоткрытой двери.

Старыгин попытался открыть эту дверь, но что-то мешало этому, словно дверь во что-то упиралась.

Дмитрий толкнул дверь сильнее и кое-как протиснулся в образовавшуюся щель.

За этой дверью обнаружилось большое, ярко освещенное помещение, полностью заставленное стеллажами, на которых располагалось множество старинных томов в кожаных переплетах, а также свернутых рулонами географических карт и чертежей.

Опустив глаза, Дмитрий увидел, что мешало ему открыть дверь: на полу перед самой дверью лежал тот самый служитель архива, который незадолго до того привел его в подвал и привез на тележке старинный фолиант.

Глаза его были полузакрыты, однако он дышал. Наклонившись и пощупав его пульс, Старыгин убедился, что служитель жив и только потерял сознание, видимо, от удара по голове — на темени у него на глазах вспухала солидная шишка.

Выпрямляясь, Старыгин боковым зрением заметил какое-то движение у себя за спиной. Он резко отшатнулся в сторону и развернулся в прыжке, сам не ожидая от себя такой прыти.

Над бесчувственным телом архивиста стояло странное существо, в первое мгновение показавшееся Старыгину похожим на огромную летучую мышь. Правда, тут же он понял, что это — человек в маскарадном костюме, в черном шелковом плаще, треугольной шляпе и жуткой маске Чумного Доктора.

Тот самый человек, которого он видел в таинственной церкви. Тот самый, чей разговор с Анджелой Контарини он случайно подслушал в одном из залов музея Коррер.

В руках у этого зловещего незнакомца была короткая тяжелая дубинка — должно быть, этой дубинкой он оглушил архивиста, и сам Старыгин чудом увернулся от ее удара.

— Ловко! — прокаркал незнакомец. — Неплохо для реставратора! Можно подумать, что ты занимался не реставрацией живописи, а восточными единоборствами. Но твоя ловкость тебе не поможет. Отдай мне то, что ты нашел, — и можешь отправляться на все четыре стороны. Иначе же ты не выйдешь из этого подвала.

— Кто вы такой? — спросил Старыгин, незаметно отступая и в то же время не спуская глаз с противника.

Он не рассчитывал на ответ — скорее, просто тянул время, чтобы оглядеться и найти какой-нибудь выход.

— Тебе до этого нет дела! — прокаркал черный человек. — Я сказал — отдай мне то, что ты нашел, и я тебя отпущу!

— Я готов обсудить условия, на которых вы это получите…

— Никаких условий! Отдай — и все! — И черный человек шагнул к Старыгину, поднимая свою дубинку.

Но Дмитрий не зря тянул время.

Он заметил валявшийся на полу фолиант и ловким футбольным пасом послал его под ноги незнакомцу. Тот споткнулся о тяжелую книгу, едва не упал и потерял долю секунды. За эту драгоценную долю секунды Старыгин успел отскочить в сторону и скользнул в проход между двумя рядами стеллажей.

— Браво! — прохрипел незнакомец в черном. — Не ждал от вас такой прыти! Но вам все равно придется отдать мне свою находку. Из этого подвала есть только один выход, и вам к нему не пробраться мимо меня. Так что лучше сделайте то, о чем я вам говорю, вы только сбережете свое и мое время…

Старыгин понял две вещи.

Во-первых, человек в черном не знает, что конкретно он нашел в архиве. Он не говорит о рукописи, о документе, он говорит «отдай мне то, что нашел», «отдай свою находку».

Во-вторых, незнакомец отвлекает его разговорами, тянет время, как сам Старыгин минуту назад, а тем временем бесшумно крадется по соседнему проходу между шкафами.

Дмитрий пригнулся, сдвинул толстый том на нижней полке и выглянул через образовавшийся просвет.

Действительно, человек в черном крался по проходу, полы его плаща волочились по полу, как черные крылья, а в руке у него была теперь не дубинка, а плоский черный пистолет.

Еще шаг-другой, и он может заметить Старыгина сквозь просветы между старинными книгами, а там два-три удачных выстрела, и все будет кончено…

Времени на размышления не было. Старыгин навалился всем весом на стеллаж, перед которым стоял.

Стеллаж был привинчен к полу шурупами, это крепление было рассчитано на вес тяжелых книг и выдержало первый напор.

Но Дмитрий стал раскачивать стеллаж, упираясь в него как можно выше. Дерево скрипело, трещало, но стеллаж пока держался.

Зато незнакомец по другую сторону стеллажа понял замысел Старыгина и начал стрелять сквозь стеллаж, не дожидаясь более удобного момента. Пули просвистели мимо Дмитрия, вонзились в темные фолианты, вздымая облака застарелой пыли. Старыгин еще раз толкнул стеллаж всем весом. Дерево громко затрещало, шурупы вылезли из пола, огромный стеллаж накренился и наконец всем своим весом обрушился в следующий проход.

При этом сработал пресловутый принцип домино — падая, первый стеллаж повалил следующий, тот — третий, и меньше чем через минуту половина стеллажей в хранилище с чудовищным грохотом обрушилась на пол.

На какое-то мгновение Старыгин оглох и ослеп, как это бывает после взрыва. Он стоял среди облака многолетней пыли, оглядывая учиненный разгром.

Его сердце музейного работника обливалось кровью от этого жуткого зрелища, но вины за него он не чувствовал: во всем виноват тот мерзавец в черном, который преследовал его по пятам…

Но теперь с этим преследованием покончено.

Черный человек погребен под тоннами старых чертежей и финансовых отчетов… может ли быть более отвратительная смерть?

Старыгин обошел груду обломков, двинулся к двери.

Однако, проходя мимо обрушившихся стеллажей, он заметил под ними какое-то малоприметное движение. Впрочем, может быть, это ему просто показалось.

Подойдя к двери, он увидел на полу перед ней архивного служителя, которого оглушил незнакомец в черном. Тот уже начал приходить в себя. Может быть, его привел в чувство грохот обрушившихся стеллажей. Он приподнялся, сел на полу и заморгал, пытаясь понять, где находится и что произошло.

Старыгин помог ему встать и вывел в коридор.

— Что здесь случилось? — проговорил служитель, тряся головой как после купания.

— То ли землетрясение, то ли теракт, — уклончиво ответил ему Старыгин. — Во всяком случае, нам нужно как можно скорее выбираться из здания, пока оно не обрушилось!

— Какой ужас! — Служитель оглянулся на комнату архива. — Спасибо вам, синьор, что не оставили меня там…

— Как я мог! — ответил Старыгин, пряча глаза.

Поддерживая несчастного служителя, он добрался до лифта и поднялся на верхний этаж.

Там уже поднялась паника: грохот на нижнем этаже дошел и досюда. При виде полуоглушенного служителя его коллега еще больше перепугался. Старыгин передал пострадавшего с рук на руки и поскорее покинул здание архива.

Александра Павловна Ленская стояла на причале. Катер, который должен был отвезти ее из аэропорта в Венецию, только что ушел. Она опоздала, но ничуть по этому поводу не расстроилась. Она смотрела на протоку, на то, как солнечные лучи рябили воду, и вдыхала полной грудью влажный воздух. Спина не болела, несмотря на то что она отсидела в самолете в неудобной позе больше трех часов. Ласковый ветерок обвевал лицо, и она не боялась, что надует шею. Шея, которая раньше поворачивалась с трудом, и то наполовину, теперь вертелась на все сто восемьдесят градусов, как у совы. Глаза и не думали слезиться от яркого света.

Ленская подставила лицо солнышку и сняла аптечную резинку, которой был стянут жидкий хвостик волос. Освобожденные волосы тотчас расположились вокруг лица довольно пышным ореолом. И даже кончики начали завиваться, наверное, от влажности.

Подошел сухопарый пожилой англичанин с рюкзаком, спросил что-то. Ленская ответила ему по-английски, рассеянно глядя на воду. Набежала куча китайцев — ну, эти всюду ходят толпой.

В ожидании катера Ленская прогулялась по причалу, купила в кафе рожок мороженого и съела его с удовольствием, не боясь простудить горло.

Усевшись на катере возле окна, она попыталась взять себя в руки, все же она приехала сюда по делу. Но вокруг расстилалась лагуна, и вдалеке виднелись силуэты Венеции, и чайки сидели на столбах и смотрели на проходящие катера с несомненным превосходством.

А впереди ждал сказочный, невероятно прекрасный, удивительный город…

«И как они тут вообще работают?» — подумала Ленская.

Старыгин шел по набережной Большого канала, погруженный в свои мысли.

Его поход во дворец Гранелли принес странные и неопределенные плоды. Он вынес из архива старинный документ, исповедь слуги семейства Контарини. Из этого документа он узнал о семейной трагедии пятисотлетней давности.

Анджела Контарини и прежде знала, что ее предок замуровал в церковном подземелье свою жену и ребенка — но она не знала, что преданный слуга спас младенца и тот вырос, был усыновлен небогатым дворянином и потом стал секретарем дожа.

Старыгин, конечно, не разбирался в наследственном праве, но даже он понимал, что спасенный ребенок, точнее, его потомки имеют право на титул и наследство графов Контарини… конечно, в наше время титулы не так ценятся, как пятьсот лет назад, и неизвестно, что осталось за столько лет от графского состояния, но тем не менее здесь есть повод для размышления.

Второй результат его похода в архив — странное слово, написанное молодым апостолом на гравюре. Чинтовеккия — что это? Название места? Имя?

В общем, в архиве он нашел не ответы, а новые вопросы.

Кроме того, в архиве разыгралась настоящая баталия, в результате которой пострадало хранилище и погиб человек.

Вообще, Старыгин подумал, что в Венеции за ним тянется след из крови и разрушений… он в этом не виноват, он просто притягивает неприятности, как громоотвод притягивает молнии, но кто-то может подумать иначе.

Может быть, теперь, когда погиб человек в маске Чумного Доктора, это прекратится?

Дмитрий налетел на китайского туриста, извинился и огляделся по сторонам. Погруженный в размышления, он дошел до моста Риальто, такого же популярного места, как площадь Сан-Марко.

Вокруг были толпы туристов, сверкали витрины сувенирных магазинов и лавочек. Дмитрий машинально взглянул на одну из таких витрин. Его внимание привлек букет алых роз из муранского стекла. Цветы казались живыми, только что срезанными, на лепестках роз сверкали и переливались капли росы.

А на одном из листьев Старыгин прочел знакомое слово — Чинтовеккия.

Дмитрий застыл как вкопанный.

То самое слово, которое было написано на гравюре в архиве Ка Гранелли…

Он толкнул дверь и вошел в магазин.

Дверной колокольчик мелодично звякнул, и из-за прилавка появился продавец — молодой человек с конским хвостом на затылке и серьгой в левом ухе.

— Что желает приобрести синьор? — спросил он Старыгина. — У нас огромный выбор изделий из муранского стекла. Все это подлинные, аутентичные вещи, можете не сомневаться… — Он обвел рукой свой магазин, казалось, наполненный сиянием и блеском.

Чего здесь только не было!

Стеклянные рыбы и птицы, деревья и цветы. Справа от входа был воссоздан настоящий тропический риф — яркие стеклянные рыбы всех цветов радуги плавали среди стеклянных водорослей, из стеклянной пещеры выглядывал стеклянный осьминог, протягивая к Старыгину стеклянные щупальца. По другую сторону на столе красовался настоящий райский сад, в котором среди чудесных растений прятались звери и шли, взявшись за руки, Адам и Ева.

Приглядевшись внимательно к этому стеклянному великолепию, Старыгин заметил, что на каждом изделии было написано то же самое загадочное слово — Чинтовеккия.

— Что это? — спросил Старыгин продавца, показав на это слово. — Что это значит?

— Чинтовеккия — это название одной из старейших стекольных мастерских, — охотно ответил продавец. — Эта мастерская работает больше пятисот лет, переходя от отца к сыну. Наш магазин давно работает с этой мастерской, так что вы можете убедиться в традиционном качестве наших вещей…

Пятьсот лет… значит, эта мастерская уже работала во времена Тинторетто, и великий живописец мог знать о ее существовании! Он мог в ней побывать!

— А где расположена эта мастерская? — спросил Дмитрий Алексеевич продавца.

— Как и большинство стекольных мастерских, она расположена на острове стекольщиков, на Мурано. Но синьор может не сомневаться — в нашем магазине цены такие же, как в самой мастерской, потому что мы получаем у владельца оптовые скидки, так что вам не стоит из-за этого ехать на Мурано…

Тем не менее Старыгин поблагодарил продавца, вышел из магазина и поспешил к стоянке вапаретто.

Кораблик нужного ему маршрута подошел через пятнадцать минут. Дмитрий купил билет и поплыл — сначала по Большому каналу, потом — через лагуну.

— Мурано! — объявил матрос.

Дмитрий Алексеевич сошел на берег и пошел вперед, оглядываясь по сторонам.

Наконец он пришел на улочку, по обеим сторонам которой располагались стекольные мастерские.

Возле входа в одну из них стоял толстяк в кожаном фартуке. Лицо его лоснилось от пота, он обмахивался газетой — видимо, вышел из жаркой мастерской немного охладиться.

— Синьор не подскажет, где находится мастерская Чинтовеккия? — спросил его Дмитрий.

— Чинтовеккия? Фу! — Толстяк презрительно поморщился. — Зачем вам эти выскочки?

— Выскочки? — удивленно переспросил Старыгин. — Я слышал, что их мастерской пятьсот лет!

— Пятьсот! — Толстяк сплюнул. — Что такое пятьсот? Это все равно что вчера! Они вообще не местные — их предок приехал сюда из Падуи! Представляете? Что они там, в Падуе, могут знать о стекле? Заходите лучше ко мне — вы увидите, что такое настоящее качество, овеянное временем!

— Сколько же лет вашей мастерской, если пятьсот лет для вас не возраст? — удивленно спросил Старыгин.

— Семьсот пятьдесят! — с гордостью сообщил стеклодув. — И за все эти годы мы ни разу не закрывались! Спросите кого угодно — всякий вам скажет, что мастерская Реджини — самая старая на Мурано!

— Позвольте выразить вам мое искреннее восхищение, но все же скажите, где находится мастерская Чинтовеккия. У меня к их хозяину есть дело.

— Ну, ежели так — не смею задерживать. — Стеклодув поскучнел. — А их мастерская вон там, через дорогу…

Старыгин поблагодарил толстяка и пошел в указанном им направлении.

Через две минуты он действительно оказался перед мастерской, над входом в которую из разноцветного стекла была сложена надпись — «Чинтовеккия».

Рядом с мастерской был маленький магазинчик. В его витрине Старыгин увидел знакомые изделия из цветного стекла — тропические рыбы, удивительные звери и цветы. Надо сказать, что продавец в лавке возле моста Риальто обманул Старыгина — цены здесь были заметно ниже, чем в его магазине.

Впрочем, Старыгин пришел сюда не за покупками.

Он вошел в магазин, прошел через него, с интересом оглядываясь по сторонам.

В глубине лавки находилась широко открытая дверь, за которой Старыгин увидел мастерскую. Даже не столько увидел, сколько почувствовал исходящий из нее жар.

В центре мастерской стояла большая круглая печь, перед которой колдовал чернобородый великан в кожаном фартуке. В руках у него была длинная трубка, на конце которой трепетала капля переливающегося цветного стекла.

Великан поднял трубку вверх и припал к другому ее концу губами, как горнист, собираясь играть побудку, приникает к своему инструменту. Стеклянная капля начала разрастаться, пухнуть, как распускающийся цветочный бутон. Мастер легкими виртуозными движениями прикасался к ней, подправлял специальным инструментом — и стеклянная капля на глазах превратилась в бокал на высокой ножке, переливающийся всеми цветами радуги.

Еще несколько волшебных движений — и мастер отщипнул бокал и поставил его на каменную полку.

Отерев локтем пот, он повернулся лицом к Старыгину и широко улыбнулся:

— Вот так мы и работаем! Так работали мой отец, и мой дед, и дед моего деда… и мой сын работает так же, и сын его сына будет работать, когда подрастет, — а в чем еще смысл жизни, как не в том, чтобы принимать дар от отца и передавать его сыну?

— Я слышал, что ваша мастерская открылась здесь больше пятисот лет назад?

— Точно! Пятьсот лет, даже немножко больше! У нас — самая старая мастерская на острове!

— А как же Реджини?

— Реджини? — Бородач поморщился, улыбка слетела с его лица, сменившись презрительной гримасой. — Неужели вы верите тому, что болтают эти выскочки? Они переехали сюда всего триста лет назад, и как вы думаете — откуда?

— Откуда? — переспросил заинтересованный Старыгин.

— Из Пизы! Можете себе представить? Что может знать о стекле человек, чьи предки родились в Пизе? Они даже простую башню не смогли толком построить, того и гляди она завалится!

— Надо же! — вежливо поддакнул Старыгин. — А у вас в мастерской осталось что-нибудь со времен ее основания?

— С чинквеченто? С шестнадцатого века? Сейчас я покажу синьору, и синьор убедится, что я не говорю пустых слов! — Великан вытер руки и лицо чистым полотенцем и пошел в глубину мастерской, поманив за собой Старыгина.

Они прошли мимо полок, заставленных бокалами и чашами, пузатыми графинами и кубками, стеклянными рыбами и цветами, и остановились перед задней стеной мастерской.

— Вот, синьор! Что вы скажете об этом? — Стеклодув гордо показал на прислоненную к стене стеклянную пластину.

Старыгин понял, что перед ним — старая, очень старая вывеска. Вывеска, некогда украшавшая вход в эту самую мастерскую.

Верхняя часть этой пластины представляла собой название мастерской, разноцветные стеклянные буквы, ветвясь и переплетаясь, складывались в слово «Чинтовеккия», как и на той вывеске, что была сейчас над входом. Только буквы были немного другими — более вычурными, с намеком на готический шрифт.

А ниже названия… в первый момент Старыгин не поверил своим глазам. Ниже названия он увидел сделанную из цветного стекла сцену — застолье. «Тайная вечеря», очень похожая на картины Тинторетто, которые видел Старыгин в венецианских церквях.

Целую бесконечно долгую минуту Дмитрий Сергеевич молча стоял перед стеклянной картиной, мысленно сравнивая ее с оригиналом. Точнее, с несколькими оригиналами.

— Скажите, — произнес он наконец севшим от волнения голосом. — Скажите, по чьему рисунку ваш предок делал эту композицию?

— По чьему рисунку? — Мастер пожал плечами. — А бог его знает, по чьему… все-таки пятьсот лет прошло! Прадед говорил, что и правда рисунок для вывески делал какой-то художник с большого острова. Или не художник, а красильщик…

— Сын красильщика, — поправил его Старыгин. — Тинторетто.

— Может, и сын красильщика, — охотно согласился стеклодув. — Я же говорю — пятьсот лет прошло, кто сейчас что-то знает? Но если вы, синьор, хотите купить эту вывеску — так я вам сразу говорю: даже не пытайтесь. Мы ее ни за что не продадим. Ни за какие деньги. Ее же делал прадед моего прадеда. Ко мне тут уже подкатывался один богатый американец из большого музея — предлагал хорошие деньги. Но я ему сразу сказал — прошлое не продается!

— Нет, я вас хорошо понимаю и не собираюсь покупать эту вывеску. Тем более что у меня нет таких денег. Но позвольте мне ее сфотографировать?

— Это — ради бога! Почему не позволить? Пусть люди в других местах любуются на такую красоту.

Старыгин сделал несколько снимков вывески в разных ракурсах. Помня неудачу с фотографиями в церкви Сан-Деметрио, он на всякий случай сразу же проверил эти фотографии, убедился, что они получились вполне отчетливыми, и отправил их на собственную электронную почту — вдруг что-то случится с его телефоном.

Рассматривая фотографии, он увеличил одну из них и увидел два слова. Эти слова были вырезаны ножом на столе перед одним из сотрапезников:

Segui sangue.

Следуй за кровью.

Найдя эти слова на стеклянной вывеске (там они были едва различимы), Дмитрий спросил стеклодува:

— Что значит эта надпись?

Мастер пожал плечами:

— Не могу сказать точно. Я сам не раз думал об этом. Возможно, мой предок хотел сказать, что мы, все его потомки, должны делать свое дело, следуя завету предков, должны следовать за своей кровью и совершенствоваться в мастерстве…

— Возможно, — согласился с ним Старыгин и еще раз внимательно пригляделся к тому персонажу «Тайной вечери», перед которым была начертана на столе таинственная надпись. Теперь, сличая вывеску с картинами, виденными в призрачной церкви, картинами, которые он сохранил в своей памяти, Дмитрий Алексеевич уверился, что именно этот персонаж присутствовал на второй картине — на той, где были изображены венецианские аристократы в пышных костюмах шестнадцатого века.

И еще он разглядел на руке этого человека маленькую букву «F», над которой была нарисована маленькая корона с девятью закругленными зубцами.

— Да, синьор, вот еще что я вспомнил! — проговорил стоявший за его спиной стеклодув. — Вы вот спрашивали, по чьему рисунку сделана эта вывеска. По чьему рисунку — не знаю, но как-то, лет пять или шесть назад, в мою мастерскую приходил один пожилой господин, очень солидный, и сказал, что точно такой же рисунок хранится в одном музее на большом острове.

— В музее? — заинтересовался Старыгин. — Не помните, в каком именно музее?

— Он говорил, да я запамятовал. Мне это, в общем, ни к чему. Хотя вроде бы это музей, который расположен на Пьяцце, аккурат напротив собора Святого Марка.

— На Пьяцце! — повторил Старыгин. — Напротив собора! Это же музей Коррер!

— Может, так оно и есть, я уж не помню.

Старыгин поблагодарил стеклодува и отправился на стоянку вапаретто.

Через полчаса он уже вошел в музей Коррер. И первым, кого он там встретил, была Анджела Контарини.

— Где же вы пропадаете, Дмитрий? — проговорила она с беспокойством. — Я уж боялась, что вы снова заблудились в поисках той несуществующей церкви!

Старыгин посмотрел на Анджелу с недоверием.

Он вспомнил сцену, которую подсмотрел во время приема в музее. Как она назвала его — олухом? А этот тип, что был с ней, еще предлагал ей его, Старыгина, отравить… Ну-ну, прекрасная графиня, это мы еще посмотрим… А пока будем настороже.

Он постарался никак не показать ей свое недоверие. Сделал глуповатое лицо, пусть и дальше считает его олухом.

— Я действительно кое-что искал. Скажите, у вас в музее есть рисунки Тинторетто? Какие-то эскизы, наброски, подготовительные материалы для картин?

— Разумеется. Все это находится в отделе графики.

— Мы можем это сейчас посмотреть?

— Конечно. А что именно вас заинтересовало? Вы нашли что-то стоящее? Что-то интересное, что-то реальное, не связанное с той несуществующей церковью?

В ее голосе прозвучала насмешка, но Старыгин заметил в глазах Анджелы неподдельный интерес.

— Ну, пока еще рано об этом говорить… — уклончиво ответил Старыгин, стараясь не реагировать на ее ехидное замечание. — Пока это не более чем предположения. Покажите мне эти рисунки, а там посмотрим, есть ли смысл в моих догадках. Не хочу раньше времени загружать ими вашу прелестную головку…

Помог пошловатый комплимент, глаза Анджелы сердито блеснули.

«Если не нравлюсь, что же ты, голубушка, вокруг меня вьешься», — злорадно подумал Старыгин.

Как всякий мужчина, он очень обиделся, что его держат за олуха.

Анджела привела его на второй этаж музея, открыла большую комнату, где на многочисленных стеллажах хранились папки с рисунками и набросками.

Найдя нужную полку, она достала толстую картонную папку, положила на рабочий стол и открыла ее.

— Ну, вот то, о чем вы говорили!

Старыгин бережно перебрал рисунки в папке и вскоре нашел тот, который искал. Несомненно, это был эскиз стеклянной вывески. Даже буква «F» с маленькой короной была тщательно выведена на руке одного из персонажей. Не было только загадочной фразы Segui sangue. Следуй за кровью.

Анджела, которая стояла рядом с Дмитрием, увидела, что его заинтересовало, и наклонилась над рисунком.

— А ведь я знаю, кто здесь изображен! — проговорила она удивленно.

— Кто же?

— Это граф Фоскари… ну да, вот и буква «F», и графская корона у него на руке — на тот случай, если мы не заметим портретного сходства или усомнимся в нем.

— Граф Фоскари? — переспросил Старыгин. — А кто это такой?

— Венецианский патриций, современник адмирала Морозини, один из участников заговора Беллини. У нас в музее, кстати, есть его хороший портрет.

— Что, тоже кисти Тинторетто?

— Нет, к сожалению. Я проверяла авторство и однозначно отвергла Тинторетто. Не тот мазок, не тот колорит. Пока он числится в нашем каталоге как работа неизвестного венецианского художника шестнадцатого века.

— Интересно! — протянул Старыгин. — Пойдемте, взглянем на тот портрет.

Они покинули отдел графики и быстро пошли по коридорам музея.

По дороге Анджела покосилась на Старыгина и спросила:

— Теперь-то вы можете сказать мне, почему вас заинтересовал этот рисунок? Вы же не знали, что на нем изображен граф Фоскари? Или знали? Сознайтесь!

— Не знал, — честно признался Старыгин и рассказал Анджеле, что нашел вывеску, сделанную по этому рисунку, в старой мастерской на острове Мурано.

Не стал только говорить про надпись «Следуй за кровью». Ему не хотелось раскрывать перед ней все карты.

За разговором они вошли в зал, где висел портрет графа Фоскари.

Это был большой парадный портрет.

На графе были надеты сверкающие доспехи. Лицо его было значительным и властным. Старыгин отчетливо увидел его сходство с персонажем «Тайной вечери». И так же отчетливо понял, что Анджела права — этот портрет не принадлежал кисти Тинторетто, здесь была видна рука другого художника.

А еще он понял, что не только сам граф знаком ему.

Он узнал и то помещение, в котором он был изображен.

Эта была та же самая комната, в которой позировал на своем портрете адмирал Морозини.

— Вы это тоже заметили? — повернулся Дмитрий к Анджеле.

— Да, — проговорила она уверенно, — это тот же самый фон, что на портрете адмирала. Вот этот камин и гобелен на стене. Я отметила это, когда исследовала этот портрет, и выяснила, что это за комната. Это так называемый малый кабинет во дворце Ка Фоскари. Видимо, адмирал Морозини был в дружеских отношениях с графом и позировал художнику в его дворце.

— Вот как… — протянул Старыгин.

Внимательно осмотрев портрет графа, он перешел в соседний зал, где висел портрет адмирала, и остановился перед ним.

В голове его звучала фраза, увиденная в стекольной мастерской.

Segui sangue. Следуй за кровью.

Стеклодув считал, что эта надпись предназначена ему и его семье, что в ней заключено завещание предка, наказ хранить семейное мастерство и передавать его из поколения в поколение.

Но сам Старыгин сомневался в такой трактовке. У этой фразы был более простой, более конкретный смысл.

До сих пор на каждой картине он находил указание, связанное с некоей старой тайной. Наверняка и эта фраза тоже относится к их числу. Не случайно она написана на столе перед графом Фоскари, одним из участников заговора Беллини. Ведь в самом начале своих поисков Старыгин прочел, что каждый из участников Тайной вечери хранит свою часть тайны.

Следуй за кровью…

Что, если имеется в виду не символическая кровь, текущая в жилах членов одной семьи, а вполне реальная кровь? Кровь, капающая на пол с жезла адмирала Морозини?

— Что вас так заинтересовало в этом портрете, Дмитрий? — прозвучал у него за спиной мелодичный голос Анджелы Контарини. — Неужели вы не нагляделись на него в своей мастерской, когда занимались его реставрацией? Ведь вы провели перед ней много часов! Неужели вы можете найти в нем что-то новое?

Первым побуждением Старыгина было рассказать ей о старинной вывеске в стекольной мастерской, о загадочной фразе, написанной на столе перед графом Фоскари, но тут же Дмитрий Алексеевич напомнил себе о странном и подозрительном поведении синьоры графини, о ее подслушанном разговоре с человеком в маске Чумного Доктора, а главное — о том, что она назвала его олухом, и всякое желание откровенничать с ней тут же испарилось. Он ответил ей уклончиво:

— Я хочу еще раз сравнить этот портрет с портретом графа Фоскари, который вы мне показали. Может быть, автор того портрета был учеником Тинторетто…

— Может быть, но разве это так уж важно? — проговорила Анджела, утратив интерес к теме разговора. — Вряд ли такое предположение вызовет интерес научного сообщества или прессы.

— Вы правы, но ведь нам важен не только интерес прессы — важнее всего истина. — Старыгин постарался добавить в голос как можно больше пафоса.

— Истина! — Анджела едва заметно усмехнулась. — Что такое истина? То, во что верит большинство!

— Ну, вот здесь я с вами не соглашусь. Истина ценна сама по себе. Истина — это великий учитель, который не прощает неуважительного отношения к себе и сурово наказывает плохих учеников! Отклонившись от истины, мы предадим самих себя!

«Ай да я! — удовлетворенно подумал Старыгин. — Хорошо излагаю!»

— Ну ладно, ладно, не будем спорить! — отмахнулась от него Анджела. — Занимайтесь поисками истины, а я пойду: у меня сегодня еще много насущных дел.

Старыгин так и думал, что она заскучает от пустых разговоров и уйдет. Но тут подняла голову его знаменитая интуиция. Он понял, что его изыскания подходят к концу. Тем более ему пора улетать в Петербург, формально все его дела здесь, в Венеции, закончены.

— Анджела, подождите! — позвал Старыгин. — Не уходите так сразу.

— В чем дело? — едва повернув голову, холодно спросила она.

— Дело в том… — он подошел ближе, — дело в том, что я… я хотел бы попросить вас об одной вещи.

Старыгин усиленно делал вид, что смущен.

— Да что такое? Говорите же скорее, мне некогда!

— Я скоро уеду… — тянул Старыгин, — и мне бы хотелось…

Очевидно, она подумала, что он просит ее поужинать с ним или нечто подобное, и уже губы ее зашевелились, чтобы ответить на эту просьбу вежливым отказом.

— Пожалуйста, запишите мне вот тут всех участников заговора Беллини! — выпалил Старыгин.

— Что-о? — С удовлетворением, переходящим в злорадство, он заметил, что она даже разочарована.

— Меня так заинтересовала эта давняя история, может быть, этот список пригодится для исследовательской работы, и к тому же… к тому же я хочу иметь что-нибудь на память от вас… — он подпустил в голос некоторой мужской нагловатости, — вы же не откажете коллеге в такой простой просьбе?

— Да ради бога! — Она вырвала у него из рук листок и ручку и написала тринадцать имен за минуту.

После чего сунула листок ему в руки и ушла, не оглядываясь.

Старыгин проводил ее взглядом и ухмыльнулся. Он и сам не знал, для чего все это устроил. Но теперь, если он столкнется еще с какой-то загадкой на очередной картине, ему не понадобится спрашивать очередное имя у этой итальянской гордячки.

С паршивой овцы хоть шерсти клок. Надо же, она считает его олухом царя небесного! Сама такая!

Старыгин негодующе фыркнул и снова уставился на портрет адмирала Морозини.

И вдруг услышал рядом обычный кашель. И с удивлением понял, что кашель этот ему подозрительно знаком.

Он обернулся…

И увидел в двух шагах невысокую худощавую женщину в узких джинсах и синем пиджаке. В лице и всем облике женщины было что-то знакомое, но Старыгин никак не мог вспомнить, где он ее видел.

— Здрасте, Дмитрий Алексеевич! — проговорила эта женщина по-русски удивительно знакомым, чуть хрипловатым голосом. — Вот мы и встретились. Что же это вы так внезапно улетели? Вроде бы в Венецию и не собирались…

— Меня начальство послало… — ответил Старыгин, удивляясь, с какой стати он оправдывается перед этой незнакомкой. — Простите, а мы с вами знакомы?

— Еще как знакомы! — Женщина усмехнулась. — У вас же должна быть профессиональная память! Или она распространяется только на картины?

Смех женщины перешел в сухой кашель — и тут Дмитрий Алексеевич ее узнал.

Это была Ленская из полиции, кажется, майор… он сталкивался с ней при расследовании одного загадочного дела, и она даже спасла ему жизнь[5].

Но как же она с тех пор изменилась!

Старыгин помнил ее унылой, сутулой особой с хроническим насморком и вечно нездоровым цветом лица, с бесцветными волосами, кое-как прихваченными аптечной резинкой.

А сейчас перед ним стояла… не красавица, конечно, но довольно симпатичная женщина, вовсе еще не старая, довольно оживленная и вполне прилично одетая.

— Это вы! — удивленно воскликнул Старыгин.

— На редкость бессмысленное замечание, — усмехнулась Ленская. — Представляете человека, который в ответ на него скажет — нет, не я? А впрочем, вы правы: это действительно я.

— Но как вы удивительно изменились! Вас просто невозможно узнать! А вообще, как вы здесь оказались?

— Оказалась очень просто: я здесь в отпуске. Вы что думаете — я никогда не отдыхаю?

Честно говоря, именно так Старыгин и думал. В глубине души он считал, что майор Ленская не только не уходит в отпуск, но даже на выходные не прекращает поиск преступников. Но не говорить же ей об этом?

— Ну, рад вас видеть, Александра… Павловна (все же память не подвела, а то неудобно было бы).

— А насчет того, что я изменилась, — вот тут вы, наверное, правы. А вы можете себе представить женщину, которая не изменилась бы, приехав в Венецию?

— Туше! — проговорил Старыгин, разведя руками.

— Ну вот, я на ваши вопросы ответила. А теперь вы ответьте на мои. И самый первый вопрос — вы можете объяснить, как на этой картине появилась кровь?

— Но вы же только что сказали, что находитесь здесь не по службе, а в отпуске?

— Туше! — усмехнулась Ленская. — Тут вы меня поймали. Но давайте считать, что я спрашиваю вас из чистого любопытства.

— Честно говоря, я и сам об этом думаю, — признался Старыгин. — Думаю-думаю и ничего разумного придумать не могу.

— Господин Старыгин, не морочьте мне голову! — рассердилась Ленская. — Не для того я все дела бросила и сюда за вами прилетела, чтобы слушать ваши байки! Имейте в виду, я в курсе, что картину подменили, потому что на настоящем портрете жезл в руке у адмирала чист, нет на нем никакой крови! И как вам удалось привезти сюда подделку, я просто удивляюсь!

— Как это — подделку? — возмутился Старыгин. — Самый что ни на есть настоящий Тинторетто, чем хотите клянусь! Я же все-таки профессионал!

— Стало быть, изначально было две картины? Тинторетто нарисовал два одинаковых портрета?

— Вы удивительно догадливы, Александра Павловна, — фыркнул Старыгин. — И я вот уже несколько дней пытаюсь выяснить, зачем он это сделал.

— Ну и как успехи? — поинтересовалась Ленская.

— Пока не очень, — вздохнул Старыгин.

Ленская хотела спросить, какое отношение к его поискам имеет эта красотка из музея, но решила пока с этим вопросом повременить.

— Что там с убийством у нас в Эрмитаже? — поинтересовался Старыгин. — Или это секретная информация?

Ленская присела на деревянную скамью и поманила Старыгина за собой. И там вполголоса рассказала про то, что кто-то нанял киллершу для убийства, что сама киллерша погибла в случайной аварии, а заказчика, ясное дело, не нашли. И она приехала в Венецию, потому что сюда ведут все следы. После этого Ленская в упор посмотрела на Старыгина, ожидая ответной откровенности. Не было смысла упрямиться и напоминать ей, что они не на допросе, что здесь Ленская не майор полиции, а обычная туристка. И Старыгин такой же скороговоркой рассказал о своих поисках. Как он нашел в одной из церквей «Тайную вечерю» Тинторетто и вторую такую же, только Христос и апостолы были там в пышных одеждах шестнадцатого века, и он понял, что все это — портреты реальных людей. Как он узнал о заговоре, главным участником которого был дож Винченцо Беллини. Заговор был раскрыт, но дожа убил кто-то из участников заговора. И вполне может так быть, что предателем был адмирал Морозини, именно это и хотел сказать художник, когда изобразил его на портрете с окровавленным жезлом.

Своим похожим на рентгеновский луч взором Ленская видела, что этот реставратор что-то недоговаривает, что в своем рассказе он не упомянул об итальянской красотке, как будто ее и нету. В то время как она, Ленская, видела их вот только что возле этого портрета. И со стороны сумела заметить, что даме явно что-то нужно от Старыгина. Ох, Дмитрий Алексеевич, женщины вас когда-нибудь погубят… Но, в конце концов, это его личное дело.

— А вообще, с этой кровью что-то не так, — проговорила Ленская, подходя ближе к картине.

— Что — не так? — заинтересовался Старыгин.

— Скажу вам как профессионал: кровь не может так капать. От нее были бы совсем другие следы.

Увлекшись, Ленская протянула руку к картине и ткнула пальцем в ее угол:

— Капли были бы здесь, здесь и здесь…

— Не прикасайтесь к картине! — вскрикнул Старыгин. — Это же Тинторетто!

— Ах да, извините, я увлеклась…

К ним уже бежала служительница — низенькая полная брюнетка в зеленом форменном пиджаке. Она махала руками и испуганно верещала на весь зал:

— Нельзя прикасаться! Нельзя прикасаться!

— Успокойтесь, синьора! — Старыгин встретил служительницу самой обаятельной улыбкой. — Я — реставратор из России, друг синьоры Контарини, а это — моя коллега, она только что прилетела в Венецию и хотела осмотреть картину…

Улыбка Старыгина, а еще больше упоминание синьоры Контарини подействовали на служительницу как хорошее успокоительное.

— Но все равно трогать картину нельзя! — предупредила она на всякий случай.

— Не будем, больше не будем, можете не беспокоиться! — заверил ее Дмитрий Алексеевич.

Служительница для порядка еще немного поворчала и ушла, оставив странных русских около картины.

— Так что вы говорили про эту кровь? — вернулся Старыгин к прерванному разговору.

— Одну секунду… — Ленская достала из сумки маленький фонарик, поколдовала над ним, и фонарик превратился в лазерную указку. — Так вот, — продолжила Ленская, — в руках у этого человека…

— Адмирала Морозини! — подсказал Старыгин.

— Ну да, я в курсе… если бы в руках у адмирала был окровавленный жезл, капли с него падали бы вот сюда и сюда, — она показала лучом указки несколько мест на картине. — Но вы видите, что здесь крови нет. А есть она совсем в других местах. Сюда кровь никак не могла попасть, вы уж поверьте мне. Особенно вот сюда, на стену. Это уже противоречит всем законам физики.

— Вы правы…

— Что же это — художник ошибся?

— Вряд ли… — задумчиво проговорил Старыгин. — Этот художник никогда не ошибался.

— Но я тоже не ошибаюсь! — уверенно возразила Ленская. — Если я говорю, что кровь должна быть здесь, значит, так и есть! Этого требует всемирный закон тяготения!

— Я вам верю!

— Но тогда… тогда выходит, кто-то из нас допустил ошибку — или я, или художник.

— Или никто.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я хочу сказать, что художник так разместил на картине капли крови, чтобы указать нам на что-то. Segui sangue.

— Что? — переспросила Ленская.

— Следуй за кровью. Эту надпись я нашел на одной из работ Тинторетто. Я долго не мог понять, что она означает, а вот теперь, после вашей подсказки, понимаю. Эти капли крови расположены так, чтобы указать нам на какое-то место.

Старыгин взял у Ленской ее лазерную указку и провел по холсту, следуя за каплями крови.

Начинаясь от ног адмирала, цепочка красных капель пробежала по ковру, дошла до края камина и поднялась по нему.

Тут уж и Старыгин понял, что кровь так себя не ведет. Разве что в невесомости.

Поднимаясь вверх по камину, багровые капли становились все меньше и меньше. Они напоминали вереницу крошечных рыжих муравьев, карабкающихся вверх по древесному стволу. Старыгин ничуть не удивлялся, что прежде не обращал на них внимания — они были едва заметны.

Дмитрий следил за цепочкой капель, едва не уткнувшись носом в картину, и Ленская, дыша ему в затылок, повторяла его движения.

Начиная с какого-то места, капли стали так малы, что их вообще нельзя было разглядеть невооруженным взглядом — так что Старыгину пришлось достать лупу, которую он купил в небольшом магазинчике на набережной.

При помощи этой лупы он сумел разглядеть последние капли, упавшие на каминную доску под латинской надписью:

«Consultor homini tempus utilissimus».

— «Время — самый полезный советчик человеку», — машинально перевел Старыгин латинское изречение.

— И что говорит вам этот советчик? — осведомилась Ленская.

— Он говорит, что нам нужно найти это место. То, где написан портрет адмирала.

— И вы знаете, что это за место?

— Представьте себе — знаю! Это — так называемый малый кабинет во дворце Ка Фоскари. Сейчас в этом дворце размещается венецианский университет.

— Ну, так поедем туда!

Старыгин оглянулся на Ленскую. Глаза ее горели, движения были быстры и уверенны, волосы едва не стояли дыбом.

От нее исходила такая энергия, что оставалось удивляться, как эту женщину могли принимать за унылую болезненную особу.

— У вас есть машина? — спросила Ленская, быстро шагая к выходу из музея.

Она не оглядывалась на Старыгина, уверенная, что он следует за ней.

— Машина? — переспросил Дмитрий. — В Венеции нельзя пользоваться машинами. Да они здесь и бесполезны — узкие мостики, еще более узкие улочки, бесчисленные каналы…

— Ах, ну да! Я и забыла… как же мы туда доберемся?

— Единственным возможным путем — на вапаретто!

И действительно, уже через полчаса они сошли с речного трамвайчика на пристани, которая так и называлась — «Ка Фоскари».

Вместе с ними на берег сошли десятка полтора молодых парней и девушек — наверняка студенты университета. Вслед за ними Старыгин и Ленская подошли к дворцу и вошли в него через огромные мраморные ворота.

Прямо напротив входа начиналась красивая мраморная лестница, ведущая на второй, парадный, этаж. По сторонам от этой лестницы стояли две античные мраморные статуи — по-видимому, Аполлон и Диана. Возле статуи Дианы парень с густыми рыжими кудрями делал селфи.

Поднявшись по этой лестнице, Старыгин обратился к скромно одетой женщине средних лет:

— Не подскажете ли, где находится так называемый малый кабинет?

— А, так вам нужна синьора Джулия… идите по этому коридору направо, ее дверь — третья от лестницы, рядом с библиотекой.

Старыгин с Ленской прошли к нужной двери, толкнули ее и вошли внутрь.

Они переглянулись: это была та самая комната, которую Тинторетто изобразил на портрете адмирала Морозини.

В глубине комнаты, рядом с камином, за массивным письменным столом черного дерева, сидела полная темноволосая женщина лет пятидесяти.

Точнее, она не сидела, а стояла, гладя по волосам плачущую девушку.

— Не переживай, София! — говорила эта дама ласковым материнским голосом. — Я поговорю с профессором Джильи, он позволит тебе пересдать… не волнуйся, тебе в твоем положении это вредно!

Девушка еще раз всхлипнула, вытерла глаза и нос бумажным платком и проговорила гнусавым после слез голосом:

— Спасибо, синьора Джулия! Вы мне как мать родная…

Девушка вышла, синьора Джулия обратилась к новым посетителям:

— Я чем-то могу вам помочь?

— Не нам! — ответил Старыгин взволнованным голосом. — Вы можете помочь Диане!

— Какой Диане? — Дама наморщила лоб. — Диане Манчини с философского факультета?

— Нет, римской богине Диане, той, что стоит возле лестницы! Какой-то студент с рыжими кудрями залез на нее и делает селфи. Я боюсь, как бы он не уронил статую!

— О боже! — вскрикнула синьора Джулия, вскакивая из-за стола. — Это Паоло Скорци! Вечно с ним проблемы! Славный мальчик, но совсем неуправляемый! Боюсь, как бы синьор Бенвенути не вызвал полицию! Тогда Паоло непременно отчислят, а его бедная мать этого просто не переживет! Синьоры, вы меня подождете? — И, не дождавшись ответа, синьора Джулия вылетела из кабинета.

Старыгин переглянулся с Ленской, и они подошли к камину.

— У нас мало времени! — напомнил Дмитрий Алексеевич.

— Вот здесь были последние капли крови. — Ленская показала на каминную доску, где были выбиты римские слова:

«Consultor homini tempus utilissimus».

— «Время — самый полезный советчик человеку…» — произнес Старыгин перевод этой фразы. — Только мне этот советчик, к сожалению, ничего не подсказывает…

— Все же насколько жизнь здесь отличается от нашей! — задумчиво проговорила Ленская. — Прошло пятьсот лет, а этот кабинет остался таким же, как во времена Тинторетто, и камин на прежнем месте, и даже с надписью ничего не случилось.

— Вы правы… — кивнул Старыгин. — Но сейчас — не самый лучший момент для философских рассуждений. У нас очень мало времени. Давайте думать, что хотел сказать художник, советуя нам следовать за кровью к этой надписи.

— «Время — самый надежный советчик…» — повторила Ленская. — Не знаю… мне ничего не приходит в голову.

Старыгин внимательно разглядывал надпись на каминной полке. Потом он достал из кармана мобильный телефон, чтобы переснять ее и подумать о ней на досуге. При этом из его кармана выпал сложенный вчетверо листок.

— Что это? — спросила Ленская, поднимая листок с пола и разглаживая его.

— Список участников заговора Беллини, — машинально ответил Старыгин и протянул руку за листком.

И замер, уставившись на этот листок.

— Что вы там увидели — привидение? Тень отца Гамлета? — осведомилась Ленская.

— Нет, Александра Павловна, я заметил кое-что более интересное! И более полезное…

Он показал ей список.

Первым в этом списке, как и следовало ожидать, стояло имя главы заговора — Винченцо Беллини, а сразу вслед за ним было имя его секретаря — Манфреди Темпо.

— Ну и что? — В глазах Ленской было непонимание.

— А то, что Темпо по-итальянски — это время. А что сказано в этой надписи?

— Время — лучший советчик…

— Вот именно!

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что нам нужно обратить внимание на этот список, на список участников заговора. За то время, что я нахожусь в Венеции, я нашел несколько картин, которые вели меня по следам того заговора. Я уже рассказал вам об этом коротко, чтобы не утомлять, но суть в том, что великий Тинторетто знал какую-то тайну и спрятал свое знание в нескольких картинах. В нескольких картинах на евангельский сюжет, на сюжет Тайной вечери. И между прочим, написал на одной из этих картин, что каждый участник того трагического ужина хранит свою часть тайны. А их, этих участников, как вы понимаете, тринадцать. Тринадцать! А на моем пути не было тринадцати картин. Так, может быть, те участники заговора, которым не досталась своя картина, хранят тайну в собственном имени?

Старыгин вооружился карандашом и просмотрел список заговорщиков, подчеркивая те имена, которые еще не встречались на его пути по церквям и подземельям Венеции:

— Гвидо Орвиетти, член Большого совета… Массимо Ланци, сенатор… маркиз Луиджи Ринальди… граф Лука Манчини… Якопо Негреско, капитан дворцовой гвардии… Карло Путти, сенатор… О, Л, Р, Н, П…

Дмитрий выписал буквы на листок и перевел взгляд на каминную доску, точнее — на выбитую на ней надпись.

— Ну, приступим… — Он нажал на букву «О» в первом слове надписи, затем — на букву «Л» в этом же слове, на букву «Р» в конце этого слова, на буквы «Н» и «П» во втором и третьем…

И когда он нажал на последнюю из выписанных букв, каминная доска чуть заметно дрогнула, и часть ее выдвинулась вперед.

За этой частью открылось темное углубление.

Старыгин переглянулся с Ленской и осторожно запустил в это углубление руку…

— Что там? — взволнованно проговорила Александра Павловна.

Старыгин, ничего не отвечая, вытащил руку из тайника и раскрыл ладонь.

На ней лежал… не камень, а сгусток живого солнечного света, наполнивший многоцветным сиянием небольшой полутемный университетский кабинет.

— Что это? — прошептала Ленская, шагнув к Старыгину и не сводя растерянного и восхищенного взгляда с его находки.

— Драгоценный камень, — ответил тот почти спокойно. — Самый большой алмаз, какой мне когда-нибудь приходилось видеть. Впрочем, — тут же признался он, — я их не так уж часто видел. Но все равно он удивительно большой…

— И удивительно красивый! — добавила Ленская.

— Браво, браво! — раздался у нее за спиной сухой, словно каркающий голос. — Я не ошибся, сделав ставку на вас! Вы разгадали загадку, над которой я бился много лет!

Старыгин резко обернулся — и увидел посреди кабинета человека в черном плаще и треугольной шляпе. Человека, лицо которого было спрятано под карнавальной маской.

Под зловещей маской Чумного Доктора.

— Это еще что за чучело? — удивленно спросила Ленская.

— Это чучело, как вы удачно выразились, — ответил ей Старыгин, — идет по моим пятам с того момента, как я приехал в Венецию. Это опасное чучело, под этой карнавальной маской скрывается убийца… на его счету уже несколько смертей… Слушайте, вы что — бессмертны, что ли? Я же своими глазами видел, как вас погребли тяжеленные фолианты!

— Хватит болтать! — оборвал его человек в маске. — Отдайте мне камень, и тогда, возможно, я оставлю вас в живых!

С этими словами он вытащил из-под полы своего плаща пистолет и направил его на Старыгина.

— Возможно, оставите? — переспросил Дмитрий. — Не хотелось бы полагаться на такую шаткую возможность…

— А что вам остается? — Человек в маске усмехнулся и протянул руку: — Отдавайте, отдавайте, игра закончена!

— Нет еще! — Старыгин взглянул на Ленскую и проговорил озабоченным голосом: — Как здесь, однако, душно! Вроде бы и окно открыто, а свежести совершенно не чувствуется…

— Нашли о чем думать! — прошипел злодей.

Ленская стояла возле единственного окна в комнате, которое располагалось напротив камина. Окно это выходило на Большой канал, створки его были открыты, пропуская в комнату влажный воздух Венеции, воздух застывшего Средневековья. Александра Павловна удивленно взглянула на Старыгина, и вдруг в глазах ее вспыхнуло понимание.

— Хватит болтать! — прокаркал человек в маске. — Отдайте камень! Мне надоело ждать!

— Держите! — И Старыгин бросил алмаз — но не таинственному злодею, он бросил его на пол к ногам Ленской, не надеясь, что та сможет поймать камень на лету.

Ленская, забыв о больной спине и ревматических суставах, молниеносно подняла камень с пола, шагнула к окну и высунула в него руку с алмазом.

Человек в маске, который следил за Старыгиным, упустил ее движение. Теперь он повернулся к ней, щелкнул предохранителем пистолета, но выстрела не последовало…

— Что же вы не стреляете? — насмешливо проговорил Старыгин. — Ах да, вы поняли, что если вы выстрелите — камень упадет в канал и вы его больше не увидите. Так что, может быть, поговорим?

— Считаете себя самым умным? — прошипел человек в маске и скользящей походкой двинулся к Ленской.

— Ни шагу больше! — резко выкрикнула Александра. — Ни шагу, или я брошу камень!

— Да что вы? — Злодей выбросил вперед левую руку, в ней оказался маленький серебристый флакончик, из которого в лицо Ленской брызнула остро пахнущая жидкость.

Ленская закашлялась и рефлекторно поднесла руку к лицу, забыв, что в этой руке зажат бесценный камень.

Человек в маске метнулся к ней…

— Стой! — раздался за его спиной громкий мелодичный голос. — Ты решил и меня обмануть?

Все присутствующие обернулись на этот голос.

В дверях кабинета стояла Анджела Контарини, в руках у нее тоже был пистолет, направленный на черного человека.

— Ты обманом отправил меня на остров Святой Елены, а сам пришел сюда, чтобы в одиночку завладеть камнем, который не нашел бы без моей помощи?

— Сейчас не время выяснять отношения! — Человек в маске опомнился, снова обернулся к Ленской: — Отдайте камень!

— Какой камень? — Александра Павловна протянула вперед пустые руки. — Я его выронила, когда вы брызнули мне в лицо эту гадость!

— Вы лжете!

— Обыщите меня, если хотите!

Человек в черном метнулся к окну. Он был в маске, поэтому никто не увидел, как изменилось его лицо, зато было видно, что он ссутулился и поник, как будто из него вынули стержень.

— Это все из-за тебя! — зло выкрикнула Анджела. — Зря я с тобой связалась! Ты все испортил! Плебей! Мошенник! Ты не можешь вести честную игру!

— Не тебе об этом говорить! Твой предок оболгал мою прапра- и еще много раз прабабку, оклеветал ее в глазах мужа! Из-за него погибла страшной смертью невинная женщина, и чудом выжил ребенок! Это был мой предок! И ты хочешь, чтобы я вел с тобой честную игру? Ты этого не заслужила! Ты заплатишь за коварство своего предка!

— Так ты считаешь себя потомком и законным наследником Гвидо Контарини? — Анджела делано рассмеялась. — Ты считаешь себя потомком того чудом выжившего ребенка?

— Я и есть его потомок! Тот ребенок выжил, вырос, его усыновил достойный человек, дворянин… Он получил имя Манфреди Темпо и стал секретарем дожа Винченцо Беллини! Это он, он был вдохновителем заговора! Это он все придумал, он был очень умен, он имел огромное влияние на дожа, это он поддерживал его и был уверен в победе! Если бы дож получил абсолютную власть, он помог бы ему расправиться с незаконно захватившим титул и состояние графом Контарини! Но их предали, заговор раскрыли, дож был убит, а его секретаря казнили вместе с остальными участниками заговора! И твой низкий и коварный предок остался графом Контарини! А наш род прозябал в неизвестности все эти пятьсот лет!

— Точно… — вздохнул Старыгин, — я нашел записи слуги графа Контарини…

— Если в этом старом манускрипте написана правда и ребенок графа Контарини выжил, это ничего не значит! — закричала Анджела. — Потому что он не оставил после себя никакого потомства! Он был молодым человеком, не женился, и у него не было детей! Так что ты не имеешь никакого отношения к семье Контарини!

— Это ложь!

— Может быть, вы как-нибудь в другой раз займетесь выяснением своей генеалогии? — проговорил Старыгин. — Нашли тоже время…

— Думаешь, ты всех перехитрил? — Черный человек повернулся к Старыгину. — Тебе недолго придется радоваться!

Он снова вскинул пистолет…

И тут же выронил его: в кабинет ворвалась его хозяйка синьора Джулия. Лицо ее пылало от гнева, в руке она сжимала указку. Этой самой указкой она и выбила пистолет из руки черного человека. Тот попятился, глядя то на свои руки, то на синьору Джулию.

— В моем кабинете больше никого не убьют! — выкрикнула она. И добавила строго: — И кроме всего прочего, вы нарушаете закон от тысяча восемьсот десятого года, по которому на территории университета нельзя находиться в маске.

С этими словами она сорвала маску с неизвестного…

И Старыгин узнал этого человека.

Это был доктор Марчелло Леканти, тот самый знаток венецианских церквей, который уверял его, что в Венеции нет церкви Святого Деметрия.

— Это вы, профессор? — проговорил Старыгин с удивлением. — Однако как низко вы пали! Превратились в заурядного уголовника! Хотя я так мало вас знаю, возможно, вы всегда им были и только притворялись порядочным человеком…

Профессор Леканти озирался как затравленный зверь.

И тут в кабинет ввалилось еще несколько человек. Это были карабинеры, во главе которых шел представительный мужчина средних лет, с благородной сединой на висках.

Майор Ленская бросилась навстречу этому человеку:

— Здравствуйте, коллега! Вы подоспели вовремя… то есть почти вовремя. Во всяком случае, вы можете произвести арест. Вот этот человек, — она указала на профессора Леканти, — совершил несколько убийств, чтобы завладеть драгоценным камнем, спрятанным в этой комнате пятьсот лет назад…

— Благодарю вас за звонок! — Итальянский полицейский ответил также по-английски и галантно поцеловал руку Ленской.

— Звонок? — удивленно спросил Старыгин. — Какой звонок? О чем он говорит?

— Я позвонила ему, прежде чем отправиться во дворец Фоскари, — объяснила Ленская. — Всегда нужно поддерживать контакты с местной полицией. Кстати, позвольте вас познакомить — комиссар Берсини, доктор Старыгин…

— Я видел этого человека в церкви Сан-Моизе, когда там было совершено убийство, — Старыгин показал на профессора Леканти, — я также видел его в церкви Сан-Заккария, когда он бросил меня там без сознания умирать, это он устроил погром во дворце Ка Гранелли, тяжело ранил служителя и испортил множество раритетов!

— Очень интересно, — оживился полицейский, — доктор Леканти, у следствия к вам будет множество вопросов! — С этими словами он надел на преступника наручники.

— Так, значит, все вот это было задумано просто для того, чтобы найти камень? — спросил Старыгин, повернувшись к Анджеле. — Вы связались с убийцей, помогали ему в его преступных делах, вы — уважаемая женщина, известный искусствовед и историк, представительница старинного аристократического рода… Я просто не могу поверить! Для чего? Для чего вам это было нужно?

И тут в Анджеле произошла ужасная перемена. Она как-то съежилась и усохла, нос вытянулся, волосы цвета падшей листвы отдавали теперь ржавостью. Вокруг глаз просматривались морщины — пресловутые гусиные лапки, углы губ провисли, стало видно, что женщина далеко не так молода, как казалось Старыгину ранее.

— Не можете поверить? — желчно переспросила синьора Контарини. — А вы можете поверить, что я, наследница старинного аристократического рода, — нищая? Мой тщеславный дед все свои сокровища подарил городу, а остатки потратил на кутежи и путешествия. К тому времени у него и оставалось-то не так много, но если бы я сейчас могла продать хотя бы ту картину Тинторетто, что находится во дворце, я поправила бы свои дела! А теперь у меня нет ни гроша! А вы можете себе представить, каково жить красивой женщине, когда у нее нет ни гроша…

— И немолодой… — ехидно вставила Ленская, но сказала это так тихо, что ее услышала только Анджела, которая наградила Ленскую ненавидящим взглядом.

— Но, графиня, одни ваши драгоценности могут обеспечить безбедную жизнь… — растерялся Старыгин.

— Драгоценности? Не смешите меня! Все мои драгоценности давно проданы или заложены, а те, в которых я появляюсь на приемах, — копии, подделки! Когда я узнала о существовании этого алмаза, я поняла, что он может спасти меня от нищеты, вернуть мне достоинство и положение! Но теперь благодаря этой жуткой особе, — она кивнула на Ленскую, — этот бесценный камень утерян навеки…

— Ну почему же навеки? — Ленская усмехнулась и подошла к подоконнику. — Неужели вы думаете, что я могу выбросить такую важную улику? — И с этими словами она достала из-за приоткрытой рамы сверкающий камень.

И покрутила его перед графиней — туда-сюда. И вид у нее был такой довольный, как у девочки на старом конфетном фантике, которая дразнит собачку. Старыгин вспомнил, что и конфета та называлась «Ну-ка, отними!».

Анджела издала горлом звериный рык, но оглянулась на полицейских и только скрипнула зубами.

Граф Фоскари вышел из комнаты.

Дож, оставшись в одиночестве, беспокойно заходил по комнате, то и дело подходя к двери и прислушиваясь. Затем он подошел к столу, открыл шкатулку и достал из нее алмаз. Комната снова наполнилась дивным сиянием. Дож несколько мгновений полюбовался камнем, а затем положил его в тайник, который показал ему хозяин дома, и закрыл этот тайник. Пустая шкатулка осталась на столе.

Шум в коридорах дворца стал слышнее, то и дело раздавались громкие взволнованные голоса.

Мастер Якопо хотел уже покинуть свой наблюдательный пост, чтобы выяснить, что происходит во дворце, но в это время дверь соседней комнаты снова отворилась. Мастер Якопо подумал, что это вернулся граф Фоскари, однако это был не он.

На пороге комнаты появился пожилой мужчина с решительным и властным лицом — тот самый адмирал, который прежде в этой же комнате беседовал с графом Фоскари, а после — с прятавшимся за портьерой сбиром.

На лице адмирала было написано волнение и даже испуг.

— Вы здесь, ваша светлость? — проговорил адмирал, увидев дожа. — Слава богу, что я вас застал. Вам следует как можно скорее бежать из дворца. Кто-то выдал наши планы инквизиторам, и во дворец нагрянули сбиры.

— А где граф Фоскари? — настороженно и недоверчиво спросил дож.

— Убит… — Адмирал горестно вздохнул. — Он попытался остановить сбиров, и один из них заколол его. Так что вы должны как можно скорее покинуть дворец. Я выведу вас через потайной коридор. Вас уже ждет гондола.

Дож все еще колебался.

В это время адмирал заметил стоящую на столе шкатулку.

— Это… это то, о чем я думаю? — спросил он дожа.

— То самое.

Адмирал застыл как каменное изваяние. На лице его сменялись странные выражения — от страха до мучительного желания.

— Сорок тысяч дукатов… — проговорил он едва слышно.

— Шестьдесят тысяч, так говорил граф, — поправил его дож.

— Шестьдесят… — Голос адмирала прозвучал мечтательно.

Вдруг он повернулся к дожу, шагнул к нему и проговорил медленно и неуверенно:

— Ваше высочество, я должен сообщить вам нечто весьма важное и тайное.

— Говорите же, адмирал! Что за предисловия? У нас нет на них времени. Вы же сами говорили, что во дворце сбиры!

Адмирал подошел вплотную к дожу, как будто и впрямь собираясь сказать ему нечто секретное, покосился на дверь. Дож слегка склонил голову, обратившись во внимание, и вдруг адмирал поднял руку, в которой он сжимал какой-то тяжелый продолговатый предмет, коротко замахнулся и ударил дожа по голове. Дож ахнул, покачнулся, схватился за голову, затем удивленно взглянул на свои окровавленные руки.

— Что это… — проговорил он хриплым срывающимся голосом. — Вы сошли… с ума… за что… адмирал…

— Вы сами сказали, ваше высочество, — шестьдесят тысяч причин! — И с этими словами адмирал снова ударил дожа — еще и еще раз.

Колени дожа подломились, и он рухнул на плиты пола, как подрубленное дерево.

Адмирал снова опасливо покосился на дверь, наклонился над дожем, желая убедиться, что тот мертв. Затем обтер орудие убийства об одежду жертвы.

Мастер Тинторетто разглядел это орудие: это был резной адмиральский жезл.

Убедившись, что дож не дышит, адмирал выпрямился, подошел к столу и схватил шкатулку. Затем он шагнул к двери, но на полпути остановился. На лице его проступило подозрение — видимо, он почувствовал, что шкатулка чересчур легка.

Он ощупал ее, нашел кнопку замка и откинул крышку.

Лицо его исказилось. Сперва на нем отразилось недоумение, затем — растерянность и, наконец, гнев.

Швырнув шкатулку на пол, он метнулся к столу, быстро оглядел его, затем обежал комнату, заглядывая во все углы, и вдруг заревел как раненый зверь.

Вопль его затих. Адмирал подскочил к мертвому дожу, в остервенении пнул его ногой и выкрикнул:

— Обманул! Обманул! Обманул!

Мастер Якопо, который до того как завороженный следил за трагическими событиями в соседней комнате, бросил свой бокал и побежал к двери: пришла пора позаботиться о своей собственной безопасности.

Он выскользнул в коридор и быстро пошел по нему в сторону, откуда его привел сегодня хвастливый слуга. В дальнем конце коридора появились вооруженные люди. Мастер Якопо юркнул в приоткрытую дверь, за которой оказалась пустая комната.

Вооруженные сбиры пробежали мимо.

Живописец снова выскочил в коридор и побежал прочь.

Свернув за угол, он увидел на полу неподвижное тело. Наклонившись над ним, узнал того самого болтливого слугу.

Парень был мертв.

Мастер Якопо перекрестился и побежал дальше.

Он уже ничем не мог помочь несчастному, и следовало спасаться самому.

Наконец он увидел узкую лестницу, спускающуюся на первый, нежилой этаж. Сбежав по ней, оказался перед дверью, выходящей на канал. К счастью, неподалеку проплывала гондола. Живописец помахал лодочнику, показав золотую монету, и тот причалил к выходу из графского дворца.

Через час живописец был уже в своей мастерской.

Перед его глазами стояли увиденные недавно сцены — огромный алмаз в руке дожа… тайник, в который дож спрятал камень… мертвое тело этого дожа на холодных плитах пола…

Внезапно до него дошло, что он — единственный, кому известна роковая тайна. Только он видел, кто предал и убил дожа, только он видел, куда дож перед смертью спрятал драгоценный камень ценой в шестьдесят тысяч дукатов…

Раскрыть эту тайну кому-либо он не мог. Если он расскажет о том, что видел своими глазами, сбирам — или государственным инквизиторам, или Совету десяти, что то же самое, — его бросят в страшную тюрьму, в Свинцовый дом возле Дворца дожей, чтобы похоронить там эту тайну вместе с ним. Если расскажет кому-то другому — рано или поздно это дойдет до сбиров, и дальше его ждет тот же конец. Но если он сохранит эту тайну в своем сердце, если никому ее не передаст — эта тайна так и умрет вместе с ним…

И тут мастер Якопо, которого большинство венецианцев знали под прозвищем Сын красильщика — Тинторетто, понял, что он должен делать.

Он живописец, единственное, что он умеет делать по-настоящему хорошо, — это писать красками. Его девиз — рисунок как у Микеланджело, колорит как у Тициана.

Значит, он должен делать то, что умеет.

Он спрячет тайну по частям в своих картинах, спрячет так, чтобы умный человек смог прочесть его послание. Когда-нибудь позже, когда его самого уже не будет на свете, тайна будет раскрыта.

Дмитрий Алексеевич Старыгин сидел в кафе, что находилось на крошечной площади возле Арсенала, и от нечего делать рассматривал каменных львов. Львов у ворот было много, и почти все разные. Особенно выразителен был один, похожий на старого унылого интеллигента.

День клонился к вечеру, солнце уже перестало припекать — все же осень. Старыгин поежился и отхлебнул кофе.

— Привет! — рядом с его столиком возникла Ленская и с размаху плюхнулась на стул.

— Привет, — протянул он и поежился, ему показалось, что вокруг Ленской вскипают энергетические вихри, было такое чувство, что если до нее дотронуться, то дернет током, как из розетки.

Старыгин не удержался и выразительно поглядел на часы.

— Ой, я опоздала, извините! — проговорила Ленская, голос у нее теперь был вовсе не хриплый, а звонкий.

— Кофе будете? — Старыгин махнул рукой официанту.

— Да ну его, кофе этот, я уж сегодня им налилась по самые уши. А что это они пьют такое оранжевое?

— «Шприц», — сказал Старыгин, — что же еще? Апероль, просекко, что-то там еще… коктейль такой, австрийцы придумали… Все туристы его обожают. Только он со льдом, холодный очень…

— Давайте! Ну что, — начала Ленская, отпив солидный глоток из своего бокала и на секунду зажмурившись от удовольствия, — я только что из полиции. Там такое творится — ужас. Оказалось, что доктор Марчелло Леканти — вовсе и не доктор, в университете он когда-то учился, но степень у него поддельная. А университет он бросил, потому что начались у него проблемы с психикой. Он изучал историю Венеции и подвинулся на шестнадцатом веке, точнее — на заговоре Беллини. Что уж его так заинтересовало, никто не знает, сейчас пытаются там, в полиции, получить его медицинские карты, он ведь в клиниках лежал разных. Но у них тут законы такие — врачебная тайна и все такое, в общем, дело долгое, запросы разные нужны. Короче, попсиховал он в молодости, а потом вроде успокоился, а скорей всего, научился себя в руках держать. Университет-то пришлось бросить из-за того, что он одного студента избил едва не до смерти. Что-то тот сказал не то по поводу Венеции в шестнадцатом веке.

— Тогда еще посадить его надо было, — ворчливо сказал Старыгин, — а они вечно миндальничают…

— Ну, с этим не ко мне, — хмыкнула Ленская. — В общем, дальше следы его теряются, работал где-то в Европе, не то в Словении, не то еще где-то, потом вернулся в Венецию, получил должность в музее Коррер, там-то они и встретились с графиней Контарини.

Старыгин тяжело вздохнул и отвернулся. Ленская поднесла бокал к губам, чтобы скрыть улыбку.

— Сразу скажу, что ваша драгоценная графиня не пострадала, — сказала она, — клялась, что понятия не имела о замыслах Леканти, что про бриллиант, конечно, читала в архивах, но думала, что все это — легенды. Нашлись у нее знатные покровители, в том числе министр Кавальери, так что у полиции не может к ней быть никаких претензий. Выкрутилась, в общем, дама, вышла сухой из воды.

— Ну и бог с ней, — снова вздохнул Старыгин, — откровенно говоря, слышать о ней не хочу. Такая красивая, умная, благородных кровей женщина — и такие низкие меркантильные интересы!

Ленская подумала, что вроде бы неглупый человек Старыгин, и реставратор отличный, и вообще человек приличный, а наивен, как чукотская девушка. Но не стала заострять эту тему, у нее и так было что сказать.

— Тот убитый в церкви Сан-Моизе, который вас вызвал запиской сразу по приезде, — мой фигурант, из России, владелец магазина христианской литературы. У них, видите ли, было тут некоторое сообщество, которое тоже увлекалось историей Венеции…

— Да кто тут этим не увлекается? — в который раз вздохнул Старыгин. — Не город, а сплошной музей.

— Я, конечно, не полностью в курсе, — продолжала Ленская, — не все полицейские по-английски говорят, но в общих чертах уразумела, что картину эту, где адмирал с жезлом в крови, нашли они где-то в монастыре. И поняли, что Тинторетто что-то хотел сказать этой картиной. Они, видите ли, сильно переживали за дожа Беллини. Считали, кто его убил — тот и заговорщиков предал.

— Так оно и есть…

— Вот! Поэтому когда нашли они картину, то посчитали, что настал момент действовать. А как? Если тут, в Венеции, объявить, что найден очередной Тинторетто, то кого это волнует? У них этого Тинторетто… сами понимаете.

— Да уж…

— И когда они узнали, что в музей Коррер прибывает картина из Эрмитажа, то решили воспользоваться случаем и переправить ее туда. Этот, из магазина, их уговорил. Дескать, если портрет подменить, обязательно будет расследование, так просто от этого факта не отмахнутся. Опять же картина будет в безопасности, потому что если ее в музей Коррер отдать, то там этот самый доктор Леканти… А доктор к тому времени точно знал, что участники заговора где-то бриллиант спрятали. И задумал его найти, с этой целью и с графиней снюхался. Та-то просто денег хотела, а он еще вбил себе в голову, что он — потомок графа Контарини, хотел найти документы, это подтверждающие, хотел ее унизить публично, в общем, кто знает, что у безумца в голове… А ему она нужна была, потому что всюду вхожа. Ее все знают, везде она своя, ее пустят туда, куда ему и вход заказан, хоть он и доктор Леканти.

— Да я уж видел…

— В общем, едва они картину из-под носа доктора увели, как он спохватился и послал вслед за ними киллершу. Нашел русскую, чтобы ей сподручней в России было работать. Как говорится, кто ищет — тот всегда найдет.

С картиной только накладка вышла. Ей велено было тот портрет вернуть, а она то ли не успела, то ли не разобралась и взяла наш, из Эрмитажа. Ну, киллершу-то мы обнаружили, да поздно, она погибла в аварии. Этот, из магазина, испугался и удрал в Венецию, а может, хотел тут дело до конца довести.

— А я-то, я-то для чего им был нужен? — не выдержал Старыгин.

— А вы тут случайно под руку попались, — рассмеялась Ленская, — вы привезли картину и соврали графине, что так оно и было, что вы ее реставрировали. Вы уж меня простите, Дмитрий Алексеевич, но врать вы совершенно не умеете, так что графиня сразу догадалась, что вы что-то скрываете. Тем более что вас вызвали сразу же в церковь Сан-Моизе, и доктор Леканти за вами проследил. И успел вовремя вашего собеседника убить, чтобы он вам ничего не рассказал. А вы, вместо того чтобы шум поднять, в полицию обратиться, из церкви позорно сбежали. Тут-то доктор и догадался, что не все с вами просто, оттого и велел графине за вами приглядывать. Она вам кое-что рассказала, чтобы заинтересовать, вы и попались на удочку. Человек вы неглупый, решительный, увлеклись загадками, которые загадал Тинторетто, так что им оставалось только за вами следом идти.

— А отчего он все в маске ходил? Ведь они и так с Анджелой знакомы были по работе.

— Для конспирации, — усмехнулась Ленская, — опять же в шестнадцатом веке все в масках в Венеции ходили, видно, он на этом деле тронулся…

— То он меня убить хотел, то за мной следил, чтобы я ему бриллиант нашел, — снова вздохнул Старыгин, — одно слово — псих!

— Слушайте, ну что вы все вздыхаете как больной сенбернар! — рассердилась Ленская. — Ну, все же хорошо кончилось. Вы целы-невредимы, да еще и бриллиант нашли, который пятьсот лет в тайнике пролежал!

— Домой хочу, — признался Старыгин, — дома работы невпроворот, опять же по коту соскучился. Так что, Александра Павловна, вы уж тут сами с полицейскими договаривайтесь, а я завтра улетаю, уж и билет заказан.

— А я с вами, — невозмутимо отозвалась Ленская, — мне еще с картиной вопрос решить надо. Шутка ли сказать — Тинторетто в сейфе лежит! Эту головную боль я точно на вас переложу, не отвертитесь!

Старыгин захлопнул дверцу такси, вошел в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры.

Включив свет в прихожей, он огляделся.

Его никто не встречал.

Как же так? Обычно, когда он возвращался домой, его на самом пороге встречал кот Василий. Он терся о ноги хозяина и негромко мурлыкал, тем самым показывая, что соскучился.

Но сейчас кота не было в прихожей.

Старыгин забеспокоился — не случилось ли чего с его любимцем?

Конечно, он не оставил Василия без присмотра — уезжая, он всегда отдавал ключи от квартиры своей соседке Вере Кузьминичне, сердобольной старушке, которая опекала одинокого холостяка с котом. Соседка во время отлучек Старыгина заходила в его квартиру каждый день, кормила кота и вела с ним душевные беседы, чтобы тот не скучал без хозяина. Как-то она призналась Дмитрию Алексеевичу, что, когда Василий особенно скучал без него, она говорила, сколько еще дней осталось до приезда хозяина, и даже отсчитывала эти дни, перебирая когти на кошачьих лапах.

Старыгин снял ботинки, всунул ноги в домашние тапочки и хотел отправиться на поиски Василия — но тут он сам появился в дверях кухни. Появился, как обычно появляются коты, — просто беззвучно материализовался на пороге, как облако светло-рыжей шерсти.

Старыгин невольно залюбовался своим котом.

Василий выглядел превосходно — он был сытый, шерсть лоснилась и была тщательно расчесана. Сразу видно, что Вера Кузьминична заботилась о нем, как могла.

Только сейчас он осознал, что шерсть Василия имеет тот самый чудесный оттенок, которого добивались венецианские красавицы времен Тинторетто.

— Вася, Васенька! — ласково проговорил Старыгин и шагнул к коту, собираясь взять его на руки. — Как же я по тебе соскучился!

Но Василий, вместо того чтобы броситься к хозяину, презрительно фыркнул, попятился и распушил усы, как при встрече с незнакомцем.

Весь его облик говорил: «Кто этот человек? Что он делает в моей квартире? Он что, думает, что может бросить кота на целую вечность, а потом вернется — и кот его тут же примет с распростертыми… лапами?»

— Ну, Васенька, ты же знаешь, что я уезжал по делам!

«Ничего не знаю и знать не хочу!» — ответил Василий всем своим обликом, снова фыркнул и удалился на кухню, задрав хвост трубой.

Старыгин почувствовал себя обиженным до глубины души.

Он хотел догнать кота и выяснить с ним отношения — но в это время в дверь квартиры позвонили.

Дмитрий решил, что пришла Вера Кузьминична, и устремился к двери.

Однако, когда он ее открыл, на площадке никого не было.

— Что за дела? — удивленно проворчал Старыгин и тут заметил, что на полу перед дверью лежит открытка.

Он поднял ее.

На лицевой стороне открытки была репродукция картины — «Тайная вечеря» Тинторетто.

Старыгин перевернул карточку.

На обратной стороне не было ни адреса, ни пояснительного текста. Только два слова — Secretum Secretorum.

Тайная тайных.

Примечания

1

См. роман Н. Александровой «Бассейн в гареме».

2

Лессировка — техника получения глубоких переливчатых цветов за счет нанесения полупрозрачных красок поверх основного цвета.

3

См. роман Н. Александровой «Завещание алхимика».

4

См. роман Н. Александровой «Завещание алхимика».

5

См. роман Н. Александровой «Завещание алхимика».

Content

Наталья Александрова
Тайна тринадцати апостолов

Примечания