Татьяна Александрова

Порою жизнь как детектив

Миражи

Действующие лица

Майкл — австралийский миллионер

Белинда — жена Майкла

Элизабет — дочь Майкла

Джереми — друг Майкла

Нора — жена Джереми

Пол — приятель Майкла

Анна — жена Пола

Энтони — приятель Майкла

Кэт — жена Энтони

Пэт — женщина-матрос

Шон — матрос, молодой человек

Хоскинс — инспектор полиции

На далеком острове

Роскошная белая вилла притаилась в тени раскидистых пальм. Их ветви, шелестя на ветру, давали приют беспечно щебетавшим птицам, которые наслаждались предвечерней прохладой.

Привлекательная, ухоженная женщина стояла у огромного, во всю стену окна и задумчиво глядела на расстилавшийся пред нею безбрежный океан.

Да, здесь все было по-другому — другой песок, ослепительно-белый, другие волны — нежные и ласковые, а не шумносердитые, как ТАМ, другой ветер — легкий и порывистый. И, главное, здесь, на острове Сент-Бартс, у нее была совсем другая жизнь — свободная и наполненная любовью…

Как было бы чудесно, если бы навсегда ушли годы, отравленные обидами, ревностью, унижением. Сколько ей пришлось вытерпеть! Бесчисленные его романы, пьяные выходки. А чего стоило пренебрежение ею как женщиной! Уже давно они не были близки. И совсем не по ее вине. Она плакала в одинокой постели, а наутро, надев на лицо улыбку и стиснув зубы, продолжала жить дальше, играя роль счастливой женщины.

И вот год назад она влюбилась! Да еще как! И Он тоже любил ее. Она так была счастлива своим новым чувством, что перестала замечать все происходящее вокруг. Похудела, похорошела и боялась только одного — как бы муж не догадался о переменах в ее душе. Но он, казалось, ничего не замечал. Во всяком случае, внешне никак не переменился к ней, был также щедр в деньгах и также холоден в обращении…

А ей теперь катастрофически не хватало денег! Хотелось быть красивой, очень красивой, молодой, хотелось уезжать с любимым далеко, прочь от назойливых глаз. Ей стала неинтересна жизнь близких, она стала совершенно равнодушна к светским вечеринкам, которые раньше просто обожала.

Притворяться прежней становилось все трудней. «Надо что-то менять, — говорила она себе ежедневно, — так дальше продолжаться не может!»

Но где выход из положения?

О разводе нечего было и думать — муж не оставит ей ни гроша, узнав причину развода. А начинать с рая в шалаше уже не хотелось.

Неужели она не достойна красивой и обеспеченной жизни с любимым человеком?! Неужели не заслужила ее?!

Она посмотрела на часы. Самолет из Парижа в Густавию, столицу Сент-Бартса, прибывал через час. И еще через полчаса Он будет здесь, и неделя счастья ждет их впереди.

А потом? Что потом? Неприятные мысли, как назойливые насекомые, лезли в голову… выход должен быть! Она его найдет, надо только хорошенько подумать, все взвесить, все рассчитать…

Она села в кресло, полистала журнал. С глянцевых картинок улыбались кинозвезды и мировые знаменитости, отдыхающие на этом затерявшемся в океане и ставшем вдруг безумно популярном острове. Многие позировали на фоне роскошных яхт, стоявших у причала Густавии.

Внезапно женщина взволнованно встала, тряхнула головой, пытаясь отогнать посетившую ее мысль. Нет… нет… это слишком…

Внизу щелкнул замок входной двери. Слава Богу, Он приехал! И она уже не будет наедине со своими ужасными мыслями…

Ланч

Сегодня после гонки по заливу Майкл пригласил семьи команды на ланч.

Команда яхты «Солнечный ветер» состояла из двенадцати человек, включая Майкла. Яхта была огромная и очень красивая и служила предметом гордости всех, кто на ней ходил.

Сегодня шестеро из команды, сославшись на занятость, сошли на берег. Остальные предпочли принять предложение Майкла.

День стоял чудесный, небо было без единого облачка. А накануне с утра до вечера лил дождь, то затихая, то обрушивая на землю шумные потоки воды. Но сегодня и должна была быть чудесная погода — все умыто и сверкает, на лицах цветут улыбки, а над домами и лодками развеваются великолепные флаги со звездами на темно-синем фоне. Было двадцать шестое января — День Австралии. В 1788 году на этот берег высадился британский флот, и капитан Артур Филипп основал здесь колонию — Новый Южный Уэльс. Поселение он назвал Сидней — в честь какого-то лорда, который отдал приказ отправить флот к берегам Австралии.

С тех пор в этот день по всей стране проходят гуляния, имитируется высадка первого флота, проходят регаты и парады. А по вечерам небо расцвечивается великолепными фейерверками.

Правда, есть люди, которые считают День Австралии днем траура, а не праздником. Это — аборигены. Для них это печальный день, день начала утраты своих прав жить так, как они жили в течение многих лет, пока не пришли белые…

Но наша компания не понимала печалей аборигенов и предпочитала веселиться. Состоятельные и не очень состоятельные друзья Майкла оживленно общались с людьми среднего достатка. Здесь никто не обращал внимания на разницу в положении. Потому что людей, собравшихся здесь, объединяла великая любовь к яхтам, соревнованиям на них, к спорту, доступному немногим, но захватывающему целиком, без остатка.

Яхта, на которой команда гонялась каждую неделю, принадлежала на паях Майклу и Джереми. В каких пропорциях — никто не знал, но догадывались, что у Майкла львиная доля. Остальным, в принципе, было все равно, потому что ходили они матросами, то есть слушались Майкла как капитана и старались в свое удовольствие.

Собрались практически все, кто намеревался прийти — жена Майкла Белинда, их дочь Элизабет, Нора, жена Джереми с сыном Ником, Анна, жена Пола, Шон и Пэт.

Ланч решили провести в маленькой бухточке, куда ходу было минут сорок. Чтобы отправиться, ждали только Кэти — жену Энтони — с детьми.

Энтони исполнилось сорок восемь, и вот год назад судьба послала ему подарок — родился сын. Дочке Кэрол было двенадцать. Подзабылись бессонные ночи, когда она была крошкой. Поэтому, когда Кэти узнала, что беременна, ребенка решили оставить. Энтони так хотелось сына, он предвкушал, как они вместе будут ходить под парусом!.. Но все оказалось настолько тяжело… непрестанный плач ребенка по ночам, работа после бессонных ночей не в радость, а дома вечно всем недовольная, не выспавшаяся Кэти. Да, до того, как они с Оскаром — так назвали мальчика — выйдут под парусом, было очень далеко…

Энтони плеснул себе рома в стакан и вздохнул. Где Кэт? Вечно она опаздывает, все ее ждут… но вот на пирсе показалась Кэти с ребенком в коляске. Рядом шла девочка.

— Ну, наконец-то, — проворчал Энтони, помогая им взойти на палубу.

Отчалили. Вода забурлила за кормой, ветер радостно погнал яхту вдоль берега.

Путь в бухту

Сегодня Майкл расщедрился. Шампанского было вдоволь, ром и виски — для любителей покрепче, фрукты, сыры, сладкое для детей.

Ланчи были обычным делом в сезон, когда было время гонок. Много лет команда ходила под парусом «Солнечного ветра». И ланчи были маленькими праздниками раз в неделю или реже. На них можно было пообщаться, мужчинам — пообсуждать причины поражений в гонке или отметить радость победы. А женщины могли потолковать за бокалом шампанского о моде, детях и заодно посверкать своими драгоценностями. У кого они были, конечно.

Говорить о своих проблемах, как и везде в приличном обществе, было не принято. Это было табу. Там, за бортом, оставалось недовольство женами, нехваткой денег, кабала банков, флирты мужей, которые, как и мужчины всего мира, были полигамны… касаться, да и то вскользь, можно было проблем с учебой, детских болезней да сухости кожи от неустанного австралийского солнца.

Но сегодня был необычный ланч. Дело в том, что Майкл решил продать свою лодку. Лодками здесь называли и маленькие парусники, и огромные яхты. Причин было несколько, но Майкл не пускался в объяснения, потому что был владельцем этой белой птицы, скользящей по океанским волнам.

Расставаться с яхтой было жаль, поэтому в разговорах собравшихся сквозил легкий оттенок грусти.

Белинда старалась руководить беседой на правах хозяйки, направляя ее в нужное русло, и не давая мужчинам зацикливаться на воспоминаниях о гонках. Когда-то необыкновенная красавица, она с возрастом немного погрузнела, но сохранила свою привлекательность и горделивую улыбку.

Гордиться ей было чем — четверо детей, два мальчика, которым было по двадцать одному году, Дэвид и Грегори, заканчивающие университет, дочь Элизабет, умница-красавица, молодой адвокат да еще маленький Джордж, которому будет скоро пятнадцать. Да еще и муж-миллионер!

Свое огромное состояние Майкл сколотил, занимаясь торговлей недвижимости, когда этот бизнес был еще в начале пути в Сиднее. Благодаря большим деньгам старшие дети получили отличное образование и теперь, конечно, их ждет блестящее будущее. Младший сын успешно учился в Shore — самой престижной школе Сиднея, неплохо играл в теннис, увлекался музыкой.

Дом Майкла и Белинды слыл одним из лучших в северном Сиднее. Располагался он в замечательном районе — Мосмане, на самом берегу Сиднейской бухты. Дом был просто великолепен — террасами с очаровательными бассейнами в четыре этажа он спускался к воде, где в бухточке покачивались лодки, всегда готовые отвезти хозяев к их изящной красавице-яхте. И еще дом Майкла и Белинды привлекал гостей великолепной коллекцией картин, среди которых были знаменитые голландцы и непревзойденные французские импрессионисты. Но особенно Майкл гордился полотнами Хальса и Сислея. А сколько стоили эти полотна — можно было только гадать!

Тем временем Белинда оживленно беседовала с Норой, женой Джереми. Конечно, Нора не могла сравниться с Белиндой красивым лицом, зато она была топ-моделью! Пусть тоже в прошлом, но и сейчас она выглядела замечательно в белом длинном платье, которое своей кажущейся простотой подчеркивало ее стройную, как у молоденькой девушки, фигуру. А ей, между прочим, уже сорок три…

Белинда с удовольствием и некоторым превосходством рассказывала об их с Майклом недавнем приобретении — картине русского художника Филонова. Русские художники теперь были в большой моде, и за картину пришлось выложить огромную сумму.

Нора слушала рассеянно, то и дело поглядывая на сына.

У них с Джереми долго не было детей, хотя оба очень хотели ребенка. И когда, наконец, родился мальчик, ему уделяли столько внимания, любви и ласки, как ни одному ребенку на свете. Горы современных дорогих игрушек, смартфоны и айпады, лучшая школа, дом, полный всего, чего только может пожелать пятнадцатилетний ребенок. Но мальчик, несмотря на все заботы, которыми окружили его родители, рос нервным и капризным, по характеру совсем не похожим на добродушного Джереми.

Вот и сейчас он сидел с недовольным лицом, выражение которого говорило: «Зачем меня в эту скукотищу притащили?»

Нора старалась не обращать на Ника внимания, чтобы не расстраиваться и, выслушав рассказ Белинды про картину, пустилась в похвалы нового крема, которым пользовалась. Лучшей рекламой этого чудного крема являлась изумительная кожа самой Норы.

Белинда, которой быстро надоели рассказы Норы об ее новом бизнесе — изготовлении кремов из натуральных — только натуральных! — компонентов, переключила свое внимание на Анну, жену Пола.

Анна всегда держалась немного обособленно, когда приезжала на ланчи. Они с Полом были не очень богаты, и ей было немного не по себе среди этих сверкающих драгоценностями дамочек — Норы и Белинды.

Анна не так давно окончила университет с прекрасными результатами и устроилась на работу в очень известную страховую фирму, экономистом. Сразу же она принялась подыскивать себе пару. Желательно кого-то посостоятельнее. Но вид у Анны был гордо-неприступный, поэтому с поиском спутника жизни долго ничего не получалось. Помог случай. Однажды ее непосредственная начальница заболела, а надо было ехать по делам в Мельбурн. Пришлось ехать Анне. Там-то она и познакомилась с Полом, который в те времена еще был боссом в их фирме. Завязался роман. И, хотя Пол был старше ее на пятнадцать лет, Анна, поразмыслив немного, согласилась стать его женой.

Красавицей Анну назвать было нельзя, но взгляды мужчин она привлекала. Высокая, стройная брюнетка, одета всегда по последней моде, она выглядела чудесно. И только холодный взгляд красивых голубых глаз несколько настораживал…

Мимо нашей компании проплывали берега Сиднейской бухты, на которых живописными цветными пятнами среди удивительно яркой зелени красовались шикарные дома. Крыши были преимущественно красного цвета. Сама бухта с синей водой, отражающей безоблачное небо, была заполнена снующими в разных направлениях и стоящими на якорях лодками самых разных мастей — от крошечных яликов до великолепных стометровых красавиц. Сочетание цветов — ярко-синего, голубого, изумрудно-зеленого, красного и белого — было так чудесно, что просилось на полотно…

Смерть

— Анна, Белинда, еще шампанского? — Пол подошел к женщинам с бутылкой Pol Rojer.

— С удовольствием, — согласилась за обеих Белинда.

Пол наполнил их бокалы игристым напитком изумительного золотисто-кремового цвета и поцеловал обеих женщин в щечку.

Белинда невольно залюбовалась им. Высокий, мускулистый, с загорелым приятным лицом, он выглядел гораздо моложе своих лет. И неудивительно. К тому, что яхтсмены никогда не бывают толстяками, добавлялось стремление Пола оставаться молодым во что бы то ни стало. Вся команда знала, что он регулярно ходит в тренажерный зал, дома занимается на беговой дорожке и даже посещает салон красоты! Относились к его слабостям снисходительно. А что делать — молодая жена, надо соответствовать.

Яхта уверенно рассекала воду. Гости расслабленно созерцали проплывающие берега, поддерживая беседу, восхищаясь смышленым малышом Оскаром, который, еще не зная чувства опасности, старался везде пролезть и всюду засунуть свои маленькие пухлые ручки.

Наконец достигли цели — остановились в крошечной бухточке с уютным пляжем, сияющим золотым песком. Здесь, за мысом, жили маленькие австралийские пингвинчики. Сейчас, видно, напуганные приближающейся огромной яхтой, они скрывались где-то в зелени, причудливым венком окаймляющей желтый пляж.

Бросили якорь, опустили паруса.

Элизабет вышла на палубу и стала о чем-то говорить с отцом, который кивал в ответ на ее слова, обняв за плечи и глядя прямо перед собой. Бетти очень любила отца, и он отвечал ей тем же. Сейчас она чувствовала, как ему тяжело расставаться с яхтой… но решение уже было принято.

До Энтони, который вышел на палубу вслед за Элизабет, донеслись его слова: «…зато теперь мы будем больше времени проводить вместе, правда?» И Майкл утвердительно кивнул.

Энтони спросил, у всех ли наполнены бокалы. У него, дескать, есть тост. Народ оживился, разговоры утихли.

— Майкл, что тебе налить? — спросила Пэт, обмывающая стаканы. — Еще рома?

— Да нет, виски, пожалуй, — раздался сверху голос Майкла.

— Мне тоже виски, будь добра, — Джереми протянул Пэт свой стакан.

— А виски больше нет… — Пэт подняла пустую бутылку.

— Не может быть! — крикнул сверху Майкл. — Посмотрите внимательней!

— Да тут целая дюжина! — Пол вытащил из-под сложенного паруса ящик виски, — нам надолго хватит, — он засмеялся.

Снаружи послышался какой-то шум, всплеск и тревожный мужской возглас: «Стой! Куда ты?»

Наши герои высыпали на палубу и стали свидетелями следующей сцены. Совсем близко от их яхты двигалась к берегу маленькая лодка с мотором. В ней стоял немолодой уже мужчина и с отчаянием смотрел в сторону берега. Все проследили за его взглядом.

— Смотрите, смотрите — собака! — это дочка Энтони, Кэрол, крикнула, показывая рукой в направлении берега. — Она плывет к пингвинам!

Тут все увидели на берегу испуганную стайку пингвинов. Они как будто быстренько посовещались между собой и юркнули в глубину берега, скрывшись в груде камней.

Собака моряка, поняв, что на берегу ей ничего не светит, послушалась своего хозяина и повернула в сторону родной лодки.

Члены нашей компании, весело и возбужденно обсуждая это маленькое происшествие, спустились вниз, в каюту. Наверху остался только Майкл.

Пол взял два стакана с виски, один протянул Джереми, а другой собрался отнести Майклу.

— Дай-ка я сам отнесу капитану, — настоял Джереми. — Выпьем с ним вместе. Пол поморщился, но спорить не стал. «Ревнует», — подумала Элизабет, наблюдавшая эту сцену.

Да, ревновали Майкла к Джереми многие. В том числе и Энтони, ходивший с ним не один год на «Солнечном ветре» и бывший его главным помощником до прихода в команду Джереми. И Пэт, которая, как и любая женщина, хотела внимания к себе. И Шон, который считал авторитет Майкла непогрешимым, а Джереми — выскочкой в сейлинге. И Пол, который был прекрасным спортсменом и хотел и здесь быть самым близким к Майклу. А Майкл во всем советовался с Джереми и часто вставал на его сторону в ситуациях, когда надо было принимать важные решения на гонках.

Джереми поднялся на палубу. Майкл стоял на корме лодки и глядел неподвижно прямо перед собой. Крепкая, худощавая фигура, совсем еще не седые волосы, ясный, устремленный взгляд.

«Настоящий капитан!» — невольно подумалось Джереми.

— Ну что, капитан, давай выпьем за лодку, за наши походы! А помнишь Хобарт?

— Да, конечно, помню. Ох, и досталось нам тогда! Ну, давай за все хорошее!

Они выпили.

Внезапно Майкл поперхнулся, схватился рукой за горло и с удивлением взглянул на Джереми. Стакан выпал из его рук и покатился по палубе… Майкл осел на колени, а затем упал…

— Что с тобой?! Тебе плохо? Сердце? Помогите!! — кричал Джереми.

На палубу выскочили Элизабет, Пэт, Энтони. Все были в растерянности. Майкл лежал неподвижно, глаза его смотрели на море. Подошедший Шон пощупал его пульс, поглядел в зрачки и тихо произнес:

— Майкл умер.

Снизу поднималась Белинда.

— Что произошло?! Ему плохо?

Но по лицам собравшихся поняла, что случилось непоправимое…

Элизабет тихо плакала, стоя на коленях у тела Майкла. Пол утешал ее, поглаживая по голове. Белинда опустилась рядом с дочерью и молча, остановившимся взором глядела на своего неподвижного мужа.

На яхте, где еще несколько минут назад царило веселье, мгновенно наступила тишина, прерываемая лишь плеском воды о борт да лепетом ничего не понимающего маленького Оскара в салоне.

Похороны

Команда подняла паруса, и яхта направилась к причалу в Мосман со своим печальным грузом на борту.

Энтони вызвал по телефону скорую помощь и, когда они причалили, на борт поднялся врач. Осмотрев Майкла, он констатировал смерть от внезапной остановки сердца. Добавил, что вскрытие даст более полную картину. Врач сказал, что вызвал полицию, — так полагалось.

Полиция была на яхте уже через десять минут.

Седоватый инспектор по фамилии Хоскинс, с хмурым лицом и жестким, проницательным взглядом, будто сошел с экрана бесконечных телевизионных сериалов. Он долго вертел в руках стакан, из которого Майкл пил виски, принюхивался, морщился, о чем-то вполголоса говорил со своим помощником.

Потом коротко допросил каждого взрослого из присутствующих и, долго извиняясь, сказал, что в интересах следствия необходимо осмотреть яхту и личные вещи.

Из-за происшедшего все были настолько подавлены, что никаких возражений не последовало. Приходилось только гадать, отчего не выдержало сердце такого здорового человека, как Майкл…

Полицейские довольно быстро осмотрели яхту, заглядывая в самые труднодоступные уголки, и ничего, достойного их интереса, не обнаружили. Хоскинс, бормоча извинения, с натянутой улыбочкой приступил к осмотру личных вещей гостей и команды.

Больше всего вещей было у Кэти, потому что самому маленькому гостю — Оскару — требовалась своя еда из-за аллергии на многие продукты. Хоскинс, однако, все быстро оглядел и приступил к осмотру дамских сумочек.

Что именно ищет инспектор, не знал никто.

Процедура осмотра была довольно неприятной, потому что совершенно посторонний человек роется в личных вещах, да еще принюхивается к духам и разной другой парфюмерии, которой у всех женщин было предостаточно. Поэтому Кэти, Пэт и Анна вздохнули облегченно, получив назад свои сумочки. Элизабет к процедуре отнеслась равнодушно.

Хоскинс, с красным от напряжения лицом из-за неприятной ситуации, приступил к осмотру беленькой кожаной сумочки, принадлежащей Норе.

Окружающие заметили, как встрепенулся вдруг инспектор, открыв баночку из-под крема, которую достал из сумки Норы. Он, можно сказать, сделал стойку.

— Миссис, этот крем принадлежит вам? — вежливо поинтересовался он у Норы.

— Мне, раз уж он у меня в сумочке. Правда, я не помню, чтобы я брала его с собой… — голос Норы звучал растерянно.

— Миссис Петерсон, мне очень неприятно… но вы должны будете проехать с нами для выяснения обстоятельств.

— А в чем, собственно, дело? — возмущенно произнес стоящий рядом Джереми.

— Дело в том, что в этой баночке из-под крема, которая принадлежит вашей жене — а она сама призналась в этом — предположительно находится яд, — спокойно ответил Хоскинс.

— Яд? Какой яд? — раздались голоса.

— По-видимому, тот самый, которым был отравлен Майкл Боссон.

— Как отравлен?! Ведь он умер от остановки сердца! — шумели кругом.

— Господа, вы не волнуйтесь. Скоро доподлинно выяснится, кто отправил на тот свет вашего приятеля. А пока я забираю с собой госпожу Петерсон.

Хоскинс еще осмотрел портфельчик Белинды, ничего подозрительного не обнаружил, и с Норой и двумя полицейскими сошел с трапа «Солнечного ветра». Их провожали десятки недоумевающих глаз.

Через три дня Нору Петерсон отпустили под залог в миллион долларов и подписку о невыезде. Залог внес Джереми.

При вскрытии тела Майкла патологоанатомы определили, что он был отравлен цианистым калием. Тот же яд нашли в баночке из-под крема, которую инспектор изъял из сумочки Норы.

Велось следствие.

Похороны Майкла собрали много людей. Проводить друга на кладбище пришли друзья Майкла по бизнесу, все, кто ходил с ним на яхте и родственники. Грусть и подавленность читалась на лицах. Женщины утирали слезы платочками, только Белинда не плакала. Опершись на руку Джереми, она простояла молча всю церемонию похорон, неподвижно глядя перед собой.

Элизабет стояла рядом с матерью, а мальчики, Дэвид и Грегори, обнимали за плечи своего младшего брата Джорджа, который горько плакал…

Когда все было кончено, участники печальной церемонии побрели к своим автомобилям. К Элизабет подошел Энтони и сказал:

— Бетти, если нужна будет моя помощь, хоть какая, не стесняйся, обращайся ко мне. Я обязательно помогу и тебе, и Белинде.

— Спасибо, Тони. Пока ничего не нужно.

К Элизабет и Белинде подходили все приятели Майкла, выражали свое соболезнование и, казалось, были искренне огорчены такой его преждевременной кончиной.

Элизабет, попрощавшись с матерью и братьями и сославшись на неотложное дело, уехала.

Элизабет

Ничего неотложного у Элизабет не было. Просто захотелось побыть одной.

Два дня назад из Лондона прилетел Грегори, где он учился в Оксфорде. И так, как вся семья собралась вместе, было оглашено завещание Майкла.

Состояние, которое он оставил, оказалось больше, чем предполагали.

По завещанию Белинда, жена Майкла, получала пятнадцать миллионов долларов.

Элизабет — восемь миллионов долларов.

Дэвид, Грегори и Джордж — по семь миллионов долларов.

К тому же Белинде доставался дом, в котором они жили с Майклом, а всем детям — по апартаментам хай-класса в престижном Мосмане.

Мэри, дочь Майкла от первого брака, получила три миллиона долларов.

Яхта, на которой произошло ужасное событие, по завещанию никак не делилась, а переходила в полное владение Джереми. Этот пункт завещания никого не удивил. А дело было в том, что Майкл очень переживал, что сыновья Дэвид и Грегори были совсем равнодушны к сэйлингу — гонкам на яхтах. Дэвид заканчивал университет в Сиднее и хорошо играл в регби. Грегори учился в Оксфорде и все свободное время с удовольствием играл в футбол или, как называли его здесь — в сокер.

К воде оба были равнодушны. Что касается младшего Джорджа, то он еще не определился в своих спортивных пристрастиях… хотя, впрочем, не горел желанием ходить на яхте. Поэтому Майкл и хотел, чтобы яхта досталась Джереми, человеку, влюбленному в сэйлинг.

Еще один пункт завещания удивил многих. Семьсот тысяч долларов Майкл оставил Пэт — единственной женщине в команде.

Патриция пришла к ним на лодку три года назад уже опытным яхтсменом. Не пропуская ни одной гонки, она так влилась в их морскую семью, что не представлялось, что когда-нибудь они пойдут без нее. Но таких хороших яхтсменов было много, однако Майкл им не оставил ни цента.

Как бы там ни было, Бэтти хотелось разобраться в происшествии на яхте. Она ни минуты не сомневалась в том, что Нора не убивала Майкла. Ей просто незачем было делать это. Хоть Нора с Майклом и были давно знакомы, но их дороги никак не пересекались. Для Майкла Нора была только женой Джереми, а Майкл для нее — совладельцем яхты ее мужа. Ничего от смерти Майкла она не выигрывала, — если можно было выразиться так цинично.

Год назад Элизабет закончила юридический факультет Сиднейского университета с прекрасными результатами. Девушка она была очень умная, преподаватели не раз отмечали ее замечательными оценками, и по самым сложным предметам, когда большинство студентов получали только проходной балл, у Элизабет было девяносто восемь из ста!

В юриспруденции Элизабет нравилось все, начиная с контрактов и заканчивая уголовным правом. И сейчас она пыталась разобраться, кому была выгодна смерть ее отца.

К сожалению, на первом месте стояла ее мать.

Белинда после смерти мужа получала огромные деньги… но девушка даже не допускала мысли, что мама способна на такой чудовищный поступок! Отец всегда потакал ее желаниям, касались ли они драгоценностей, которые Белинда обожала, или далеких и дорогих путешествий. Ему всегда льстило, что жена его великолепно одета и все еще привлекает внимание мужчин.

Правда, в последнее время Элизабет наблюдала некоторое охлаждение в отношениях между родителями. Но они были женаты уже более двадцати пяти лет и, конечно, прежней остроты чувств уже не было. Тем не менее, причин убить Майкла Элизабет у матери не находила.

Элизабет поймала себя на том, что думает о Белинде как о постороннем человеке, и ей стало стыдно перед самой собой. Но что делать, она так любила отца! А теперь его нет…

Элизабет приехала к себе, сняла траурную одежду, приняла горячий душ, сварила кофе, села в кресло и задумалась. Мысли ее крутились только в одном направлении — кто же убил отца?

Она постаралась вспомнить последнюю сцену на яхте, предшествующую смерти Майкла…

…Энтони предложил выпить… крики за бортом… испуганные пингвины… плывущая собака… суматоха у стола… наполнили бокалы, и один, с виски, отнесли Майклу… кто отнес? Джереми!..

Джереми?

Тут она вспомнила, как поморщился Пол, когда Джереми настоял на том, что он пойдет к Майклу.

Пол?

Стаканы споласкивала Пэт…

Пэт?

Шон и Энтони были рядом…

Шон?

Энтони?

Кэти все время была рядом, возилась с бутылочками для Оскара.

Кэти?

Так, надо все по порядку. Как у Агаты Кристи. Начинать с тех, кому вообще эта смерть была невыгодна. Вычеркнуть их. А потом постепенно рассматривать всех подозреваемых, пока не останется один-единственный.

Сразу отпадал Пол. Он довольно состоятелен. Бизнесмен, который всегда удачно играл на бирже. Но это и не главное. А главное то, что абсолютно ничего смерть Майкла Полу не давала. А то, что больше не будет гонок на этой замечательной яхте, для Пола было очень обидно. Он обожал воду, великолепие бухты, соленый бриз и свою важную роль в команде… а Джереми его не позовет — не те отношения…

Ну и Анна тем более ничего не выигрывала со смертью Майкла…

Нет, Пол и Анна отпадали.

Дальше Шон. Тоже никаких мотивов…

Энтони

Утро было по-сиднейски ярким, но на душе у Энтони было мерзко.

Он настолько устал от постоянной мысли о нехватке денег, что даже сон не приносил ему облегчения.

В детской плакал Оскар, слышался успокаивающий голос Кэт. Но Оскар не замолкал и плакал все громче. С ума можно сойти!

Как все надоело! Главное, он не видел выхода из положения. Работа осточертела, отношения с начальством становились все хуже с каждым днем. Его бывший шеф, который ценил деловые качества и расторопность Тони, ушел на пенсию. И из Мельбурна, где находилась главная контора, прислали молодого, на двенадцать лет моложе его, Энтони. А ведь могли и его начальником поставить! И теперь этот выскочка хочет набрать свою команду. И все делает так, чтобы всем было видно, что у Энтони не хватает квалификации. Староват, видишь ли.

Энтони боялся одного — его подведут к тому, что он будет вынужден уволиться сам. То есть, надо искать новую работу.

Но это легко сказать, а сделать гораздо трудней. После сорока пяти на тебя уже смотрят по-другому. Все понимают, что за прогрессом тебе уже не угнаться. Это молодежь схватывает все на лету, а у него мозги уже не те, что были даже десять лет назад.

Кэти надо выйти на работу, тогда станет легче. Две зарплаты — не одна.

Он хмуро перебирал счета, прикрепленные магнитами к холодильнику. Электричество, телефон, вода, будь она неладна! А еще школа. И еще кредит за дом, который выплачивать еще пятнадцать лет… да, ему одному не справиться. Кэти должна пойти работать.

Он знал, что она скажет. Оскару нельзя в детский сад, у него аллергия буквально на все. А няню держать очень дорого, нет смысла работать, вся зарплата на няню и уйдет.

Положение было безвыходным.

Как он ошибся с Майклом! Энтони был уверен, что Майкл завещает ему приличную сумму денег и его любимую картину! Но этого не произошло. А ведь Майкл знал, что Тони приходится туго, и пару раз, под хмельком, он говорил о какой-то своей помощи. В будущем.

Они дружили давно и, несмотря на разницу в финансовом положении, были, можно сказать, очень близки. А сближала их любовь к лодкам, сильному, свежему ветру, надувающему паруса, к огромным, с белой оторочкой волнам по пути в Хобарт, Тасманский порт, куда они не раз ходили во время регаты. Энтони был очень опытным яхтсменом, его раньше с удовольствием приглашали и в другие команды, но он предпочитал ходить с Майклом. Омрачала их отношения только дружба Майкла с Джереми. Энтони считал Джереми выскочкой и везунчиком, а вдобавок и очень средненьким яхтсменом. Этот везунчик мало что смыслил в парусном спорте. Но у Майкла была словно повязка на глазах, он не замечал промахов Джереми!

И что теперь? Лодка у Джереми, который недолюбливает Энтони. И, если даже он не продаст яхту, все равно его, Энтони, на гонку не пригласит.

А деньги он оставил Пэт! С какой стати? Энтони, знавший Майкла давно, был в курсе его увлечений женщинами. И всегда это были красотки. Тони завидовал Майклу. Вроде, он и не красавец, ведь ничего особенного в его внешности не было. А женщины летели к нему, как пчелки на благоухающий цветок! Пэт, которая получит сейчас кучу денег, не годилась и в подметки всем предыдущим пассиям Майкла. И грубовата, и не очень красива. Да, видно, с возрастом вкусы меняются…

Энтони сел к компьютеру, чтобы посмотреть вакансии, предлагаемые фирмами. Нет, в его области ничего путного не было. Он открыл свое резюме, которое посылал время от времени в различные конторы. В этом резюме все было хорошо написано — и про образование, и про опыт… Хотелось спросить работодателей — чего вам еще нужно? Классный специалист предлагает свои услуги. Но спросить было невозможно, да и некого. Проходили недели за неделями, а его никто даже не приглашал на собеседование…

Майкл, Майкл! Я так на тебя надеялся…

Но надо было продолжать жить.

Вот бы выиграть! В лотерею! Или в казино! Или на скачках! Надо попробовать, другие же выигрывают. Опять вспомнился Майкл, которому и на скачках всегда везло. А ему — нет…

И вдруг ему пришла в голову шальная мысль.

Энтони оделся и вышел из дома.

Элизабет и Энтони

Телефонный звонок прервал размышления Элизабет. Звонил Энтони. Сказал, что он поблизости и очень хотел бы зайти к ней. Элизабет удивилась — сейчас ей никого не хотелось видеть. Сначала она решила сослаться на плохое самочувствие, но, поколебавшись немного, все же пригласила Тони.

Вошли в гостиную, и Элизабет заметила, что Энтони бледен и взволнован.

— Хотите выпить что-нибудь? — спросила она.

— Да, пожалуй, немного виски.

— Возьмите там, в баре, — Элизабет села в кресло.

— Вам налить, Лиз? — спросил Энтони, доставая из бара бутылку Teachers.

— Нет, я сварю себе кофе, а вы поскучайте немного.

Элизабет вышла, а Энтони от нечего делать стал разглядывать картины, сплошь покрывающие стены гостиной. Энтони любил живопись и неплохо разбирался в ней. Он часами мог бы любоваться этими замечательными произведениями. Здесь было много подлинников известных европейских художников. Были неплохие современные австралийцы. Но коллекция не шла ни в какое сравнение с коллекцией, что была в доме у Майкла и Белинды. Энтони, когда Майкл был жив, частенько заезжал к ним полюбоваться произведениями искусства. Там висела картина молодого Моне с женщиной с зонтиком. Вот ее-то Майкл и обещал ему…

Вошла Лиз с чашкой кофе, села у окна. Энтони, оторвавшись от своих мыслей, налил себе еще виски. Она заметила, как дрожат его руки, и ее охватило предчувствие чего-то нехорошего, что она сейчас услышит.

Энтони сел в кресло рядом и без предисловия объявил:

— Я знаю, кто убил Майкла.

— Да? Ну и кто же?

— Пэт.

— ?!.. Вот как… из-за денег? Она что, знала о завещании?

— Нет, не думаю, что знала о завещании. Из-за любви. Неразделенной.

— Любви? К кому?

— К Майклу.

Элизабет в удивлении молчала. А Энтони, волнуясь и сбиваясь, непрестанно подливая себе виски, рассказал о том, как однажды во время гонки хотел спуститься вниз, но, услышав взволнованный голос Пэт и в ответ — раздраженный голос Майкла, остановился.

Пэт, горячась, говорила, что прошло больше года, как он, Майкл, обещал оставить Белинду и жениться на ней. Ведь она любит его, а Белинда давно к нему остыла, а, может, и не любила никогда. Майкл возражал, увещевая. Дескать, надо подождать еще немного, пока Джордж закончит школу и поступит в университет. На это Пэт, повышая голос, говорила, что у Майкла всегда находятся какие-то причины, и она не думала, что он такой нечестный человек.

Майкл на это ничего не ответил, и через минуту Энтони еле успел отпрянуть от трапа, как снизу выскочила Пэт. Ее лицо пылало от гнева. Не заметив Энтони, Пэт прошла мимо него, глядя прямо перед собой…

Ее губы произнесли: «Убью!»…

Элизабет слушала, не перебивая. Надо же, она думала, что хорошо знает своего отца, а оказывается — многое ей было неведомо! Невольно она вздохнула. Энтони замолчал и в задумчивости глядел на Элизабет. Даже омраченное горестной утратой лицо ее было удивительно прекрасно.

Повинуясь внезапному порыву, Энтони встал, подошел к сидящей девушке сзади и обнял ее за плечи. Она прижалась щекой к его руке и тихо заплакала.

— Ничего, ничего, милая, все образуется, — Энтони поцеловал ее в щеку… потом в краешек губ…

Элизабет в возмущении вскочила:

— Вы что себе позволяете?

— Я… я… только хотел… Лиз, я давно люблю вас!

— Как вы можете?! Уходите!

Энтони в смятении выскочил из дома.

Патриция

Когда за Энтони закрылась дверь, Элизабет долго сидела неподвижно, глядя в окно. Там, невзирая на человеческие драмы, вовсю сияло солнце. На огромном дереве, раскинувшем свои старые ветви прямо напротив ее окна, расположилась стая больших белых попугаев. Они деловито крутили головами и время от времени разражались резкими криками, словно спорили о чем-то.

Неужели действительно — Патриция? Нет, не может быть…

Элизабет очень нравилась Пэт. Такая самостоятельная и решительная, уверенная в себе, открытая, доброжелательная, с сильным характером. Да, в порыве гнева она могла, наверное, совершить любой поступок. Но здесь все было тщательно подготовлено! Надо было все спланировать, достать яд… Уже не в порыве получается. Хотя, кто знает…

Не откладывая, Элизабет поехала к Пэт.

Та вдвоем с матерью жила в небогатом районе Лэйкхард. Их маленький домик в две спальни стоял в ряду таких же старых малопривлекательных домов. Перед домом росли две акации. Краска на доме давно облупилась, и кое-где из-под нее стыдливо выглядывали бурые кирпичи.

Элизабет поднялась по стертым ступеням и позвонила.

На звонок открыла Пэт. Нисколько не удивившись приходу Элизабет, будто ждала ее, Пэт пригласила девушку в гостиную. Небольшая комната, служившая гостиной, была уставлена мебелью, явно знавшей лучшие времена. Элизабет села в сморщенное кожаное кресло.

— Кофе хочешь? — спросила Пэт.

— Нет, спасибо, только недавно пила, — Элизабет не знала, с чего начать разговор.

— Пэт, кто пришел? — раздался откуда-то старческий надтреснутый голос.

— Это ко мне, мама.

— На минутку подойди, пожалуйста, — продолжала старушка.

— Извини, Бетти, я сейчас, — Пэт вышла из гостиной.

Элизабет, оставшись одна, огляделась. Она слышала от Майкла, что отец Пэт, Джеймс, был азартным игроком и старался участвовать во всех мероприятиях, где можно просадить деньги. Это были скачки, казино, лотереи. Однажды ему сказочно повезло, и он выиграл на скачках очень приличную сумму. Организовав брокерскую контору, Джеймс стал получать неплохие барыши, но все опять проигрывал на скачках и в казино. Налоги он не платил, и в один совсем не прекрасный день семье пришлось расстаться с чудесным домом в северном Сиднее и купить в рассрочку домишко в Лэйкхарде. Здесь отец Пэт вскоре умер, скончавшись от сердечного приступа, не оставив близким ничего.

И сейчас в этом доме все говорило о бедности, как ее представляла Элизабет. Скособоченные жалюзи на окнах, запыленный, темнеющий в углу страшным зевом древний камин, продавленные, из потрескавшейся кожи диваны. И только чудесные фарфоровые фигурки на полке, да современный, с большим экраном телевизор хоть как-то украшали гостиную.

«Да, семьсот тысяч долларов, которые получит Пэт по завещанию, будут здесь совсем не лишними», — невольно подумала Элизабет.

— Извини, мама себя очень плохо чувствует последнее время. Слегла, — входя в комнату, произнесла Пэт.

Она села напротив Элизабет и без всяких предисловий спросила:

— Ищешь убийцу?

— Ищу, — так же прямо ответила Лиз.

— Кого подозреваешь? Меня?

— Еще пока никого конкретно. Пытаюсь разобраться.

— Разбирайся. Но клянусь тебе — это не я! Ты даже представить себе не можешь, как я его люблю! Любила… — поправила себя Пэт и заплакала.

Элизабет так странно было видеть плачущей эту сильную молодую женщину, что она растерялась и не знала, что ответить.

— Я не представляю, как мне теперь жить… жизнь без Майкла потеряла для меня всякий смысл. Зачем вставать, ходить, смотреть, дышать, ездить куда-то, пить и есть, если его нет на земле. Зачем все это?! — продолжала Патриция исступленно.

Элизабет, которая задавала себе эти же вопросы, потому что очень любила своего отца, тоже заплакала. Так они и сидели, эти две молодые женщины, и лили слезы по покинувшему их Майклу. Потом Пэт встала, вышла и вернулась через некоторое время с двумя чашками кофе. Глаза ее были сухими.

— Лиз, у меня есть предположение, кто убил Майкла.

— Кто же по-твоему? — Элизабет поставила чашку с недопитым кофе на столик и насторожилась.

— Шон.

— ?!

— Да, Шон. Я знаю, как он ненавидел Майкла.

— За что? Ведь Майкл так хорошо к нему относился! — Лиз была очень удивлена.

— Помнишь, как Дэвид и Шон заканчивали школу?

— Помню, хотя и смутно. А причем здесь школа? И откуда ты можешь знать про школу?

— Однажды на вечеринке Шон здорово напился и попросил подвезти его домой. Мне было нетрудно, да я и не пила совсем. Так вот, тогда-то он и рассказал про школу, про университет…

— Да причем здесь это и его отношение к Майклу?!

— При том. Дэвид ведь бесплатно учится в университете? А Шон по вечерам вкалывает, чтобы заработать себе на образование. Кроме того у него есть еще младший брат и мать… и отец-алкоголик. А мог бы учиться бесплатно! Но на курс могли взять только одного студента на бесплатное обучение.

— Да причем здесь Майкл? — опять недоумевала Элизабет.

— При том. Когда Дэвид и Шон школу закончили, у них было одинаковое количество баллов. Но взяли Дэвида. Потому, — как утверждает Шон, — что Майкл с ректором университета в гольф играет, да и вообще дружит. Поняла теперь?

Элизабет поняла. Действительно, ректор сиднейского университета был их соседом, и с Майклом они приятельствовали. Она, правда, не задумывалась, почему на бесплатное обучение взяли Дэвида, полагая, что из-за его высоких оценок. Оказывается, все было не так просто…

Вслух она сказала:

— Все это похоже на правду. Но я не думаю, что из-за этого можно пойти на убийство.

— А я думаю. Ненависть — страшное чувство. Сильное…

— Как любовь.

— Да, как любовь, — эхом отозвалась Пэт.

Когда Элизабет ушла, Пэт вздохнула с облегчением.

Ну, вот все и позади! Теперь будет только хорошее. Она получит свои деньги, так трудно доставшиеся ей, и начнет новую жизнь. Надо еще, чтобы этот инспектор Хоскинс отстал от нее. Все выспрашивает да смотрит так подозрительно…

Пэт взяла лист бумаги и принялась расписывать, что она купит, на что потратит эту сумасшедшую сумму — семьсот тысяч долларов! Она оглядела дом, понимая, что здесь нужны перемены и улучшения. Но на это все деньги могут уйти! Может, переехать в любимый Мосман? Купить приличные апартаменты там. Ведь с домом всегда столько возни. Без мужчины трудно справляться. А в апартаментах все легче и проще. И тогда приличная сумма останется ей на наряды, уход за собой, чтобы почувствовать себя настоящей женщиной, а не матросом в юбке, как ее привыкли все называть…

Сколько времени она потратила на этого ловеласа Майкла! Ведь ни одной гонки не пропустила, чтобы с ним рядом быть, чтобы он не отвык от нее. Бежала к нему по первому его зову, по взгляду, по кивку головы. Стыдно признаться, но она даже книжки специальные покупала типа «Как удержать мужчину». Всякие новые позы придумывала, когда они были вместе, да такие, что даже Майкл поражался.

Ну и что в результате? Все реже и реже он звал ее куда-то, а хотел с ней заниматься сексом только на лодке, где-нибудь в уголке, среди старых парусов и всякого хлама. Его, казалось, заводило то, что на лодке полно людей, и в любой неподходящий момент кто-то может застать их врасплох…

Так что то, что произошло, было для Пэт выходом из положения, из которого, казалось, уже нет выхода. Он, конечно, никогда не бросил бы Белинду, не отказался бы от своего роскошного дома. А обещал это все просто так. Уж очень она приставала к нему со своими расспросами…

Хорошо, что она сказала Элизабет про Шона! Пусть знает.

Пэт пошла в гостиную, налила себе приличную порцию виски.

— За тебя, Майкл. Спасибо!

И выпила залпом, как настоящий матрос.

Кэтрин

Энтони ушел, и Кэти осталась с Оскаром. Наконец-то он уехал! Оскар продолжал плакать, но Кэт показалось, что и малыш немного успокоился, когда отец ушел.

Последнее время Энтони стал невыносим. Неполадки с работой сказывались на его настроении и отношении к домашним. Его раздражало все, и Кэти казалось, что от былой любви не осталось и следа… Энтони был недоволен всем — едой, которую Кэти готовила, тем, как она одета, беспорядком в доме, капризами Кэрол, — как он считал. А Кэрол, между прочим, находилась уже почти в подростковом возрасте, и к ней требовался мягкий подход, а не бесконечные нотации, на которые не скупился Энтони. И подумал бы о том, как она, Кэти, может что-то успеть, если Оскар постоянно болеет, плачет, от него не отойти, да и днем он стал спать каких-то полчаса, за которые ничего не успеть! Потом надо ехать в школу за Кэрол, делать с ней уроки. И, когда Энтони приходил домой, его встречала замученная, неприбранная Кэт…

Но все равно она любила своего Энтони. Он был старше и опытней ее в жизни, у них замечательные дети. А что с деньгами проблемы, так это временно. Кэти была уверена, что ее умный Энтони что-нибудь придумает, и плохие деньки улетят в прошлое.

Кэти так ушла в свои мысли, что не заметила, как малыш заснул среди игрушек в манеже. Она бережно вынула его оттуда и отнесла в кроватку. Минутку полюбовавшись его милым, спокойным личиком, Кэти прикрыла дверь в спальню и прошла на кухню. Здесь ее ждала гора немытой посуды и неприготовленный обед. Но так захотелось просто посидеть и выпить чашечку кофе, что Кэти решила передохнуть.

Что ей всегда прекрасно удавалось — так это кофе! Тони всегда хвалил ее и признавал, что никому такой вкусный кофе не сварить!

Усевшись с чашкой кофе в кресле, Кэти задумалась. Мысли сами собой понеслись к недавнему ужасному происшествию. Перед глазами Кэт возникла картина с лежащим на палубе Майклом… потом похороны. Бр-р-р…

Если уж быть честной перед собой — надо признаться, Кэти не любила Майкла. Уж очень часто он отнимал у нее Энтони. Эти бесконечные гонки на яхте, всегда по субботам, а иногда и по пятницам! Сколько времени мог бы Энтони проводить с нею и детьми! Если бы не яхта… но для Энтони это было святое, а Майкл — кто-то вроде Бога на земле. А в сущности, что в нем, Майкле, особо хорошего? Надутый павиан, любитель женских юбок. Богат, как черт, а вот Энтони — своему другу, как он утверждал — никогда и ни в чем не помог. И когда умер — тоже ничего не оставил. А Энтони уверял, что Майкл им обязательно поможет. Да и она надеялась. Очень…

Кэти отлично знала, что Майкл ее не особо жаловал. Он никогда не одобрял выбор Энтони, считая Кэт обычной простушкой, ничем не заслужившей любви такого замечательного человека, как его друг Энтони. А уж после того случая совсем перестал ее замечать…

Кэти вздохнула, перебирая в памяти события того злополучного вечера.

Случилось это в сентябрьские каникулы. Кэрол гостила у бабушки. Энтони по делам уехал в Канберру на три дня. Оскар, наплакавшись вечером, наконец-то уснул. Позвонил Тони, сказал, как скучно в Канберре, и что он хочет вернуться поскорей. Кэти ответила, что тоже скучает без него и шутливо чмокнула его в трубку.

Как только Кэти села к телевизору посмотреть свой любимый сериал, раздался звонок в дверь. Она открыла и с удивлением увидела за ней Джереми. Он, казалось, в свою очередь удивился отсутствием Тони. Он и не знал, что тот в отъезде! Но, может быть, Кэти все же пригласит его в дом? И Кэти пригласила.

Джереми был слегка навеселе. Что-то бормоча про рояль в кустах, он жестом фокусника достал откуда-то бутылку замечательного шампанского, и они выпили, продолжая болтать ни о чем… и как-то так вышло, что Кэт незаметно для себя оказалась в объятиях Джереми… она и сейчас покраснела, вспомнив, что случилось потом…

А затем произошло нечто ужасное. Зазвонил мобильный Джереми. Это был Майкл. Он что-то громко шутил по поводу запыхавшегося Джереми, тот неловко оправдывался, и тут заплакал проснувшийся Оскар! Кэти кинулась утешать малыша, — и все это, надо полагать, слышал Майкл!..

Майкл никогда ничего ей об этом не сказал, только в редкие их встречи глядел на нее холодно и насмешливо. Еще холодней и насмешливей, чем прежде.

Кэти тогда очень испугалась. Она так боялась, что Майкл расскажет все Энтони! Муж ей, конечно, измены не простит, и тогда конец ее счастью. Она даже не представляла, как будет жить без Энтони. А с кем останутся дети? Суд может решить по-всякому, и может быть такое, что родителям дадут равные права в воспитании, и она сможет видеть детей не каждую неделю! Кошмар!

Но проходили месяцы, ничего не менялось. Энтони был поглощен своими проблемами, переживая неприятности на работе. Кэти стала успокаиваться и забывать о черном дне сентября. Но за месяц до своей гибели на дне рождения Белинды Майкл произнес тост за верных жен, которые с терпением и кротостью ждут своих любимых мужей дома, и так взглянул на Кэти, что у той душа ушла в пятки…

…Кэти вздрогнула, вспомнив леденящий взгляд Майкла…

Слава Богу, этот кошмар позади… она улыбнулась, услышав, как заплакал проснувшийся в спальне Оскар.

Никто теперь не отнимет у нее ее детей и Тони.

Нора, Шон, Белинда, Элизабет

Джереми давно уехал в офис, а Нора сидела на веранде и никак не могла заставить себя встать. Невеселые мысли роились у нее в голове.

Еще недавно такая безоблачная жизнь, наполненная приятными занятиями, веселыми встречами, выбором чудесных нарядов, омрачаемая незначительными, как теперь выясняется, проблемами. Да и что, например, стоят переживания по поводу плохих отметок Ника в школе по сравнению с перспективой получить пожизненное заключение за предумышленное убийство?

Или ее расстройства по причине нехватки нескольких тысяч долларов на покупку нового бизнеса по сравнению с позором для нее и всей семьи, когда ее увидят на скамье подсудимых?..

Нора вздохнула, подошла к бару, налила себе виски. Рановато для спиртного, но это приносило хоть какое-то облегчение. Поколебавшись немного, выпила и снова задумалась.

На вопрос, который она задавала себе в тысячный раз, не было ответа.

Кто подкинул ей эту баночку с кристалликами яда?

То, что это мог быть любой человек, находившийся на яхте в то время, сомнений не было. Все гости и члены команды были в постоянном движении. А дамские сумочки, как и огромные баулы мужчин, были разбросаны по всей яхте. Здесь ни у кого не было опасений, что кто-то возьмет чужое. Не то общество.

Нора перебирала в голове всех присутствующих в тот злополучный день, и не находила причин, по которым этот кто-то мог так ее ненавидеть, что подставлял под такой удар!

Стоп! Ведь у этого человека должна была быть возможность сначала взять баночку для крема. А крем был профессиональный, его не купишь в магазине. Это была их новая с Эвелин — партнершей Норы — разработка и, если можно так выразиться, их гордость. Все компоненты, входящие в этот чудо-крем, были натуральными. Никакой химии!

Круг доступа сужался. Поскольку этот крем они получили с месяц назад, надо вспомнить, кто бывал у нее в косметическом салоне недавно. Память услужливо подсказала четыре имени.

Итак:

— Белинда. Заботится о своей внешности, решила попробовать новую косметику.

— Энтони. У Кэти недавно был День рождения, и он решил порадовать ее подарком, купив чудодейственный крем.

— Джереми. Часто заезжал за ней.

— Пол. Давно посещает салон. Не хочет стареть.

Нора еще раз налила себе виски, но пить не стала. Она стояла с бокалом в руке, застывшая от поразившей ее догадки.

Неужели это может быть правдой? Чудовищно!

Она поставила бокал на стол, взяла телефон и набрала знакомый номер.

Элизабет очень устала. Был поздний вечер, когда она вернулась домой. Посидела за компьютером, проверила почту и решила уже лечь спать. Но заснуть не получалось. Она лежала, перебирая события дня.

Сегодня она обедала у матери. Приехав немного раньше назначенного времени, Элизабет неожиданно столкнулась у дверей с Шоном.

— Привет, Лиз.

— Привет.

— Да тут кое-что привез для Линды, — заговорил он, предваряя ее вопрос, — Как твое расследование, продвигается?

— А откуда про расследование знаешь ты?

— Да все знают, что ты хочешь убийцу найти сама. Так вот, если хочешь знать мое мнение, это сделал Джереми. Это он принес Майклу виски, если помнишь. Да и яхту в два миллиона отхватил.

— А зачем ты это мне говоришь? Вот и сказал бы инспектору! — Элизабет раздражал этот красавчик. Она не знала, чем именно. Наверное, своим хорошим настроением.

— Инспектор пусть сам ищет. Это его работа. Ну, пока!

— До свиданья, Шон.

Белинда тоже показалась Элизабет слишком веселой. Еще так мало времени прошло со дня смерти Майкла, а по ее матери нельзя было сказать, что у нее горе. Тщательно причесанная, в новом платье цвета абрикоса, подчеркивающем ее формы, Белинда выглядела лет на десять моложе своих лет.

Обедали вдвоем. Разговор вращался вокруг происшедшего. Элизабет что-то сказала про Нору, — как ей ее жаль, ведь она не убивала Майкла, а теперь это надо доказывать. Белинда не среагировала, но чуть позже сказала:

— Наверное, ее Бог наказывает.

— А за что ее уж так сильно наказывать?

— За измены!

— Говори, мам, если начала. В чем дело?

И Белинда рассказала Лиз историю, которая ее просто потрясла.

Случилось это давно, лет пятнадцать назад. Тогда, когда молодая Нора не могла забеременеть от Джереми, а он очень хотел ребенка. Как уж получилось, но Нора стала встречаться с Полом. И родила Ника. Джереми долго был уверен, что Ник — его сын. Но однажды Нора призналась Джереми во всем и умоляла простить ее. Потому что, дескать, это все было ошибкой, а любит она только его, Джереми.

Джереми был поражен открывшейся страшной истине, даже сразу поверить не мог. И еще его очень удивляло, что Нора не беременеет от него. Но, пройдя обследование, показавшее, что он не может иметь детей, и никогда не мог, немного успокоился. Ника он успел полюбить, заботился о нем, как о родном сыне…

Взяв с Норы обещание никогда и никому не открывать этой тайны, Джереми продолжал жить дальше по-прежнему.

Даже своего отношения к Полу он постарался не изменить. По крайней мере, никто из окружающих ни о чем не догадывался. И только его отношение к Норе изменилось. Если раньше, до признания, он, будучи богатым человеком, потакал всем ее причудам и капризам, то теперь ограничивал ее в средствах. На нарядах это мало сказывалось. Но далекие путешествия, которые Нора обожала, как-то само собой сошли на нет. И, когда Белинда спрашивала, почему Нора засиделась в стране, никуда не ездит, та отвечала, что ей не хочется, да и в Австралии полно замечательных уголков, где можно отдохнуть. На самом деле Джереми просто не давал ей денег.

Нора молчала, затаив обиду. Только однажды она пожаловалась Белинде, что ей так нужны деньги на покупку нового салона красоты, а Джереми ей отказал…

— А откуда ты все это знаешь, про Ника? — спросила Лиз у матери.

— От Майкла, конечно. Джереми ему с обидой все выложил. А Майкл не удержался и рассказал мне.

— Да… везде свои скелеты в шкафу…

И сейчас, лежа в постели, Лиз перебирала в уме услышанное. Вдруг одна мысль так потрясла ее, что она подскочила на кровати.

Два бокала! Джереми нес ДВА бокала с виски — для себя и для Майкла.

Спокойно!

Она еще раз попыталась восстановить эту картину.

Вот Пол наливает виски обоим — Джереми и Майклу — и хочет отнести виски Майклу наверх. Но Джереми говорит, что отнесет сам. Майкл выпивает виски и умирает… а что, если стакан с ядом предназначался не Майклу, а Джереми?! И Майкл отравлен случайно?

Элизабет встала и начала в волнении ходить по комнате взад и вперед. А кому была выгодна смерть Джереми? Да в первую очередь Норе! Они с Ником получили бы громадные деньги. Ведь состояние Джереми оценивалось в миллионы долларов. И Нора смогла бы жить в свое удовольствие… потрясающе!

А она-то, Лиз, считала Нору невинной жертвой подлого преступника, несчастной, незаслуженно обвиняемой женщиной.

Как можно было так заблуждаться!

Анна

Анна рассматривала свое отражение в зеркале.

Нет, белое платье не подойдет. Как-то бедра слишком выделяются! И вроде она не потолстела, взвешивается каждый день. Может быть, платье деформировалось каким-то таинственным образом? А ведь больших денег стоит!

Она снова открыла дверцу огромного шкафа в гардеробной и стала перебирать свои наряды. Эта гардеробная была предметом их с Полом частых перебранок. Его страшно бесило пристрастие Анны к нарядам. Время от времени он приходил в гардеробную, открывал дверь платяного шкафа с платьями и костюмами Анны и вопрошал:

— Ты опять новое платье купила?

— Какое новое?

— Вот это — красное. Наверно, бешеные деньги отдала? И когда ты только остановишься?

— Никогда! Послушай, я — женщина, и должна… просто должна красиво и модно одеваться!

— Но Анна, пойми, мы не можем себе позволить столько тратить на твои наряды!

— И очень плохо! Я не виновата, что у тебя не хватает денег достойно одевать свою жену! Посмотри, как одевается Нора! Я ни разу не видела, чтобы она одела одно и то же платье два раза. Про Белинду я уже и не говорю…

— Но Анна! У меня нет таких доходов, как у Джереми и Майкла… да и потом, скоро…

— Вот и плохо! Просто отвратительно экономить на моих нарядах. И зачем я только вышла за тебя замуж?!

Но тут Анна лукавила сама с собой. На тот момент, когда ей было необходимо и давно пора замуж, самой достойной кандидатурой был именно Пол. Конечно, до миллионера, которым грезила Анна, Полу было очень далеко. Но он слыл состоятельным джентльменом и, что немаловажно, был холост.

Да, когда он предлагал Анне руку и сердце, он несколько преувеличил свои финансовые возможности. Но у него была перспектива! А новые платья были нужны сейчас, когда она молода и хороша собой, а не когда-то потом…

Порывшись в шкафу еще немного, Анна выбрала синее платье простого покроя, которое выгодно подчеркивало ее фигуру. Еще нитка жемчуга — и наряд завершен.

И что она вдруг придает такое значение визиту этого сыщика Хоскинса? Но ей, как и всегда, хотелось понравиться. И еще Анна понимала, что он не так-то прост, как хочет казаться. Прищуренные хитрые глазки так и сверлили Анну, когда он просил ее о визите.

Неужели он что-то знает? Нет, откуда? Об этом никто не знал, а Майкл уже мертв.

…Это было полтора года назад. Анна до сих пор вспоминала это со смесью внутреннего стыда и томной неги.

Тогда, в день ее первого ланча на яхте, на ней тоже было синее платье, но не такого глубокого оттенка, как это. То было похоже на голубое австралийское небо. Очень ей шло!

Майкл ей понравился сразу. Не молод, конечно, но хорош! Загорелый, в белой рубашке из хлопка, с довольно длинными и еще только начинающими седеть на висках волосами, он вызывал улыбку у всех, кто с ним разговаривал.

— Ну, кого это к нам привел Пол? Знакомь со своей красавицей.

Его насмешливый голос не обижал, а взгляд так и говорил: «Я не шучу. Ты и вправду красавица!»

Анна протянула руку для знакомства, и Майкл прикоснулся к ней губами. По телу Анны пробежал ток.

А Майкл, словно что-то поняв и не выпуская ее руки из своей, повел ее показывать яхту. Пол следовал за ними, поддерживая беседу, поддакивая Майклу, смеялся его шуткам и совсем не замечал того, что происходило с этими двумя — Майклом и Анной. От охватившего ее желания Анна была, как в тумане. Майкл непрестанно говорил что-то, а сам пожимал и пожимал ее ладонь, то мягко, то сильней надавливая пальцами на одному ему известные точки… она была готова раздеться прямо здесь, на яхте, и тут же отдаться этому человеку, которого видела впервые в жизни…

Он, казалось, понял ее состояние и руку отпустил.

— Пойдемте, посидим с друзьями. Я вас со всеми познакомлю, — произнес он обычным голосом, не выдававшим никаких чувств.

Ланч прошел весело. Все рассказывали забавные истории о своих путешествиях, в которых иностранцы выглядели смешно, а иногда и глупо, а они — австралийцы — достойно и гораздо умнее. Анна несколько раз ловила на себе взгляд Майкла и каждый раз опускала глаза. Щеки ее отчего-то горели. Она поднялась на палубу яхты, присела и постаралась зачерпнуть воды, чтобы как-то охладить лицо. Подняла голову и увидела Майкла прямо перед собой.

— Завтра в пять в Централ-парке у пруда. Там поговорим.

И он ушел.

Анна помнила, что назавтра еле дожила до пяти часов.

Он подъехал на своем «Мерседесе», веселый, насмешливый и, глядя в ее глаза, произнес:

— Сама понимаешь, мы должны быть вместе. Что касается меня, я могу уезжать из дома, когда и куда мне заблагорассудится, так в семье поставлено. А с Полом уладь как-нибудь и поскорее. Ждать я не привык.

И в подтверждение он обнял ее так, что просто дух захватило! Ни о чем ее не спросил, будто был уверен в своей неотразимости. Да так оно и было… она проводила горящим взглядом его уезжающий «Мерседес» и поехала домой, стараясь на ходу придумать какую-то версию для Пола.

А что можно было придумать? Лучшего предлога, как болезнь матери, которая жила в деревушке под Брисбаном, не было. Так они с Майклом встречались в отелях сначала очень часто, потом реже, когда Пол стал уж очень приставать с расспросами. Пришлось отчасти посвятить в эту историю мать. Сказала, что влюбилась, что ОН — ее босс, и что встречи эти нужны для карьеры.

На самом деле встречи с Майклом мешали и ее жизни с Полом, и ее работе. Прошло примерно полгода, и Анна с ужасом поняла, что так дальше продолжаться не может. На работе, где она то сказывалась больной, то говорила, что срочно надо уехать к больной матери, начальство было очень недовольно, а потом и прямо стали намекать на увольнение.

Пол тоже был недоволен. И все спрашивал, отчего они не берут трубку городского телефона, когда она у матери. Приходилось придумывать что-то и врать, врать, врать… наконец Анна заставила себя очнуться и поняла, что может из-за своей страсти потерять все — и работу, и перспективного мужа.

Майкл же был неудержим и непреклонен в своих требованиях встреч. Нет, он ни разу не сказал ей, что бросит жену. Его совершенно устраивало положение вещей, лишь бы Анна была с ним по первому зову.

Их встречи продолжались время от времени до сих пор. И каждый раз тело Анны горело и трепетало в объятиях Майкла, а после ум ее лихорадочно искал путей прекращения этой связи…

И вот все разрешилось.

Майкла больше нет.

Элизабет

Элизабет остановилась на красный свет, задумчиво барабаня пальцами по рулю своего «BMW». Хуже нет ехать будним утром по сиднейскому трафику в центр города — все улицы забиты автомобилями. Но сегодня Лиз необходимо попасть в суд. В одиннадцать утра там состоится важное действо — посвящение в адвокаты. Мало того, что это событие бывает довольно редко, так для Элизабет это было важно еще и потому, что сегодня «принимали» в адвокаты ее подругу Джейн.

И еще там обязательно должен быть Эндрю.

Элизабет улыбнулась, вспомнив о нем. Все это время, начиная со дня гибели Майкла, они лишь изредка перезванивались друг с другом, и Лиз соскучилась без Эндрю. Она устала от отрицательных эмоций, от своего расследования, которое топталось на месте. Хотелось участия и человеческого тепла.

С Эндрю она познакомилась год назад, когда присутствовала на слушании дела по запутанному преступлению, случившемуся в Валайше — небольшом симпатичном городке на западе Большого Сиднея. В убийстве отца подозревалась дочь. Все было вроде очевидно, и улики были против девушки. Но молодой адвокат не только доказал ее непричастность, но и так построил защиту, что против невинного, казалось бы, человека, было решено возбудить уголовное дело.

Тогда Элизабет, восхищенная мастерством адвоката Эндрю Беккета, без стеснения подошла к нему и представилась. Молодые люди начали встречаться, и Лиз казалось, что она влюблена…

Она так задумалась, что пропустила момент, когда загорелся зеленый свет. Сзади сигналили. Лиз нажала на газ. На следующем перекрестке ей налево. Она начала перестраиваться в крайний левый ряд и тут краем глаза заметила знакомый «Ягуар» — машину Норы. Рядом с ней сидел мужчина в темных очках. Когда Элизабет посмотрела в их сторону, мужчина отвернулся, лица не было видно. Но Лиз показалось, что это не Джереми.

Движение не позволяло рассуждать и рассматривать что-либо, и Лиз помчалась дальше.

Элизабет вошла в зал, когда там шло представление нового адвоката. Лиз была в светлом костюме и чувствовала себя неуютно среди людей, сплошь одетых в черное. Черными были мантии барристеров, старших адвокатов, черными были костюмы адвокатов, мужчин и женщин. И только судьи были одеты в красные мантии. На головах у барристеров и судей красовались белые затейливые парики, точно такие же, как сотни лет назад в старой, доброй Англии…

Часы показывали уже одиннадцать вечера, когда раздался телефонный звонок. Звонил Джереми. Не похожим на свой, взволнованным голосом он, даже не извинившись за поздний звонок, спросил:

— Лиз, ты случайно не знаешь, где Нора?

— Нет. А что случилось?

— Служанка сказала, что она уехала еще утром. А сейчас почти полночь, а ее нет, — Джереми даже немного заикался, что у него служило признаком крайнего волнения.

— А ты звонил кому-то еще?

— Да всех уже обзвонил! Никто ничего не знает. И что странно, обычно она в течение дня обязательно хоть раз звонит мне, а сегодня ни разу.

— А мобильный ее?

— Не отвечает!

Лиз бормотала какие-то успокаивающие слова, а сама думала, что Нора могла попросту сбежать, поняв, что скоро будет разоблачена. А когда положила трубку, вспомнила об утренней встрече с Норой и незнакомым мужчиной на дороге, но перезванивать Джереми не стала…

Нору нашли через два дня в Голубых горах. Что она здесь делала и с кем была — оставалось загадкой.

Ее «Ягуар» сиротливо стоял недалеко от смотровой площадки, с которой открывался изумительный, захватывающий вид на Голубые горы.

Опрос полицейскими туристов, бродящих здесь, ничего не дал. Это было неудивительно. Люди приезжали сюда ненадолго, полюбоваться видами, устроить пикничок. Они играли с детьми на детской площадке и через два-три часа уезжали обратно. Немногие спускались по крутым, головокружительным тропам вниз, бродили по лесу вдоль реки в надежде встретить диких кенгуру. Двое таких смельчаков — влюбленная парочка — и наткнулись на тело Норы, прикрытое ветками.

Полицейский вердикт был однозначен — Нору задушили. След от шнура синей змеей пересекал ее горло…

Элизабет была в растерянности. Только она выстроила линию преступления, как погибает ее основная подозреваемая.

В голове у Элизабет не было никакой стройности мыслей. Все версии рассыпались, как домики на песке. Но что-то ей говорило, что убить хотели Джереми, а не Майкла. Что-то все время ускользало от Лиз, какая-то идея, промелькнувшая однажды в ее голове…

«Завтра надо бы узнать о настоящем финансовом положении Пола», — подумала она, засыпая. Она еще сама не знала, зачем это ей нужно.

Нет, ничего не складывалось в цельную картину.

Хоскинс

Утро не предвещало ничего хорошего.

Еще накануне ему казалось, что вот она, ниточка — в руках, стоит чуть-чуть потянуть, и все станет ясно, узелок развяжется.

Но как только лучи солнца коснулись его открытого окна, будильник на телефоне пропел противным тонким голоском: «Пора просыпаться!» И все в голове забылось, спуталось. Душа требовала ясности, а значит — кофе.

Пит умел варить приличный кофе, но сейчас не хотелось никаких действий, которые в другие, более удачные моменты жизни приводили его в хорошее настроение. Хотелось глотнуть чего-то по-быстрому, потому что все мешало думать.

А по-быстрому — растворимый, кисловатый, без сахара и сливок, но не улучшающий настроение, а как бы говорящий: думай, не отвлекайся.

И он думал.

Вот и Нору, главную подозреваемую, задушили. По правде говоря, он никогда и не думал, что это она могла убить Майкла. Мотивов нет. По крайней мере, видимых. Тогда, значит, ее кто-то подставляет. Зачем тогда убили? А вот Джереми она могла бы убить. В свете открывшихся обстоятельств.

Пит поморщился. Он, человек с огромным опытом раскрытия уголовных преступлений, убийств, насилий, как-то замешкался в этой истории со смертью миллионера Майкла Боссома.

По правде сказать, история из жизни этого общества, о котором он знал только понаслышке, почему-то раздражала и выводила его из себя. Нет, не потому, что ему было до них далеко, так далеко, что не допрыгнуть. Просто он никак не мог понять — вот есть у вас все, кажется, даже больше, чем надо, больше, чем может переварить простой смертный. Нет, надо еще, больше и больше! И, чтобы достичь этого, надо совершить преступление. Да, подчас, еще и не одно.

А то, что второе преступление было совершено все тем же негодяем, что и первое, Пит не сомневался.

Итак, кому выгодна смерть Норы? Вроде, никому… Джереми ее любит, и от ее смерти ничего не выигрывает. Ведь все в семье и так принадлежит ему. Разве что, свободу…

Надо поинтересоваться, нет ли у Джереми тайной пассии, которая желала быть с ним, а он — с ней.

Любовников у Норы вроде не было… Пит прошустрил все ее окружение. Она очень любила своего сына Ника, до беспамятства. Во всем потакала…

Сначала Питу казалось, что у Норы, такой элегантной и привлекательной женщины, мог быть роман с Майклом. А что? Ведь Майкл был чересчур любвеобилен, не пропускал ни одной симпатичной женщины, попадающейся ему на пути. И Белинда, узнав, могла взревновать и расправиться с Норой… но тут, правда, другая история — Нора, жена Джереми, а он — лучший друг Майкла. Австралийцы чтут дружбу и разделяют симпатии и брак. Но может быть всякое…

Пит налил себе еще кисловато-горького напитка под названием «растворимый кофе» и написал на листке:

— Узнать, где была Белинда в день, когда погибла Нора;

— Джереми.

Инспектор Хоскинс тщательно побрился, оделся по погоде — светлая рубашка, голубые джинсы. Немного подумал и приписал на листке:

— Элизабет.

Эта чудесная девушка, умная и симпатичная, по-видимому, ведет свое расследование. Надо бы с ней поговорить. А то наломает дров!..

Пол

…Утренний прилив шумел расстроенным оркестром, прогоняя тишину.

Пол брел вдоль океана. На берегу никого, кроме него, не было, и Пол радовался тому, что встал так рано. Очень важно быть первым там, где это сегодня произойдет!

Он остановился поглядеть на волны. Они без устали набегали на берег, вылизывая песок своими тонкими, длинными языками. Не успевала одна волна отступить вглубь, как ее, ворча и пенясь, догоняла другая. Там, вдалеке, где начиналась океанская глубина, те, что отступали, схлестывались в бою с теми, что готовились напасть на берег. На месте их столкновения вверх вздымалась белая пена, и закручивалась новая волна.

И, куда хватало взора, над прибрежной полосой океана висело облако из мельчайших брызг. Волны, подступая к берегу, сначала заворачивались зеленоватым полотном, а затем посылали в наступление бурное белое войско, топчущее песок и при отступлении грабящее и уносящее с собой все, что попадалось на пути. Те волны, что были посильнее, доставали до самого обрыва, спускающегося к пляжу, и уносили все, что было на песке. Таких, сильных, было немного, примерно по одной из двадцати. Остальные достигали лишь середины желтого промежутка между берегом и океаном, и возвращались обратно, в свой зеленый лагерь, ни с чем.

«Так и люди, — подумал Пол, — не каждому удается достичь желаемого. У многих не хватает ни сил, ни ума, ни ловкости…»

Он посмотрел на ноги и с удивлением обнаружил, что одет в черные лаковые ботинки. Да, здесь они совсем не годились, на этом солнечном океанском пляже. И пиджак тоже… глупо было так вырядиться!

Пол разулся, поставил ботинки на песок рядом, снял пиджак, подумал и стал расстегивать рубашку — жарко! И вдруг его толкнула огромная волна, а его пиджак и ботинки потащила с собой. Он успел выхватить пиджак и погнался за водой, уносящей штиблеты. Но успел поймать только один, другой бесследно исчез в морской пучине.

Раздосадованный Пол стоял на берегу в мокрых брюках, с одним ботинком в руках и беспомощно глядел вслед улизнувшей волне. Через минуту он размахнулся и забросил в коварный океан и второй ботинок…

Что он здесь делает? Надо же торопиться. Там, за мысом, его ждет Анна, и он не должен явиться к ней с пустыми руками.

Пол долго шел вдоль берега. Уже закончился строй отелей, наблюдавших его утреннюю прогулку. Впереди в тумане замаячил заветный мыс. Здесь Пол уселся на песок и стал ждать. Вот оно! Очередная волна отхлынула и оставила на песке сверкающие в солнечных лучах камушки. Потрясающе! Изумруды! Вот удача!..

Вдруг он с ужасом увидел, как две чайки побежали вслед за отливом к драгоценным камешкам. Сейчас склюют!.. Он постарался вскочить, но вместо этого очень медленно поднялся на ноги… он хотел побежать, но ноги не слушались его и вязли в песке… пистолет! Он лихорадочно вытащил его из кармана, прицелился, чтобы убить этих нахалок, нажал на курок… выстрела не последовало… пистолет оказался игрушечным! Пол бросил его с досадой на песок, и тут чайки улетели. Он начал лихорадочно собирать изумруды. Здесь были и бриллианты тоже!.. Она их так любит!.. Но надо было торопиться — успеть, пока новая волна не слизнет драгоценные камешки. Камней было много. Пол распихивал их по карманам, но места там уже не хватало. И как он не подумал о том, куда будет складывать все это богатство?! Глупо…

Ну вот, наконец-то он все собрал, успел до новой волны! Ничего, понесет в руках, идти осталось недолго…

Пол огибал и огибал мыс, а мыс все не кончался. Солнце палило вовсю, по щекам Пола стекал пот, но он не мог стереть его, потому что его руки были заняты бриллиантами и изумрудами.

Наконец он увидел Анну. Она сидела на берегу. Увидев Пола, она не поднялась ему навстречу и вообще не сделала ни одного жеста. Пол подошел к ней, присел рядом на корточки и протянул ей закрытые ладони. Он глядел ей прямо в глаза и улыбался.

Анна раскрыла его ладони, фыркнула и пошла прочь.

Пол удивленно посмотрел на свои руки.

О, ужас! Вместо изумрудов и бриллиантов на ладонях лежали разноцветные, расколотые океанскими волнами, ракушки…

Мелодично и нежно звонил телефон.

Пол с трудом разомкнул неподатливые веки. Приснится же такое!

Звонила Элизабет. Ей, видишь ли, нужна его консультация по юридическим вопросам страхования. Дескать, кто, как не он, поможет ей разобраться в трудном деле.

Полу очень хотелось отказать девчонке, но он понимал, что причину визита Элизабет выдумала. А вот что действительно у нее на уме — хорошо бы выяснить.

Пригласив девушку приехать часа через полтора, Пол пошел в душ.

От кофе Элизабет отказалась. Тогда Пол предложил холодного белого шардоне. Вино немного взбудоражило Пола. Элизабет же была совершенно спокойна и молча сидела у окна. Глядя на нее, такую красивую, невозмутимую, Пол невольно подумал: «Эх, хороша! А главное — умна. Может, получится приударить?» Ведь он очень даже ничего, а она богата. Это не Анна, которой все время нужно только одно — деньги, деньги… да, очень богата…

Вопрос, который прозвучал из уст Лиз, мгновенно вернул размечтавшегося на землю:

— Давно был в Голубых горах, Пол?

— Да сто лет уже не был, — Пол выдавил удивленную улыбку, — а почему ты спрашиваешь? Хочешь прокатиться туда со мной?

«Что она знает?»

— Я вчера каталась, спасибо. Ты ведь в курсе, что Нору нашли там?

— Как это — нашли?

«Только не волноваться!»

— Нашли задушенной. В Голубых горах, около Трех сестер.

Пол изображал крайнюю степень удивления.

— Не может быть! Так ее жаль! Изумительная женщина… была…

— Тебе жаль?

«Надо сказать!»

— Ты знаешь, Бэтти, теперь могу тебе признаться…

— Да? И в чем же?

— У нас с Норой был роман. Можно сказать, я любил ее…

— Очень любил?

— Ты даже не представляешь, как. Но она была замужем. С Джереми мне трудно было тягаться.

Пол встал и налил себе еще вина. Элизабет отказалась.

— Поэтому ты решил убить Джереми?

«Догадалась, стерва! Ну, что ж, тем хуже для нее».

— Лиз, тебя не поймешь. То ты утверждаешь, что я Нору убил, то — что хотел убить Джереми. Это все смешно. Ну, скажи на милость, зачем мне их убивать? Нору я любил, а от смерти Джереми мне нет никакого толка. Да и Джереми жив и здоров, насколько я полагаю. Или я опять чего-то не знаю?

Пол начал нервно расхаживать по гостиной.

— Да, Пол, Джереми жив и здоров. Но только потому, что стакан, из которого он должен был выпить виски, достался Майклу. По ошибке, досадной для тебя, не правда ли?

— Лиз, ну какие глупости! Какой стакан? И вообще, я к Джереми прекрасно отношусь, уважаю его. Зачем мне его смерть?

— А затем, что после смерти Джереми ты бы мог предъявить свои права на Ника, доказать, что он — твой сын, стать его опекуном. Ведь ему до восемнадцати еще четыре года. За это время ты бы мог здорово поправить свои пошатнувшиеся финансовые делишки.

Элизабет встала, подошла к Полу и, глядя ему прямо в глаза, продолжала:

— Но тебе мешала Нора, и ты, подбросив ей баночку с ядом, решил, что ее посадят в тюрьму, и ты будешь беспрепятственно проделывать дальше свои темные дела.

— Какая чушь, дорогая! Мои дела идут прекрасно… может, временные мелкие неприятности… ну, а у кого их нет? Сядь и успокойся. Даже если на минуту предположить всю эту ерунду, которую ты здесь наплела, — где бы я мог взять яд, которым был отравлен Майкл? Цианид, кажется?

— Вот как раз для тебя это не было проблемой. Ведь твой отец работал на добыче золота, а там применяется цианистый калий — для извлечения золотой пыли из отвалов. Наверно, у отца позаимствовал. Сознайся, Пол!

Элизабет снова села в кресло, бледная и возбужденная. Горящим взглядом она смотрела в окно, на сад и повторяла:

— Как ты мог это сделать?! Ты хоть понимаешь, что ты убил моего отца, моего любимого отца…

— Успокойся, Бетти, я принесу тебе воды.

«Где шнур? Куда я его подевал?.. Расслабился, идиот!»

Пол вышел и через минуту вернулся в гостиную со стаканом воды. Элизабет все также неподвижно сидела в кресле. По щекам ее катились слезы.

«Надо узнать — рассказала ли она уже кому-нибудь?»

— Ну, успокоилась? Идиотка, куда ты залезла? Зачем тебе все эти расследования? Шерлок Холмс в юбке! Твоего сноба-папашу все равно не вернешь. А теперь придется и с тобой разделаться, дура!

С этими словами Пол накинул Элизабет шнур на шею и начал душить ее, стоя позади. Девушка отчаянно сопротивлялась, но Пол был намного сильнее ее. Он затягивал петлю и спрашивал: «Кто еще знает об этом? Отвечай!»

Лицо Лиз приобретало серый оттенок. Она задыхалась…

— Откройте! Полиция!

В дверь громко стучали. Пол оттолкнул хрипящую Элизабет на диван и прыгнул через открытую дверь веранды в сад. Ветки дерева жестко хлестнули его по лицу. Подвернутая нога больно заныла. Он уже поднялся с земли и хотел бежать, как сзади на него навалился кто-то тяжелый и, заворачивая руки за спину, произнес:

— Именем закона…

В гостиной инспектор Хоскинс поднимал Бледную Элизабет и, усаживая ее в кресло, повторял:

— Ну что же вы, сыщик-самоучка, делаете? Разве можно было к такому негодяю являться одной? Хорошо, что после нашего разговора я не поверил, что вы ничего не будете предпринимать, и бросился сюда… страшно подумать, если бы мы с Бобом не успели…

— Спасибо, что успели! — Лиз подняла на инспектора благодарный взгляд. На ее глазах блестели слезы.

Эпилог

Сегодня они решили никуда не ездить, просто побыть вдвоем.

События последних месяцев были слишком тревожны и неприятны. Но наконец все утряслось, потеряло свою остроту и начинало принимать оттенок прошлого.

Вилла, которую снимала Белинда, так нравилась им обоим, что они решили купить ее. И вот вчера были закончены последние формальности. И, хотя он протестовал, Белинда настояла на том, чтобы оформить виллу в равное владение на двоих. Она знала, что ее любимому будет это приятно.

Белинда только что искупалась и лежала на песке, нежась в лучах утреннего солнца. Все было чудесно! Теперь они вдвоем, никто не помешает им наслаждаться счастьем, сколько бы оно ни продолжалось.

— Шон, ты о чем задумался? — спросила она, теребя его мягкие волосы. Шон не отвечал, глядя на видневшуюся вдали бухту Сент-Бартса, где покачивались на воде белоснежные яхты.

«Как все-таки она надоедает своими расспросами! Хочется тихо лежать, ни о чем не думая. Может быть, у женщин надоедливость проявляется с возрастом?» — лениво думал красавец.

Белинде не понравилось его молчание, и сразу мысли о молодых соперницах ужалили ее мозг. Нет, не надо волноваться. Он любит ее, и будет любить еще долго. Она сделает для этого все… кстати скоро неплохо бы слетать в Париж к чудо косметологам, которые легкими инъекциями поддерживали ее красоту. Конечно, хороших косметологов хватало везде, но Белинда доверяла только парижанам.

— Нет, ты скажи, о чем ты думаешь? — продолжала Белинда приставать к Шону.

— Я думаю, неужели бы мы смогли сделать ЭТО, если бы Пол не помог нам?

— Перестань, все случилось так, как случилось. Наверно, судьба за нас. Ты знаешь, я подумала, а не купить ли нам с тобой яхту? Ты ведь так любишь сэйлинг!

«Ну вот, Майкл, я тебя и победил! Во всем», — подумал Шон, а вслух сказал: — Линда, ты просто прелесть!

Он повернулся к ней, обнял ее и стал нежно целовать горячими от солнца губами…

Дети давно спали, а Кэт не могла сомкнуть глаз. Она не знала, что делать дальше, как справляться с тоской.

За окном чернела австралийская ночь, тускло освещаемая звездами Южного Креста. Иногда доносился шум редких автомобилей, но ни один из них не притормаживал у их дома.

Энтони больше не приедет. Он еще раз об этом ей сказал сегодня по телефону в ответ на мольбы вернуться. В Дарвине, где он теперь жил, у него была и работа, и дом. Кэти не понимала, отчего все так получилось, почему он их бросил?!

Жить одной, с двумя детьми… как?..

Надо что-то предпринять!

Утром она сидела в своей машине у роскошного дома Джереми. Вот сейчас он выйдет, она как-то придумает, что случайно здесь оказалась… а там видно будет.

Кэти надела сегодня свой лучший наряд, тщательно уложила волосы. Фигурка, правда, немного подкачала, надо бы похудеть… но она постарается.

Тогда ведь, в тот вечер, несмотря на то, что она не худышка, все у них было хорошо…

Из дома вышел Джереми. Как всегда элегантен и подтянут! Вот над ним-то совсем не властны годы.

Он подошел к своему «Ламборджини», открыл его.

Кэти уже собралась выйти из своего крошечного автомобильчика, как Джереми, обернувшись к окнам дома, воскликнул:

— Дорогая, поторопись, мы опаздываем!

Двери дома распахнулись еще раз, и из них вышла молодая женщина в легком белом костюмчике с маленькой сумочкой через плечо. Она села в серебристый автомобиль рядом с Джереми, и машина прошелестела совсем близко с застывшей от изумления Кэти.

У беззаботной женщины в белом костюме был очень знакомый ледяной взгляд голубых глаз.

Это была Анна.

Мой друг — банановый король

За окном было то противное, слякотное время, которое Ира терпеть не могла. Начало апреля. Ветрено, зябко… что-то неуверенное было в природе сейчас. Как и в ее жизни…

Ира считала, что в ее жизни нет счастья. И уверенности, что оно будет, тоже не было. Вроде — не глупа, училась хорошо, после института вышла замуж и, как все считали, очень удачно. Он был из приличной семьи, тоже закончил журфак, и поначалу их жизнь была безоблачна и весела. Родители сложились и купили молодым квартиру, — двухкомнатную, в хорошем районе, недалеко от метро. Казалось, жить бы да радоваться. Но Сергей, видимо, заскучал в браке, и года через полтора Ира стала замечать неладное. Приходил он домой поздно, всегда навеселе, на ее вопросы хамил или отмалчивался. В общем, им пришлось расстаться.

Сразу встал вопрос — где жить? Договорились свою продать, а две купить. Денег на две однокомнатные не хватало, Ира заняла у богатой подруги. И вот счастье — она теперь живет отдельно от своего дурацкого мужа, не слышит его вранья, оправданий, а то и откровенного хамства.

Квартира Ире досталась с мебелью. Здесь раньше жила старушенция, да умерла год назад. Что-то с сердцем. Мебель была несовременная, Ире захотелось чего-то новенького. На полное обновление денег не было, и она решила поменять два шкафа и поставить вместо кровати диван. Старую же надо было куда-то деть — то есть продать за копейки, лишь бы увезли.

Приехали грузчики, стали таскать вниз шкафы. Ира, чтобы все было быстрее, вынимала ящики. И — что это?! За ящиками в углублении лежала толстенькая косметичка и еще коробочка. Ира открыла сначала косметичку и ахнула! Там были золотые колечки, серебряные и золотые сережки с камушками, браслеты. Ира в камнях мало что понимала, но то, что это драгоценности, поняла сразу. Коробочка была набита старыми письмами. Видимо, они представляли для хозяйки какой-то интерес.

По идее, все надо было вернуть. Но сын старушки, молодой еврей, который приезжал из Германии хоронить свою маму, туда же и уехал. Она не знала его адреса. Так и получилось, что наша небогатая Ира самым неожиданным образом стала наследницей… Впрочем, из всего этого сверкающего богатства она носила только сережки с небольшими бриллиантиками.

Была апрельская серая суббота. Ира проснулась и долго, не вставая, лежала и глядела в потолок. Вернее, на люстру. Люстра была старая, из чешского хрусталя, с голубыми подвесками. Они иногда покачивались от невидимого движения воздуха, и от них исходил тонкий, чуть слышный перезвон.

«Так вот и Леонида Гавриловна на люстру смотрела», — подумала Ира. И жизнь вдруг показалась такой никчемной, ненужной… вот так она будет лежать, лежать и умрет… от тоски… двадцать семь лет! Ни семьи, ни детей. А из ухажеров — Илья, который не то, что жениться, а сам ухода требует, словно за ребенком. Нет, это не жизнь…

Резкий звонок прервал ее печальные размышления. Ира вздрогнула. A-а, она и забыла, что вчера поменяла звонок в телефоне. Тихую, спокойную мелодию на резкую трель.

— Спишь, что ли? — голос Маринки был под стать звонку — веселый и резкий.

— Теперь уже нет!

— Слушай, а у тебя отпуск когда?

— Да могу пойти, когда захочу.

— Ирка, а давай махнем на Канары!

— С ума сошла — дорого же.

— Ерунда, сейчас такие скидки — по цене билета можно отдохнуть. Давай, встряхнемся!

— Не знаю… а виза?

— Финку сделаем, смотаемся на день в Лапеенранту, а потом можно в любую страну Шенгена ехать.

— Не знаю, посмотрим. Как-то у тебя все просто.

— И ты не усложняй. Думай!

Они рассоединились. Ира еще полежала некоторое время в постели. А что она теряет, в конце концов? Настроение последнее время ужасное, радостей никаких. Что-то надо делать! Может, вообще к жизни легче относиться? Вон, Маринка успела уже два раза побывать замужем… не очень удачно, правда. Но, как она сама говорила — опыт есть, а жизнь еще вся впереди.

Ира бодренько встала, пошла в душ и там поймала себя на том, что напевает песенку! Да не какую-нибудь, а «Аэропорт»! Давно с ней такого не было!.. Стоп! А на животе-то жирок появился! И это — несмотря на все неприятности. А еще говорят, что люди от горя худеют!

А может, это и не горе вовсе, что с Серегой расстались? Как поется в песенке — если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло.

Надо бы на диетку сесть, по телевизору передавали — три см за три дня. Не верится, но попробовать можно.

И вот все формальности и сборы позади, они с Маринкой в самолете. Пытаются дремать. Плохо, что перелет ночной. А с другой стороны, день не теряется. Будет ровно две недели. Только бы погода не подвела! А то говорят, что на Канарах и тепло-то не бывает…

Действительность превзошла все ожидания! Все дни стояла чудесная, солнечная погода, океан сиял всеми оттенками синего, на ветру шелестели о чем-то пальмы, вокруг ходили улыбающиеся люди, смеялись дети, резвясь на песке. Красота! Ира заметила, что у иностранцев детьми занимаются, в основном, папаши, в то время как мамочки принимают солнечные ванны и совсем не обращают внимания на своих детишек. И еще — эти мамочки практически все были толстые, с животами, а не с животиками, в очень откровенных купальниках, не стесняясь своей полноты. А вот папаши — стройные и высокие — этих толстушек очень любили и нежно за ними ухаживали! Вот парадокс, у наших все наоборот. Женщины красивые, ухоженные, с детьми только они и занимаются, а мужики пузатые, неряшливые, невоспитанные, и на все им наплевать! Да… отчего так?

Не найдя ответа на этот, в общем-то, риторический вопрос, Ира продолжала наблюдать за публикой.

Маринка оказалась коварной — она не сказала Ире, что у нее здесь есть знакомый, Пабло. В прошлом году осенью она летала на Тенерифе и познакомилась с этим Пабло. Он работал на ресепшене в отеле, где жила Маринка. Полгода переписки, — и вот теперь Ира уже живет в студии, где они должны были жить вдвоем, одна. Маринки и след простыл — закрутила с этим Пабло, к нему съехала. Ире было скучновато одной. Но, с другой стороны, Маринка такая шумная, что иногда хочется отдохнуть от нее.

Ах, если бы только знать ей, Ире, как потом захочется услышать этот раздражавший ее резкий голос!

Отдых тянулся неспешно. По утрам Ира заваривала чудесный кофе и, сидя на балконе, залитом солнцем, бездумно созерцала открывающийся перед ней вид. Напротив окна росла великолепная пальма, какая-то вся ладная, ухоженная, похожая на красивую, уверенную в себе женщину. Широкие, темно-зеленные ветви шелестели на ветру, посылая приветы сияющему на солнце, ни о чем не тревожащемуся миру. В одной из выемок, образовавшейся от остатков старых, обрезанных ветвей, свили гнездо веселые птички. Они без отдыха сновали туда и обратно. Может быть, там уже были птенцы, хотя не было слышно никакого писка. Справа внизу виднелся сияющий кусочек океана…

Сегодня надо было бы пройтись по магазинам, а то осталось всего четыре дня, а она еще ничего себе не купила. Маринка говорила, что здесь масса всего красивого, фирменного, а главное — недорогого. Оказывается, остров являлся местом беспошлинной торговли, и многое здесь стоило дешевле, чем в дьюти-фри.

Ира поглядела в кошелек, там оставалась только мелочь. Она достала из сейфа свою карточку Мастер Кард. Отчего-то подумалось — может, паспорт тоже взять с собой? Кто-то говорил, что из сейфа легко пропадают ценности и документы… подумала — и взяла и паспорт, и билет.

«Магазинная» улица, называемая здесь «золотой милей», сияла витринами и громкими мировыми брендами. Беззаботные, веселые, щебечущие на разных языках женщины рассматривали витрины, что-то обсуждали между собой. Ире нравилось здесь почти все, хотелось купить и то, и это. А посоветоваться — то не с кем! Она остановилась у витрины с украшениями. На серой атласной подушечке лежал браслет от Пандоры с симпатичными «фенечками» и голубым халцедоном. И тут же висел кулон с халцедоном покрупнее на модном шнурочке. Супер! Это надо купить! Цены на изделиях не было. Плохой признак — значит, недешево! Ай, ерунда! Деньги есть, а куда их — солить, что ли? И потом, она так давно себя ничем не радовала, даже не из соображений экономии, а просто ничего не хотелось…

Ира вошла в магазин, спросила продавщицу о стоимости браслета и кулона. Цена оказалась очень даже приемлемой.

— Можно примерить?

— Конечно.

В зеркале Ира увидела себя как бы со стороны — загорелая молодая женщина, цвет глаз которой здорово сочетался с голубоватым халцедоном. Ира осталась довольна увиденным.

— Bueno! Bueno! — повторяла продавщица. Ира уже знала это слово: в переводе на русский — хорошо, здорово.

— Я возьму это, — сказала Ира, снимая кулон. И тут она поймала на себе восхищенный взгляд молодого, черноволосого испанца. Он стоял невдалеке и, улыбаясь, глядел на Иру. Ей стало приятно, и она тоже улыбнулась в ответ.

Продавщица тем временем протянула ей устройство для карточки и попросила набрать код…

Положив покупки в сумочку, Ира вышла из магазина. Следом шел тот самый мужчина, который так восхищенно смотрел на нее в магазине. Спросил что-то по-испански. Ира не поняла, так как на испанском знала только с десяток слов — добрый вечер, до свидания, спасибо, хорошо и считала до пяти. Сказала, что говорит на английском.

— Меня зовут Густаво. Давайте познакомимся!

Через некоторое время они сидели в кафе. Густаво говорил много, по-английски, сбивался на испанский, временами задумывался о чем-то, потом, вроде как очнувшись, продолжал рассказывать Ире разные истории из своей жизни и из жизни знакомых людей. Много рассказывал об истории Канарских островов, о быте местных жителей. От него она узнала о языке свиста.

Оказывается, этим языком владели жители острова Гомера. Остров очень гористый, в нем много долин, поросших лесом и замечательными травами. Жители занимаются земледелием и скотоводством. В отличие от других мест, где пасут коз или овец, здесь козы и овцы гуляют свободно, и поэтому часто теряются. И вот два жителя острова на языке свиста разговаривают примерно так:

— Хуан, это не твоя коза ко мне пришла с желтым пятном?

— Нет, Педро, не моя. Это коза Пабло. Педро, скажи это Пабло, а то мне некогда.

— Хуан, я скажу, но ты не отправляй козу к Пабло сегодня, а то уже туман — она может заблудиться.

И еще Ира узнала, что местные жители не разучились языку свиста, передавая его из поколения в поколение с тех давних времен, когда римляне, завоевав север Африки, отрезали языки у воинствующих племен, чтобы они не могли общаться, сажали их на корабли и пускали в плавание. Бедняги не могли разговаривать и научились свистеть. Они достигли острова Гомера, поселились там, у них рождались дети, которые уже могли говорить, но язык свиста остался.

И здесь, в горах, где не работают мобильники, он иногда очень пригождается…

Ира слушала, как зачарованная.

— Вот послушать бы!

— Так давайте поедем ко мне в гости!

— Куда это?

— На остров Гомера.

— Да я уезжаю через три дня. Не успеем.

Густаво засмеялся.

— Ехать всего тридцать пять минут туда и тридцать пять минут обратно. Поедем!

При этих словах он взял руку Ирины и слегка пожал ее.

Что было потом, позже она не смогла себе объяснить. Как в тумане все. Послушала его. Поехала.

Пока плыли на теплоходе, Густаво крепко держал ее за руку, и без умолку говорил о чем-то. Он словно боялся, что, если замолчит, Ира передумает ехать к нему. Хотя с теплохода деться все равно было некуда…

Он был горячим парнем и очень нравился девушкам. Они даже хвастались друг другу, как он хорош в постели. А он, сам себе с трудом признаваясь, любил не страстных испанок, этаких «кармен», а нежных и ласковых североевропейских женщин, которых нечасто встречал в жизни.

И вот, поди ж ты, именно сейчас ему повезло! Именно сейчас, когда не то, что до любви, ни до чего дела не было. Только деньги были нужны. Позарез!

Господи, надоумь, как быть?!

Да что у Господа спрашивать. Если не добудет денег — ему не жить. Тут надо выбирать — он сам или эта незнакомая девушка.

Стоп! Ведь можно и по-другому, не обязательно брать такой грех на душу. Только как это сделать?..

Густаво лежал тихо, не шевелясь. За окном в ночной тишине, где-то далеко внизу, лаяли собаки. По крыше хижины тихонько постукивали капли дождя. Наверно, неуютно сейчас в лесу, сыро…

Лес! Она там заблудится, не зная, куда идти. Лес огромный, непроходимый. Но, за несколько дней, может, и найдет дорогу, не погибнет…

У него отчего-то полегчало на душе.

Не спалось. Дождь все сильней стучал по крыше. Вот напасть! Надо, чтобы к утру прошел, а то в такую погоду ей вряд ли захочется в лес идти.

Она пошевелилась во сне и повернулась к нему. Лунный свет упал на такое милое, славянское лицо.

Наивная какая. И бесстрашная.

Надо спать. Завтра ему много сил понадобится. И душевных, и физических.

Иру лес просто потряс. У нее было такое чувство, что они здесь одни — вдвоем, как первобытные люди. И нет никакой цивилизации, ничего кругом. Такая окружала их тишина, что говорить хотелось только шепотом. Она, как маленькая девочка, подбегала к диковинным цветам на высоких, больше метра стеблях и только повторяла: «Смотри, смотри!» Густаво не разделял ее восторга. Да это было неудивительно — ведь он здесь жил и видел всю эту дивную красоту не раз.

Она рассматривала огромный одуванчик, качающийся от невидимого дуновения воздуха, и представляла, как когда-то, тысячи лет назад, вот такая же девушка, как она, быть может, плела из этих одуванчиков венки!..

— Ирина, я отойду на минутку… ладно?..

— Да, конечно, иди.

— Ты только никуда с этого места не уходи, а то потеряешься.

— Ладно, не пойду.

Так, бежать быстрее!

Он знал здесь все тропинки, все дорожки. Это туристам доверчивым говорят — четыреста гектаров непроходимого леса, никогда не выбраться самому. Конечно, не выбраться, если дороги не знаешь. А он, Густаво, знает! Спасибо отцу — денег ни гроша не оставил, зато какие-то знания есть.

Минут через двадцать он уже был в домике, где провел ночь с этой русской. Так, ее сумка… сумку брать нельзя. Карточка и деньги — больше ничего. Сумку закинуть на чердак. Даже когда Хуан вернется, не скоро ее обнаружит. Паспорт? Паспорт порвать на мелкие кусочки.

Денег в кошельке было прилично — пятьсот пятьдесят евро и еще какие-то русские деньги. Вот уж эти ему никак не понадобятся. Надо надеяться, на карточке денег побольше. Код он тогда еще, в магазине подсмотрел!

Так, быстрее, быстрее!

Густаво схватил свою куртку, запер дом и чуть ли не кубарем скатился по крутому склону, расцарапав локти о кустарник.

Ага, вот и шоссе. Удача — у поворота стоит туристический автобус. Туристы облепили балкончик, с которого открывался изумительный вид на долину между высоких горных столбов, и делали фотографии.

Он подошел к автобусу и увидел, что за рулем сидит Педро, его шапочный знакомый. Опять повезло!

— Привет, Педро!

— Здравствуй, Густаво. Как дела?

— Нормально.

— Куда собрался?

— На паром надо, а машина сломалась.

— Да, она у тебя совсем старушка.

— Да, новую надо, скоро куплю.

— Так что ты сейчас, пешком?

— А что делать — пешком.

— Слушай, подожди. Я сейчас с Марией потолкую. У нас в автобусе есть свободные места. Но, может, туристы против будут… не знаю. Я сейчас.

Педро вышел из автобуса, подошел к жгучей брюнетке, стоявшей в сторонке от туристов. Наверно, это и была Мария, экскурсовод. Немного поговорив с ней, Педро вернулся на место.

— Сейчас она у них спросит. Вообще-то, посторонних брать не полагается. Но я сказал, что надо друга подвезти. Обещала помочь.

— Спасибо.

— Пока не за что.

Когда туристы расселись по местам, Мария спросила их о чем-то на немецком. И, после того, как они дружно загоготали: «О, я-я», она кивнула Густаво — залезай, мол.

Минут через сорок Густаво плыл на пароме по направлению к Тенерифе.

Он смотрел на удаляющийся остров и молил своего испанского бога о том, чтобы та, которую он оставил погибать в лесу, нашла обратную дорогу…

Как все-таки много людей хороших! Не все негодяи, как этот Густаво.

Впрочем, винить надо в первую очередь себя. Тоже хороша — кинулась на шею этому мерзавцу…

Мысли, как надоедливые осы, жалили воспаленную голову Иры. Она стояла на палубе огромного морского трамвая под названием «Лукас Хансен», подставив встречному ветру лицо.

Ну, как тут не сравнить наших русских с иностранцами? А еще говорят, что они, иностранцы, за доллар удавятся. Вернее, за евро. А у наших душа широкая. А оказалось-то наоборот.

Ира со стыдом вспоминала, как она стояла у окошка, где продают билеты на паром, и пыталась вычислить в толпе народа добрую душу, которая поймет ее и поможет… удача — русская речь! Ира кинулась к немолодой парочке, разговаривающей на родном, домотканом. Те послушали, послушали ее, глядя с недоверием, и сказали, что денег у них в обрез, и на нищих они не рассчитывали, и — отвернулись от нее.

Конечно, вид у нее был тот еще — когда-то светлые брюки в пятнах от зелени, а сзади под коленом вообще зияла дыра. Видно, продираясь через кустарник, она задела какую-то ветку. А они все такие колючие! Голубой топик из чистого хлопка тоже имел непрезентабельный вид. А что вы хотели после двух суток скитаний по этим девственным лесам!

Но спаситель все-таки появился. С виду не очень состоятельный пожилой мужичок спросил ее по английски: «Что случилось?» И она сбивчиво, насколько ей хватало ее английского, рассказала, что отбилась на экскурсии от группы и заблудилась в этом реликтовом лесу. А документы и деньги? Остались в сумочке, которую она потеряла, пробираясь сквозь заросли.

Не расскажешь же о том, какая ты беззаботная, доверчивая простофиля, и вообще, как выяснилось, без царя в голове! Да еще на первых попавшихся мужиков бросающаяся!

А мужичок — он оказался ирландцем — поверил ей… или просто пожалел. Купил билет на паром, да потом еще в буфете кофе угостил. Ира так растрогалась, и так ей себя жалко стало, что она тут же и расплакалась. А чтоб этого доброго Джо не напрягать, поблагодарила его и, сославшись на головную боль, вышла на палубу.

Еще долго потом ей будет сниться темный, непроходимый лес острова, жуткие ночные звуки, шелест пролетающих ушастых зверьков. Ее снова будут обступать со всех сторон огромные, выше ее роста, ромашки и одуванчики… и безысходная, холодная тоска нет-нет, да и коснется сердца…

Ира сошла с парома вместе со спешащими людьми.

Куда теперь?

Небольшой южный порт жил своей жизнью. В маленьком баре трое мореманов потягивали пиво. Рыбацкие катера и лодчонки отдыхали у причала, готовые ранним утром выйти в море. На паром уже всходили новые пассажиры, скорее всего — жители Гомеры. Этот рейс на сегодня был последним.

Несколько дней назад она поднималась на борт с этим проходимцем Густаво. Боже, какая дура! И ведь не маленькая уже. Образованная, не из деревни, а из огромного, многолюдного города, а так опростоволоситься! Ведь там, в Питере, она ни за что не пустилась бы ни в какие авантюрные приключения с незнакомым человеком. А тут — как бес попутал. Или так захотелось мужской ласки?!

И вот теперь — без денег, без документов, в чужой стране…

Так, без паники. Надо обратиться в консульство. Оно, наверно, в Санта-Крузе находится. На автобусе можно доехать. Интересно, сколько билет стоит? Ира посмотрела на часы. Половина восьмого. Ясно, что консульство уже не работает. Надо где-то переночевать. Где? Может, в свой отель сходить? Да кто пустит без денег и документов? Если только на ресепшене кто-то вспомнит ее?..

Так, мучаясь вопросами, на которые не было ответа, Ира шла по набережной.

А вокруг сияла такая красота! На берег набегали бирюзовые волны, отороченные белой пеной, с шумом разбиваясь о камни.

Настойчивости океана не было конца. Он шумел, ликовал и ворчал в лучах заката. Солнце медленно катилось к далекому острову, как будто хотело дать людям отдохнуть от своих слепящих лучей.

Остров, растянувшись огромным чудищем, ждал, когда солнце подкатится поближе, чтобы спрятать его за своими высокими горами.

Ира невольно поежилась, вспомнив угрюмый, замшелый лес на вершинах острова. Она присела на краешек скамейки, стоящей на выдающемся в море мысу. И слева, и справа от нее несколько человек с фотоаппаратами суетились, снимая закат. Щелкали шикарные камеры и простенькие «мыльницы», пытаясь навечно зафиксировать красоту уходящего дня.

А ее фотик остался в хижине этого негодяя Густаво! Вместе с паспортом и украшениями! На глаза навернулись слезы… ей не так было жаль своих вещей, как было горько от бессильной обиды. Почему, почему именно с ней все это случилось? Ведь ездят люди отдыхать, и все у них нормально, все в порядке…

Ах, если бы она знала, что самое страшное еще впереди!

Закатилось солнце, и мгновенно наступила темнота. Но, не давая ей властвовать, тут и там зажглись фонари и огни бесконечных призывных реклам.

Ира направилась по знакомой набережной к своему отелю. Хотелось есть. Как назло, она проходила мимо ресторанчиков, расположившихся на самом берегу. Сидели за столиками нарядно, по-вечернему одетые люди, которые казались ей беспечными и счастливыми, и которым никакого дела не было до измученной невеселыми приключениями молодой женщины… со всех сторон звучала самая разная речь, но вдруг Ира расслышала сзади:

— Ладно, пока!

— До завтра, Галя.

Ира обернулась. Блондинистая женщина лет сорока пяти, довольно миловидная, выходила из дверей отеля, помахав кому-то рукой…

— Извините, Вы — русская? — Ира шагнула к незнакомке.

— Да, в общем. — Женщина с интересом разглядывала Ирину. А видок-то у нее был, наверное, прямо скажем, никакой.

— Может быть, Вы поможете мне?

— А что случилось? — Женщина смотрела недоверчиво.

— Понимаете, я осталась без денег и документов…

— Украли? Так надо в консульство обращаться.

— Уделите, пожалуйста, мне пять минут, я все расскажу.

— Хорошо, давайте по дороге, а то я спешу.

Ира пошла с незнакомкой, которая представилась Галей, и сбивчиво, пытаясь рассказывать покороче, поведала той свою историю. Во время рассказа на глаза Иры наворачивались слезы, но она тут же старалась подавить жалость к себе и продолжала говорить.

— Да, вот это дела! — произнесла Галина, когда Ира закончила свой печальный рассказ.

Они некоторое время обе молчали, пока не дошли до каких-то ворот. Галя вынула из сумочки карточку-ключ и вставила в замок.

— Ладно, переночуешь сегодня у меня, а там видно будет, что дальше делать. А есть кому позвонить, чтобы денег прислали?

— Есть-то есть, да как я их получу без документов?

— Да, надо в консульство ехать. Проходи.

Галя пропустила Иру вперед, и они оказались во дворе, со всех сторон закрытом симпатичными домиками, построенными в Канарском стиле — деревянные резные балкончики были словно прилеплены к белым постройкам.

Поднялись на второй этаж, вошли. Квартирка оказалась небольшой, двухкомнатной, густо заставленной мебелью.

— Садись, я сейчас. — Галя поставила принесенные пакеты на стойку у кухни.

Ира бессильно опустилась на мягкий диванчик и тут поняла, как она бесконечно устала.

— Вы так добры ко мне, чем я Вас могу отблагодарить?

— Подожди благодарить, успеется. И давай на «ты», ладно?

— Ладно.

— Давай сейчас перекусим.

— Галя, а где можно руки вымыть?

— Вот там ванная. Возьми полотенце.

Ира шагнула в прохладную ванную комнату. Здесь было тесно, но чисто. Она взглянула на себя в зеркало. На нее смотрела молодая женщина с измученными, усталыми глазами. Кошмар!

Ира с удовольствием умылась холодной водой, пригладила рукой волосы, вернулась в комнату. На стойке стояли тарелки с ветчиной и сыром, зеленью и помидорами.

— Проходи, не стесняйся. Садись, ешь.

Ире не хотелось перед малознакомой женщиной показать, как она голодна, но она ничего не могла с собой поделать — тут же набросилась на еду.

Галина с улыбкой наблюдала за Ирой, потом встала, достала из бара бутылку вина и поставила на стол.

— Давай выпьем немного.

Разлила по бокалам.

— За знакомство.

После первых же глотков Ире стало так тепло, уютно и спокойно, как давно уже не было. «Есть все же хорошие люди», — подумала она, а вслух спросила: — Галя, как же я вас… то есть тебя благодарить-то буду?

— Отблагодаришь еще… а хочешь денег заработать?

— Хочу, конечно, но как?

— Работы не боишься?

— Да нет. А какой?

— Простой, убирать в номерах.

— В каких номерах?

— Здесь, где я живу — апартаменты. Люди приезжают, снимают их для отдыха. Кто на две недели, кто на больший срок. Убираем через день. А ты по-испански говоришь?

— Нет, к сожалению, только по-английски. Слушай, а как я-то смогу работать, кто меня возьмет? Ведь оформляться надо…

— Ерунда. Я поговорю с администраторшей, я ее давно знаю. Скажу, что ты — моя родственница. Дальняя. Как раз сейчас одна уборщица приболела.

— А сколько платят?

— Десять евро в час.

— Но я не могу долго работать, мне домой надо.

— А как без денег полетишь? Зайцем? Или думаешь, что в консульстве денег дадут? Это вряд ли. Так бы все туда ходили, да бесплатно летали.

— Но я — не все, у меня действительно все украли!

— Ты вот честная, может… а сколько обманщиков? Ладно, давай спать ложиться. Завтра договорим.

Ира как провалилась в сладкую дрему. После душа, в чистой, удобной постели ей было необыкновенно хорошо!

Снился закат, уходящий вдаль парусник, залитая солнцем палуба и чья-то мужественная рука, обнимающая ее за плечи.

Разбудил ее разговор. Говорили по-испански. Спорили о чем-то мужчина и женщина. Голос Гали она узнала. Кто был мужчина — непонятно. Но, наверное, уж хороший Галин знакомый, если посреди ночи она пустила его в дом.

А, может, это ее муж? Она же ничего про Галю не знает.

Спорили горячо, старались, видно, вполголоса, но мужчина говорил все громче и горячее. Ира подумала, что он недоволен, что Галя пустила ее к себе. Ой, как неудобно.

Ира лежала тихо, притворяясь спящей, и думала о том, что, конечно, на работу надо соглашаться. Где она может еще денег добыть? Если по десять часов работать в день, то за четыре дня уже четыреста евро у нее будет. На билет. А если неделю — так на все хватит…

Очень жаль, что наша Иране понимала ни слова по-испански. Иначе то, что она услышала, наверняка насторожила бы ее.

Яркое утро пробивалось через занавески, когда Ирина открыла глаза.

— Выспалась? — Галя вышла из ванной в цветастом халатике, который очень шел ей.

— Да, спасибо, спала чудесно, — Ира оглядела квартиру. — А где твой… знакомый?

— Какой? — удивленно спросила Галя.

Ира пожалела, что спросила.

— Да мне показалось, что здесь был мужчина…

— A-а… это Хосе заходил. А ты что — не спала?

— Да нет, спала, проснулась на минуту, а потом сразу заснула.

— А-а… — Гале явно не хотелось говорить на эту тему. — Вставай, позавтракаем и на работу.

Галине удалось договориться с администрацией, и уже через час Ира, вооружившись всем необходимым, убирала в номерах.

Работа оказалась несложной и даже в чем-то интересной. Номера были разные — с одной и двумя спальнями, с душевыми кабинками или большими ванными, с крохотными балкончиками или с огромными лоджиями. Жили здесь, в основном, испанцы, несколько немцев и англичан.

— А что, русских совсем нет? — спросила она Галю. — Я, вроде, слышала русскую речь — двое пожилых людей разговаривали.

— Да, есть одна семья. Действительно люди очень пожилые — под восемьдесят. Из Москвы. Часто тут останавливаются, но не любят, чтобы их беспокоили. Поэтому у них надо убирать, когда их нет дома, поняла?

— А как узнать — ушли они или нет?

— Это просто. Встают поздно — около десяти. Завтракают — и на море. Так что в двенадцать приходи, не ошибешься.

А Ире почему-то так хотелось пообщаться с этими русскими! Словно, ожидала от них что-то. Но Галина сказала, что здесь не принято прислуге общаться с постояльцами. Слово резануло Ирин слух. Но ничего, это же временно. Скоро она заработает нужную сумму, уладит все с документами, вернется в родной Питер, и этот кошмар забудется!

Ира убирала семь часов подряд с небольшими перерывами и очень устала. После уборки в двух квартирах, — как мысленно назвала она апартаменты, к ней заходила Галя. Она осталась довольна Ириной работой, похвалила ее, а вечером принесла семьдесят евро.

— Спасибо, Галя. А что, деньги каждый день выплачивают?

— Нет, раз в неделю. Но я уговорила администратора тебе за день выдать. Сказала, что тебе очень надо.

— Спасибо огромное. Что б я без тебя делала?

— Пожалуйста. Давай поужинаем.

Когда они уселись за стол, раздался звонок в дверь. Галя открыла, и в комнату вошел смуглый, черноволосый мужчина не очень высокого роста. Черты его лица были довольно резкими. Нос с легкой горбинкой. И карие, небольшие глаза, которыми он, слегка исподлобья, разглядывал Ирину.

— Давайте знакомиться, — сказал он на ломаном русском.

— Это Хосе, а это — Ира, — представила их друг другу Галя.

— Приятно. Ви такая красавица.

Ира смутилась. Ей, почему-то, был неприятен этот мужчина, его какой-то нахальный взгляд.

— Хосе — мой давнишний друг. Учу его разговаривать по-русски.

— Умею я уже, — Хосе засмеялся, обнажив крепкие, широкие зубы.

— Садись с нами ужинать.

— Нет. Выйди на минуту.

Галя прошла за Хосе в спальню, и Ира услышала спор на испанском, похожий на ночной. Причем, Хосе несколько раз по-русски произнес слово «денги». А Галя тоже по-русски ответила: «Нет денег».

«Как специально, чтобы я слышала и поняла», — подумала Ира.

Хосе ушел, не попрощавшись. Галя вернулась за стол с хмурым лицом.

— Галя, давай я тебе сорок евро сейчас отдам, а потом еще…

— За что?

— Как — за что? Сплю, ем, все на дармовщинку.

— Да ладно, потом.

— Нет-нет, сейчас.

Ира достала деньги, отсчитала четыре десятки и протянула Гале. Та взяла. Ире даже как-то легче стало.

— Слушай, а Хосе — он откуда?

— С острова Куба.

— Ничего себе!

— А что странного? Здесь народу отовсюду.

— А где работают? На что живут?

— Работают, в основном, в обслуживании туристов. При ресторанчиках посуду моют, убирают. А Хосе белье из отелей в прачечную возит. Тоже хорошая работа. Ладно, давай спать ложиться.

Ире хотелось попросить у Галины разрешения позвонить по ее мобильному хотя бы маме, сказать, что с ней все нормально. Ведь Маринка-то вернулась уже, и мама теперь в панике. Но Галя была чем-то расстроена. Наверно, с Хосе нелады. У всех свои проблемы. «Попрошу завтра», — решила она и провалилась в сон.

Проснулась опять от разговора Гали и Хосе. Говорили на этот раз только по-испански. Хосе горячился и настаивал, а Галя протестовала. Ира поняла только слово «маньяна». Она уже знала это любимое слово неторопливых испанцев. Оно обозначало — завтра. Именно его с настойчивой злостью повторил Хосе и ушел.

«Сердитый какой!» — подумала Ира, засыпая снова.

— Ира, вставай! Я кофе сварила.

Ира быстро приняла душ и вышла с чашечкой кофе на балкончик.

Сейчас с их стороны была тень, и приятная прохлада касалась ее кожи. Внизу, на первом этаже была большая терраса у номеров, и везде благоухали цветущие кустарники. Беззаботные птички резвились, радуясь утренней прохладе.

Настроение у Иры было замечательное. Скоро, скоро все будет позади, она вернется домой, и будет вспоминать эти свои приключения с улыбкой… да, надо бы сегодня купить хоть что-то необходимое, щетку для волос хотя бы…

— Знаешь, мне что-то страшно…

— А что страшного?

— А вдруг нас все-таки поймают?

— Никто нас не поймает. Ты пойми, это такой шанс! Все наши проблемы кончатся. Уедем, будем жить, как люди. Свой дом, свои машины… да много чего еще на такие деньжищи можно себе позволить. И ты не будешь по ночам в этом долбаном ресторане посуду мыть.

— Хорошо, конечно…но я все равно боюсь!

— Ну, чего ты боишься? Девчонка эта — шанс, который выпадает один раз в сто лет. Ее никто не знает, она тоже никого здесь не знает. Денег у нее нет, так что мотив — налицо.

— А вдруг, если что, поверят ей, а не нам?

— Ну, подумай сама — мы их много лет знаем, с тобой они всегда в отличных отношениях, даже в гости тебя приглашали. Вы прямо друзья, можно сказать. На тебя никогда не подумают.

— А на тебя?

— А я полжизни здесь, работаю. Честно. Меня все знают. Нет, на меня тоже не подумают. Да и пока с ней разберутся, я уже далеко буду.

— Ты?!

— Ну, мы, конечно!

— А как с твоим паспортом?

— Да, с паспортом загвоздка… ты же знаешь, его через Штаты отправили, а там почему-то задержали. Тут одно из двух — или дождаться его получения, или с просроченным рвануть.

— Как — с просроченным? Не выпустят же, будут разбираться.

— Есть умельцы — все сделают, как надо.

— Так что же не сделал еще?

— Думал — еще успеем тот, настоящий получить, а тут такой шанс. Да и там не бесплатно работают. А с деньгами… сама понимаешь.

— Поменьше по девкам бегал бы — денег больше оставалось бы.

— Ну, хватит, завелась. А ты что такая пугливая стала? Ты же сама мне все это предложила.

— А теперь и не рада.

— Да брось, подумай, как все будет чудесно — дочке твоей денег отвалим. Будет счастлива, замуж выйдет, а то без приданого так и не возьмут. Что морщишься? Надеюсь, ты ей ничего не говорила?

— Конечно, ничего.

— Ну и умница. Не дрейфь! Главное — все тихо сделать. Ты коды помнишь?

— У меня все записано.

— Здорово у тебя получилось! А как ты узнала? Не помню…

— Да в Москве еще. Они при мне сколько раз набирали, не прятались, когда деньги снимали.

— А сколько наличными, не знаешь?

— Не знаю, но думаю — прилично. Они все время при себе все носят, сейфам не доверяют. Даже купаются порознь. Один купается, другой сторожит.

Посмеялись.

— Но карточка платиновая.

— Настройся, завтра очень важный день. Может, самый важный в жизни.

— Слушай, а может, не завтра, а попозже?

— Как попозже? Чего тянуть? Надо, пока она не очухалась, не осмотрелась.

Помолчали.

— Все же их жалко…

— Ну и чего тут жалеть? Они жизнь хорошую прожили, безбедную. Теперь наша очередь. И потом — они тебе не родственники. И вспомни, какие скупердяи. Денег куча, а все норовят подешевле да на дармовщинку. А тебе, помнишь, на День рождения — на юбилей! — безделушку деревянную подарили!

— Все-таки оттого, что они приезжают, нам выгода.

— Выгода — это когда много, а это — копейки.

— То-то ты за такие копейки горбатишься.

— Не зли меня, не начинай!

— Ну, не сердись!

— А ты не попрекай. Нашла бы себе богатого!

— Так зачем мне богатый…

— Действительно, завтра вместе разбогатеем.

— Ладно, надо идти.

— Разбудишь меня?

— Да, конечно, в четыре. Поцелуй меня…

— Вот список номеров, которые тебе сегодня надо убрать, — прервала Ирины мысли Галя. Выглядела она неважно — под глазами темные круги, лицо какое-то бледное.

— Галя, ты что, плохо себя чувствуешь?

— Нет, нормально. Голова немного болит… пройдет. Да, я сегодня поздно вернусь. Ужинай без меня.

— Ну, как ты сегодня?

— Лучше. Только спать почему-то все время хочется.

— Это все-таки перемена климата.

— Или воздух совершенно другой. Кислорода слишком много.

— Нет, кислорода много не бывает. Ты подумай, как сейчас в Москве, — дождь, слякоть.

— Да, я знаю, вчера Ане звонила. Говорит, кошмарная погода.

— А как ты звонила? С мобильного? Это же так дорого! Соня, ведь есть карточка, я специально карточку купил, чтоб дешевле было. Так никаких денег не хватит!

— Миша, не сердись. Ты ушел, а мне так захотелось позвонить… ну, улыбнись. Пожалуйста.

— Ты знаешь, я что-то своего Сережу вспомнил.

— Чего вдруг?

— Да не вдруг. Он ведь теперь совсем взрослый парень. А контактов никаких.

— Тут-то ты не виноват. Это она тебе запретила с ребенком видеться.

— Ее тоже можно понять — я ушел из семьи, бросил их, можно сказать. Как тут реагировать? Ты бы тоже так поступила.

— Не знаю, не была в такой ситуации. И потом, бросают женщину, а не ребенка. Ты ведь хотел им помогать. Я помню.

— И я помню — хотел, но видел, как ты была недовольна и…

— Значит, я опять виновата… но мы были не одни, у нас дочка росла!

— Да, твоя дочка. Конечно, Аня мне как родная…

— Слушай, Миша, что ты завелся сегодня? Если уж так хочешь — приедем, напиши ему.

— Я теперь и адреса-то не знаю.

— Узнаем. Уж небось в Питере справочное есть. Не кисни. Пойдем на море!

— Давай чуть позже.

— Знаешь, Галя сказала, что у нас завтра новая уборщица будет. Люсия заболела.

— Жаль, Люсия хорошо убирала.

— Да у нас все чисто, плохо убрать не получится, даже если захочешь. Не грусти, вернемся — найдем твоего Сережу.

— Соня, ты не будешь сердиться? Ну, скажи, что не будешь!

— Не буду. Говори, что натворил.

— Я перед отъездом завещание переделал.

— И как?

— Более справедливо, я думаю. Ладно, потом…

— Ну, переделал и переделал…

— Я знал, что ты меня поймешь.

— Как всегда, Миша…

Было пятнадцать минут первого, когда Ира вошла в номер пожилой русской пары из Москвы, про которую говорила Галя. Как полагается, она сначала позвонила в квартиру, чтобы убедиться, что хозяев нет. Немного подождала. Никто не открыл. Тогда она спокойно открыла дверь ключом и вошла.

Начала убирать с лоджий. Их здесь было две. На них стояли лежаки, столики и кресла. Из одной лоджии виднелся кусочек океана, по которому сейчас плыл белый теплоход, направляясь в порт. Ира подумала, что неплохо бы пожить в таких апартаментах… может быть, когда-нибудь…

Ира открыла дверь спальни и застыла в удивлении. Здесь, на большой кровати, лежали люди. Надо же, спят еще? Она хотела было выйти, но что-то показалось ей странным. Люди, пожилая пара, мужчина и женщина никак не среагировали на ее присутствие и продолжали лежать неподвижно.

Лица их были повернуты друг к другу.

На подушках у обоих из-под голов расползлись багровые пятна…

Это была кровь…

Они были мертвы!

Их убили?!

Ира выронила ведерко из рук и сползла по стене на пол.

Несколько мгновений она сидела неподвижно, не понимая — что же теперь делать?

Звонить в полицию!

Откуда звонить?

Гали нет. На английском никто здесь не говорит…

Стоп! А ведь подумают на нее. Во всех детективах так и бывает. Кто обнаружил, на того и первые подозрения.

У нее нет документов, кроме Гали никто ее здесь не знает. Да и Галя-то только то знает, что она о себе рассказала… никто не поверит, что она не при чем!

И тут услужливая память подкинула ей разговоры Гали с Хосе. У него и вид, как у разбойника.

Так вот, в чем дело — они подставили ее! Негодяи!!

Надо срочно бежать!

Не помня себя, она выскочила из квартиры русских, стремглав добежала до Галиной квартиры… слава Богу, не встретила никого по пути. Там схватила свои оставшиеся тридцать евро и, стараясь идти медленно, дошла до калитки и вышла из дворика.

Что делать?! Сначала срочно звонить маме.

Перед тем, как зайти в Интернет-кафе, чтобы позвонить, она по дороге зашла в магазин, купила себе беленькую сумочку, расческу, немного косметики. Когда она делала покупки, то вроде смотрела на себя со стороны — она ли это после виденного ужаса спокойно рассчитывается в магазине?!..

В Интернет-кафе было многолюдно, и все четыре телефонные кабинки были заняты. Девушка за стойкой попросила Иру подождать немного.

Она сидела, опустошенная ужасом от всего произошедшего. Рядом какой-то небрежно одетый мужчина общался с женщиной по скайпу. Сначала Ире показалось, что он говорит по-русски, но, прислушавшись, она поняла — нет, только похоже. Серб, наверное. Ей была плохо видна женщина на экране, но она, видимо, плакала, потому что мужчина все повторял: «Не плачь, ну что ты плачешь?» И дальше — что-то непонятное ей.

Мамин телефон не отвечал. Не отвечал и мобильный. Наверное, ушла куда-то, а телефон дома оставила, как всегда. Думать о других причинах не хотелось…

Больше она никому звонить не стала.

Бесцельно шла по улице вдоль открытых кафе и ресторанчиков. На больших экранах показывали футбол. Наверное, играли испанские команды, потому что испанцы, сидящие за столиками, уж больно шумно реагировали на происходившее на экране.

Ира чуть задержалась у одного кафе, когда там передавали новости. Она, практически ничего не понимающая по-испански, взглянув на экран, все поняла. Там показали апартаменты, в которых она недавно работала, спальню русских, — уже без тел, конечно. Диктор несколько раз повторила: «руссия», то есть — русская… то есть — она!..

Теперь ее подозревают в двойном убийстве…

Билет на паром стоил семнадцать евро. После покупок оставалось еще шесть евро. Маловато! Но надо где-то скрыться — ведь ее ищут. А на Гомере уж точно не будут искать.

Что она там будет делать, где остановится — Ире не хотелось думать.

Она стояла на корме парома и смотрела, как удаляется от нее этот чудесный Тенерифе, на который приезжали отдыхать сотни тысяч людей и были там счастливы. А вот ей никак не везло.

Да, видно, острова — не ее места радости и удовольствия. Сырой и холодный Питер — вот куда она мечтала возвратиться.

Ира сошла с парома и вместе со всеми двинулась к выходу из порта.

Небольшой городок Сан Себастьян, столица острова, зажигал первые рекламные огни.

И куда теперь?

Ира вспомнила, что ничего не ела с самого утра. Но есть не хотелось совсем. Страшная картина так и стояла перед глазами…

«Надо бы выпить чего-нибудь», — подумала она и зашла в приглянувшийся бар.

«Маргарита» здесь стоила совсем копейки. Ира села у стойки, потягивая коктейль.

В баре было многолюдно и довольно шумно.

— Хотите что-нибудь покрепче? — услышала она на хорошем английском.

Перед ней стоял белокурый красавец скандинавского типа. А, может, он показался ей красавцем — в баре царил полумрак.

— Хочу, — неожиданно для себя сказала она.

Через полчаса они оживленно болтали обо всем. Ира чувствовала, что нравится своему новому знакомому. И он тоже нравился ей!

Звали его Лукас, и был он из Норвегии. Страну свою Лукас обожал, рассказывал о ней с упоением. О водопадах, фиордах, о чудесном, веселом, несмотря на холодный климат, народе, о трудолюбивых рыбаках и великолепных лыжниках…

— Мне уже хочется побывать в вашей Норвегии, так вы о ней рассказываете, — говорила Ира.

— Приезжайте в гости. Все сам покажу вам.

Ира подумала о том, что у нее нет ни документов, ни гроша в кармане, но вслух сказала:

— Обязательно приеду!

Ей сейчас захотелось, как когда-то в институте перед экзаменом, заснуть, а потом проснуться, а экзамен уже сдан, то есть плохое все кончилось…

— А вы в Петербурге где живете? На Невском?

Ира засмеялась:

— Нет, не на Невском, но недалеко.

И, сама того не ожидая, стала рассказывать про Питер, про студенческие годы, про свою работу. Лукас слушал внимательно и невольно улыбался, глядя на красивую девушку рядом с ним. Она сейчас действительно была хороша — похудевшая, загорелая, веселая.

Время пролетело быстро. Наступала ночь. Лукас спросил:

— Можно проводить вас? Вы где остановились?

— Здесь совсем недалеко… провожать не надо!

— Ну, хорошо. Давайте завтра увидимся? Вы когда встаете? Я бы хотел показать вам остров. Здесь так много красивых, необычных мест.

«Знаю я ваши красивые места», — подумала Ира.

— Хорошо. Завтра в одиннадцать у порта.

— Годится.

Они вместе вышли из бара. Когда дошли до перекрестка, Ира попрощалась с Лукасом и пошла дальше по темной улице.

Вокруг не было ни души. Почти все заведения закрылись. Царствовала ночь.

Она шла наугад. Вдруг прямо перед ней из какой-то двери буквально вывалились двое мужчин в очень поддатом виде. Завидев Иру, они что-то громко начали гоготать на своем языке. Она старалась увернуться от протянутых к ней рук. Но их было двое! Двое мужиков!

Один из них довольно крепко схватил девушку и что-то кричал второму. Ира что было сил ударила парня куда-то в шею. Он слегка отпустил свою железную хватку, и у нее получилось вырваться. Она бросилась бежать назад по улице, парни бежали за ней. Навстречу спешил какой-то мужчина. Может быть, их приятель? Она пропала!

— Разве можно ходить одной по ночным улицам? — послышался знакомый голос. Лукас! Какое счастье!

Лукас сказал пару слов Ириным преследователям, и они мгновенно испарились.

— Так куда вас проводить?

У Иры потоком хлынули слезы. Она, сбиваясь и плача, смешивая английские и русские слова, рассказала ему все. Про Гомеру, про Галину и ее кубинца, про жуткую смерть стариков, про то, что теперь ее наверняка ищут…

Лукас остолбенело молчал…

Ира проснулась от ярких солнечных бликов, отражающихся от воды. Сначала даже не поняла, где она. Но тут же вспомнила, что она на яхте. На яхте у Лукаса.

Да, Лукас оказался состоятельным парнишей — яхта была просто шикарная, — длинная и мощная, насколько наша Ира могла судить. Лукас сказал, что на ней можно ходить по океану, и никакие бури и волны ей не были страшны…

Ира встала, приняла душ и вышла на палубу.

— Доброе утро! — сказала она Лукасу, который молча созерцал морскую картину.

— Доброе. Позавтракаем?

— Да, так есть хочется! — Ира весело засмеялась. — А ты что, один этой громадиной управляешь?

— Нет, конечно, есть и команда. Но сейчас все на берегу. Так что, будем есть, что сам приготовил.

Они уселись в удобной каюте, служившей столовой. Завтрак был незатейливый, но сытный. Обязательный апельсиновый сок, омлет с помидорами, гренки, кофе и вкусные круассаны.

— У меня есть предложение, — заговорил Лукас, когда с завтраком было покончено, — давай сегодня выйдем в море, дельфинов увидим… может быть, и китов, если повезет.

— Здорово, конечно… — Ира засомневалась. — Но, Лукас, мне надо как-то домой выбираться.

— Один день ничего не решит. Тебе все равно надо в себя прийти. А завтра начнем решать проблемы.

И вот они в открытом океане на белоснежном катере.

Неясными силуэтами далекие острова. Параллельно их катеру, резвясь, плывут дельфины. Они выпрыгивают из воды, поглядывают на Лукаса и Иру и… улыбаются. Они счастливы. И Ира тоже! Сейчас ей кажется, что все плохое, что случилось за последние дни, кануло на дно океана…

Вечером за ужином Лукас рассказывал Ире о своем отце. Об этом замечательном, умнейшем человеке, который создал целую империю фрахтовки судов.

— А начинал он с поставки бананов с острова Гомера в Норвегию.

— А что, эти бананы какие-то необыкновенные?

— Конечно, они хоть и некрасивые, но вкусные и экологически чистые.

— А как его… твоя фамилия?

— Ты ее знаешь.

— Откуда? Я здесь ничего и никого не знаю.

— Вот сейчас скажу, и тебе будет стыдно.

— Ну, скажи!

— Хансен. Лукас Хансен. У нас в роду все мужчины — Лукасы.

— …?!?! Так это ваши суда ходят от Тенерифе на Гомеру!

— И не только. И в Норвегии тоже много паромов принадлежит моему отцу.

— Вот это да! Молодцы! Прямо бананово-паромные короли!

— Да я то что — это все папаша. Я не такой деловой. Ну, хватит об этом. Давай в город сходим, посидим где-нибудь.

И вот они опять в Сан Себастьяне.

На этот раз Лукас выбрал маленький ресторанчик, в котором подавали свежайшие рыбные деликатесы. Сначала они подошли к большому прилавку-холодильнику, где были живописно разложены дары моря.

— Что ты хочешь? — спросил Лукас

— Я даже не знаю… может, креветки?..

— Давай тогда на мой вкус.

— Хорошо.

Они сделали заказ и сели за столик. Ресторанчик был без изысков, все кругом деревянное — столы, скамьи, стены и даже потолок. На стенках висели картины с одним сюжетом — лодки и море, а на окнах — занавески в виде рыбацких сетей.

Лукас разлил по бокалам холодное вино, они молча выпили. Быстро принесли еду. Это были осьминоги, поджаренные с какими-то пряностями. Так было вкусно, просто чудо! Ира еле сдерживала себя, чтобы есть помедленнее.

Негромкий говор посетителей ресторанчика не перекрывал доносящегося из открытых окон гула океана. Воздух был свеж и приятен. А напротив Иры сидел симпатичный молодой человек и, улыбаясь, что-то рассказывал. Как все замечательно! Здесь и сейчас все Ирины невзгоды казались чем-то нереальным и далеким, словно выдуманным кем-то кошмаром…

А потом была ночь. Такая яркая и смелая, нежная и ласковая, и тоже какая-то нереальная.

Над яхтой горели крупные звезды, она чуть покачивалась на волнах, и Ире казалось, что они с Лукасом плывут в космосе к далеким, неведомым и чудесным планетам.

Их, конечно, ожидают там красота и счастье. Только счастливые дни…

Прошло полгода.

День заканчивался. Редакция постепенно пустела.

Ира не спеша собиралась домой, где ее никто не ждал.

За эти полгода немного подзабылись ее приключения на Канарских островах. Правда, некоторые эпизоды так врезались в память, что приходили к Ире в беспокойных снах.

Тогда Лукас очень помог ей — быстро оформили документы на выезд, помог с билетами. Ее нигде не задержали, она напрасно боялась показаться в аэропорту, думая, что именно там ее схватят полицейские по подозрению в убийстве.

Ира очень хорошо помнила сцену прощания…

— Ирина, хочу подарить тебе что-нибудь на память. Но не знаю — что. Может быть, ты сама выберешь?

Они стояли у витрины ювелирного магазина. А вот такой же комплектикиз серебра с халцедоном, который она купила, когда ее поймал Густаво. Она невольно задумалась, глядя на украшение. Лукас исчез и через несколько минут появился с красной коробочкой в руках.

— Тебе от меня.

— Спасибо.

— Хочешь одеть?

— Пожалуй, да.

Лукас помогал ей застегнуть цепочку с кулоном, Ира смотрела в зеркало и вдруг вздрогнула. На нее из-за спины смотрел Густаво! Она резко обернулась — его не было…

Ей так трудно было расставаться с Лукасом! В глубине души она понимала, что общего у них мало, а будущего совсем нет.

Кто он? И кто она?

Миллионер и скромная русская журналистка.

Мезальянс!

Но так уж устроен человек — хочется верить в чудо.

Ира улыбнулась своим мыслям. Чуда не произошло. Еще при расставании честный Лукас признался, что у него есть невеста, очень хорошая девушка, дочь друга отца, с которой они связаны долгими, добрыми отношениями. Ира даже не удивилась, ничего не стала спрашивать, хотя понимала, что, надо полагать, невеста — тоже дочь миллионера.

А что она хотела? Конечно, у такого парня, как Лукас, должна быть невеста… десять невест. Вон, какой он замечательный…

Лукас взял все номера ее телефонов, мэйл, и обещал писать и звонить.

За все эти почти семь месяцев он три раза позвонил и написал с десяток мэйлов. Содержание писем было о погоде, о природе, о так желаемой встрече…

Банально и неубедительно…

Ира села в свою «Шкоду», завела мотор и увидела, что бензин почти на нуле. Надо бы заправиться.

Около восьми, будний день, народу на заправке было мало. Вставив пистолет в бензобак, отметив про себя машинально, что бензин снова подорожал, она пошла платить.

— Ириша, привет!

В веселом и загорелом мужчине она даже не сразу узнала своего бывшего мужа. Контраст между прежним Сергеем и теперешним был просто разительный!

— Привет!

— А ты как здесь?

Глупый вопрос.

— Заправляюсь, как видишь.

— Слушай, а я ведь теперь тоже на колесах — купил «Ауди»!

— …?!!

— Да! Может, в кафешке посидим, поболтаем? Ведь столько не виделись.

Немного подумав, Ира согласилась.

И вот они потягивали кофе, и Сергей с упоением рассказывал о своем теперешнем положении.

— Ты представляешь, мой папаша, ну, который нас с матерью бросил, когда мне и четырех не исполнилось, оказался жутким богачом.

— Да ты что?

— Да, да. Чего только у него не было — и книги антикварные, которым музеи позавидуют, и картины знаменитых художников — Гончарова, Васильева, и бриллианты…

— Так что, в нем проснулись отцовские чувства, и он вспомнил о тебе и решил поделиться с тобой через тридцать четыре года?

— Как бы не так! Если бы не страшная история, фиг бы мне чего досталось. Да еще хорошо, что у него детей в новом браке не было!

— Какая история?

— Представляешь, поехал он со своей мадам отдыхать, а их там убили.

— Как убили? Кто? — у Иры засосало под ложечкой.

— Кубинец какой-то… со своей сожительницей. Из-за денег, конечно. Хотел по поддельному паспорту слинять, да не вышло. Поймали.

Ира побледнела.

— А где это было?

— На Канарах, на Тенерифе.

Сергей еще что-то говорил. Мол, может быть, им сначала попробовать. Теперь-то уже ни в чем они не будут себе отказывать. Даже на ребенка он согласен…

Ирина, сославшись на внезапную головную боль, быстро попрощалась с бывшим мужем и поехала к себе домой.

Долго, не зажигая света, неподвижно сидела в кресле.

За окном темнела ноябрьская ночь, удивительно теплая и сухая для этого времени года. Город постепенно засыпал…

Как странно все же устроена жизнь! Ира вспомнила, как ей тогда хотелось поговорить с этими несчастными русскими из Москвы. Быть может, сверху ей давался посыл, что они не чужие…

Она включила компьютер. Загорелось: «У вас два новых письма».

Щелкнула мышкой, открыла. Одно было с гороскопом на новую неделю. Другое — от Лукаса: «Прилетаю в четверг». И больше ничего, как телеграмма.

Ира, улыбаясь от радости, открыла гороскоп.

«Весов ждут приятные встречи. Возможны перемены в судьбе».

Она представила себе, как все представители знака Весов бегут с кем-то на встречу. А потом в — ЗАГС. Регистрироваться. Или разводиться?..

Ей стало так весело!

А какой сегодня день?

Был еще только понедельник.

Рассказы

Рыбачка

Не клевало. Наверно, рыбки спят — тихий час. По времени — как раз половина первого. Хотя, с утра тоже поклевок было мало, два окушка и три подлещика — вот и весь ее улов. Зря она только встала так рано, в половине седьмого! Правда, Рыбак говорит, что надо с восходом вставать, тогда толк будет. Но это нереально. Он так может — Рыбак настоящий.

Но вчера пока приехали, перекусили, скорей в «море» — так рыбаки называли это огромное озеро. Сидели с удочками до тех пор, пока можно было различить поплавок. Потом костер, ужин. Ужин был не по-настоящему рыбацкий — без ухи, потому что никому из них четверых не удалось поймать крупных хищников — ни щучки, ни окуня. А с одними плотвицами — какая уха! Вот и ели курочку да котлетки, припасенные дома. Запивали, конечно, водочкой. Рыбалка! Просидели до середины ночи, развлекая друг друга воспоминаниями прошлых удач.

Когда она ложилась спать, рыбаки еще сидели у костра. Кругом стояла удивительная тишина. Такой никогда не бывает в городе. Темное небо, усыпанное яркими звездами, молча рассматривало всех не уснувших на Земле. Один край неба был светлее других. Наверное, там ночевало Солнце. И еще три странные широкие линии пересекали купол неба с севера на юг, почти соединяясь на еле видном горизонте. Рыбачка понимала, что это — следы улетевших в дальние края самолетов, но ей хотелось думать, что это тайные, хорошие знаки, которые посылает ей небо…

Холм, поднимающийся от озера к лесу, был весь в огромных валунах. Они лежали здесь много лет и видели не одну сотню рыбаков и рыбачек и тысячи разгорающихся и затухающих костров.

Вчера их встретил чибис. Перелетая с одного валуна на другой, он задавал им свой традиционный вопрос. И, не получая ответа, волновался все больше. Рыбачка сказала ему слова детской песенки: «Мы твоих не тронем чибисят». Как будто поняв их незлые намерения, чибис замолчал, продолжая сидеть неподалеку.

— Клюет, у тебя клюет! — Это муж Рыбачки с соседней лодки разглядел пошедший ко дну поплавок ее удочки…

— Подсекай скорее! Вот, молодец! Тащи! Только в лодке не вставай — опрокинемся.

Она подняла удилище с трудом. На том конце лески яростно сопротивлялся крупный окунь.

Он бился что было сил, оказавшись в неприятной, незнакомой ему воздушной среде. Рыбачка не знала, что ей делать, как дотянуться до рыбы. Друг Рыбачки помог ей, сняв окуня с крючка.

— Хорош, гусь! Попался?! А ты удачливая! Ни у кого не клюет, а тут такой окушок приличный.

Он бросил окуня в бидон, отчего тот забился еще сильнее, издавая ударами хвоста оглушительные звуки.

— Тише ты, нам всю рыбу распугаешь, — сказала Рыбачка окуню и стала насаживать нового червячка. Она старалась не подавать виду, что ей ужасно неприятно брать в руки склизких, извивающихся червяков и насаживать их на крючок. Иногда даже разрывая их пополам! Но Рыбачка повторяла про себя: «Как же они все могут, и ничего…» Но на лице ее все же возникала гримаска отвращения. Помимо воли. Друг Рыбачки только улыбался, замечая это. Ему она нравилась, и очень нравилось то, что он встретил наконец ее, ту, которая разделила его страсть к рыбалке. Это было здорово!

А у Рыбачки это был первый окунь… давно…

…Она подсекла, подняла удочку и с досадой сняла с крючка маленькую рыбку.

— Ерш! А берет, как большой.

И опять воцарилась тишина.

Солнце прилично припекало. Над озером носились неугомонные стрекозы и садились на красный поплавок. Легкий ветерок иногда рябил воду, подгоняя поплавок к камышам. Внезапно там, в камышах раздался громкий всплеск. Щука! «Наверно, пообедать пришла», — подумала Рыбачка…

…Щука размотала леску жерлицы и ушла в камыши. И когда только успела? Они с Бригадиром встали затемно проверить жерлицы, — а поставили их вчера, когда уже было темно. И все равно не успели!

Глухой северный лес давил тишиной. Даже птиц не было слышно. Неужели еще спят? Да нет, и вчера, когда они пришли сюда, на озеро, она тоже птиц не слышала.

Озеро окружал лес, подход к воде был только в одном месте, все берега заросли. Здесь на сотни верст не было ни души. Только охотники да рыбаки приезжали сюда из дальнего военного городка. Доехать можно было только до речки, бросить там машину, перебраться на другой берег и топать несколько километров до озера. Зато здесь была такая рыбалка!

Рыбачка знала, что Бригадир эту поездку организовал для нее, и была благодарна ему за это. Жизнь в военном городке была тихой, скучной, однообразной. Один кинотеатр, одно кафе, кругом лес и военные площадки. И одни и те же лица.

А здесь — нетронутая природа. Говорят, запросто можно встретить медведя, и что еще хуже — медведицу с медвежатами. Это только в кино они такие милые, а в жизни, — говорил Бригадир, — агрессивные и злые. Офицер, друг Бригадира, однажды ружье от страха потерял — за ним гналась медведица!

Рыбачка, широко раскрыв глаза, слушала байки бывалых охотников. Она никогда не смогла бы стать охотницей, потому что очень любила животных. А вот рыбки, бьющиеся на крючках, не вызывали у нее никакой жалости.

А Бригадир смотрел на нее и думал: «Несправедливо со мной жизнь обошлась, встретил именно ту, которую всегда хотел видеть рядом, а она — чужая жена».

Щук тогда сняли с жерлиц целых одиннадцать штук! Уха была отличная, наваристая, такая вкусная. Рыбачка ела вместе со всеми, сидя у костра на пенечке, среди молчаливых деревьев, затерянная у северного глухого озера, и была просто счастлива…

…Ухи осталось на донышке. Рыбачка разделила все ребятам. Рыбак разлил остатки водки сыну, себе, хотел и Рыбачке налить, но она отказалась, улыбнувшись: «Я штурман, мне нельзя».

Собрались быстро. Попрощавшись с дивным озером, чуть поплескивающим им вслед легкой волной, рыбаки тронулись в путь. Обратная дорога нравилась Рыбачке так же, как и дорога сюда, в эти благословенные места в середине России. Она прикрыла на минуту усталые от недосыпа глаза. Скоро они высадят в небольшом городке Рыбака и его сына и помчатся домой, в свой беспокойный город. Она опять увидит по дороге печальные полузаброшенные деревни, в которых они с Мужем привыкли покупать ягоды и огурцы. Хотя у них на базаре в городе все было в изобилии, а, может, и дешевле, но им нравилось покупать у старушек, молча стоявших у своих покосившихся домов, с надеждой глядевших на проносящиеся мимо машины…

А потом будет самое замечательное в этой дороге — маковое поле. Рыбачка каждый раз просила остановиться здесь.

Среди высокой зеленой травы алели яркие маки. Они всегда росли почему-то вместе с васильками. Это был изумительный живой ковер! Наверное, влюбленная пара — Василек и Мак. Но мак — тоже мужского рода. Некрасиво получается.

«Может, Маковка», — подумала Рыбачка и засмеялась.

Наказание

Дом встретил его запустением. Отовсюду глядел беспорядок спешного отъезда — брошеная мятая газета на полу, фартук жены на стуле, в прихожей — старый резиновый сапог. «Надо бы поискать другой, да и забрать в город, — подумал Старик, — скоро дожди начнутся, а ходить не в чем».

Он смахнул со стола забытые крошки, раздвинул занавески, присел у окна. Старые яблони поприветствовали Старика легкими кивками. Сколько же им лет? Неухоженные, разлапистые, они год за годом приносили урожай крупных яблок. Жаль, что все белый налив — не лежат совсем. Паня всегда много варенья варила, снабжая дочку и внуков. А теперь вот висят, и собрать их некому… эх!

Тяжело вздохнув, Старик открыл входную дверь и вышел во двор. Огромные желтые золотые шары качались в такт ветру, спрашивая: «А где же ты так долго был, хозяин? Мы заждались».

Весь огород зарос осотом и полынью, — там, где раньше радовали его глаз высокие грядки огурцов, нагло расползлись в разные стороны безобразные колючки чертополоха. Старик подошел к покосившемуся сараю, открыл дверь и отпрянул — прямо ему под ноги выскочил бело-рыжий кот и метнулся к забору. Наверно, мышей там искал. Из темноты на него пахнуло легким запахом козьего навоза, и почему-то именно от этого захотелось плакать.

Как они с Паней козу свою любили! Да… интересный случай был тогда — украли ведь козу-то. Ночью увели! Пошел с утра кормить, а ее и нету! Все-таки, наверное, цыгане козу воровали. А кому она еще нужна, старая уже… тогда Митрич помог, полковник, — поговорил с кем надо, и козу другой ночью привели. Уж они с Паней не знали, как и пожалеть ее — свеженькой травки давали да молочка попить. А она только дрожала и косила на них невеселым своим глазом. Может, и обидели ее Там…

Старик дошел до баньки и устал. Присел на чурбачок, задумался. Открытая дверь баньки поскрипывала жалобно, скособочившись на одной петле. Да, и нету их тут всего-то месяцев пять, а все расстроилось, поломалось. Хоть и старый он, а все каждый день чего-то делал, колотил потихоньку. Хозяйство ведь на нем и держалось. У Пани все голова болела, давление подскакивало. Давно уже и копал только он, и сажал. Паня только строго следила за ним — не дай Бог со двора в магазин уйдет, да чекушку там купит…

Старик улыбнулся — вспомнил, как соседка Маша ему частенько наливала рюмочку, да с бутербродиком через забор или калитку у колодца подавала, пока Паня не видит! Забор тогда еще из сетки был, это после ТОГО случая соседи забор глухой сделали. Да… а как он цветы Машеньке дарил! То шары золотые, то флоксы, то астры — смотря какое время года было на дворе. А однажды — так целую охапку красных тюльпанов! Наверно, никто ей столько цветов не дарил. И совсем не за рюмочки, а потому что, — что греха таить! — был в нее тайно влюблен. Вот на старости лет случилось с ним такое! Часто громко шутил со своими, прибаутками сыпал, чтоб только она услышала и оценила. А как они песни вместе пели! Уж больно складно получалось, — все говорили, да и Машиному мужу нравилось.

Эх, все в прошлом…

Он нахмурился, вспомнив о своей теперешней жизни. Был он тут хозяином, вырос здесь, в этом доме. А теперь — вроде угол у дочки в городе снимает. А зять-пьянчужка каждый день его попрекает. Хоть и не его это комната, а дочери — все равно: напьется и матом на них с Паней, мол, убирайтесь в свою деревню.

Не могут они сюда вернуться…

Может, он бы и смог, а Паня — никак! Тогда ведь в больнице она лежала три недели, потом отошла маленько, сюда вернулись, да не смогли здесь спать… а все деньги проклятые.

Да и не видели они радости от этих немецких денег, лучше бы их совсем не было!

Немцы совестливые оказались. Паня-то девчонкой с матерью в плену была, вот они за это теперь к каждому празднику ей денег присылают из Германии. И даже к Рождеству и Пасхе! Конечно, дочке отдавали — ей нужней: зарплата небольшая, одеться надо, а тут внук появился…

А у них с Паней все вроде есть — огород, коза опять же…

— Дед, ты где?

Ой, Сергей уже приехал, а он и не заметил.

Старик медленно дошел до дома. Уже смеркалось. Солнце катилось за соснами к закату, мягко освещая августовское небо, на котором не было ни облачка. Стволы сосен нежно розовели в последних лучах, ветки их тихо покачивались, прощаясь с уходящим днем.

— Дед, ты чего раскис? Садись давай! — Сергей резал колбасу, укладывал на хлеб, делая нехитрые бутерброды. Водочка уже была разлита в граненые стопки, каким-то чудом сохранившиеся с давних времен. Чокнулись, закусили. Сейчас бы огурчик солененький… «Надо в погреб слазить», — подумал Старик. И тут же вспомнил, что погреб пустой, — как пусто везде в доме, на чердаке… в душе.

После трех стопок Старика развезло и стало клонить в сон.

— Ложись, дед, — Серега разобрал постель. Нашлось какое-то белье, подушка, одеяло. Старик снял ботинки и лег, не раздеваясь. Липкий сон подполз к нему и увлек в свою бездну.

Замелькали рваные картинки: вот мать с сестрой, молодые обе, вроде на базаре.

А с ними Паня его… почему-то такая, как сейчас. Покупают кроликов маленьких, пушистых. Старик успел подумать: «Ведь у самих только что крольчиха окотилась, еще-то зачем? Сена опять же много надо…» И вдруг окрик: «Ну, сука старая, где деньги?» А как ОНИ-то на базаре оказались?

И не боятся среди бела дня…

Он в ужасе вскочил на постели. Огромная неприветливая Луна заглядывала в окно круглыми удивленными глазами. Кроны яблонь сомкнулись в сумраке ночи, скрывая под собой таинственные тени. Было так тихо, что любой шорох заставлял его вздрагивать. Он уже отвык от этой тишины в большом городе, где никогда не смолкали за окном звуки снующих автомобилей. Сейчас он был рад, что в соседней комнате похрапывает его внук. Здоровенный балбес, уж тридцатник скоро стукнет, а все в жизни неустроен. То одна была девка, женился на другой, мальчишка родился. Да быстро разругались, а теперь третья уже… как-то у них все быстро.

И в кого он такой?

Неожиданный звук заставил его вздрогнуть. За окном раздался глухой стук входной калитки.

Господи, неужели опять?! Наверно, никогда ему не забыть той страшной ночи…

…Проснулся он от удара по голове. В доме шарили фонариком. Двое мужиков, наверно, молодых еще, переворачивали все вокруг. «Где деньги, сука старая?» — это третий, наклонившись над Паней, орет на нее. Паня стонала от боли, корчась на полу и прикрывая руками голову.

Бандит бил ее ногами, зло матерясь. Старик было рванулся к ней на помощь, хотел крикнуть, что нельзя ее бить по голове и денег у них нет… но тут же получил удар в живот. «А ты, юродивый, деньги отдашь или мы прикончим твою старуху?!» И еще удар, и еще…

Сколько продолжался этот кошмар, он не помнил. Их лепет, что денег нет, только еще больше злил грабителей. Наверно, он потерял сознание… когда очнулся, уже светало. Как хотелось тогда, чтобы это был сон… Но нет — на полу лежала его Паня, видно, подняться не было сил. Он встал, все тело ныло, подошел к ней. Дышит… вспомнил про мобильный телефон, позвонил дочери…

Потом часто спрашивал себя— за что?! Уже больше семидесяти лет на свете живет, не обижал вроде никого. Ну, может, выпьет когда, с Паней поругается… да в молодости дрался с парнями — дразнили кривоногим. Да и правда ноги колесом, так ведь не виноват он — рахит был в детстве, а теперь, к старости, ноги и совсем заплетаться стали. А тогда обидно было слушать.

А чтоб напал кто да избил — ни при советской, ни при какой власти такого не было!

Господи, ты уж прости меня… в церковь не ходил, с детства коммунистам поверил, что Бога нет. А мать, покойница, слезы утирала, когда его перекрестить хотела, да он не давался…

Горечь разлилась в душе и непрошенными слезами выплеснулась наружу. Когда-то такие уютные, а теперь постылые и враждебные, стены приблизились в темноте к постели, как бы гоня Старика вон из его родного дома. Нет, зря он сюда приехал, только душу растравил. А хотел несколько дней пожить… может, сарай починить…

Он тяжело поднялся, подошел к столу, выпил водички. Хороша, колодезная… не то, что в городе.

И засобирался.

За окном негромко свистнула первая электричка…

Электронщики

Ужасно хотелось спать. Вера с трудом разлепила веки, потянулась. Старый диван жалобно скрипнул под ней. Но это было совсем не потому, что Вера толстая, совсем нет. Она всегда следила за своей фигурой, даже зарядку делала, когда дома никого не было. Дома, правда, всегда кто-то был…

Чего-то она задумалась, надо срочно в ванную — умываться да в туалет, а то потом не попасть будет — все проснутся.

Она вскочила со своего диванчика, на котором умещалась только в согнутом виде, быстренько прошмыгнула в ванную комнату. Коротенько умывшись, сложила свою постель, сунула в шкаф, стоящий в коридоре, включила чайник. Ну, вот теперь ее «комната», она же кухня и столовая, готова к приему домочадцев.

В квартире царила утренняя суета. Двери ванной и туалета не успевали закрываться, как открывались вновь. Мальчишки уже успели подраться. Зять кричал ее дочери — опять проспали, неужели никто не может его во время разбудить! Ленка, младшая дочь, оправдывалась. Вера только покачала головой — откуда такой гусь взялся привередливый и вечно всем недовольный? Был бы инженер хотя бы какой, а то простой шофер… а выпендривается. Вера поморщилась — она сама не любила такие слова и вслух их старалась не произносить, но про себя можно!

Ей, как и всем матерям, было жалко своих дочерей, которые могли, но по злой воле судьбы не нашли себе достойной партии.

Она сварила овсяную кашу на воде с молоком, разложила по тарелочкам творог. Удачно вчера купила — недорогой. Зять, прибежавший на кухню с выпученными глазами, презрительно оглядел сооруженный тещей завтрак, распахнул холодильник, достал колбасу, отрезал себе большущий шмат, намазал маслом хлеб и, подмигнув очумевшей от такой наглости Вере, продолжил есть на ходу.

Доведут они ее — отдельно начнет питаться!

— Баб, мне тоже колбаски. Не хочу эту кашу, — это сын Ленки и этого мужлана — Игорек — заныл. Яблоко от яблони!

— Ешь кашу, она полезная. Тебе еще расти, — желая поддержать мамулю, говорила Ленка. Зять, ехидно ухмыляясь, промычал сквозь колбасу: «Ему мясо-протеины надо, чтобы расти».

И откуда слова такие знает? На протеины, между прочим, заработать надо!

В кухню вплыла Соня, старшая Верина дочка. За ней влетел Гошка и набросился на еду. Вот кому все равно, что есть. Вера его любила больше, хоть и говорила всем, что любит мальчиков одинаково.

Хлопнула входная дверь — зятек ушел на работу. Сразу стало свободнее и веселее. Вера покрикивала на пацанов, скорее мешая, чем помогая им собираться в школу. Им было тринадцать и двенадцать, и ходили они в школу уже одни.

Ну вот, ушли и Соня с Леной, и мальчики.

Оставшись одна, Вера хозяйкой прошлась по квартире. Да раньше она и была хозяйкой, когда Юрий Михайлович был жив. Квартиру эту ей родители построили, а Юрочка приехал к Вере жить. Он был большой умница, электронщик. Ученые статьи, работа в НИИ и все такое. Диссертацию писал! Но везде есть завистники. И дорогу перешли.

Юрочка переживал, начал даже выпивать. Словом «выпивать» Вера называла состояние опьянения своего Юрочки до поросячьего визга. В эти периоды Юрочка клял свою судьбу и тот день, когда он познакомился с Верой. Стыдно вспомнить, он даже называл ее «сушеной воблой». Но она его за все прощала — он ведь умный был… да и девочки росли — Соня и Лена.

Юрочка был наполовину еврей, и в нем удивительным образом сочетались самые плохие качества двух народов — мелочность и босяцкие замашки. Папа Веры, который тоже был умницей и электронщиком, выбора ее не одобрял. Но кто его слушал?

Загубив к пятидесяти годам свою печень, Юрий Михайлович отошел в мир иной, оставив своей семье самой разбираться с проблемами.

Конечно, Юрочка переживал за Соню, у которой не было счастья. Ленка, будучи на три года младше Сонечки, выскочила за этого мужлана и привела его в дом! А Сонечка решила не отставать от сестры и принесла в подоле! Так у Веры появились внуки.

Она помыла посуду за домашними, слегка пропылесосила ковер в коридорчике, думая о том, что котлеты еще есть, и супа на сегодня тоже всем хватит.

Тесновато живут. Но все же отдельная квартира, не коммуналка, как у некоторых. Сейчас их квартира очень дорого стоит! Цены на площадь — бешеные. Жаль, что продав свою замечательную двухкомнатную, они даже три комнаты не смогли бы купить… но это и не надо, пока и так нормально.

Вера вспомнила времена, когда квартиры стоили в десять раз дешевле и, если поднапрячься, можно было переехать в большую, в их же кооперативе. Но у Юрочки тогда был творческий кризис. Так Вера называла загулы своего любвеобильного электронщика, когда он неделями не являлся домой, потому что был в «командировках». Вера отогнала неприятные мысли, тряхнув головой.

Двери в комнаты не закрывались. Вера заглянула к Лене и зятю. Ужас! Такой беспорядок она видела каждый день и не уставала поражаться. Кровать не застелена, рубашки и джинсы зятька валялись, где попало. Зеркала у трельяжа не было видно от банок с кремами, притирками и лосьонами, которыми Ленка поддерживала свою красоту. Все этого охламона боится упустить!

В другой, Сониной с Гошкой комнате, было относительно прибрано.

Веру как током ударило — сегодня же четверг, а она расслабилась. Надо идти к Наталье Васильевне, старушенции с третьего этажа. Ей было уже восемьдесят пять, а Вере на двадцать лет меньше, но они проводили милые беседы, как две подружки… когда Вера убирала в квартире Натальи Васильевны.

Правда, вредная старушка, все ей не так. То туалет заставит перемыть, то пыль снова — в четвертый раз за две недели! — со шкафа стирать. Но Вера любила у Натальи Васильевны бывать. Она там отсиживалась и отдыхала от своих домочадцев. Денежки старушка давала маленькие, но все же прибавка к пенсии.

И сегодня Наталью Васильевну ждал Верин рассказ о ее романе с профессором. Роман был летом еще, на даче, то есть в деревне в Новгородской области. Там, на берегу чудесного, кристального, — как говорила Вера, озера и зародились их с профессором чувства.

Удивительно, а может — это знак судьбы, но его тоже звали Юрием Михайловичем! И самое интересное, что раньше, сто лет назад, оба Юрия Михайловича работали в одном институте, потому что оба были электронщиками.

Видимо, теперешний Юрий Михайлович более бережно относился к своему здоровью и до сих пор здравствовал, хоть и был старше ее Юрочки.

Собственно, романа-то почти и не было. Пожилой профессор просил Веру помогать иногда у него по дому, потому что его дочка бросила профессора в этой деревне с трехлетней внучкой и была такова. Приехали они с мужем всего один раз за лето.

Вера — что ж, готовила иногда и сидела с девочкой, пока профессор ловил рыбу. Приезжая с рыбалки, он давал Вере рыбешек пожарить. А это ведь полезно!

Девочка только не очень воспитанная… деду говорит: «Не хочу с этой теткой сидеть, она противная». А Вера симпатичная даже!

Но ничего этого не узнает Наталья Васильевна. А услышит она волнующий рассказ о том, как под луной, на берегу кристального озера они гуляли с профессором, говорили о литературе и поэзии.

Вера хоть и была без высшего — а женщине это и необязательно — все же интересовалась литературой и искусством. Даже ходила в Эрмитаж на курсы по различным направлениям живописи. Так что очень даже могла беседу поддержать.

И он сделал ей предложение! А жить? У него есть отличная однокомнатная квартира.

Но она так боится сказать об этом девочкам. Как они без нее будут?

Так что она пока думает.

Кусочек Парижа

Самолет пошел на снижение. Загорелась надпись «Пристегните ремни». Ольга посмотрела в иллюминатор. Там, внизу, раскинулся город ее любви, ее сновидений, ее Париж. Все-таки жизнь распорядилась так, что мечта ее стала реальностью. Хотя бы отчасти.

…Вечер в ресторане «Садко» уже подходил к концу. Оля очень устала. Конечно, у официантки денежная работа, но по вечерам так болят ноги!

Публика сегодня была более-менее нормальная, иностранцев много… правда, чаевых от них не дождешься. Вот и сейчас должны расплачиваться за пятым столиком. Но там вряд ли что обломится — французы! Известно уже всем: самые жмоты — французы и голландцы, за доллар удавятся.

Оля принесла счет уже давно и решила подойти за оплатой. Один из французов встал и протянул ей книжечку со счетом. Оля с удивлением обнаружила там десять евро чаевых!

Француз поблагодарил ее по-русски, а она, улыбаясь, ответила ему на французском. Он был удивлен… а потом они договорились о встрече.

Звали его Поль. Он был не очень молод, высок ростом, с черными глазами. Приехал с друзьями посмотреть Петербург, здесь второй день, живет в Европейской. Дома, в Париже, у него мама и… все. Уже не женат. Он не скрывал, что Оля ему очень понравилась, только повторял, что русские девушки должны быть светловолосыми и синеглазыми. Он знает, он читал. А Оля совсем не такая. Действительно, Оля была смуглой, тоненькой девушкой с каштановыми волосами и совсем небольшого роста. Замечательными были у нее глаза — живые и постоянно смеющиеся. Даже когда она грустила, а было это не часто, глаза говорили — мне и не грустно совсем, не верьте. Цвет их менялся от светло- до темно-коричневого, в зависимости от настроения. В общем, Поль «пропал» и сразу влюбился.

Ольга просто позволяла ухаживать за собой, тем более что Поль ухаживал красиво — цветы, стихи Бодлера. Он забросил своих друзей и пропадал с Ольгой целыми днями. Оля старалась показать свой Петербург с лучшей стороны. К счастью, было чудесное для этого время года — конец сентября. Пушкинский и Павловский парки стояли во всей красе, обагренные и позолоченные осенней листвой. Опавшие листья шуршали под ногами, и Ольга и Поль невольно замолкали, прислушиваясь к этому шороху…

Однажды вечером, когда Полю оставалось два дня до отъезда, он пригласил Олю к себе в номер, по-видимому не сомневаясь, что она не откажет. Но Оля отказалась. Поль был раздосадован и не скрывал этого. Видно, привык побеждать.

А Ольга и сама не знала, почему не пошла. Поль ей нравился, конечно… но, неудачно побывав полгода замужем за одноклассником, она инстинктивно надеялась на встречу с каким-то, пока абстрактным, но замечательным и надежным человеком. А Поль — сегодня есть, а завтра нет. Ни к чему это все.

Через день снова была Олина смена. «Смотри — твой француз пришел», — кивнула Катя, Олина приятельница, с которой они работали. Ольга знала, что завтра утром «ее француз» уезжает в Москву, а оттуда домой, в Париж. Оля опять обслуживала их столик, была любезна и приветлива. Поль же почти не глядел на нее. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Ресторан закрывался. Девочки-официантки усталые, но все равно веселые, потому что молодые, разъезжались по домам, кто на такси, кто на машинах со встречавшими их мужьями. Ольгу никто не встречал, и она направилась к такси. И тут ей кто-то преградил дорогу. Это был Поль. Пролепетав, что мама ждет и будет волноваться, она почти безропотно пошла за ним.

Такой нежности, такого обожания женщины по отношению к себе она никогда прежде и никогда потом не испытывала. Она была покорена, удивлена и… влюблена. Этой ночью она поверила в себя, в свою неповторимость, в свою исключительность, в свою красоту.

Оля жила с мамой и младшей сестренкой Таней на окраине Петербурга, в Рыбацком. Маленькая двухкомнатная квартира со смежными комнатами и крохотной кухней — это было все же лучше, чем коммуналка, в которой они жили много лет. Раньше с ними жил здесь отец, но два года назад он умер от инфаркта. Стыдно признаться, но девочки — Оля и Таня — почувствовали себя лучше, когда его не стало. Отец много пил, ругался с матерью, донимал девчонок. Сейчас стало тише. Трудно, конечно, но справляются. Оля хорошо училась во французской школе, язык ей давался легко, и она, пусть уже и из Рыбацкого, все равно ездила в свою школу, чтобы ее закончить, хоть это было и далековато. На уроках французского много говорили о Париже, и Ольга заочно просто влюбилась в этот город. Ей уже казалось, что она все там знает. Потом был педагогический институт, но Оля быстро поняла, что быть учительницей — не ее призвание. К тому же учителям платили за их каторжный труд просто крохи…

И вот теперь она с Полем в Париже! Город очаровал ее! Веселые, беспечные французы проводили все свое свободное время в маленьких забегаловках, крошечных кафе и ресторанах. Казалось, их никогда не застать дома.

Был уже поздний ноябрь, но Оле нравилось и это время года здесь. На Елисейских полях, где нескончаемым потоком текла людская река, она опускала монетки безмолвным живым статуям, долго стояла на мосту, глядя на темные воды Сены, сидела на ступеньках церкви Сакре Кер, нежась в лучах осеннего солнца. Оля смотрела на крыши Парижа, фантазируя о том, какие счастливые люди живут под этими крышами. Ведь это — крыши Парижа…

Как-то незаметно для себя Оля влюбилась в своего французского друга. Возвращаясь в Питер, уже на второй день скучала и начинала строить планы следующей поездки. Поль при ее приездах был нежен, внимателен, иногда даже говорил что-то об их будущем, как они летом поедут на Лазурный берег, и он покажет Оле свой любимый Сен-Тропе. Речь о женитьбе пока не шла, но как бы все подразумевалось само собой.

Днем Поль был занят на работе, поэтому Оля во время своих приездов одна открывала для себя все новые уголки этого чудесного города. Как-то, бродя по рядам художников на Монмартре, она надолго задержалась у одной из акварелей, изображающей прелестный уголок Сены.

— Очень свежо, не находите? — рядом с Ольгой остановился мужчина, поглядывающий на нее с любопытством.

— Прекрасно! Хорошо передано настроение, — искренне ответила Оля.

— Вы не француженка? — уловил акцент у Ольги собеседник. Она ответила, что да, из России, здесь в гостях. Они прошлись дальше вместе, мило болтая. Интересно, что Франсуа — так звали Олиного нового знакомого — нравились те же работы, что и Оле. Или он из вежливости делал вид, — она так и не поняла. Перед тем, как проститься, Франсуа попросил Ольгин мобильный телефон, говоря, что скоро собирается по делам в Петербург и очень хотел бы, чтобы Оля показала ему город. Оля замялась на минутку, а Франсуа сказал: «А вам не говорили, что вы очень похожи на настоящую француженку?» Она улыбнулась и телефон дала…

Сегодня был их последний — в этот приезд — с Полем вечер. Для разнообразия они сходили в китайский ресторанчик неподалеку. Еда была очень вкусная, китайцы приветливые, настроение чудесное. Оле было даже не грустно расставаться — ведь скоро они увидятся опять.

После возвращения в Питер Оля окунулась в заботы и работу. Приходилось отдавать долги — работать несколько смен подряд за девочек, которые подменяли ее, когда она уезжала во Францию. Немного разобравшись с делами, Оля вспомнила, что Поль так и не звонил еще. «Занят, наверное», — подумала Ольга и позвонила сама. Телефон не отвечал.

Поль больше так и не позвонил.

Не вспомнить теперь, чего было тогда больше — обиды или разочарования. Исчезла куда-то уверенность в себе, в своей привлекательности и исключительности. Никогда она больше не будет счастлива, никогда! И не дай Бог опять влюбиться. Чтобы опять себя почувствовать несчастной? Да и в кого влюбляться — кругом или нищие, или бандиты, или пьяницы. Нищей она быть не хотела, пьяницы отпадали сразу — пример отца хорошо помнила. А бандиты — бандиты и есть, сегодня жив, завтра — неизвестно. Да и не влюбишься по принуждению. Это только в кино так бывает.

Серая, холодная погода апреля соответствовала Олиному настроению. Почему-то апрель в Питере всегда был ненастный. После ярких дней марта, когда уже казалось — вот она, весна, пришла, встречайте, прочь мороз и темень, да здравствуют светлые денечки с ручьями и повеселевшими птичками, — наступали хмурые апрельские дни, шел снег и даже метель мела.

И уже не верилось, что через какие-то три недели начнут набухать почки на сирени, а на черемухе проклюнутся листочки. Оля посмотрела на календарь и невесело усмехнулась — через полтора месяца они с Полем собирались поехать в Ниццу и Сен-Тропе!

От грустных мыслей отвлек звонок мобильного. Говорил мужчина, по-французски! Оля вздрогнула. Но это был не Поль… кто? Франсуа? Она еле вспомнила, кто такой этот Франсуа…

Он забрал Жана из садика, поиграл с ним на детской площадке, и они направились домой.

Там их уже ждала няня, чтобы посидеть с мальчиком, пока он поедет встречать жену.

Убедившись, что цветы расставлены красиво, как она любит, везде порядок, на кухне чистота, с любовью оглядел спальню. Они с женой долго искали и нашли тогда то, что нужно — итальянскую спальню с огромной кроватью, зеркальным шкафом, все в черно-белых тонах. Дорого, конечно, но очень красиво! Вообще, он гордился своей квартирой с высоченными потолками в старинном доме, из окон которой была видна набережная. Однако, пора. Он положил бутылку шампанского в холодильник и вышел из дома…

Ольга села в такси и назвала адрес. В Париже она останавливалась в маленькой квартирке, которую снимала в Латинском квартале. От ее любимого центра далеко, но цены здесь гораздо ниже. Да и бывает она в центре часто, в каждый приезд. Тогда, давно, после расставания с Полем, Оля спрашивала себя — кого она больше любила — Поля или Париж? Да, да, Париж был для нее одушевленным существом, приятелем и другом. Ответа она не находила.

Прошло время и, поразмыслив и немного успокоившись, Оля нашла место в туристической фирме и, благодаря своему отличному французскому, стала ездить сопровождающей с группами туристов. Каждый раз, рассказывая о достопримечательностях Парижа, она, сама не отдавая себе отчета, все искала глазами Поля, надеясь на чудо, на встречу. И однажды, набравшись смелости, поехала к нему домой.

Поль не отрицал, что немного испугался Олиной настойчивости и потому решил прервать отношения. А теперь, наверно, поздно начать все сначала?.. Прошло уже три с половиной года, как они не виделись, но, наверное, что-то осталось от прежних чувств, и теперь в каждый Олин приезд они снова встречались. Оля была счастлива…

Мимо проносились городские улицы, мелькали яркие витрины магазинов, уже украшенные к предстоящим праздникам. Он рассеянно глядел на дорогу. Почему-то вспомнилось, как он впервые наткнулся в компьютере на переписку жены с незнакомым мужчиной. Переписка была очень краткой — приветы, поздравления — ничего особенного. Насторожило то, что жена при его вопросе смутилась, а потом возмущенно потребовала не лезть в ее почту.

Да, он был виноват сам. Понадеялся на свое обаяние, а про годы-то забыл. Двадцать два года — разница, оказывается, большая. У него это был второй брак. Первая жена была вечно недовольна его любовью к матери, частыми поездками к ней, его холодностью, невниманием.

И в результате в один, совсем не прекрасный для него день он узнал, что она изменяет ему.

Он сразу же развелся. И затосковал. Депрессия продолжалась долго…

И вот однажды он встретил эту девушку, влюбился, а потом женился, очертя голову. Хотя мама была против. И повторилось то же! Нет, он должен спасти свое счастье, тем более теперь был Жан — его сокровище, его чудо, его продолжение. Ничего, что в детском саду его иногда принимали за дедушку. Какое ему до всех до них дело! Главное — чтобы сын и жена были рядом с ним. Для этого он не остановится ни перед чем.

Вспомнилось, как были поражены его родные и друзья, когда он объявил, что уезжает из Парижа. Жена была в шоке. Как, уехать из города, который стремятся увидеть миллионы людей во всем мире, о котором мечтают и которым восхищаются! Им так повезло, они живут здесь! И уехать! Ради чего? Но он стоял на своем, приводя какие-то доводы, споря и горячась. В конце концов, жена уступила с условием приезжать сюда хотя бы иногда.

И вот сейчас она возвращается из Парижа. Он отлично знал, что хоть ездила она по делам, но наверняка опять встречалась со своим любовником. Ничего, он переждет. Они далеко теперь друг от друга, время и расстояние ее излечит, и все будет хорошо. Он верил. О Париже он очень скучал, особенно часто почему-то вспоминал жареные каштаны…

Ольга в этот приезд что-то очень устала. Группа попалась разнородная, большинство туристов волновал не Париж, а распродажи в магазинах. Это ее раздражало, она комкала экскурсии и раздражалась еще больше. Захотелось домой…

За окном самолета кончились заснеженные поля и перелески. Начинался Петербург. И Ольге было приятно увидеть его загорающиеся огни в наступающих сумерках. Еще немного времени, и она увидит сына, обнимет его, поцелует. Такой милый мальчик! И очень похож на нее.

Самолет приземлился. Оля включила мобильный телефон, и он сразу зазвонил. «Привет, все в порядке?» — услышала она голос мужа. «Да, уже сели, скоро буду». И неожиданно для себя добавила: «Я соскучилась».

В толпе встречающих, среди деловых людей с табличками, приодетых бабушек, ожидающих своих русских дочерей с французскими внуками, водителей такси, ловящих пассажиров, выделялся не очень молодой мужчина с чудесными розами в руках.

Это был ее Франсуа, ее кусочек Парижа.

«Привет! А я тебе жареных каштанов привезла!».

На водах. Письмо подружке

Привет, Верочка! Как ты там? Вся, наверное, в работе, аки пчела?

Пишу тебе из Западной Чехии. Решили с Серегой полечиться. Но пока неделю я одна, а он потом подъедет.

Слушай, как тут здорово! Природа красивая, на нашу похожа. Знаешь, я думала, что только в Павловске и Пушкине такая осенняя красота бывает. А здесь не хуже, уж точно. Деревья золотые и красные, листья под ногами шуршат. И дождей нет!

Ты, наверно, удивилась, что я тут. А у нас теперь модно на водах отдыхать. Как в царские времена. Говорят, вода, которую мы здесь пьем, чудодейственная, все содержит, что нужно — железо и все такое. Только надо обязательно по два литра в день выпивать, а то эффекта не будет. Так врачи говорят. Интересно, сами-то они пробовали? Вода, конечно, не очень противная, но и не шампанское, сама понимаешь.

Ходим воду пить к Колонаде, там источники. После осмотра и сотни вопросов врач мне выписал Каролинку пить. Важно так сказал: «Вам поможет именно эта вода!» А потом оказалось, что половина отдыхающих пьет Каролинку, а другая — Рудольфа. Интересно, неужели у нас у всех одинаковые симптомы?..

Из процедур мне минеральные ванны очень понравились. Раздеваешься, ложишься в ванну, вода теплая, приятная. Запах немного сероводородный, но полезно-то как! Лежишь, а по тебе пузырьки бегают. Здорово!

Правда, мне один раз не повезло — в одной комнате две ванны оказались. Я внимания сначала не обратила на перегородку, легла. Лежу, мечтаю. Вдруг дверь открывается, а я повернуться не могу, не вижу, кто вошел, только слышу — кого-то за перегородку приглашают. Такой всплеск раздался, как у ныряющего бегемота в зоопарке! Лежу, молчу. Женский голос: «А вы откуда приехали?» Я отвечаю: «Из Питера». Она: «А мы с Москвы». Так и сказала — «с Москвы»! Позже я поняла, что если так отвечают, значит, от Москвы километров триста будет…

Она: «А вы в этом санатории уже были?»

Я: «Нет, в первый раз».

Она: «Ой, мы так разочарованы! В прошлом году в четырехзвездочный ездили, в этом в пятизвездочный решили. А какие это пять звезд — номера маленькие, в ресторане рыбу редко дают и готовить ее не умеют, сухая, как вобла. А там и выпечка свежая, и суп, как в России, и главное — косметический салон большой, не то, что здесь — живопырка. Так мы вчера там были, кремов накупили, ведь в Чехии все настоящее, не то, что у нас. Так я себе на шестьсот евро купила, а дочке на четыреста, ведь ей еще не так нужно, как мне… и вам советую… знаете, где этот санаторий?..»

В это время вошла медсестра, сказав, что мой сеанс окончен. Я оделась и, выходя, невольно заглянула за ширму, отделявшую меня от «москвички». Там, заполнив собой все пространство ванной, лежало нечто слоноподобное. Да на такие поверхности тела и на шестьсот евро крема маловато будет!

Народ здесь всякий. Наших, русских, много. Но и немцев полно — им близко — меньше ста километров ехать. Возраста пожилого, но и молодые попадаются. С такими молодыми у меня казус получился. А было это в римских банях, которыми так гордится наш пятизвездочный санаторий. Во второй половине дня мы ходим туда, потому что процедур уже нет. Вот я пошла как-то раз и решила все по полной программе там пройти, чтобы эффект лучше был.

Думаю: «Сначала в сауну, потом в парную, потом в бассейн». Посидела в сауне. Жарко, птички поют… скучно. Пошла в парную, из нее тоже быстро вышла, ведро воды на себя опрокинула… дай, думаю, по дорожке похожу. Дорожка такая есть — в одной вода ледяная, в другой — горячая. Только туда завернула — остолбенела! Парочка немецкая по этой дорожке ходит, в чем мать родила! И гогочут! Меня увидели — заулыбались, руками машут — присоединиться приглашают. Но я бочком-бочком — и на выход!

Какие все-таки эти немцы раскованные! С другой стороны, в бане и надо быть без всего, а не в купальниках. Но ведь недаром существуют мужские и женские классы. Или у них все вместе? Потом в ресторане при встрече эта парочка все мне улыбалась и «гутен таг» говорили…

Наших, конечно, за версту видно… и еще казахи выделяются. Они ходят только в спортивных штанах. Если видишь человека в спортивных штанах, причем везде — в ресторане, на улице, и если даже он не похож на казаха — точно казах! Наверно, спорт у них очень развит…

Кормят здесь много и вкусно. А я-то мечтала похудеть! Куда там. К весам и подходить боюсь. Но не одна я страдаю. За соседним столом в ресторане — компания «с Москвы» — мужчина и две женщины. Одна-то жена, а другая — подруга. Пока не поняла — ее или его. Так эта подруга приходит пораньше, обходит внимательно шведский стол, берет капельку овощей и начинает их медленно есть… худющая… одета в самовязаное, рюшечки и пр. Потом приходит другая и начинает метать все подряд — от салатов с майонезиком до жаркого с картошечкой. Первая некоторое время смотрит на это безобразие, а потом напоминает толстушке:

— Наташа, ведь ты худеть хотела…

— Ларис, отстань. Ты же знаешь — вчера переволновалась из-за Кольки… до сих пор успокоиться не могу! А от волнения у меня аппетит разыгрывается…

Причина большого аппетита у толстушки каждый день новая. Теперь мне кажется, что если Наташа — то непременно толстуха, а Лариса — как селедка…

Без Сереги мне, конечно, скучно.

Познакомилась с парочкой из Питера. Ничего такие, интересные. А познакомились в бассейне. Хотя бассейном это трудно назвать. Скорее на большую ванну похож. И мелкий такой же. Плавать только по диагонали можно, и то это будет три гребка. Ну, вот я решила поплыть, а этот морж (он как морж отфыркивается) уже весь бассейн занял. Говорю: «Здрасьте, вы тут не один…» А он: «Присоединяйтесь», и улыбнулся. Я уже тоже было заулыбалась, и тут его жена подплывает. Она взвешиваться ходила. Теперь ходим везде втроем.

Они люди не бедные. Она — вся в золоте и каменьях. И он — с перстнями. Смешной — когда разговаривает, руку часто к лицу подносит, волосы поправляет. А все для того, чтобы его перстни заметили. Ну, как он плавает — уже понятно. Все разбегаются, видя такой класс! А в ресторане — умора! Он садится за стол и вдет, пока жена ему все принесет. Она, бедняжка, туда-сюда, туда-сюда. А он еще попробует — да в сторону отставит — мол, «не то». А когда «то» — жена на своей тарелочке все съест и у него с тарелки подъедает. Но тоже худеть очень хочет, как я.

Они здесь не первый раз, так что для меня экскурсоводами были на первых порах. А то в нашем санатории и заблудиться можно. И вообще они много повидали — слушать их любопытно.

Завтра на концерт симфонического оркестра Западной Чехии идем. Программа хорошая — Штраус, Моцарт… говорят, достойно внимания. Дома-то у себя не ходим, как и в музеи. Знаем, что всегда успеется…

Верочка, заканчиваю. Сейчас на газовые уколы побегу. Была только один раз и кричала, как резаная — так больно! Но — полезно для кровообращения! Мой знакомый Валентин медсестру, которая газовые уколы делает, Эльзой Кох прозвал. По-моему — в точку! Она и внешне похожа — здоровенная блондинка. Не говоря уже о боли, которую причиняет. И еще приговаривает — «идет, идет, идет». Это ее газ по моему телу идет. Кошмар!

Пока. Целую. Катя.

P.S. Посылаю тебе фото. Это я со своими новыми питерскими знакомыми в королевской ванной. В этой комнате короли ванны принимали — Карл, Людовики… нас пустили сфотографироваться. Валентин, думаешь, на троне сидит? Мы тоже так думали, сфотографировались, а потом разглядели, что это — кресло-горшок. Красивое, правда?

К.

Сочельник

В бухте царил штиль. Скромные катера и крутобокие яхты, маленькие лодочки, стоящие в будни на приколе, гляделись в свое отражение в воде, на которой не было даже мелкой ряби.

Он сидел в своей машине и ел сандвич. Сегодня с листьями салата, а вчера с тонким ломтем сыра. Хотя, сыр бы и не надо есть — холестерин и все такое.

Он улыбнулся. Просто лет было столько, что чуть больше холестерина или чуть меньше — уже не имело такого значения. Справа и слева от него стояли машины. А в них сидели люди и жевали свои ланчи, любуясь на воду. Это было гораздо приятнее, чем сидеть в душном офисе.

Какая девушка красивая! Не худосочная, стройная, все при ней. Зачем только бегает? Он вообще не понимал, зачем они все бегают вдоль залива с восхода солнца и до заката. И даже в темноте, когда и дорожки не видно — все равно бегают!

К машине подошли две женщины.

— Хелло, мистер Эндрю, как поживаете? — это одна из них — соседка, а вторую он не знает.

— Спасибо, все хорошо.

Они обменялись ничего не значащими приветствиями. Эндрю знал, что и этим женщинам не интересно, как он на самом деле. И он отвечал то, что положено, не вдаваясь в подробности. Так было принято в этой стране.

— Ланчуете?

— Да, уже заканчиваю, пора на работу.

Женщины поулыбались, пожелав Эндрю хорошего дня, и продолжили свою прогулку быстрым, очень быстрым шагом — чтобы не потолстеть.

— Странный старик… он что, еще работает?

— Нет, — ответила та, что была соседкой Эндрю. — Но он зачем-то всем говорит, что работает, хотя давно на пенсии.

И они пошли дальше, продолжая оживленно разговаривать.

А он завел мотор, развернулся и решил поехать в супермаркет. Как-никак, завтра Сочельник, потом Рождество — самый главный праздник в году. Надо было все сделать как полагается, как было всегда, несмотря на то, что он теперь один.

Долгую они с Анной прожили жизнь, привыкли друг к другу. Любил ли он ее? Наверное, нет.

Стыдно признаться, он не очень переживал уход Анны. Отнесся к этому, как к должному — все когда-то умирают. Зато он теперь свободен. Совсем.

Эндрю снова улыбнулся, вспоминая, как его ревновала Анна. Они прожили вместе почти сорок лет, и она всегда его ревновала, и в молодости, и даже в старости. Может, потому, что была старше Эндрю на несколько лет. Он не знал, почему. Повода вроде не давал.

Хотя парень он был видный — высокий, всегда поджарый, как гончая. И даже к старости не потолстел, не обрюзг. И не бегал никогда, между прочим.

А к женщинам был равнодушен. Почти всю жизнь прожил здесь, а не смог привыкнуть ни к здешнему климату, ни к здешним женщинам. Женщины были деловые, самостоятельные, а климат очень жаркий.

Вот и сейчас плюс тридцать пять каждый день, жаркое лето, а надо Рождество встречать. Ну, какой это Сочельник?

Одно слово — Австралия!

…Эндрю вздохнул, разбирая продукты. Уже разложил все в холодильнике, не забыв поставить молоко в теплое место, чтобы быстрее скисло — для мизерты, и вспомнил, что не купил свежих огурцов. Ведь мизерта без огурцов — не мизерта. Ну ладно, завтра еще успеется.

Все равно ему не сделать настоящий рождественский польский ужин — карпа нет. Он вспомнил, что мама готовила карпа в соусе с миндальными орехами и изюмом.

Мама! Такая любимая и родная, она осталась в памяти красавицей-полячкой, еще совсем молодой. Она так переживала за него, хотела ему счастья, лучшей доли. И благословила его тогда, согласилась с ним, двадцатилетним парнем, что надо бежать из Польши куда-нибудь на запад, здесь не будет ничего хорошего.

Он так и не узнал, как взбесился его отец — ярый коммунист, узнав, что сын сошел на английский берег и исчез…

— Эндрю, вы дома? — Эндрю вздрогнул: «К кому это?» Потом вспомнил — это ко мне, это я — Эндрю.

В стеклянной двери виднелось лицо соседа Майкла. Он был чуть моложе Эндрю. Может, шестьдесят пять?

— Дома, заходите, Майкл.

— Глория меня послала. Приходите к нам на Рождество. Что вы один будете?

— Спасибо, Майкл. Может, ко мне гости придут. Если нет — буду с вами.

— Эндрю, а вы видели — корабль из Европы пришел, Квин Элизабет. Нет? Огромный, в порту.

Красавец! Ну, так вы приходите, не стесняйтесь.

Дверь закрылась, Майкл ушел восвояси. Да, он не знает, что настоящий поляк никогда из дома в Рождество не уходит. Рождественская ночь волшебная, даже иногда животные разговаривают. Правда!

Эндрю вспомнил свое последнее в той жизни лето, как они с Беатой встречались у фонтана перед Двором Артура, где встречаются все влюбленные Гданьска, гуляли вдоль канала по тенистой аллее. Он держал ее руку в своей, рассказывал о дальних странах, в которых они вместе побывают. Надо только дождаться Сочельника и загадать желание. И все непременно сбудется.

Почему-то сейчас, спустя почти полвека, он даже помнил, в какое платьице была одета Беата — белое в синий горошек. И еще на ней были белые носочки. Почему помнил? Да потому, что любил…

Но как случилось, что тогда забыл… забыл про маму, про Беату, про Польшу. Окунулся с головой в водоворот новой жизни, в новую страну… даже имя поменял.

…Эндрю сморил сон с беспорядочными картинками безводных пустынь и палящего солнца.

Он проснулся в каком-то смятенье. Наскоро приняв душ, начал прибираться в доме. Первое Рождество он будет отмечать без Анны. Женщин в доме нет, но он и сам все сделает.

Жарко было с утра. Включил кондиционер, пропылесосил ковер, — надо бы его совсем убрать, и без него жарко, — протер полы. Вроде, все.

Нет, надо картины протереть. Он взял влажную тряпку и стал тщательно протирать свои картины и фотографии в рамках. Почти на всех были изображены или корабли в море, или яхты и лодки на причале. Видно, что хозяин был моряком. Да, был.

Но якорь брошен давно… «Пятьдесят лет назад», — подумал Эндрю. Нет, он не жалел, что больше не был в море.

Как-то само получилось, что за все эти годы он только раз сплавал с Анной на кораблике на Тасманию, в Хобарт. Но это только посмотреть — не моряком. И то Анне было тяжело — море штормило. Да, здесь между Австралией и Тасманией всегда так — погода через десять минут может поменяться. Вдруг налетает ветер, и волны вырастают до небес. А что вы хотите — ревущие сороковые!

Эндрю тогда снисходительно ухаживал за страдающей от морской болезни Анной. Сам он был в полном порядке. Моряк!

…Эндрю накрыл стол на двоих. Две красивые тарелки, синие с белым, бокалы для шампанского. Он подумал немного и поставил еще один прибор — для нежданного гостя. Ох, чуть не забыл! Достал из шкафчика бутылку водки Vyborova и положил ее в морозильник. Здорово, что в Сиднее можно купить напиток из любой страны — американский, французский, русский, польский — какой хочешь. Лишь бы деньги были.

А деньги у него были. Трудолюбивый и настойчивый, он сколотил приличный счет в банке. Да еще и Анна не была транжиркой и модницей, как некоторые. Покупала только необходимое. Только его, Эндрю, старалась одевать получше. Поэтому он ходил на службу всегда прилично одетый.

Да и дома все было, как у людей. Эндрю оглядел свой дом взглядом постороннего и остался доволен. Не стыдно привести кого-нибудь. Например, Беату…

…Сон качал его на океанских волнах. Ветер трепал волосы и сыпал брызгами в разгоряченное лицо. Борта белой лодки поднимались то справа, то слева. Все пространство между лодкой и небом было заполнено кричащими белыми чайками, которые спрашивали его: «Куда плывешь? Туда плывешь?»

…Эндрю проснулся с мыслью: «Сочельник! Столько надо сделать!» Во-первых, одеться надо хорошо. Эх, Анны нет — посоветовался бы, что более прилично. Он жил в Австралии очень долго, но все равно его смущала привычка австралийцев везде ходить в шортах, — будь то бар или банк. Все-таки он не так был воспитан, и считал, что есть места, куда в шортах появляться неудобно.

На все его возражения Анна снисходительно улыбалась только — типа, ведь ты не австралиец. Да они и сами-то все не австралийцы. Кто-нибудь да откуда-нибудь когда-то приехал. Кстати, ему это очень нравилось. Здесь все были свои и, даже чувствуя акцент, продолжали дружелюбно общаться. Не как в Европе, где, если ты не коренной житель, то уж точно человек второго сорта.

…Эндрю подумал, что целый день впереди, и очень жарко, но все же выбрал не футболку, а белую рубашку с короткими рукавами и светлые брюки.

Была середина дня, когда он подъехал к теплоходу Квин Элизабет. Девятипалубный красавец стоял у причала, гордо развесив свои флаги.

Он знал — конечно, это случится. Но надо же — прямо к Сочельнику.

Беата подбежала к его машине и, ничего не говоря, села рядом. А говорить и не надо было, они ведь в мыслях все сказали друг другу.

Сейчас он покажет ей свой любимый Сидней, его Куджи с белым песком и огромными океанскими волнами, играющими со смельчаками серферами, Дарлинг Харбор в зеленом ожерелье и такой синей водой, что резало в глазах. Они выйдут на яхте в океан, и она увидит китиху, которая с китенком заплыла в Сиднейскую бухту, наверно, чтобы познакомить китенка с людьми…

Везде, где бы они ни появлялись, на них обращали внимание, оттого, что они были очень красивой парой. И еще потому, что Беата была в платье в горошек и беленьких носочках…

…Она убежала так же быстро, как и пришла. Сказала только: «Я так люблю тебя, Войцех».

Войцехом его звали в той, другой жизни. Так назвала его мама в честь святого Войцеха.

Но это имя он вспомнил только сейчас.

…Он снова сидел в машине на берегу залива и смотрел на закат. Солнце покидало его и уходило туда, где была когда-то его родина.

Вдруг что-то больно царапнуло его сердце, потом еще и еще, сильней и сильней, словно кто-то трудно отталкивался от него твердыми, жесткими ножками. Войцех опустил голову, чтобы посмотреть, кто же так сильно толкается, да так и остался сидеть с опущенной головой…

А это была его душа. Она белой птицей взвилась над Войцехом и полетела, опережая уходящий день, через горы и океаны, обгоняя солнце.

Вот уже берег холодного, неприветливого моря по которому стальными морщинами перекатывались волны. Вот и старый город на берегу.

Птица летела над Королевской дорогой, мимо Ратуши, черкнув крыльями по ее башне, мимо улицы Девы Марии, где гуляли Войцех и Беата. Давно.

Этот дом.

Здесь уже почти все готово к Сочельнику. Двое мальчишек украшали елку. Молодая женщина носила блюда на стол. Пожилая вынимала из духовки пирожки. Седой мужчина расставлял бокалы на столе.

— Беата, а почему лишняя тарелка? Кто-то еще придет?

— Вацлав, ты же знаешь, так положено. Всегда ставим тарелку для нежданного гостя. Каждый год ты меня спрашиваешь. Поставь бокал.

— Ну, не ворчи, поставлю.

Раздался негромкий стук в окно. Беата почему-то вспомнила Войцеха. Где-то он теперь? Жив ли? Она посмотрела на окно. В него заглядывал зимний гданьский вечер.

Больше никого не было…

Белая птица очень устала. Она оттолкнулась от окна крылом и полетела в сторону моря, чтобы соединиться с другими чайками, которые вечно кружили над водой, перекрикиваясь на своем языке и купаясь в прохладных брызгах морской пены…

…Бегущие по дорожке вдоль залива поглядывали на неподвижно сидящего в машине, опрятно одетого старика. Казалось, он спал, уронив голову на грудь.

Они бегали даже в канун Сочельника.

Австралийцы.

Сидней

В холодном плену

Начинался день, а за окном было по-прежнему темно.

Надя прислушалась к себе. Вроде ничего не болело. Но таблетку от давления все равно примет.

Включила радио, чтобы узнать, сколько градусов. Пока играла музыка, Надя умылась, выпила чайку. Есть не хотелось. О, ничего себе — минус сорок один! Диктор и сам удивился.

Кот Матвей даже не вставал, продолжая спать в своей корзинке, свернувшись черным, пушистым комочком на тепленьком одеяле. Чувствует, что холодрыга.

Вчера Надя звонила дочери в Питер. Так у них там ни снега, ни мороза, а Новый год скоро! Все говорят — глобальное потепление. Да, везде потепление, только не здесь. Хоть бы на несколько градусов морозы отступили. Поглядела в окно — конечно, на улице ни души. Одинаковые сиротливые дома-коробки глядели на мир замерзшими стеклами. Она по телевизору видела, что где-то тоже на севере дома разными красками красили. Чтобы не так серо было…

Ох, как там собака? Надя подогрела супчик, налила в миску, вышла на лестницу и спустилась на пролет ниже. Здесь, у батареи, на старом Надином одеяле лежала симпатичная дворняга Найда. Около нее копошились четверо щенят.

— Вот и холод тебе не помеха — задумала зимой рожать, — укоряла Надя свою подопечную, подвигая ей миску. Найда, будто понимая, что да, мол, виновата, любовь не спрашивает, взглянула Наде в глаза и только потом стала есть. Щенки пищали, тыкаясь в мамочку.

Вот куда их девать? Хорошо бы пристроить кому. Надо на аэродроме спросить. Найда-то красавица, прямо настоящая лайка. Только кто папаша — неизвестно. Так что в кого детишки пойдут, непонятно…

Надя вернулась домой и стала придумывать себе занятие. Гулять, конечно, холодно — не пойдет. А вот прибраться надо — ведь Новый год скоро. Она переложила по-другому в стопочки и без того аккуратно сложенное белье, протерла мебель от несуществующей пыли.

…Может, надо было там, на Большой земле остаться? Как ее все уговаривали — и сын, и дочь, и брат мужа. А где бы она там жила? Они с мужем, когда он был еще жив, купили дочери квартиру в Питере. Так что во второй комнате она могла бы жить. Но, проведя там несколько месяцев, Надя поняла, что Большая земля не для нее.

Почти всю свою жизнь она прожила в маленьком северном городке, где все друг друга знали, ее, Надю, уважали за добрый нрав, деловитость. Кем она здесь только ни работала. И на телефонной станции, и в магазине, и няней подрабатывала — детишек из школы забирала.

А большого города она боялась. Вечно грохочущий машинами, равнодушный, весь какой-то железный, он пугал Надю своей безжалостностью.

На даче у родственников тоже было неуютно, хоть и относились к ней хорошо. Все не свое!

Нет, приживалкой она не могла жить.

Конечно, если бы внуки были… Надя, давно достигнув «бабушкиного» возраста, с нежностью глядела на здешних мальцов и девчонок. Хотелось погладить по голове, прижать, приласкать… а вот своих внуков Господь не дал. Она уже и надеяться перестала. Хоть и семейные ее дети, но что-то все не так у них, как у людей…

Надя горестно вздохнула. Вот что там у них здорово, так это лес. Она так любила лес, что могла часами бродить по нему, и ей не надоедало. Любила ходить одна, не боялась заблудиться. Иногда ложилась на траву и смотрела сквозь ветки в небо. Деревья ровно шумели над головой, рассказывая только им понятные истории. Как в детстве, в старом подмосковном лесу…

Здесь леса нет, и нет такой травы, только мох. Ведь их поселок, можно сказать, самый северный. Зато есть тундра, и летом там так здорово! А грибов сколько бывает. Она улыбнулась, вспомнив какие полные корзины маслят приносила прошлым летом. Самой, конечно, не съесть, так соседям, Коле с Ирой отдавала. Жарили.

А они тоже ее не забывают — Коля то овощей привезет, то рыбы хорошей сам наловит или у рыбаков купит, и ее угостит.

Рыбалка здесь знатная, недаром поселок «Большая вода» называется. По-эвенкийски.

…Надя принялась вытирать подоконник. За окном по-прежнему было темно.

Ну, ничего, еще пять месяцев, и тундра начнет оживать.

Она дождется.

В электричке. Письмо подружке

Привет, дорогая!

Давно тебе не писала. А сегодня чего-то потянуло «к перу, перо — к бумаге»… Интернет интернетом, а иногда хочется листок в руке подержать, а порой и перечитать.

Хочу тебе о своем путешествии рассказать. В электричке. Да, не смейся. Действительно это было путешествие, путешествие в незнакомый мир.

Дело в том, что у Сереги машина сломалась, чего-то там полетело, он взял мою «Шкоду», и пришлось мне на электричке на дачу ехать. Ты не представляешь — теперь все по-другому. Года два назад можно было сесть без билета, по вагонам ходила какая-то банда якобы контролеров и собирала деньги за проезд, не давая взамен никакой бумажки-квитанции. Я несколько раз тогда ездила (помнишь, две бабули жили у нас на даче?) и все время думала — а что, если другая «бригада» войдет, а денежки уже этим отдали? Потом поняла, что у них, конечно, связь есть и договоренность — кому какая электричка «достанется».

А теперь, не представляешь, турникеты пропускные поставили, — суешь туда билетик, зеленый свет загорается — проходишь. И что самое неприятное для «зайцев» — чтобы выйти, надо на станции снова турникет пройти! Во как!

В вагоне народу оказалось много — пятница. Но мне удалось найти местечко и сесть. Я не выспалась — «Олимпиаду» с Серегой допоздна смотрели. Ну, думаю, подремлю. Ан, нет! Только поезд тронулся, входит мужчина и давай чудо-клей предлагать.

Мол, клеит все — от бумаги до кирпичей. И стоит в десять раз дешевле, чем в магазине. «Ну, — думаю, — надо купить. Сереге пригодится». Мужчина очень меня благодарил, когда я ему деньги отдавала…

Дальше поехали. А за окном деревья зеленые, поля… здорово все-таки, когда о дороге думать не надо, не за рулем… лес густой, осины, березы. Вот бы сойти — грибов насобирать!..

«Пакеты полиэтиленовые, цветные, до десяти килограмм выдерживают!» — в начале вагона на месте прежнего мужичка с клеем стояла невзрачная женщина, одетая Бог весть как, явно «не местная». Руки ее были заняты всевозможными пакетами с картинками на них. Мне кажется, я такие лет десять назад видела. Аляпистые… кошмар! Женщина долго расхваливала свой товар, а вид у нее был грустно-обреченный. Пакеты никто не брал. Когда она проходила мимо меня, я купила у нее два — жалко тетку стало. Мне кажется, она была счастлива.

Я опять стала глядеть в окно. С другой стороны вагона прогрохотал встречный поезд, я невольно отпрянула от окна и заметила, что с соседней скамейки на меня поглядывает немолодой мужичок, по виду — работяга. Он заметил, что я смотрю на него, подмигнул и жестом фокусника достал початую бутылку напитка коричневого цвета и предложил мне! Выпить!? Я была в шоке и возмущенно отвернулась…

«Руки милой, как две большие птицы…» Откуда-то появился баянист и козлетоном выводил что-то, похожее на романс. Да… баянист, продолжая петь, пошел по вагону и, к моему удивлению, народ совал ему в карманы деньги. Бумажные! Артист забирал денежку и, если деньги давала женщина, он брал ее руку в свою, делал двумя руками волнообразные движения. Видимо, в его понимании это должно было напоминать «две большие птицы». Народ радовался…

Тетенька рядом со мной блестящими глазами смотрела за баянистом и, когда он подошел к нам ближе, протянула ему две зеленые бумажки — двадцать рублей! Мужичок-работяга, предлагавший мне выпить, оживился при виде музыканта, кинул ему десятку и предложил пропустить стаканчик. Баянист, по-моему, уже где-то приложился, поэтому от угощения отказался.

Тогда мой «ухажер» заказал ему «Мурку». И они вдвоем затянули этот неугасающий хит. Народ подпевал.

Тебе не описать моего состояния. Я как будто попала в дешевый кабак… наконец, песня кончилась, баянист, собрав последнюю дань с благодарных слушателей, удалился. Я с облегчением прильнула к окошку. Вид леса успокаивал, но голова болела…

И тут как прорвало мою соседку.

— Молодец он, правда?

— Кто? — спросила я, не успев сделать вид, что задремала.

— Да музыкант! Всем настроение поднял! А вы где работаете, девушка?

Я что-то буркнула про туризм.

— А как вас зовут? Меня — Галина Алексеевна.

Я назвалась Эллой.

— Редкое имя. А вот у нас в отделе…

И пошел рассказ о конструкторском бюро, что-то там делающем для флота, о том, что отставных моряков-офицеров (на флоте-то сокращения, знаете?) пристраивают к ним на работу, а они и ходят-то через раз, а к ним — постоянным — отношение начальства очень строгое, особенно к дисциплине (на пять минут нельзя опоздать!), а как премию распределять — так этим отставникам больше других дают. Она, Галина Алексеевна, принципиально все начальству сегодня высказала, не могла дольше терпеть несправедливости, потому что Романову — бывшему капитану второго ранга — на две тысячи больше, чем ей, заслуженному человеку, премию дали, а он опоздал четыре раза (у нее все записано!), а три дня совсем на работу не приходил, без больничного, будто с сердцем что-то. Знает она, какое это сердце — меньше надо к бутылке прикладываться., правда, Варвара Дмитриевна, ведущий конструктор, намекнула ей, Галине Алексеевне, что надо быть поосторожнее с разоблачениями. Сокращения, и все такое. А она, Галина Алексеевна, ничего не боится. Правда дороже!

Вот ее муж, бывший правда, очень мало выпивал, она не позволяла! Ведь от женщины все зависит… только перед разводом… Галина Алексеевна остановилась на минуту, чтобы перевести дух и набраться сил для продолжения увлекательного рассказа. В это время я, чувствуя, что больше не выдержу, извинилась, сказав, что уже приехала. Электричка как раз подошла к станции… я перешла в другой вагон, так как ехать мне было еще три остановки.

В соседнем вагоне царило веселье. Ты, наверно, уже догадалась… там наш баянист пел про «две большие птицы». Скрываться мне было некуда, я достала десятку и протянула музыканту…

Ты знаешь, когда я шла от станции к дому, ощутила в полной мере прелесть деревенской тишины. Ты меня не поймешь — у вас там все время тишина… все-таки дача — это здорово. Голова моя все равно не сразу прошла…

Вот, Верочка, рассказала тебе о путешествии. А то ты пешочком на работу и с работы по своей липовой аллее ходишь, никакого гомона и песен. Так и жизнь пройдет! Шутка.

Как там тетя Валя? Передавай привет. Серега спрашивает — есть ли яблоки в этом году? А то осенью нагрянем!

Целую тебя. Пиши.

Твоя Катя.

Р. S. Да, тот клей пришлось выкинуть — ничегошеньки не клеил, меня даже Серега отругал, мол, обмануть меня — пара пустяков.

А пакеты я на память оставила. О путешествии.

Пока!

Вырица

Корсет

Корсет жал немилосердно.

Наташа наморщила свой носик и поглядела на сидящих неподалеку княгинь Востровских. Неужели им тоже так неудобно? По виду не скажешь — смеются. Хотя неизвестно, что друг другу шепчут, когда веерами прикрываются.

Было душно, как перед грозой. Нестройные звуки настраиваемых музыкантами инструментов диссонансом врывались в ровный гул голосов прибывших на бал. «Не буду больше никогда оладьи их есть, пусть не уговаривают», — сердито подумала Наташа.

Зазвучала музыка. Прямо к Наташе направлялся высокий мужчина в военном мундире. «Хорош, не то, что наши…» Она не успела додумать, чем же гораздо лучше этот кавалер, чем «наши», как уже неслась в вальсе, шелестя юбкой по сверкающему паркету.

Почему-то она знала, что танцует с князем, что князь недолго с ней будет и вообще скоро умрет, и потому смотрела на него с жалостью и как бы со стороны. Князь, напротив, был очень весел и рассказывал Наташе, что ему скоро на фронт, там командовать некому, а французы, в общем-то, премилые люди, но приспичило им с Россией воевать. Наташе хотелось крикнуть князю: «Не надо к французам ехать! Вы там погибнете», но она только молча улыбалась.

Вальс кончился. К ним подошел приятель князя, Петр. Он был довольно смешной наружности, в очках, с немного рассеянным взглядом. Князь представил Наташу как свою будущую жену!

Но она не хотела за него замуж, ведь он скоро погибнет, и она останется вдовой. Плакать и носить черные платья! Такая перспектива совсем не устраивала Наташу, и она, помимо своей воли, стала улыбаться его другу, отчего князь нахмурился и отошел от нее…

Грянула мазурка, и Наташа кружилась по залу уже с новым партнером. Пышные платья чудесных расцветок мелькали со всех сторон, как бы вовлекая Наташу в изумительную, неповторимую радугу, которая пела веселой мелодией! Она забыла про корсет и была очень мила, — как ей казалось. Подумалось: «Ведь не училась никогда танцевать, а так ловко у нее получается». Потому что слух хороший, — еще в школе говорили.

Кружиться с Петром было здорово, но вот совсем он Наташе не нравился как мужчина.

Она поймала на себе взгляд усатого красавца. Он был одет в какой-то яркий мундир с нашивками. Голубые глаза сияли и притягивали. Вот кто ей нужен…

Сладкая истома разлилась по телу Наташи. Ах, как чудесно целуется этот молодец!..

Они одни… здесь совсем темно, пахнет сеном. Руки, смелые и горячие, ласкают Наташу и, наконец-то расстегивают ее корсет… блаженство…

«Наташка, вставай, хватит спать!»

«Кто это кричит?.. И где гусар?»

«Давай, давай подымайся, день на дворе ужо. Уткам и курам я давала, а ты хоть поросенку вынеси…»

Ой, да мать это. Разбудила, не дала сон досмотреть.

«Да поднимесси ты или нет? Здоровенная девка, уж скоро замуж пора, а делать ничего не хочить. И не ходишь никуда, хоть бы на танцы сходила».

«Не танцы, а дискотека. Что ты все по-деревенски разговариваешь, ведь не старая еще?..»

Наташа сладко потянулась.

«Ты у нас больно городская! Все у телявизора сидишь, как бы все не просидела. Вон у Востриковых сын с армии пришел, не пьеть, на шофера выучился…» Мать продолжала ворчать, гремя в кухне кастрюлями.

За окном плескалось утро раннего лета. Старый сад, загородив дом от дороги, завязывал на своих ветках крошечные яблочки с выпяченными губками-цветками. Свежий ветерок гонял по синему небу беспечные белые облака. Через распахнутые окна в дом доносились веселые песни птиц, радующихся лету и своему семейному птичьему счастью. На невидимом за густым кустарником пруду гоготали кем-то потревоженные гуси. Деревня!..

Наташа встала, умылась, подошла к зеркалу. Да, не мешало бы похудеть. Из зеркала на нее смотрела симпатичная мордашка в завитках светлых волос. А фигурка-то подвела — полные плечи и совсем не тонкая талия.

Она села к столу. Завтрак был обычный — горячая картошка, соленые, еще с прошлого года, огурчики, вареные вкрутую яйца. Сколько раз просила она мать не варить яйца по часу!

Нет, все то же… один ответ: «Отец так любить».

«Наташ, а я нонче оладышков напекла, — говорила мать, входя в «залу». — Кушай, доченька, со сметанкой!»

— Не буду я больше твои оладьи есть!

— Да чтой-то ты? Любила всегда… — причитала недоумевающая мать.

Наташа улыбнулась — ведь она же ничего не знает про корсет!

Этюд в полутонах

День прохладными ладонями касался лица и, теряя минуты, проплывал над остывающей землей…

Тишину тревожил негромкий плеск, доносившийся с излучины широкой речки, словно там резвилась стая уток. Но нет, уток там не было, это вода, переливаясь блестящей сталью, билась о кромку тонкого льда, радуясь уже недолгой свободе. У самого берега, где летом на приколе стояли лодки, речка замерзла, и пожухлые травины торчали темной охрой над сероватым ледком.

Интересно все же, куда деваются маленькие рыбки зимой, в ледяной воде? Те самые рыбки, которые испуганными стайками бросаются прочь из-под ног, когда входишь в воду. Быть может, спят в мягком иле?..

Снега выпало еще очень мало, он еле прикрывал траву, тут и там прорывавшуюся из белого плена бесстрашной зеленью. Лес по берегам речки гляделся картиной в пастельных тонах.

Прибрежные безымянные кусты длинными прутьями темновишневой оторочкой выделялись на фоне бурой осоки.

Серые стволы ольхи протягивали в прохладу тонкие веточки, увешанные коричневыми сережками. Сережки находились в постоянном раздумье — распуститься или нет, оттого что короткие морозные дни перемежались длинными оттепелями.

На другом берегу речки, в сизом облаке оголенных ветвей белели стволы берез, тонкими свечками вздымаясь вверх.

Счастливей всех красовались сосны — стройные, с воздушной кроной цвета дымчатой зелени.

И взрослые, и молодые, они напоминали обворожительных женщин, красота которых неподвластна времени…

Огромные ели стояли с видом завистниц, о чем-то осуждающе переговариваясь между собой, как старушки вечерком на скамеечке, чуть покачивая тяжелыми темно-зелеными лапами.

Долгими белесыми тенями по небу плыли сонные облака. Соткать цельное покрывало у облаков пока не получалось, они часто отрывались друг от друга, обнажая бледно-голубые рваные лоскуты.

Внезапно налетевший ветер наморщил только недавно гладкую воду, коснулся крылом верхушек деревьев, пошуршал засохшими камышами, охлаждая и без того озябшую землю.

Деревья зашумели, передавая друг другу весть о скорой, грядущей зиме. Она спрячет речку под белый панцирь, сверкающими иголками инея разукрасит ветки, укроет лебяжьим пухом уснувшую землю, не оставив полутонов на своей чернобелой картине…

А сейчас прозрачный воздух проникал в мысли и чувства, делая далекими и нереальными сожаления о похожих, улетевших днях.

Оредеж, декабрь

Сумасшедшая

Нике никак не удавалось передать на листе постоянно меняющийся цвет воды. Бутылочно-зеленый разбавлялся темно-бирюзовым с мутно-синими разводами. Белая пенная оторочка у волны капризно разрывалась тут и там. Волны выдыхались у берега, смирели и, затихая тонкими прозрачными блинами, умирали, оставляя на песке зеркальное отражение неспокойного неба.

Недалеко от берега, стараясь поймать хорошую волну, резвились серферы. По всему было видно, что это не новички. У них здорово получалось встать на свою доску на гребне и вместе с заворачивающейся водной спиралью скользить по ее поверхности. Балансируя, как эквилибристы в цирке, они танцевали на волне, стараясь вместе с ней прожить ее жизнь до конца.

Сегодня погода для серферов была идеальной — нежаркая, с высоким и длинным прибоем. Постепенно смеркалось. На берегу царила неспешная каждодневная суета. Вдоль кромки воды ходили туда-сюда люди, получающие от этих прогулок особое удовольствие. Ходить было очень легко, ноги не проваливались в песок, спрессованный и прибитый до гладкой твердой поверхности миллионами без устали набегающих волн.

В нескольких местах на берегу были воткнуты красно-желтые флаги. Здесь дежурили машины спасателей с лодками на крыше. Все знали, что надо купаться в промежутке между флагами и только тогда тебя обязательно кинутся спасать, если что. И это было правильно, потому что невозможно контролировать весь длинный, на многие и многие километры простирающийся берег…

Время близилось к пяти. Спасатели предупредили купающихся, что пляж закрывается, собрали флаги и уехали. В океанском прибое остались самые отчаянные, уверенные в себе серферы. Потом ушли и они.

Небо потемнело и на горизонте оделось грозовыми тучами. А Ника все сидела со своим мольбертом и смотрела на океан. Вдруг она вскочила на ноги и даже подпрыгнула на месте, чтобы получше видеть, что происходит там, за прибрежной полосой. Среди волн мелькнуло что-то черное! Ника взобралась на дюну, стараясь увидеть лучше то, что скрывали суетящиеся волны… нет, это не он…

От воды отделилась и полетела вдоль моря черная птица, названия которой Ника не знала…

Вот уже месяц она приходила сюда и ждала… Ника не обращала внимания на удивленные и сочувствующие взгляды людей, видящих ее ежедневно с утра до вечера сидевшей на берегу с мольбертом и напряженно всматривающейся в неспокойный прибой. Многие считали ее «не в себе», но ей было безразлично мнение окружающих…

…Тогда тоже был чудесный для серферов день, так похожий на этот — хмурый, но с длинной волной.

ОН поцеловал ее, уходя кататься, и сказал, чтобы через два часа приходила на берег. Они пойдут до конца пляжей вдоль океана. Там, где кончались отели, у них была тайная дюна, где им так нравилось сидеть вдвоем вечерами, и где никто не мешал любить друг друга…

Ника повалялась на диване, потыкала кнопочки у телевизора, выпила кофе. Так прошло полтора часа. За три недели, что они были здесь, она поняла, что раньше идти бесполезно — он еще не накатался, и придется ждать. Но дома делать было нечего, и она пошла на берег.

«Наверно, будет гроза», — подумала девушка, глядя на синие тяжелые тучи, закрывавшие небо. Свежий ветерок гулял по волнам, срывая пену. Она села ждать…

Прошло много времени, ОН так и не появлялся… она в волнении ходила вдоль берега и всматривалась в нескольких серферов, катающихся на волнах. Трое из них были в черных костюмах, как у Него. Ника помахала рукой. Никто ей не ответил… через некоторое время совсем стемнело, и Ника вернулась в отель.

Номер встретил ее тишиной и пустотой. Предчувствие чего-то неизбежно горького охватило Нику. Где же Он?.. Она постучала в номер, где жили его друзья. Да, они видели Его сегодня, но вечером не ходили кататься, поэтому не знают, где Он…

Ночь прошла в ожидании знакомых шагов и вздрагивании при каждом стуке. В отеле веселились, звучала музыка… никому не было дела до ее переживаний. Ника неподвижно лежала в темноте и вспоминала…

Они познакомились с Ним в Национальной галерее в Лондоне. Ника долго не могла отойти от картины любимого Уильяма Тернера, вглядываясь в игру солнечного света, так мастерски и неповторимо переданного великим художником.

— Извините… вам нравится? — спросил молодой человек по-английски, но с непривычным акцентом.

— Очень! — ответила Ника.

— У нас в Австралии так же красиво.

Рядом с Никой стоял и улыбался высокий молодой человек с немного рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом.

Он два года учился в Лондоне в университете и временно здесь жил…

За три дня, которые оставались у Ники до конца путевки, Он показал ей Лондон. Ника влюбилась в этот необыкновенный город и влюбилась в Него…

Потом были письма, звонки… и вот она здесь, на берегу Тихого океана, и почему-то его нет рядом…

Нике не хотелось верить в плохое, и утром она с Его друзьями пошла к спасателям, взволнованно объясняя, что Он пропал, Его надо искать… те завели моторы катеров и несколько часов утюжили прибрежную полосу… все было бесполезно… его так и не нашли…

Восьмилетний Тимоша слонялся по квартире, думая, чем себя занять. Погода за окном слякотная, гулять не хотелось, солдатики тоже надоели. Он подошел к маме и посмотрел, что она рисует. Опять море! Сколько таких картин она уже нарисовала… на сегодняшней картине снова было хмурое небо над морем, высокие волны доставали до туч.

— Мам, а почему у тебя на картинах всегда плохая погода?

— Так мне нравится… в плохую погоду волны больше… не мешай…

Тимоша вздохнул и сел к телевизору. Ника встала из-за мольберта, решив, что на сегодня достаточно. Надо бы ужин приготовить. Потом проверить у сына уроки, уложить спать… потом опять одинокий вечер… Ника тоскливо вздохнула и вдруг встрепенулась — сегодня же будет продолжение сериала! Она, никогда раньше не смотревшая сериалов, неожиданно увлеклась этим фильмом. Идея была такая, что будто бы утонувшего мужчину нашли рыбаки, он постепенно вспомнил, кто он и откуда, и через несколько лет вернулся домой к тем, кто его ждал… наивно, конечно… но ведь так, наверно, бывает…

И еще — этот богатый австралиец, который купил за большие деньги ее картину на Невском… он рассказал ей, что живет в Йоркшире, в Англии и очень тоскует по своей Австралии. И ее картина, на которой все так похоже, как в его любимом Квинсленде, будет согревать его душу…

Это тоже знак судьбы…

Судьба… все-таки ей грех жаловаться. У нее замечательный сын… она признанная художница, за границей ее называют русской маринисткой… а ведь ей нет еще и тридцати… и у нее была любовь!

— Тим, ты что смотришь? От телевизора можешь оторваться? — спросила она строго, входя в гостиную.

— Мам, смотри, чемпионат мира по серфингу показывают. Классно! — мальчик завороженно глядел, как вдоль кромки волны ловко скользили спортсмены, срезая своими досками гладкий пласт воды.

Ника села рядом с сыном и посмотрела на экран. Там, под ярким южным солнцем корреспондент брал интервью у победителя — рыжеволосого австралийца со счастливым обветренным лицом. Парню было лет девятнадцать. Его мокрые светлые волосы весело торчали в разные стороны, белозубая улыбка то и дело появлялась на лице чемпиона, не скрывавшего своей радости и что-то увлеченно говорившего о волне.

«Похож на Него, — подумала Ника. — Он ведь тоже был одним из лучших».

— Мам, я тоже хочу на доске в океане кататься.

— Никогда! — Ника выключила телевизор.

— Ну почему?

— У нас нет океана, негде кататься.

— А туда поехать нельзя? — кивнув в сторону телевизора, спрашивал мальчик.

— Нельзя.

Обиженный Тимоша занялся своими солдатиками…

…Самолет шел на снижение. Длинный и тяжелый перелет подходил к концу.

— Мам, смотри — океан! — теребил Нику неугомонный сын.

Она внимательно посмотрела в глаза мальчика, синие, как у Него.

— Тим, а ты знаешь, как по-английски будет твое имя?

— Нет.

— Тимоти.

— Почему ты так назвала меня?

— Так звали… зовут твоего отца — Тимоти. Тимоти Кросби.

— А почему он нас бросил?

— Он не бросил. Он здесь. Мы его найдем.

За окном самолета было видно, как на берег набегают синие волны с белой кружевной пеной. Заходящее солнце подсвечивало горизонт из-под розовых облаков, и казалось, что там, на востоке, есть еще один закат…

Ника улыбнулась. Ей впервые захотелось нарисовать океан в хорошую погоду…

Место, куда они прилетели с Тимошей, называлось Серфере Парадайз — рай для серферов…

Австралия, Голд Кост

Встреча

Лена с Галей подошли к автобусной остановке. «Здесь быстрей машину поймаем», — сказала Галка. Вечерняя Охта жила своей жизнью. Народ «гулял» по Бродвею — так местные называли улочку из симпатичных ларьков, где все можно было купить быстро и не дорого. А главное, удобно — надо тебе колбаски или только помидоры — идешь к определенному ларьку и берешь, что надо. Поговаривали, что все скоро уберут, и будут одни супермаркеты. Конечно, это тоже удобно, можно сразу отовариться. Но что греха таить, там часто покупаешь то, что и не хотел вовсе, так как трудно пройти мимо красиво разложенных продуктов. Соответственно, и денег больше тратится. Да и удобно только тем, кто на машине ездит. Ленина подружка была женщина одинокая и «безлошадная». И, наверное, это теперь уже вряд ли изменится. Поэтому она сетовала по поводу будущего исчезновения Бродвея.

Пока разговаривали, стал накрапывать дождик. Обе женщины, Лена и Галя, стояли, вытянув вперед правые руки, пытаясь остановить машину. Долго никто не реагировал. Наконец, резко затормозила вишневая «восьмерка». Молодой парень за рулем спросил: «Вам куда?» — «Кировский район, Маршала Жукова», — ответили женщины хором и засмеялись. «Садитесь», — парень открыл дверцу. «А сколько стоить будет?» — спросила Лена. «Договоримся, не волнуйтесь», — был ответ.

Галя нарочито посмотрела на номер, поцеловала Лену в щечку и сказала: «Я позвоню». Это она всегда делала «для острастки», чтобы водитель понял — номер его запомнили, и не дай Бог, что случится, мало ему не покажется. Лена очень любила свою институтскую подругу, но виделись они редко, потому что жили на разных концах города…

Словно прочитав Ленины мысли, парень спросил: «У подруги были?» — «Да, — ответила Лена, — Жалко, живем далеко друг от друга». «Я вот тоже в Кировском живу, и Охта мне — как другой город» — «Подрабатываете?» — неожиданно для себя задала Лена неприличный вопрос. «Да нет, — парень засмеялся, — мама попросила к бабушке съездить, отвезти кое что». Лена внимательнее пригляделась к парню. Было ему лет девятнадцать, худой, волосы темные, коротко стриженые. И что-то такое знакомое показалось Лене в его улыбке, словно они уже где-то встречались.

«А вы — хороший сын, папе с мамой помогаете», — с улыбкой сказала Лена. «Маме, отец умер, когда мне всего пять лет было» — «Извините ради Бога, нехорошо получилось» — «Ничего, я даже плохо его помню».

Они замолчали. Парень ловко управлял своей «восьмеркой», лавируя в потоке автомашин.

Было начало октября, стояла чудесная погода, пожалуй, даже слишком теплая для этого времени. Лена, сама «из осени родом», обожала это время года за легкую печаль и свежесть.

Вот и сейчас деревья приветливо помахивали ей ветками всех оттенков желтого, иногда роняя, как бы отпуская в свободное путешествие свои листья… дождик кончился.

«Не возражаете — я немного открою окно?» — спросила она. «Нет, пожалуйста».

Она с удовольствием вдохнула свежий, чуть влажный воздух. Было еще довольно светло, солнце садилось где-то за домами, пробиваясь последними лучами через их строй.

«Наверно, завтра хорошая будет погодка», — подумала она и почему то вспомнила такой же хороший день в начале октября много, очень много лет назад…

…Когда они приехали, было уже темно. От автобусной остановки дошли быстро, торопились.

Вадим держал ее за руку, она не понимала в темноте, куда они идут, полностью ему доверяясь. Открыв дверь в дом, он зажег свет. Половицы ужасно скрипели под их шагами, и весь пол был не горизонтальным, а каким-то наклонным. Тусклая лампочка под абажуром освещала комнату посередине, оставляя простор для фантазии, что же там по углам. Но им не нужен был свет и все равно было, какой здесь пол. Как голодные, они накинулись друг на друга, целуясь и срывая одежды. Волна необычайной нежности подхватила их и понесла в прекрасный одурманивающий омут…

Потом был ужин при свечах, легкое вино. Полуодетые, они уже не стеснялись друг друга, и все не могли наговориться… а потом Вадим читал ей Апухтина, которого очень любил и хотел, чтобы стихи понравились Лене. Назавтра бродили по лесу, он показывал ей свои грибные места. Они нашли много белых, и Вадик все повторял, что это Лена такая счастливая и притягивает удачу. Она удивлялась, что вроде поздно для грибов, как-никак — начало октября уже. На что Вадим со знанием дела и улыбкой заядлого грибника объяснял Лене, что белые грибы растут до морозов, и сейчас особенно хороши, потому что мух нет.

Лес весь блестел от ночного дождя. Сети паутинок сверкали на солнце пойманными дождевыми каплями. Лена шла рядом с Вадимом по заброшенной лесной дороге, где лужи были на траве.

Как в детстве! Лена была счастлива. Здесь забылось, что где-то там, за этим дивным лесом — муж, уехавший со своими студентами в колхоз, сынишка у бабушки, родители Вадима, не понявшие, почему их сын так настаивал на том, что им не стоит в этот раз на дачу ехать, и вообще много людей, которые бы не обрадовались, увидев их вместе.

Но все это было далеко и неправда.

Вечером был необыкновенный ужин с грибами и стихами. Они опять говорили без конца обо всем на свете. Лена поняла, что еще ни разу в жизни она не встречала такого родного человека. А потом — еще одна безумная ночь…

Резко затормозившая машина вернула ее в действительность. Ленин водитель чертыхнулся.

«Чуть не врезались!» — сказал он и стал объезжать остановившийся впереди и замигавший аварийными сигналами «Форд». «Ну, ясно — девчонка, — снисходительно произнес парень. — Ох, уж эти водительницы!» Лена улыбнулась и спросила: «А жена ваша водит?» И почему-то ей захотелось, чтобы жены у парня не было. «Да что вы, какая жена? Рановато мне еще. А девушка есть, учу ее водить, но пока успехов мало». Он опять улыбнулся своей, такой обезоруживающей, улыбкой.

Лене хотелось продолжить разговор и она сказала: «А вы по знакам Зодиака совпадаете?»

«Не знаю, как это?» — он заинтересовался. «Вы только на дорогу смотрите, а я вам объясню, а то еще в аварию попадем. Вот вы кто по знаку?» — «Стрелец» — «Замечательно. Теперь надо найти четвертый от вас знак в ту и в другую сторону, и получится идеальное сочетание.

И через знак от вас — тоже хорошо. Так что ищите избранницу среди Овнов или Львов. Можно Весы и Водолей» — «Ничего себе, а она у меня Рыбка» — «А вот ни Рыбки, ни Девы вам категорически нельзя» — «А что будет?» — «Да ничего, просто так друг друга и не поймете никогда, в душе чужими останетесь. Или давить друг на друга будете» — «Надо же, как интересно. А я и думаю — чего все время ссоримся, она обижается на меня. Да… а вы в своей жизни руководствовались только астро-советами?» — «Да нет, все само получалось, — Лена засмеялась, — поздно про совместимость узнала. А вот доказательство, что было у меня совпадение, я не заметила. Мимо, можно сказать, прошла…»

…Лена уже плохо помнила, как они с Вадимом расстались. Конечно, их отношения были замечательными и яркими и, наверное, это была Любовь. Но вот так взять и в одночасье все разрушить она не могла. Как не могла и мужа своего обманывать. Мучилась какое-то время, потом поняла, что ложиться в постель с ним не может. Начались ссоры, Лена подхватила сына и уехала к родителям в Пушкин.

Каково же было ее удивление, когда Вадим не приехал к ней ни в первый, ни в какой другой день. Она сама (сама!) ему позвонила, и они встретились. И тут он ей признался, что у него тяжелая форма аритмии, и жить врачи ему обещают лет эдак до тридцати пяти. Всего!

Она была потрясена, но спросила: «Ну и что? Зато мы будем вместе!» Он молчал.

Потом было много встреч — хороших и не очень, со страстными речами, со слезами, клятвами никогда не расставаться и с обидами друг на друга. Прошло, наверное, около года. Лена жила у родителей, но на развод не подавала, боясь этой унизительной, как ей казалось, процедуры. А Вадим, наверно, ждал от нее каких-то решительных действий. И дождался — Лена развелась и вышла замуж за другого. Говорили, что Вадим очень переживал, а потом женился, и они потеряли друг друга из виду…

«Вам какой дом?» — прервал ее мысли водитель. «Пожалуйста, на углу у сберкассы остановите — хочу за телефон заплатить. А там я сама дойду», — ответила Лена.

Они ехали по Ленинскому проспекту. Несмотря на то, что было около половины восьмого, проспект был забит машинами в три ряда в обе стороны.

«Ну, вот мы и на месте», — парень затормозил прямо у сберкассы. «Сколько я Вам должна?» — «Да ладно, ничего. Приятно с симпатичной женщиной прокатиться. Одному было бы скучно. Опять же почти соседи», — парень опять улыбнулся такой непонятно знакомой улыбкой. «Ну, возьмите хоть сто рублей на память», — заулыбалась в ответ польщенная Лена, положила сотню на Торпедо и пошла к сберкассе.

Народу не было совсем. Она подошла к кассе, стала рыться в сумке, доставая квитанции.

Сзади хлопнула дверь, она обернулась и с удивлением увидела своего «таксиста». «Смотрю, нет никого, решил на мобильник деньги положить». «A-а… проходите вперед, я пока все найду», — Лена посторонилась. В сумке, чисто женской, где было много нужных вещей, царил полный беспорядок. «Спасибо. Девушка, бумажку дайте заполнить — за мобильный заплатить», — обратился парень к кассирше. «Так говорите, сразу набираем, — строго ответила девушка из окошка, — фамилия имя, отчество, где живете, номер?»

«Белокрылец Сергей Вадимович, улица…» — очень редкая фамилия! Лена остолбенела. Так вот почему так знакома была ей эта улыбка!.. Парень рассчитался, махнул Лене рукой и исчез.

Это был Его сын, сын Вадима.

И мог бы быть ее сыном…

«Женщина, платить будете? А то мы закрываемся!»

С.-Петербург

Лимоны из Ментона или Пять дней привычной жизни

С погодой не повезло. За четыре дня первый раз выглянуло солнце, и Жанет с радостью подставила ему лицо. Привет, мол.

Сегодня суббота, и на море было оживленнее, чем в будние дни. Рыбацкие лодки дремали вдалеке, а вдоль набережной шла симпатичная шхуна с крутыми боками и спущенным парусом. Двое мужчин, не старых, но в годах, гордо и твердо стояли на борту и о чем-то оживленно переговаривались.

Жанет быстрым шагом, как всегда по утрам, не сбиваясь на бег трусцой (женщинам не полезно!), шла по Английской набережной в своем обалденного красного цвета спортивном костюме. Ее замечали. Жаль, что не молодые. А вот этого, с опереточными усами она уже три дня встречает. Ой, заулыбался-то как!

— Бонжур, мадам!

— Бонжур, мсье! — Жанет улыбнулась в ответ. Да… староват…

Жизнь на набережной текла в своем обычном русле. Двое мужчин, сидя на огромных камнях у моря, читали газеты. Женщина гуляла по берегу с ротвейлером. Девочка. Попа толстая, со звездочкой… она резко тянула хозяйку за поводок, когда требовалось срочно что-то понюхать. Смешная… Двое мальчишек на роликах, то и дело падая, но мужественно поднимаясь с разбитых колен, старались поспевать за своим отцом, который и сам неуверенно стоял на коньках… Рыбаки тут и там сидели на складных стульчиках, задумчиво и безнадежно глядя на свои поплавки.

Жанет дошла до перехода и вздрогнула от вскрика «Атан-сьон!» Да, тут нельзя расслабляться, когда велосипедную дорожку переходишь! Гоняют со страшной скоростью эти велосипедисты…

Сегодня Жанет предстояла еще одна встреча с агентом по недвижимости. Дело в том, что Жанет надумала перебраться ближе к морю и искала подходящую квартиру. Вчера она посмотрела двое апартаментов, с одной и двумя спальнями. И те, и другие были рядом с Променадом, но не было вида на море!

А это как раз не устраивало Жанет. Она хотела по вечерам смотреть на море со своего балкона. И пить шато. С мужем…

Вчерашний агент был симпатичный и веселый, молодой, много шутил и все старался заполучить телефон Жанет. Мол, если что-то подвернется подходящее, он сразу ей позвонит. Жанет улыбалась в ответ, но телефона давать не стала…

…Апартаменты были классные! Американская встроенная кухня, шикарная гостиная, уютненькая спальня. И — огромный балкон, метров двадцать квадратных! Жанет вышла на балкон и вдохнула морской ветер, который только что трепал гребешки волн, а сейчас касался ее волос… по лицу Жанет сегодняшний агент понял, как ей приглянулись эти апартаменты. Видимо, уже потирая руки от предстоящей сделки, он крутился вокруг нее, как юла, расхваливая достоинства квартиры.

Жанет он не нравился — суетливый, с лисьей мордочкой. Найдя недостатки в сантехнике, она сказала, что посоветуется с мужем, когда он приедет из Парижа, и позвонит в агентство.

Конечно, она готова была купить эти миленькие апартаменты… но рано, еще не время…

…На манекенах в Галерее Лафайет модели нового сезона порадовали Жанет сочетанием серого и желтого. Наконец-то! Она обожала этот цвет мол очно-желтого песка, он ей удивительно шел. Подумала — и примерила желтый жакет и серую юбку к нему. Юбка сидела отлично, а вот жакет еле застегнулся! У Жанет была пышная грудь, и иногда это служило одним из поводов ее плохого настроения. Но что делать, французские элегантные изделия не изготавливались на большую грудь! Не всегда получалось покупать, что нравилось. Вот и сейчас Жанет с досадливой гримаской на лице вышла из магазина…

Несмотря на моросивший, ленивый дождик, вечерняя набережная была полна народа.

Гуляли семьями, поодиночке, с детьми. Влюбленные парочки, которых было множество, нежно целовались на виду у всех.

Жанет захотелось посидеть на набережной и поглазеть на море. Дождик прекратился, но скамейки были мокрыми. Она нашла одну, на которой кто-то добрый оставил газету, и присела. Принялась считать самолеты. Взлетев из аэропорта, горевшего вдали бело-сине-красными огнями, они набирали высоту прямо вдоль набережной, а потом исчезали в облаках, покачивая крыльями…

Жанет посидела недолго, как обычно, и решила, что пора идти спать…

«Да, не забыть бы в холодильник положить хоть часть лимонов, а то испортятся», — подумалось ей. Третьего дня она, поддавшись ажиотажу, в Ментоне купила три килограмма лимонов за полтора евро! Многовато — три кило, но за полтора евро! Всякий бы купил…

…В холодильнике было пусто. Но это и хорошо — начался пост. «Сегодня так лягу, а завтра в О’Кей сбегаю», — подумала она.

Раздался телефонный звонок.

— Жанка, приехала? — Катин голос всегда резал ее слух высокими нотками. — Как мама? Как погода? Как тебе Новосибирск?

Жанна вовремя опомнилась, чтоб не сказать, что все пять дней лил дождь!

— Холод собачий. А мама нормально.

С Катей они вместе десять лет назад приехали завоевывать Петербург. И что удивительно, не разругались до сих пор, хотя были очень разные…

— Жанка, когда увидимся? Приглашай в гости. Небось, Лидия Ивановна пирогов напекла в дорогу?..

Жанна вспомнила о пустом холодильнике, о скорой оплате за убогенькую квартирку под крышей, которую она снимает, и за которую хозяин поднимает плату чуть ли не каждый месяц, — инфляция! — о долге в триста евро Ленке, вместе с которой распространяет косметику, о том, что аванс через четыре дня….

— Кать, я тебе перезвоню завтра, ладно? А то что-то я устала… пока.

Наверно, обиделась Катька…

На завтра Жанна приготовила джинсы и желтенький свитерок — по моде! Хотела уже ложиться спать, как раздался звонок в дверь.

— Кто?

— Да я это, открой.

Ну, вот и муж из Парижа… точно — Серега приперся. Денег просить!

— Ты что на ночь глядя шляешься? — пропуская Серегу вперед ворчала Жанна.

— Ну, чего неласковая такая с бывшим мужем? — голос Сереги слегка заплетался, от него противно пахло чем-то кислым. — Стюардесса по имени Жанна… — пропел он. — Классное имечко тебе батяня дал…

Жанна поморщилась. Нет, это не кончится никогда… три года, как они разошлись, она взяла деньгами свою часть за их однокомнатную квартиру (дура!), потратила их, конечно.

А теперь он еще ходит к ней денег просить на выпивку!

Она уже знала — значит, его бросила очередная девка, которых он соблазнял сначала своей красотой (хорош собою, гад!). Потом они разбирались, что парень он бедный, и сбегали от него. И Серега снова появлялся у Жанны…

Не сразу, но ей удалось выпроводить пьянчужку, дав ему полтинник на опохмел…

…Жанна погасила свет. Квартирку заливал свет от огромной рекламы на соседнем доме. Сон не шел.

Завтра она начнет все сначала. И тогда через год (а может и раньше!) выкроит себе несколько дней привычной жизни в Ницце…

«Здорово, что в школе классная француженка была, — думала она, засыпая. — А звали ее Басса Исаковна»…

В комнате замечательно пахло лимонами… из Ментона…

Ницца

Белый Скит

Сон прерывался, распадался на отрывки, в которых очаровательный Пуаро талантливо ловил убийцу, герой Джорджа Клуни, преуспевающий адвокат, ненавидел свою работу, а героиня Киры Найтли бродила по берегу со своим солдатом…

Самолет кружил над городом. До посадки оставалось всего десять минут, а серое одеяло облаков было далеко внизу. Интересно, что здесь, наверху, даже не угадывалось, что под ними огромный город, столица мира, — как англичане привыкли называть Лондон. Наконец, забрезжило светлое пятно. Наверное, аэропорт. Пилот что-то шутил по поводу ленивого австралийского солнца, которое не заглядывает в эти края. Довольные австралийцы, решившие посетить Европу, смеялись во весь голос. Свету всегда поражала их непосредственность, граничащая с плохим воспитанием — громко смеяться даже не очень удачным шуткам. И американцы такие же. А они нас считают хмурыми и неулыбчивыми. «Наверное, мы могли бы лучше понять друг друга, поменявшись местами», — думала Света. Но этого не произойдет никогда. К сожалению?..

Много раз она проделывала этот путь, можно сказать, через весь земной шар — от Сиднея до Санкт-Петербурга, через Лондон. И каждый раз все легче получается. А сейчас так вообще повезло — от Бангкока до Лондона у нее не было соседей, и удалось поспать часа четыре в лежачем положении. Здорово! И ноги не затекли, и к Лондону была не измочаленная, а довольно свеженькая. Когда не спала, просмотрела несколько новых и не очень новых фильмов. Некоторые понравились, но потом все перепуталось и в отрывочном виде явилось во сне.

Перелет тяжелый, конечно, выматывает. Все-таки, двадцать часов в воздухе — это многовато. Каждый раз после такого путешествия, когда хочется спать, а удобного положения не найти, и некуда вытянуть ноги, она говорила себе: «Следующий раз точно полечу бизнес классом. Надо себя уважать, любить, денег все равно никогда нет…» и так далее. Но вот наступала пора заказа новых билетов, и душила жаба — заплатить в несколько раз больше, чтобы иметь возможность залезть с ногами на более широкое кресло и пить бесплатно в неограниченном количестве шампанское… слишком дорогое удовольствие! И в результате — опять эконом-класс.

…Лондонский аэропорт жил своей привычной жизнью. Пассажиры убивали время в магазинчиках и бесчисленных ресторанах и кафе. Купив мужу по скидке «две бутылки за пятнадцать фунтов» — шотландский виски — Света решила выпить чашечку кофе. Нашла кафешку, где было мало народа, заказала капучино и воды, и уже намеревалась открыть детективчик Устиновой, как увидела Его.

Сердце забилось… она подумала — этого не может быть! Потом пригляделась внимательнее. Да, это был Он.

Он сидел через два столика от нее с чашкой кофе и раскрытым ноут-буком. Такие знакомые умные карие глаза, чуть навыкате, высокий лоб и непослушная челка. Так было всегда — стричься он не умел, вернее, попадал к тем, кто не понимал его структуру волос, их непослушность. Света несколько раз говорила ему, что неплохо бы постричься коротко, ему бы пошло. Но все оставалось по-прежнему — челка, которая падала на лоб, а он все время ее поправлял. Незабываемый жест!

Рядом с ним сидел мужчина лет под шестьдесят и рассеянно глядел по сторонам. Время от времени они перекидывались парой слов. Она напрягла слух. Говорили на немецком!

Вот, разговаривая со своим спутником, Он оторвался от экрана и скользнул задумчивым взглядом по ней. Она замерла. Не узнал!

Света была в полной растерянности. Желание поговорить с Ним сменялось на боязнь быть непонятой. Надо попытаться! Но что придумать? Как подойти к человеку, который тебя не узнает? Да к тому же — говорит по-немецки.

По-немецки она знала то же, что и большинство русских — данке шен, хенде хох, айн, цвай, драй… но он, конечно, говорит по-английски! Раньше, тогда, очень хорошо говорил…

А вдруг сейчас объявят Его самолет, и она не успеет?!

— Извините, пожалуйста, — начала Света по-английски, — нельзя ли воспользоваться вашим ноут-буком? Мне очень срочно нужно кое-что выяснить, — ничего лучше она придумать не смогла. Неудобно как!

Он, казалось, не удивился.

— Пожалуйста. Сейчас только закрою программу.

И в глазах никакого намека, что они были знакомы. Нет, не просто знакомы. Они любили друг друга! Это было давно, очень давно… но забыть все равно невозможно.

Значит, это действительно правда!..

Света потыкалась в кнопочки, вышла на какой-то сайт, буквально две минуты глядела на экран, лихорадочно думая, что делать дальше. Вернула ноут-бук с благодарностью.

— А вы из какой страны? — спросила она Его.

— Германия, Дюссельдорф. А вы?

— Из России, Санкт-Петербург. Не бывали?

— Нет, не бывал. Но очень хочу.

Конечно, хочет. Ведь Он обожал Петербург.

— Знаете, у меня даже есть русские корни, — продолжал Он, — бабушка с маминой стороны была наполовину русская. Поэтому знаю о Достоевском, Пушкине… немного.

«А Бальмонт, Ахматова, Апухтин? — хотелось закричать ей. — Ведь ты так их любил. Помнишь, как ты читал их мне наизусть?»

Но вслух она сказала:

— Здорово, редко теперь кто знает русских писателей.

— Говорят, Петербург — красивый город, — продолжал Он вежливую беседу.

— Очень красивый. Знаете, если соберетесь, я вам его покажу.

Это Ты, Ты показывал мне свои любимые места, упоенно рассказывая о Кваренги, Растрелли, Клодте…

— Еще я читал о Ваших пригородах. Пушкин, Павловск. Красиво?

— Очень!

Она сделала еще одну попытку «разбудить» его память:

— Еще недалеко от Петербурга есть замечательный остров Валаам. На Ладожском озере (В глазах — никакой реакции!). Там издавна жили монахи в скитах, — она не знала по-английски слово «скит», так и сказала по-русски.

— Что это — скит?

Вопрос прозвучал ударом бича. Бесполезно!

А как хотелось сказать — «Скиты, дурачок ты мой, это там, где ты, среди тишины, нарушаемой только шумом ветвей осенних деревьев, впервые признался мне в любви. А Валаам — это остров нашего короткого счастья, только там мы были одни, вдали от суеты и любопытных и завистливых глаз».

…Плеск прозрачной воды в маленьких заливах, шепот ветра и тихая мелодия облетающих листьев. На берегу, на подогретом сентябрьским солнцем камне, они сидели спина к спине, как старые, все знающие друг о друге приятели. И Он читал ей строки из Апухтина о печальной любви, написанные здесь. А она рассказывала Ему о Федоре Васильеве, писавшем на Валааме свои щемящие полотна.

Потом, притихшие от умиротворяющего шума деревьев, ходили к Поклонному кресту, стояли под огромной, раскидистой сосной, которая, как отшельница, отбилась от своих товарок, и в одиночестве слушала их шаги. Он сказал, что эту сосну прославил в своих картинах Шишкин, тоже побывавший на Валааме, и она с уважением еще раз взглянула на старое дерево…

А потом была дубовая аллея длиною в счастье. Вокруг не было ни души, и Он целовал ее возле каждого дерева, она смеялась от радости, в которой купалось не по-осеннему глубокое голубое небо, шелестели облетающие листья. А за ветвями, вдалеке, виднелись светлые, как надежда, стены Белого Скита…

Рассказать Ему обо всем этом было невозможно, поэтому вслух она сказала:

— Скит — это место, где живут люди, ищущие спасение в отречении от мира.

— Никогда не понимал стремления к монашеской жизни, — отвечал Он. — Без информации скучно, наверное?

— Наверное, — Света улыбнулась. — Может, если побываете там, поймете.

— Может, пойму.

Объявили начало посадки в самолет, вылетающий в Сан-Франциско.

— Это мой самолет. Я должен идти. Очень рад был с вами познакомиться. Вот моя визитка, если будете в Дюссельдорфе — звоните.

Она посмотрела на кусочек твердой блестящей бумаги. Немецкие имя и фамилия. Конечно, ничего похожего…

— А это — моя визитка. Приезжайте в Петербург обязательно. Покажу самое лучшее.

— Спасибо. Вы знаете, у меня такое чувство, что мы с вами когда-то встречались… вы точно не бывали в Дюссельдорфе?

— Точно не была.

— Тогда, наверное, в прошлой жизни, — И Он улыбнулся своей шутке.

«Если бы ты знал, насколько ты прав», — подумала она, а вслух сказала: — Успехов вам.

— И вам.

Он пожал ей руку и присоединился к своему спутнику, который вежливо стоял в сторонке.

Несколько мгновений Светка смотрела, как Он уходит от нее. Опять.

Ей хотелось догнать Его, рассказать обо всем, что с ними было в той, другой жизни, из которой Он ушел, и которую она продолжает без него. А Он живет теперь новую жизнь?

Но она знала, что не сможет этого сделать…

Ее мысли прервало объявление о небольшой задержке самолета на Санкт-Петербург.

— Что-нибудь желаете, мэм? — вежливый официант склонился над ее столиком.

Ей хотелось сказать «Да, желаю! Желаю сейчас оказаться на тихом северном острове, в желтеющей дубовой аллее, возле Белого Скита, пятнадцать лет назад…»

— Еще кофе, пожалуйста.

Она сидела и думала о том, что судьба верно распорядилась, что она не была на Его похоронах. Не намеренно с ее стороны, просто была в отъезде.

И потом не видела Его могилу.

Никогда.

Валаам

Режиссер

Женя сидела на огромном балконе гостиницы и наблюдала вечернюю жизнь курорта. Семь вечера, а на улице совсем стемнело. Рано здесь наступает темнота. Быть может, потому, что экватор не так далеко? Вспомнились долгие светлые вечера в родном Леногорске… светлые, но всегда холодные, дышащие в лицо ледяным Иртышом…

О! Вот это да! Женя чуть не подскочила на месте и пристальнее вгляделась в окно на шестом этаже гостиницы напротив. Там появился совершенно голый мужчина! И, насколько она могла видеть, молодой! Ну, может, лет 25… как она. Высок, мускулист, ни жиринки. Мужчина орудовал сковородкой и чем-то там еще на кухне. Поворачиваясь всем корпусом туда-сюда, он давал Жене возможность оценить его фигуру… хорош, ничего не скажешь! Особенно задница удалась — крепкая, мускулистая. Интересно, может, он спортсмен? Наверно, серфингист… они все здесь серфингисты…

Парень тем временем что-то приготовил и понес сковородку в гостиную. Женя досадливо поморщилась — окна гостиной были наполовину прикрыты занавесками. Она еще посидела. Парень на кухню так и не вышел… жалко!..

…Женя скучала. Три дня, как уехал муж, и она осталась с маленьким Сэмом вдвоем еще на две недели на этом Золотом Побережье. А оно ей уже за неделю вместе с мужем надоело! Сын маленький — два годика, от него никуда не денешься, даже искупаться одной нельзя. И оставить не с кем. Вот и ходит везде с коляской — в магазины, на пляж. Тоска!

Нет, не так она представляла себе жизнь в сказочной Австралии, мечтая на берегу холодного Иртыша о теплом океане! Грезились яхты, веселые прогулки, сочные фрукты… а получилось — дом, готовка, маленький ребенок и вечно отсутствующий в дальних поездках муж. Он работал водителем огромного блестящего грузовика, своей мордой напоминающего злобного бульдога. И муж тоже напоминал ей большую грустную, старую собаку… да, вот так мечты расходятся с реальностью…

Женя попробовала посмотреть французский фильм о двух сестрах, одна из которых вернулась из тюрьмы. Но фильм оказался грустным и, не досмотрев до конца, она выключила телевизор. Проверила, как там Сэм, и легла спать.

…Снился Иртыш, общага и мужчина из соседнего отеля. Он приставал к Жене, она отбивалась, стараясь заглянуть ему в лицо. Но ей это никак не удавалась…

Проснулся Сэм как всегда в шесть утра. Накормить, поиграть, погулять… старая, надоевшая программа… и так еще тринадцать нудных дней!

Нет, надо что-то делать!

Немолодая блондинистая женщина за стойкой в холле отеля равнодушно глядела в компьютер, изредка нажимая на кнопки клавиатуры. Постояльцы еще только просыпались, разбредаясь кто куда. Гостей в отеле было немного — низкий сезон. Закончились школьные каникулы, потом студенческие, основной поток отдыхающих схлынул, и только на week-end отель заполнялся людьми из Мельбурна и Сиднея, желающих на два дня вырваться на берег океана.

Сейчас несколько номеров занимали семьи с маленькими детьми, и еще в восьми номерах жили постоянные клиенты. Отель был, как и большинство здешних, апартотелем, то есть с номерами-квартирами со всем необходимым для жизни, начиная с микроволновой печи и заканчивая посудомоечной машиной. Что и говорить, жить здесь было удобно.

Входная дверь звякнула колокольчиком. Женщина за стойкой подняла голову и увидела перед собой молодую девушку. Девушка смущенно улыбалась, протягивая администраторше листок бумаги и спрашивала о какой-то Саре Уилсон. Неавстралийский акцент резанул ухо австралийке. «Полячка, наверное», — подумала она, а вслух проговорила: — Нет, мэм, на шестом у нас нет никакой Сары Уилсон. Вы что-то путаете.

— Но как же так, она мне сказала, что сегодня ночью приезжает, и забронировала у вас номер 604!

В это время открылись двери лифта, и из него быстрым шагом вышел молодой мужчина.

— Доброе утро, Маргарет! — улыбнулся он администраторше.

— Хэлло, Майк! Как дела?

— Отлично, спасибо.

Мужчина с привычным интересом скользнул взглядом по Жене (а это была она!) и уже проходил мимо, как Маргарет пошутила:

— Майк, ты не прячешь у себя никакой женщины?

— Нет, — Майк удивился, — какой женщины?

— Да вот мисс утверждает, что ночью к тебе должна была Сара Уилсон приехать…

Майк оторопело молчал, и Женя вступила в разговор:

— Моя подруга сказала, что забронировала 604 номер…

— Но я живу в 604…

— Мэм, быть может вы перепутали отель? — Маргарет уже надоела эта сценка.

— Может быть, извините.

И Женя быстро пошла к выходу, догнав Майка. Он улыбнулся ей, сел в машину и уехал.

«Классно, классно все вышло. Здорово! И вышел он именно тогда, когда я там была. А лицо у него симпатичное… мужское… теперь не расслабляться… ковать железо!»

Этот вечер наступил быстро. Женя с удовольствием искупала Сэма, уложила его спать, выпила чаю (какой чай у них вкусный!) и пошла на балкон. Она вздрогнула — под ногами что-то хрустнуло! Ее передернуло от воспоминания — так хрустели раздавленные шприцы на улицах Олска! Она наклонилась и подняла крошечного игрушечного солдатика…

Скорей на наблюдательный пост!

Сегодня она вооружилась биноклем, чтобы лучше видеть… хм… как волк в красной шапочке…

Стемнело. Огня в знакомых окнах шестого этажа все не было. «Где-то загулял мой Майк»… Женя налила себе сухого красного вина и стала разглядывать другие окна.

Вот на десятом о чем-то спорили, жестикулируя, мужчина с женщиной. Женщина была молодая и красивая, а мужичок так себе. «Богатый, наверное».

Мужчина наступал, а женщина делала отрицательные жесты рукой и пятилась от него. «Во пристал!» Потом женщина вышла на балкон, села в кресло и закурила. Жене стало ее жаль — мучается, видно, с этим шпендриком.

Она резко опустила бинокль — показалось, что женщина ее заметила. Да нет, она сидит в темноте, ее не должно быть видно.

Уже хотелось спать, а Майка все не было. «Где же он!?» — как ревнивая жена думала Женя. Пришлось лечь спать ни с чем…

Майк не выспался совершенно. Вчера был один из вечеров, которые он терпеть не мог — party, время от времени устраиваемых хозяевами клуба. Но ходить надо было… эх, поспать бы часика три!

Он принял душ, выпил крепкого кофе и поспешил вниз. Сегодня должны прийти школьники, целых два класса. Подготовить всем доски, футболки. Хорошо бы волна не подкачала. Близилась осень, и океан волновался с каждым днем все больше, как бы переживая уход лета…

Майк уже подходил к машине, как увидел рядом вчерашнюю девушку, искавшую какую-то Сару.

— О, доброе утро! Вы меня извините за вчерашнее…

— Да за что? Все нормально…

— Нет, я со своей подругой к вам пристала…

— Ну, так нашли ее?

— Да, просто я отели перепутала. Они здесь как близнецы. Я вот в соседнем живу, он точно, как ваш…

Майк поморщился — девушка явно «клеилась».

— Вы торопитесь? — продолжала наступление незнакомка.

— Да, опаздываю…

— А я хотела вас попросить подвезти меня. У меня машина сломалась.

— Извините, совсем нет ни минуты. Проспал…

Жене хотелось сказать, что, мол, нечего по ночам шляться.

— А вы здесь, наверное, старожил?

— Да…

— Может, как-нибудь покажете достопримечательности?

— Извините еще раз — у меня очень работы много…

Майк подумал, что вот еще одна готова на шее повиснуть… очень активная… и вообще — он не любил крашеных блондинок.

«Надо же! Облом!..» Женя быстро шла к своему отелю. Лицо ее пылало. Было стыдно и досадно. Подумайте, какой занятой!.. А она сына одного в номере оставила…

Женя вбежала в лифт, поймав на себе недоуменный взгляд администраторши, как две капли воды похожей на ту, другую, Маргарет. «Сестры они, что ли?»

Еще от лифта на своем девятом она услышала, как плачет Сэм. Ключ не поворачивался в замке! Еще этого не хватало! Наконец, дверь поддалась. Женя бросилась к ребенку, который сидел на полу среди игрушек и рыдал.

— Миленький, крошечка, успокойся. Мама пришла, все хорошо! Ну, что ты плачешь? Я здесь. Сейчас гулять пойдем…

Майк заехал в супермаркет после работы и долго решал, что купить. Наконец сделал выбор в пользу креветок и молодого вина. Купил ананасы, потому что вспомнил, что она их любит. Сегодня их второе свидание. Он волновался, как школьник. Она такая красивая, нежная… он вспомнил ее бархатную кожу, и мурашки пробежали по телу…

В номере быстренько собрал раскиданную одежду, почистил креветки, нарезал ананас и стал ждать. Ее все не было… а вдруг ей не удастся уйти?.. Ведь надо что-то придумывать, изобретать…

Но вот прозвучал звонок. Майк бросился к двери, распахнул ее. Она! Какие мягкие губы!.. Черешней пахнет!..

— Постой, подожди…

— Не могу удержаться, чтоб не целовать тебя… пойдем, я кое что приготовил…

Они прошли на кухню. Майк достал тарелки, бокалы… но все это быстро поставил на стол, обнял ее и начал лихорадочно раздевать… она что-то лепетала, протестуя… но и сама уже обнимала, целовала и раздевала его.

Потрясенная Женя опустила бинокль. Она все видела! Так вот почему он не заинтересовался ею — у него была другая… злость и досада бросились краской в лицо… а она-то ее жалела! Да, в его любовнице она узнала ту красавицу с десятого этажа, что вчера ссорилась с мужем. Нет, там не жена несчастная, а муж… Женя поймала себя на том, что осуждает эту женщину, как будто сама не мечтала изменить мужу с этим Майком, черт бы его побрал!..

На размышления ушел день. Женя все делала машинально и ждала вечера.

Майк пришел поздно и был один. Зато на десятом опять разгорелась ссора. По жестикуляции обманутого мужа можно было понять, что он чем-то недоволен. Ясно, чем — не подпускает его красотка, в другого влюблена.

И так Жене тошно стало, так тошно… тошно от того, что не была она никогда влюблена. А в кого было влюбляться-то? В пединституте почти одни девчонки, а вокруг — или пьяницы, или наркоманы…

Тем временем красотка, — как про себя окрестила ее Женя, — опять сидела на балконе и курила. «Небось, совесть замучила», — злорадно решила Евгения и пошла спать.

…Снилось какое-то поле заброшенное, некрасивое… Женя шла по нему, спотыкаясь на кочках и падая. Разразилась гроза, хлынул дождь, а спрятаться было негде! Да откуда ни возьмись — огромная волна (в степи!). Женя побежала прочь от волны, ноги не слушались и ватными столбами задевали кочки… послышался тихий собачий вой, жалобный, как уличная скрипка… она проснулась. Плакал Сэм. Женя успокоила его, но ложиться не стала и вышла на балкон.

Серая светлеющая ночь окутала дома, стирая очертания. На улицах было безлюдно. Тишину нарушал грохочущий океан. Женя уже автоматически посмотрела на знакомые окна. У Майка в гостиной горел свет. Забыл выключить? А на балконе красотки кто-то курил.

Ладно… завтра.

Майк с трудом дождался вечера. По дороге купил нежных розочек и поймал себя на мысли, что никогда не дарил женщинам цветов. Разве что на дни рождения… но в этот раз, видно, его здорово зацепило… как она хороша!.. И как мало им осталось быть вместе — всего пять дней. Она уезжает…

Она ждала его в маленьком французском кафе.

— Майк, спасибо за цветы… какие милые…

— Смотри, они такого же цвета, как твое платье!

— Это мой любимый цвет…

Женя медленно шла с коляской по аллее вдоль берега. Здесь было приятно гулять — с одной стороны расстилался океан, а с другой, через дорогу, располагались бесчисленные кафе и ресторанчики. Ей интересно было наблюдать за людьми, запоминать их, а потом придумывать им жизнь. Она, наверное, могла бы стать писательницей… или режиссером…

А вот и знакомая парочка в кафе! Цветы на столе, за ручки держатся, никого не боятся, глаз друг от друга не отводят… и не такая уж она красавица. По крайней мере, она, Женя, не хуже. Только немного опоздала… так бы хоть развлеклась.

Майк и красотка о чем-то тихонечко разговаривали, не замечая никого вокруг. Их окружало облако, не доступное для посторонних. Облако любви…

Женя пришла в отель в плохом настроении. Машинально кормила, мыла и укладывала Сэма, мыслями блуждая где-то далеко… часто выглядывала с балкона на соседний отель.

Ну, наконец, свободна…

Ага, явились голубки… но на этот раз «голубки» только на минуту зашли на кухню, потом снова стали лихорадочно раздеваться уже в гостиной и скрылись в спальне. Там Женя уже не могла за ними наблюдать, потому что окна спальни выходили на противоположную сторону отеля. Но и так было ясно, что там происходило… Женя даже скрипела зубами от бешенства и пыталась себя успокоить. Кто он ей, в конце концов?! Никто! Просто смазливый самец. Но ей так хотелось оказаться с этим самцом наедине… вместо этой… кошмар! Надо взять себя в руки!..

А на десятом муженек красотки в одиночестве смотрел телевизор…

Женя схватила ключи и выбежала из номера.

На ресепшене соседнего отеля никого не было. Администраторы работали только до пяти, а в остальное время с гостями можно было связаться по переговорному устройству…

Дело заняло три минуты, и Женя помчалась обратно домой. Лишь бы не опоздать!.. Села на балконе и принялась ждать.

Ага, вот выскочил из спальни Майк, надевая халат на ходу и пошел вглубь. Наверно, к двери. Через минуту в гостиной оказались оба — и Майк, и муж красотки! Да, рядом с Майком он казался еще плюгавее…

Муж что-то, видимо, кричал, разевая рот. Жене стало смешно, потому что без звука он был похож на уродливую рыбку. Потом он перестал разевать рот и кинулся к двери спальни. Майк пытался его удержать, завязалась драка. В это время из спальни выскочила полуодетая красотка (понятно — одежда-то в гостиной осталась!). Женя не отрываясь смотрела в бинокль. Кино и немцы! Муж опять что-то орал, размахивая руками. Видно, он вообще любил жестикулировать.

Вдруг все застыли. Красотка, что-то сказав, начала натягивать на себя платье. У Жени от напряжения заслезились глаза, она на секунду оторвалась от бинокля и явно пропустила важное. Когда она вновь прильнула к биноклю, Майк лежал на полу, красотка стояла, схватившись за голову, а муж-рогоносец целился в нее из пистолета!..

Потом упала и она…

Полицейские сирены разорвали вечернюю тишину городка. Им вторили сигналы скорой помощи.

Женя стояла в стайке немногочисленных зевак. Сначала вывели мужа-замухрышку, бледного, с блуждающим взглядом. А потом вынесли то, что осталось от двух влюбленных — носилки с пристегнутыми телами в черных мешках…

Женя поймала на себе взгляд блондинистой Маргарет (вызвали, наверное) и равнодушно отвернулась…

…— Тэд, привет! Это Джейн. Нет, ничего не случилось… просто я поменяла билеты, и мы прилетаем послезавтра. Нет, ты знаешь, здесь так скучно… без тебя. И Сэм хочет домой. Да и океан штормит…

Золотое Побережье. Австралия

Французский нос

Не знаю, были ли вы когда-нибудь на скачках? Я лично дома, в России, ни разу не была. А вот в Австралии… да-да, в Австралии! В Австралии довелось. У меня там дочка с зятем живут. Зять, конечно, австралиец. С одной стороны это хорошо — видишь редко, меньше нервничаешь. А с другой — не очень. Я объясню, почему. У моей подружки Галки тоже зять имеется. Так она его строит постоянно, уму-разуму учит. А он ничего, терпит, только покрякивает в сторонку. А все как теща сказала, так и делает. Мне кажется, что еще и потому зятю достается, что мужа у Галки давно нет. Так вышло. А то бы часть ученья мужу перепадала. Так я своего зятя и поучить особо не могу — словарного запаса не хватает, да и с временами английскими у меня проблемка. Но поразить его мне все же удалось.

Но все по порядку.

Не знаю, были ли вы когда-нибудь в Австралии. Если были, то несколько строчек можно пропустить. А если не были, напомню, что городов больших в Австралии всего два — Сидней и Мельбурн. Красивые города, большие, современные. Вообще-то, Австралия — страна этакого всеобщего расслабона. Народ неторопливый, вежливый, улыбающийся. А чего не улыбаться? Тепло, чисто, цветы круглый год цветут, океан плещется, по заливам яхточки снуют, Кейт Бланшетт с детьми по парку прогуливается.

А еще практически все австралийцы заядлые гейбломаны. Нет, не от слова «гей», а от слова гейбл — игра. Их хлебом не корми, дай поиграть во что-нибудь азартное. Будь то автоматы игровые (везде понатыканы), рулетка, блэк-джек, баккара, ну и, конечно, скачки. Скачки — это у них от англичан, ведь они первые Австралию наводнили, если можно так выразиться. Ну и забаву свою главную сюда привезли. И до такой степени здесь развили, что самые знаменитые скачки мира происходят здесь, в Мельбурне. Называются Melbourne Cup, что в переводе означает Кубок Мельбурна. В этот день по всей стране жизнь деловая замирает. Все или на скачках, или по телевизору скачки наблюдают. Не обязательно быть на ипподроме в Мельбурне, потому что везде, во всех городах и поселках в ресторанчиках и кафе установлены экраны, на которых показывают забеги лошадей. И, конечно, принимаются ставки — здесь же, в кафе, или по Интернету. Скачки эти происходят всегда в первый вторник ноября. Вот об этом дне мой рассказ.

Мои живут в Сиднее. Зять занимается организацией различных выставок и неплохо на этом зарабатывает. А поскольку в их фирме есть какой-то фонд на свои нужды, он сумел организовать нам привилегированное, с пригласительными билетами посещение, с местом для стоянки машины, что очень важно в этот день, так как машину негде приткнуть, потому что, еще раз повторяю, весь город на скачках.

Итак, машину поставили и по длиннющему туннелю вошли на ипподром. Народу тьма. Мужчины при галстуках, женщины в красивых платьях. И, конечно, в шляпках. Это у них тоже из Англии мода такая — на эти скачки шляпки обязательны. Я тоже принарядилась — платье новое надела, талию поясом наметила. А на голове — из перьев какой-то диковинной птицы нахлобучка красивая. В общем, великолепно выглядела. А Джерри — коллега моего зятя — сказал, что я выгляжу как жена моего зятя, а не как теща. Сказал он это со своим жутким ирландским акцентом (а ведь сто лет уже в Австралии живет!), но я все поняла. Эти слова я приняла за комплимент, а зять, по-моему, немного обиделся. Но это его проблемы.

Мы вошли в VIP-зал по своим пригласительным билетам. На входе молодые люди с бокалами шампанского и вина. Я тоже, конечно, бокал шампанского взяла и выпила с удовольствием. Надо прямо сказать, их шампанское очень от нашего отличается. В лучшую сторону. Пригласили нас к одному из столов, который для фирмачей зятя был заказан. Стол оказался красиво сервирован, и у каждого прибора книжечка положена, хорошо изданная, а там все забеги расписаны на этот день, включая здешние — сиднейские… и мельбурнский кубок, конечно.

Обстановка царила чудесная, весь народ в легком возбуждении. Кругом огромные экраны, показывающие скачки, здесь же букмекеры, которые ставки принимают. Спрашиваю зятя, как, мол, ставки делать. Он отвечает: «Говоришь номер лошади и сколько хочешь поставить. Тебе дают бумажку, где указано, сколько получишь в случае выигрыша».

Следующий забег был номер три. Посмотрела я в книжечке, две лошади приглянулись, на них и поставила — на выигрыш и на место, то есть получу денежки, если лошадь придет первой, второй или третьей. Пошла к своему столу обратно. Мальчики ходят, вино и шампанское предлагают, пиво. Я, чтобы не смешивать, снова взяла шампанское. С шампанским-то все легче с деньгами расставаться. И вдруг слышу — объявляют лошадей на этот забег по телевизору. «Номер 9 — Master of Darkness (Князь Тьмы по нашему). И показывают, как его в барьер запихивают. Меня как током ударило — первый придет!

Говорю зятю: «Первым будет, а я на него не поставила» — «Так ставь, — говорит, — еще успеешь». Я скорей к букмекеру. Ставку сделала, на место вернулась, шампанского выпила. Забег начался, лошади попеременно вырывались вперед. И! — Master of Darkness первый пришел! Я даже в ладоши захлопала! И вся компания за нашим столом обрадовалась. Якобы. Пошла я денежки получать за Князя Тьмы, и тут выяснилось, что выигрыш за место и за победу складываются. Супер! Зять тоже, вроде, рад и особенно перед товарищами своими приятно — глядите, мол, теща какова!

Перед следующим забегом решили поесть. Шведский стол очень вкусным оказался, не просто мясо и рыба навалены, а все с соусами да выкрутасами.

Однако расслабляться было нельзя. Моя соседка по столу, богатая клиентка моего зятя, молодая женщина лет так 35–37 по имени Лиса, спросила меня, на кого ставить буду в этом забеге. Я в книжечку со списком лошадей заглянула и, не задумываясь, ответила: «Unchain Му Heart». Она спрашивает, из каких соображений, мол. А я честно отвечаю: «Название нравится». Она головой покачала, а я пошла ставку делать. Поставила на эту лошадь и думаю, на кого бы еще поставить. Пробежалась взглядом по именам, одно смешным показалось, и думаю, может на Tide еще поставить? Сказала букмекеру, мол, столько-то на Тайд, взяла свои бумажки и к столу вернулась. Опять шампанское! Тут зять говорит: «Пойдемте, посмотрим забег вживую».

Спустились мы на ипподром, подошли к забору, который беговое поле окружает. Народ волнуется, забег начался. На самом ипподроме здорово так — огромный экран расположен напротив трибун. Это замечательно, на экране видно бегущих лошадей, кто вперед вырвался, а кто отстает. Забег был довольно длинный — 2600 метров. Комментатор быстро рассказывает, кто в данный момент лидирует. Слышу имена лошадей, но моих двоих — ни Анчейн май Хаат, ни Тайд не слышно. Я немного приуныла, но виду не подаю. Забег приближался к финишу. Тут народ начал имена и номера своих лошадей выкрикивать, чтобы помочь им, наверное, приободрить. Я тоже как резаная кричала — Six, six! (шесть — это был номер Анчейна). До финиша считанные метры, комментатор замолкает, потому что и ему непонятно — кто где. Финиш! Толпа вздохнула — кто с облегчением, кто с разочарованием. Я смотрю на экран — там написано: 1 — Unchain Му Heart! Я так обрадовалась, всех обнимать стала — и зятя, и Джерри, и Лису. А ей приговаривала: «Я тебе говорила» (на чистом английском), а она: «Знаю, знаю, не на ту поставила. Теперь, — говорит, — буду ставить, как ты».

Я заинтересовалась, кто там вторым и третьим пришел, ведь я еще на одну лошадь ставила. Смотрю на свой второй билет, на нем цифра 5 стоит, а я помню, что Тайд под третьим номером бежал. А зять говорит: «Вторым номер пять пришел». Я обомлела — тут тоже выигрыш. А под номером пять лошадь со смешным именем, помните? Но почему у меня номер пять, а не номер три на билете? И тут до меня дошло. Я со своим английским, когда произносила Тайд, букмекер услышал файв — пять. Да потому, что, когда ставки делают, никто имя лошади не говорит, а говорят номер.

Вот так я еще по ошибке выиграла!

Думаю: «Точно мой день!» И еще думаю: «Как бы не сглазить, ведь впереди забег года, самый главный — Melbourne Cup в три часа дня. Опростоволоситься нельзя, как зятю тогда в глаза смотреть? Не оправдала, мол, его ожидания».

Пошла денежки получать за Анчейна и лошадь со смешным названием, на которую я по ошибке поставила. Букмекер мне говорит, мол, счастливый день у вас. Да, говорю, удачный день, а сама денежки подсчитываю. И что-то не сходится.

Спрашиваю: «Что так маловато?» А он мне, простите, мол, еще сорок пять центов. Я удивленно кручу деньги, не отхожу, а уже другие за деньгами толпятся. Я отошла к столу своему с недоуменным лицом. Зять спрашивает, что, мол, случилось. А я ему: «Букмекер нечестный, не все деньги отдал, только за место, а за выигрыш — нет». Все поохали, а я решила, что на главный заезд к другому пойду.

Надулась, сижу. И тут до меня дошло — это я не права. За этот номер пять он и должен был мне только за место заплатить, а за Анчейна — и за место, и за победу. Стало мне так стыдно, кошмар! Но ничего никому не сказала. А следующие ставки пришлось все равно к другому букмекеру идти, не отступать же! Пить, конечно, меньше надо… надо меньше пить!

Перед главным заездом сладкого поели, десерта — клубника всякая и т. п., шампанского выпили. А что делать — надо!

Накануне я газеты почитала про лошадей, которые должны бежать. Во всех главных газетах написано, какие лошади где побеждали, кому принадлежат, кто тренер, кто жокей, сколько килограммов повесят на кого, в какие цвета жокеи одеты, кто у лошадей отец и мать, как их звали, какой масти лошадь, вплоть до того, есть ли пятна на лбу. И комментарии имеются разных специалистов. Я все прочла, но с мнениями специалистов не согласилась. Мне лично приглянулась французская лошадь по имени Донаден. Утром зятю сказала: «Он будет первым». И еще там немец один был — Лукас. Решила, что и на него поставлю. Перспективными Морайан показался…

Пошли с Лисой к букмекеру. Посмотрела я на список лошадей — а Морайан-то не бежит, сняли с забега, что-то случилось. Я так разнервничалась, что забыла, сколько на кого поставить хотела. Ну, что делать, поставила на Донадена и Лукаса…

На экранах крупно показывают, как лошадей в барьер загоняют. Некоторых несколько человек запихивают, так не хотят в эту загородку идти. И тут я увидела Лукаса — огромный черный красавец! Этот может 3200 м выиграть!

Началось! Все кругом сначала тихо, а потом все громче номера своих лошадей повторяли. И я твердила: «Найн, найн, найн» (девять — номер Лукаса). Почему-то не номер три — номер Донадена. Наверно, была уверена, что он и без меня выиграет.

Внезапно все затихли. Мой мозг, затуманенный шампанским, не понимал, что происходит. Оказывается, первые две лошади вместе пересекли финишную черту и понадобился фотофиниш. Диктор произносит имя лошади, которую я даже не рассматривала — Ред Кадо. Кто это? Мы так не договаривались!

И вот он — фотофиниш! На экране огромным крупным планом — Ред Кадо вырывается вперед за несколько метров до финиша… его буквально в последние секунды достает… кто бы вы думали? Донаден! Пересекают финишную черту вместе! Но кто же первый?! Крупно — две лошадиные морды. И вот оно — на половину носа Донаден раньше! Что значит французский нос против английского! Подлиннее будет!

А кто у нас третий? Лукас!!!

Тут мы начали обниматься с Лисой. Она, наконец-то, поставила как я. И что-то выиграла!

— Теперь буду всегда тебя спрашивать, — сказала она.

Народ за нашим столом был потрясен. Зять ликовал. Он ведь и раньше мной хвастался, что я выигрываю. Но то все слова. А теперь на деле всем стало ясно, как ему повезло с тещей. А ведь я была на волосок от проигрыша, на долю секунды! А вернее — на длину носа французского коня…

Можете меня спросить, сколько же я выиграла. Утешу вас — немного, несколько сотен. Я ведь, конечно, осторожничала, понемногу ставила. Перед всеми фасон держала.

До сих пор только думаю, почему Марайан не бежал? И кто такой этот Ред Кадо?.. Значит, интуицию мне надо еще оттачивать!

Ноябрь 2011, Сидней, Австралия

Аяччо — карпачо

Отпуск подходил к концу. Везде побывали, много чего повидали, накупались, загорели.

Английская набережная была исхожена вдоль и поперек, деньги проиграны в казино. Остался один невыполненный пунктик — Корсика! Поэтессу и ее мужа Бизнесмена давно тянуло на этот остров. Вернее, тянуло Поэтессу, а она тянула мужа. Каламбур!

Неважно. Как бы то ни было, решили в порт сходить — узнать, когда и на чем можно достичь вожделенного острова. Мужчина в кассе знал по-английски несколько слов, а они по-французски и того меньше. Тем не менее, он вроде понял про Наполеона и Аяччо. Тыча пальцем в расписание, кассир показывал рейс ферри — судна, идущего на Корсику, потом переворачивал страницу и показывал расписание на следующий день, говоря, что они должны остановиться в отеле.

Они объясняли, что им не надо на следующий день, надо в тот же, они не могут там ночевать. На это кассир отрицательно мотал головой, произнося английское «импосибл» на французский лад — «импосибле»…

Поэтесса с мужем добрались до отеля, рассказали о расписании ферри на Корсику своим друзьям — Богатеньким Буратино, — как они между собой называли их. Они тоже мечтали о Корсике. Богатенький Буратино был крупным коллекционером в их городе, а жена была просто симпатичной женой коллекционера, удачливой женщиной, которая однажды здорово вышла замуж.

Поэтесса и Бизнесмен не забыли упомянуть о бестолковости кассира и его странном желании заставить их ночевать на Корсике!

Если бы они тогда знали!..

…Солнечным сентябрьским утром они плыли по Средиземному морю к своей мечте — Корсике. Сначала казалось, что слишком медленно они уходят от Лазурного Берега. Но вот какие-то полчаса — и прощай, Франция. Хоть Корсика — тоже Франция, но не настоящая.

Впереди и сзади — приличные волны с гребешками и громкими шлепками о борт. Жена Богатенького Буратино скрылась в салоне, где просидела до самого берега. А они втроем, как настоящие морские волки и волчицы, стояли на верхней палубе, подставив бродяге-ветру счастливые лица.

Корсика показалась на горизонте огромным спящим зеленым медведем, чуть прикрытым морским туманом. Несколько фотографий на фоне исторического острова — и они на берегу!

Город назывался Бастия. Первое, что надо сделать — узнать о корабле назад. Мужчины ушли и вернулись с опрокинутыми лицами. Кассир-негодяй был прав — сегодня из Бастии обратного ферри не было! Что делать? — Назад плыть из Кальви. А где Кальви? — На другой стороне острова. Ну, остров-то небольшой — доберемся до другой стороны.

— А, может, заночуем? — это Богатенький Буратино сострил. Он прекрасно знал, что это «импосибле» — Поэтесса с мужем завтра утром улетали домой.

— Давайте сначала пообедаем, — предложила жена Богатенького Буратино, и все с радостью согласились, легко отодвинув нерешенную проблемку.

Ресторанчик был на открытом воздухе, ветер колыхал ветви акаций и каких-то там рододендронов, а карпаччо был очень вкусным и красным, как и полагается.

После замечательного обеда сфотографировались около памятника, поставленного, наверное, по поводу победы свободолюбивых корсиканцев над поработителями. Наша компания смутно представляла историю Корсики. Знали только, что этот стратегический кусочек суши захватывали все, кому хотелось господствовать на Средиземноморье. А поскольку корсиканцы — самый независимый народ в мире, они всегда были в состоянии борьбы. Поэтесса читала где-то, что здесь в каждом доме есть ружье!

На стоянке такси никто не соглашался ехать в Аяччо. Диалог с таксистами был примерно такой:

— Кэн ю гет ас ту Аяччо?

— Аяччо? (дальше непереводимо) Но, но, но!

И широкий жест руками, — как они потом поняли — означавший, что Аяччо очень далеко!

Еще одно открытие — здесь никто не говорил по-английски. Поэтесса, как и ее друзья, была убеждена, что уж этот, международный, худо-бедно понимают везде. Французы, конечно, не любят ни англичан, ни английского, но объясняются.

А здесь, на Корсике, говорили только на своем, корсиканском, похожем на итальянский. Ни того, ни другого наша компания не знала…

Расписание автобуса на автобусной остановке разбило еще одну надежду. В Аяччо ходил только один(!) автобус в сутки, и он давно ушел. Ошарашенных туристов ждало спасение — на острове была железная дорога.

Когда они пришли на станцию Бастия, очень развеселились. Поезда ходили чаще, чем автобусы, но ближайший уходил через полтора часа. Приобрели расписание и, изучив его, поняли, что в Аяччо им сегодня не попасть! Вернее, попасть-то можно, но выбраться оттуда именно сегодня не получится. Вернее, выбраться можно, но с Корсики уехать невозможно. Просто не на чем.

Ах, кассир, кассир, что ж ты английский-то не учишь? Так в мыслях они бранили кассира на пристани в Ницце. О том, почему они французский не учат, десятый раз посещая эту страну, им даже в голову не приходило.

Поэтесса расстроилась ужасно. Что ей эта Корсика, если она не увидит дом, где родился Наполеон Бонапарт? Она так мечтала об этом. Неизвестно, почему, но она испытывала глубокое уважение к Наполеону. Это было необъяснимо. И она никому не признавалась в этом. Надо было бы аргументировать, а сказать ничего конкретно она не могла.

Поскольку для остальных это была просто морская прогулка на остров, никто особо не огорчился. Посидели в кафе, поболтали, выпили кофе, зашли в магазинчик, полюбовались на ножи — гордость корсиканцев, не купили ничего и отправились на вокзал, если можно было так назвать беленькую будочку с надписью «Бастия» и крошечным билетным окном.

Оставалось не больше десяти минут до отхода поезда, а поезда как такового не было.

Туристы наши заволновались. Аяччо Аяччем, а им надо попасть в Кальви, откуда уходит ферри на Ниццу. Они подошли к окошечку кассы. Сонный мужичок выслушал их взволнованные бессвязные речи, поняв, видимо по жестам типа «поезд — ууу», что их волнует. Пролопотав что-то на своем, рукой махнул в сторону. Поэтесса с друзьями взглянули в направлении его руки и заметили в конце пути два крошечных вагончика.

Вагончики тут же тронулись, подъехали к ним, и усатый дядька предложил им войти. Это и был их спасительный поезд, напоминающий питерский трамвай, только раза в два меньше. Поэтесса вспомнила лозунг: «Советские железные дороги — самые лучшие в мире». «Видимо, не во всех наших лозунгах неправда», — подумала она.

В поезде сели рядышком, рассматривая схему корсиканских железных дорог. Надо было сориентироваться и не пропустить пересадочную станцию, потому что этот замечательный поезд прямо в Кальви не шел.

Буквально через десять минут скучный сельский пейзаж сменился ущельем, и вагончики забрались в горы. Что здесь есть горы, Поэтесса узнала только что. Да еще какие! Поезд взбирался все выше. «Просто поезд-скалолаз», — подумала Поэтесса. Но скоро ей стало не до смеха. Дело в том, что она панически боялась высоты. Нет, не высоты самолетной, а вот когда смотришь вниз, а под тобой обрыв — кошмар!

Поезд, однако, набирал скорость. «Машинисты» — их было двое — весело болтали между собой и вообще не глядели на дорогу. Поэтесса пересела на сиденье со стороны горы, — так ей казалось безопаснее, вцепилась в поручни сиденья. Мимо с космической скоростью проносились кусты и деревья. Вагончики болтались из стороны в сторону, скрежетали на поворотах, и казалось — вот-вот соскочат с железного пути. Погибнуть в горах Корсики — это круто! Она оглядела остальных. Ее Бизнесмен, как ни в чем ни бывало, сидел на переднем сиденье и беспечно глядел вперед. Даже что-то напевал! Богатенькие Буратино были бледны и нервно чему-то смеялись. Ей же хотелось спрятаться под сиденьем, но стыд все же поборол страх…

Наконец, пытка кончилась. Поезд стал «снижаться» и весело мчался по дороге, никем не управляемый, потому что машинисты разгуливали по вагончику, разминая свои затекшие корсиканские ноги. Да… будет о чем вспомнить долгими зимними вечерами… железнодорожный серпантин!

Поэтесса, не сводящая глаз с окна, в ужасе вскочила. Прямо на их узкоколейке стояли две коровы! И вагончики мчались на них! Кругом не было ни души, и жилья никакого тоже не было. Коровы, видно, были дикие и свободные, — корсиканские. Поэтесса закричала, указывая на коров. Машинист в одном прыжке достиг своего «руля», затормозил и дал громкий гудок. Коровы, не особо торопясь, и совсем не испугавшись, сошли с рельс и продолжили есть траву…

Пассажиры выдохнули облегченно. Машинистам было очень весело…

Пересадочная станция представляла собой тоже беленькую будочку, только путей было три. Перебравшись в такой же двухвагонный поезд с табличкой «Кальви», наши герои продолжили путь. На сей раз поезд тащился медленно и лениво, хотя разогнаться было где — равнина.

Проползали малюсенькие станции, на которых выходили один-два пассажира. Их радостно встречал кто-нибудь, обнимая и забирая поклажу. Видимо, путешествие на поезде здесь было событием.

Ну, вот и Кальви. Пассажиры разбрелись по городу кто куда. Для нашей компании опять камнем преткновения было выяснить, где же порт. Их никто не понимал, а, может, не хотел понимать. Ведь корсиканцы не любят никого, и в том числе англичан, на языке которых Поэтесса и ее друзья задавали свои вопросы. Англичане тоже воевали здесь когда-то. А адмирал Нельсон, между прочим, здесь в сраженье потерял глаз. Да… а причем тут Нельсон?..

Решили идти на запад, где уже клонилось к закату солнце. Но моря так и не было видно, а значит, и порта тоже.

На красивенькой оживленной улице, усталые, присели в кафе. Чудесные плетеные кресла с мягкими сиденьями, цветы на всех столиках, замечательный капучино… на их вопрос про порт официант, к их удивлению, показал на огромную гору, возвышавшуюся впереди. Пошли туда почти без надежды.

И, о чудо! В горе были «ворота», а за воротами стоял красавец ферри!

Их радость, когда они подошли к ферри, сменилась нервным смехом. Во-первых, ферри уходил через пятнадцать минут, а во-вторых — это был последний сегодня кораблик на Ниццу! Поэтесса чувствовала себя муравьишкой, который все-таки успел в свой муравейник…

…Поэтесса вышла на палубу. Ее муж-Бизнесмен и два Богатеньких Буратино мирно посапывали в салоне, утомленные путешествием. Ей хотелось побыть наедине с морем. Она стояла, вглядываясь в темную даль, не освещенную никакими огоньками. Ветер сыпал мелкими солеными брызгами, освежая лицо.

В конце палубы в темноте она различила мужскую фигуру. Захотелось думать, что это Он. Вот она подойдет и увидит такой знакомый по картинам гордый профиль и устремленный в будущее взгляд. Ведь Он плывет покорять мир…

Но она не стала подходить…

Вдали показались огни Ниццы.

Поэтесса вошла в салон, взяла свой блокнотик, ручку и стала рифмовать.

Аяччо — карпачо…

Родимый дом

Колька брел по безлюдной улице, поддавая носком облезлого ботинка сухие листья. Жрать хотелось ужасно! Дома ничего не было, кроме нескольких мелких картофелин да неизвестно откуда взявшегося лаврового листа. На крайняк можно и картошку сварить, но разве это еда для мужика? Нет, надо что-то думать.

В какую сторону думать, Колька знал — обчистить какой-нибудь дом. С этим, правда, теперь проблемы. Богатеи в своих красивых дачах сигнализаций понаставили, чуть что — через пять минут охрана приезжает, а у некоторых еще и с оружием. Но были еще и одинокие старухи в своих лачугах. Когда пенсия, припугнуть — отдадут, как миленькие. Но сейчас только начало месяца, до пятнадцатого еще далеко…

О! Ачегой-то Вальки-продавщицы собака здесь делает? Или просто похожа… да нет, ее кобель. А лежит у Надькиного дома привязанный. Злющий, гад. Колька остановился у забора. Собака зарычала на него и отвернулась.

Навстречу попался Степаныч, медленно передвигая заплетающимися больными ногами. В руке держал банку с пивом, прихлебывал из нее.

— Здорово, Степаныч.

— Угу…

— Как жизнь?

— Нормально… угу…

Степаныч явно не был расположен к разговору с Колькой. Но Колька давно к этому привык. Здесь, в поселке, никто особо с ним не разговаривал, все сторонились. Конечно, уголовник, две отсидки…

— Слушай, Степаныч, а что, Валька свою собаку продала что ли?

— Отдала… уезжает… угу…

— Куда? Адом?

— Продала… в Казахстан… угу…

— А что там, в Казахстане-то?

— Дочь… угу…

Степаныч побрел дальше.

План у Кольки созрел мгновенно. Теперь надо только братуху найти…

На душе у Валентины было тревожно. Все свои семьдесят три года она прожила в родном поселке, а вот теперь надо уезжать неведомо куда. Нет, она, конечно, знала — куда едет. Год назад в гостях у дочери с внучкой побывала, с правнучкой понянчилась. Там все ей вроде рады были, старались все самое хорошее показать, в горы возили… красиво там, Валентине понравилось. Но не родной поселок, где все знакомо и привычно. И деревьев у них мало…

Валентина невольно взглянула в окно. Там стояла красавица-рябина, почти сбросившая листья. Гроздья ягод горели огнем. Особенно ярко они смотрелись на фоне светлой стены соседского дома… Валентина вздохнула и продолжила собирать сумку.

Много вещей она отдала, кое-что и продать удалось. Это Ира молодец, такая расторопная. Если бы не она, Валентине одной не справиться.

«Банку трехлитровую огурцов Тане отдам. А кровать завтра Люське успеем». Ей не хотелось такую хорошую кровать оставлять новым владельцам. Уж больно скупы. Все плакались — «нет денег, нет денег». И пришлось дом продать гораздо дешевле, чем хотели. А что делать, ехать надо. И желающих не особо много было, да и те кочевряжились — то дом старый, то кладбище рядом…

Валентина подошла к шкафчику и опять проверила пакет. От того, что деньги в доме, тоже было тревожно. Они с Ириной со вчерашнего дня, как деньги привезли, дом не оставляли ни на минуту. Хорошо еще, что почти половину Илюше на квартиру отдали. И собаки нет!

Валентина опять заплакала по своему Джеку. Как он выл накануне, словно чувствовал, что они расстаются. Ведь девять лет он у Вали! И служил верой и правдой, и охранял. Как-то он теперь у Нади будет? Валентина вспомнила, как утром отводила его, как он с удивлением посмотрел на нее, когда она пристегнула его за ошейник к чужой цепи, и долго лаял, когда она уходила… вот горе-то!

Ладно, что решено, то решено. Обратной дороги нет. Да и дом этот уже не ее…

— Мам! Ты чего? Опять плачешь? — это Ира пришла из магазина. — Ну, перестань. Все будет хорошо. Давай-ка чайку попьем. Я бубликов принесла. Слушай, вот жалко, что у нас там бубликов нету…

Они сели пить чай. На дворе смеркалось. Ветер срывал листья с деревьев и бросал их в окно. Где-то наперебой лаяли собаки, и Валентине казалось, что она различает голос Джека…

— А если денег там нет?

— Да есть… дом-то продан!

— А если они в банк деньги перевели?

— Не перевели… ну да все равно, какие-то деньги у них есть…

— Так может, и не из-за чего…

— Не каркай! Посмотрим.

Колька шел злой и сам себя накручивал. Эта Валька еще к отцу его плохо относилась. Она ведь несколько лет «начальником кладбища» работала, когда на пенсию вышла. А Колькин отец могилы копал. Он всегда Вальку ругал — злая, мол, змея, вредная… да и тогда, когда он с Леней магазин обобрал, она с ментами все якшалась, на него указывала. Будто больше некому магазин обворовать! Вон, Михайловские, еще те ребята, кого хошь сделают… лишь бы Санек не подвел, а то смурной он какой-то. Хоть и называл его Колька братухой, а был он ему седьмая вода на киселе…

Ночь стояла сырая и безлунная. Шумел ветер, качая верхушки огромных елей на старом кладбище, мимо которого пробирались две щуплые фигуры.

— Жуть какая, что кладбище рядом, — Санек поежился, — как они тут живут?

— Наоборот, дурак. Никого ж кругом нету. Прасковья со своим стариком уехали, только эти из белого дома здесь. Да они спят без задних ног — три часа ночи ведь.

Под Сашкиным ботинком хрустнула ветка.

— Тихо ты! — Колька выругался.

Калитка открылась без скрипа. Братья сняли ботинки.

— Лезем через чердак. Не отставай!

В доме было холодно и тихо. В окно светил уличный фонарь, так что видно было хорошо. Дверь с нежилой половины под Колькиным нажимом заскрипела, и на кровати кто-то зашевелился! Разбойники замерли. Потом раздался мерный храп. Валентина храпела громко, как мужик…

Так, где могут быть деньги? Хоть Санек и утверждал, что в шкафчике, но Колька был уверен — с собой держат, на кровати. Он на цыпочках подошел к спящей Вальке и осторожно пошарил у нее под подушкой. Нет ничего… заглянул под кровать. Ничего. Под матрасом?

Сзади Кольке дышал в затылок Санек.

— Давай быстрей! — прошептал он. Колька молча показал ему кулак и пошел к дивану, на котором спала Валькина дочь. Диван был не разобран, и Ирина, укутавшись в одеяло с головой, лежала лицом к спинке. Прямо на нее из окна, на котором уже не было занавесок, светил фонарь. Подушка съехала в сторону, и за ней торчало что-то блестящее. Колька даже замер от предчувствия удачи — пакет! Он потянул за конец пакета. Бесполезно! Ирина зашевелилась. Колька кинулся на пол и махнул Саньку — мол, ложись! Но тот стоял истуканом. Ирина немного поерзала, вздохнула и затихла, укрывшись плотнее одеялом.

— Ира, ты чего встала? — раздался голос Вальки. Это она Санька стоящего за Ирину приняла.

Колька проклял себя за то, что не заметил, как Валькин храп внезапно прекратился.

— Давай! — тихо приказал он Саньку. Тот взмахнул рукой с камнем над Валькой… раздался глухой противный звук…

Колька, торопясь, потянул за край пакета…

— Кто здесь? — Ирина проснулась и попыталась подняться. Но тут же рухнула, получив удар по голове…

— Быстрей! — Колька дернул за руку остолбеневшего Санька, и они, уже не думая об осторожности, кинулись к выходу. Пакет был скользкий, неудобный, внутри него что-то выступало углами. Деньги! В пачках!

Все нормально, теперь они богачи…

Он ничего не понимал. Сегодня утром любимая Валя привела его в какой-то двор, пристегнула к чужому поводку, поговорила с незнакомой теткой и ушла. Тетка подвинула к нему миску с едой, говорила ласковые слова… наверно, она была добрая, но чужая…

Есть он не стал. Лег и начал ждать…

С места, где он лежал, была видна незнакомая улица, по которой ходили люди, ездили машины, бегали собаки… проехали двое верхом. Если бы все это было там, у родного дома, Джек бы рвался и лаял, бросаясь на калитку. Дом надо было охранять. А здесь он лежал и молчал. Ждал Валю…

Прошел день, наступил вечер, а она все не шла.

Приходила эта добрая чужая тетка. Опять что-то говорила ласково, но Джек не слушал ее. Он ждал…

Пришла ночь. Кругом во дворах лаяли собаки. Там он бы подхватил их «песни» и тоже показал свой громкий, сильный голос. Но здесь и лаять не хотелось… где же Валя?

Какое-то смутное беспокойство овладело Джеком. Он вскочил на ноги и начал дергаться. И чудо — поводок треснул и оборвался. Свобода!

Он знал, куда бежать… вот уже дом показался! Джек прыгнул на калитку, она поддалась. Из двери его дома вышли какие-то двое мужиков. Чужие! Джек, не медля ни секунды, бросился на одного из них и повалил его наземь…

— Вот сволочь! Откуда взялся?! — Колька как мог отбивался от навалившейся собаки, стараясь увернуться от мелькавших перед глазами клыков. Но силы были не равны. Сильные мышцы здорового, разъяренного животного против тщедушного, заморенного недоеданием и пьянством человечешки…

В белом доме зажегся свет.

Все, пропали…

— Хватай пакет, беги к Лавровым… только не домой…

— А ты? — Санька, с детства боявшийся собак, сейчас пытался руками как-то схватить пса.

Ничего не получалось. Палку бы!

— Беги!.. — Колька терял силы. Проклятый кобель укусил его за щеку и, продолжая стоять на нем, рычал и рвал ворот рубахи. Колька втянул голову в плечи, пряча от собаки лицо. Санек схватил свои ботинки, пакет и бросился к кладбищу.

Где-то близко выла милицейская сирена.

В ушах шумело от страха. Ноги намокли от сырой травы и замерзли. Надо ботинки надеть. Вокруг царила непроглядная тьма. Он положил пакет рядом на землю и попытался обуться стоя. То ли от пережитого волнения, то ли просто равновесие потеряв, Санек не устоял на одной ноге и завалился прямо на пакет. Пакет треснул. Порвался! Конечно, в кармане-то булыжник. Санька размахнулся и кинул булыжник в сторону кладбища.

Про Кольку думать не хотелось.

Бежать скорее!..

Утром Степаныч решил пройти к Валькиному дому. Просто так, из интереса. Весть о том, что Вальку обокрал Колька, сын Сереги-могильщика, быстро облетела поселок. По улице Степаныч не пошел, сам не зная почему, а пошел по заросшей тропинке вдоль кладбища. Идти было тяжело, шел Степаныч медленно, задевая своими косолапыми ногами упавшие ветки и сучья.

На фоне желтых листьев что-то синело. Степаныч нагнулся. Батюшки! Деньги! Пачка! По тыще! Трясущимися руками старик спрятал пачку за пазуху и со скоростью, на которую только был способен, кинулся обратно, домой…

Ну, бывает же такое! Привалило! Что теперь делать-то с такими деньжищами? Он не знал…

Ирина ехала в аэропорт.

На душе было муторно.

Мать лежала в больнице. После той ужасной ночи она превратилась в беспомощное существо. Ирину она не узнавала и, когда та помогала ей есть или мыла ее, она, пытаясь улыбнуться, повторяла: «Спасибо, вы так хорошо за мной ухаживаете».

Опять закружилась голова. Врачи сказали, что повезло — камень скользнул, когда она дернула головой, и удар пришелся по одеялу…

Деньги так и не нашли.

Ирина проклинала себя за то, что пошла на поводу у дочери, когда та предложила продать бабушкин старый дом, и на эти деньги достроить в горах дачу. «Всем будет хорошо, а бабушке тяжело одной».

Такси мчалось по новому шоссе мимо деревень и поселков. Редкие дома радовали глаз красотой. Большинство из них были старые, в два или три окошка. Как ее родной дом…

Джек лежал в будке и смотрел, как падает первый снег. За забором, у его миски, стояла Надя, — добрая тетка и что-то говорила.

— Ну вот, хоть немного поел. Надо есть, дурачок. Зима скоро, замерзнешь голодный.

Он, будто поняв что-то, посмотрел на нее из-под нависших бровей.

— Молодец, не рычишь уже на меня. Может, привыкнешь…

Хорошая тетка… но не Валя…

Мечта Малыша

Сегодня был трудный день — школа, музыка, футбол. Между ними такой маленький промежуток времени, что они с Мамой еле успевали к началу футбола. Поэтому приходилось ходить на музыку (смешно!) в футбольной форме. Малыш очень любил музыкальные занятия. Учительница была симпатичная и очень добрая. Она хвалила Малыша за старание и умение хорошо читать ноты. И Малышу казалось, что из всех детей она любит его больше всех.

А недавно у Малыша родился Младший Брат. И теперь на музыку и футбол приходилось брать и его. Малыш сразу его полюбил, только было страшно — а вдруг его Мама будет теперь любить Маленького Брата больше, чем его, Малыша? Нет, конечно, нет, этого не может быть. И Мама говорит, что никогда не будет любить Малыша меньше, чем Младшего Брата. Все равно ему казалось, что Мама все время теперь с Младшим Братом занимается. Ведь он ничего не умел делать сам — ни пить, ни есть, и без Мамы вообще пропал бы. Он плачет так много, почти все время!

Малыш даже жалел свою Маму, потому что понимал, как ей сейчас трудно. Он старался помогать Маме — со стола убирал, собирал разбросанные игрушки. Но не всегда. Скоро ему будет уже семь лет, а все равно все время хотелось играть. И чаще всего в войну, чем он очень огорчал Маму, которая войну не любила. И еще хотелось играть на компьютере. Там тоже были интересные военные игры!

Маму он не очень понимал — ведь если кто-то делает игрушечных солдатиков и танки, значит, играть в войну не так уж и плохо. Вот Папа всегда играет с ним в войну. Там, в старом доме, где теперь жили только Папа и Дедушка. А раньше и Малыш с Мамой там жили.

Может случится чудо, и Мама снова полюбит Папу, и они будут жить все вместе?

Теперь они живут в новом доме с маминым мужем, и у Малыша есть Младший Братик. Сначала он думал, что у Младшего Брата будет такая же фамилия, что и у него. А потом расстроился, узнав у Мамы, что нет — фамилия у него другая. Но ничего, он ведь тоже жил у Мамы в животе до того, как родился, как и Младший Брат. Значит, они родные. И Малыш будет его защищать, когда Младший Брат пойдет в школу. Ведь он, Малыш, будет старше и сильнее.

На футболе его сегодня поставили вратарем, он бросался на мяч, как лев, и спас команду от поражения! Так сказал тренер.

Футбол закончился. Домой приехали в семь часов. Малышу очень хотелось спать, и Мама разрешила сегодня лечь пораньше и не стала читать ему книжку, потому что у него уже слипались глаза. Все равно он попросил, чтобы она хоть немного посидела у него в комнате. Он держал ее руку в своих ручонках и гладил. Мама поцеловала его и вышла.

Из коридора раздался мужской голос. Это мамин муж пришел с работы. Он, конечно, тоже хороший, но не его Папа.

Малыш вздохнул, закрыл глаза и, как и каждый вечер, стал мечтать о том, что вот откроется дверь, и в дом войдет его Папа, они с Мамой не будут ссориться, как тогда, а сядут ужинать. А потом вместе посмотрят телевизор. И на следующей неделе на футбол его повезет Папа… но этого никогда не случится.

Это была только мечта.

«Почему у взрослых все так странно и непонятно?..» — подумал Малыш и с грустно поджатыми губками заснул.

Про Светку

Аромат земляники

Платьице было такое хорошенькое — все беленькое, а горошек по нему синий. Мама прислала его в посылке неделю назад, но Света решила надеть его именно сегодня. Бабушка, правда, говорит, что в лес в таких платьях не ходят. А куда ходят?

В гости, например. В гости ни к кому они пока не собирались, а платье надеть так хотелось! И потом — пока ждать, Света может вырасти из платья. Ведь ей скоро семь, в школу пойдет этой осенью, будет школьные платья носить, а это, в горошек, пролежит и состарится.

Нет, платье она наденет сегодня, не послушается бабушку. И еще мама в письме написала, что скоро они с папой приедут сюда, в деревню, по дороге с юга, из отпуска. Ура!

Для ягод бабушка дала Свете бидончик. «Такой-то маленький я быстро наберу», — решила девочка.

Шли в рощу большой компанией — пятеро детей и двое взрослых — Юркина мама и Сашкина бабушка. Утро было ласковое и какое-то очень чистенькое — чистенькие листья блестели на деревьях, чистенькие облака плыли медленно по небу, и воздух, который окружал Светку, был тоже чистенький и вкусный.

Дорога спускалась вниз, к мосту, через речку. Свете так захотелось разогнаться и побежать, что она пустилась вприпрыжку, гремя своим бидончиком. Запыхалась, остановилась на мостике. Остальные ребята тоже бежали, поддавшись настроению.

Потом долго поднимались в горку, а там стояла красивая красная школа, окруженная огромными белыми березами с веселой зеленой листвой. Около школы Света еще ни разу не была, только издали ее видела, с другого берега.

Юрка и Тоня с Катей радостно подбежали к школе. Соскучились! Но ворота были заперты, — лето все-таки. «Счастливые, они здесь учатся», — подумала Светка. А школа, в которую она пойдет осенью в городе, была во много этажей и скучного, серого цвета. Жалко.

Дальше дорога вилась через поле с колосьями. Света знала, что из этих колосьев муку делают, а из муки хлеб пекут. Ей дедушка про это рассказывал. Она мечтала увидеть, как это все делается. А потом, может быть, когда выучится, она сама будет хлеб делать. Ведь хлеб всем нужен!

Поле волнами колыхал ветер. Здесь, среди золотистых колосьев, росли синие васильки необычайной красоты, цвета неба. Света сорвала несколько цветков, чтобы бабушке отнести, хотела еще нарвать, но Юркина мама сказала, что лучше на обратном пути это сделать — васильки завянут, пока они будут в лесу ягоды собирать. И еще она сказала, что васильки — это сорняки. Света не поверила. Не могут такие чудесные синие цветы быть сорняками!

Роща встретила прохладой и тишиной. Изредка щебетали какие-то птицы. Сейчас им некогда петь — надо птенчикам еду добывать. Птичью жизнь Светка тоже с дедушкой обсуждала.

— И где тут земляника? Что-то не видно… — Света спрашивала всех сразу, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Светочка, ты под деревьями смотри и в траве. Нагибайся пониже, — посоветовала Сашкина бабушка, Варвара Ивановна.

Ребята разбрелись по поляне. Света ходила от дерева к дереву и никак не могла ничего найти. Трава под ногами была густая и пахучая. Над цветочками гудели желтые пчелы, перелетая с одного на другой и залезая своими носами в самую середину. Веселые стрекозы сверкали прозрачными крыльями, в которых радугой отражалось солнце. «Надо нарвать букетик, а на обратном пути добавить васильков. Особенно с малиновыми гвоздичками будет красиво! Ой, ведь сначала ягод надо набрать, дома с ягодами ждут», — спохватилась Света.

Она присела под березой на траву передохнуть в тенечке и вдруг увидела ее, землянику! Яркая ягодка огнем горела на солнце, пробивающемся сквозь листву. Росла она на кустике рядом с такой же красной, только поменьше, а еще там были две розовые и одна бело-зеленая. Света оставила белую дозревать, а остальные положила в бидончик. Начало положено! Вот будет здорово, когда она принесет целый бидон ягод, разложит на тарелочки и всех угостит — и бабушек, и дедушку. Жаль, что мама с папой не сегодня приезжают, им бы тоже хватило.

Так мечтала Света, а бидончик тем временем набирался очень медленно. Только донышко быстро закрылось. Света даже расстроилась. «Интересно, а как у ребят?» — Света поаукала и быстро нашла всю компанию за соседними деревьями. Юрка, Тоня, Сашка и Катя сидели на траве и ели землянику!

— Чегой-то вы едите? А домой что понесете? — строго спросила Света ребят.

— Да ерунда, вон тут ягод сколько. Поедим, а потом быстро еще наберем, — за всех ответил Юрка.

— А ты что, Светка, не ела еще? — удивилась Тоня.

— Нет, — призналась Света, — я дома поем.

— Да ешь здесь, еще наберешь, — доставая ягоды из своего лукошечка, советовал Сашка.

Света поколебалась немного, открыла крышечку бидончика и заглянула внутрь. Оттуда пахнуло таким чудесным запахом! Она попробовала ягодку, потом еще и еще. Сладкая мякоть с нежной кислинкой просто таяла во рту. Сладкими были даже розовые ягодки. И воздух вокруг, и сама Света, как ей казалось, — все пахло земляникой. Даже лучше, чем мамины духи!

Так было здорово сидеть под большой березой, на густой, зеленой траве с ребятами, смеяться и уплетать пахучую землянику!

Ягоды быстро кончились, надо было собирать снова. Как назло, земляника попадалась редко, а солнце поднялось высоко и стояло прямо над головой! Наверно, ему, солнцу тоже было жарко, потому что не было ни одного облачка, за которым оно могло скрыться…

Возвращались усталые. Света даже забыла про васильки, а когда вспомнила, поле уже прошли.

Милюсенька пришла. Ну как, много ягод набрала? — дедушка улыбался.

У Светы на глазах выступили слезы. Ей было так стыдно, что она не оправдала надежд бабушек и дедушки. Потупившись, она протянула дедушке свой бидончик. Она ничего не сказала. Сейчас сами все увидят и, конечно, не похвалят ее.

Дедушка открыл крышечку, вдохнул аромат лесных ягод, протянул бидончик бабушке.

— Посмотри, Сашк, что там наша внучечка принесла.

Сам-то дедушка уже очень плохо видел. Земляника только-только покрывала донышко…

— Ой, да тут нам всем хватит. Сейчас чай пить будем, а с земляникой-то куда вкуснее! — Бабушка поставила перед каждым красивые чашки, налила чудесного чая и насыпала в чай по горсточке земляники. Всем хватило. Они пили чай, благодарили Свету, а дедушка улыбался.

Самой доброй на свете улыбкой.

Поныри

Ключик

Солнечный свет бил в окно, делая удивительно красивыми и блестящими мельчайшие пылинки, перехватывая их на лету. Попадая в солнечный столб, они кружились какое-то время, освещенные и обласканные теплом и, станцевав свой танец, снова исчезали в тени.

Светка немного полежала, размышляя о жизни пылинок, и быстро вскочила. Солнце высоко! Опять, опять бабушка не разбудила ее! А ведь обещала!

Бегом примчалась из мазанки в дом, снова с огорчением убеждаясь в коварстве взрослых.

Бабушка Саша перебирала грибы.

— Бабушк, ну что ты опять меня не разбудила?!

— Светочка, дык я тебе пожалела. Дуже ты хорошо спала. Ну, не обижайси. Другой раз умеете пойдем. Да грибов-то мало ищо.

Грибов и правда было мало. У бабушки уже было все по кучкам разложено — сыроежки, моховички, молоденькие подберезовички и свинушки.

— Давай поешь, да садись — подмогни чистить.

— Это неинтересно — чужие чистить, — ворчала Светка, беря ножик и садясь рядом с бабушкой на лавку.

Вдвоем почистили быстро, потом замочили свинушки, и бабушка начала варить супчик с подберезовиками и моховичками. А Светка пошла на улицу.

Стоял солнечный денек конца июля. Жарко! Солнце томилось в зените, плавясь в собственных лучах. Кое-где в небе появлялись облачка, будто нарисованные белой красочкой небрежной кистью. Светка вздохнула — никакого намека на дождик! А значит, и грибы откуда возьмутся?

К Зинке сходить что ли? Или нет, лучше на речку, искупаться.

— Света, ты бы у ключик сбегала?

— Давай, бабушк! — Светка с радостью схватила трехлитровый бидон и бегом побежала «у ключик». Так бабушки Саша и Анюта называли родничок. Находился он довольно далеко от их дома, но Светка очень любила ходить к роднику за водой, потому что поход туда напоминал ей путь из какой-то сказки.

Сначала было самое неинтересное — пройти по дорожке вдоль огорода.

Светка, позвякивая бидоном, бежала мимо густой картошки, потом были нелюбимые помидоры, которые надо было поливать каждый день! А росли они как назло на пригорке, а вода была под пригорком, в торфяной канаве. Однажды Светка, устав таскать ведерки с водой на горку, все-таки спросила у бабушки, почему помидоры так далеко от воды сажают, нарочно что ли?

«Да, — ответила бабушка, — тута солнца больше и тяплее, вон гляди — бочка краснеть стали».

Когда «бочка» краснели, бабушка обламывала ненужные ветви, и помидоры, выставляясь напоказ, улыбались Светке. Тут она им все прощала, потому что они становились такими симпатичными — еще не очень красные, с розовыми прожилками, а под ними, если поискать как следует, обязательно находился один красненький. И такой вкусный!

Бабушкин огород заканчивался огуречными грядками в низке. Здесь под разлапистыми листьями хоронились в теньке пупырчатые зеленые братцы. Светка каждый день бегала за огурчиками к обеду. Она сама с собой устраивала соревнования по сбору огурцов и переживала, когда пропускала большие. Потому что на следующий день они становились пузатыми и невкусными.

Но сейчас ее путь лежал мимо. Мимо помидоров, огурцов и свеклы, туда, в ею самой придуманную сказочную даль.

Вот она идет вдоль речки, окруженной огромными развесистыми ракитами. «Как занавесью в театре», — подумалось Светке. Речка была неширокая и говорливая, под названием Косица. Где-то там, в деревне было жарко, а здесь чудесная прохлада обнимала Светкины плечи, позолоченные загаром за два месяца в деревне.

Ей надо на тот берег. Но где же переправа?.. На самом деле, Светка отлично знала, где находится хлипкий, из двух досочек и поваленного дерева мосток, но продолжала «поиски».

За этим деревом? Нет… может, за этим? Нет, еще дальше… Светка была одна на этом берегу, ни за одним деревом и ни под одним кустом никого не было. Но ей хотелось думать, что какие-то черные силы, злые волшебники наблюдают за ней со всех сторон и, если она не найдет переправы, набросятся на нее…

Вот они зашевелились, догоняют, дышат прямо в затылок. И счастье! — с другого берега ей протягивает руку рыцарь в белых перчатках. Откуда он взялся? Да прискакал на белом коне, как только почуял — со Светкой неладное… И вот она осторожно, держась за руку этого рыцаря, переходит бурную Косицу.

Роль руки рыцаря сыграла длинная ветка, наклонившаяся к воде. И Светка — на том берегу.

Ох, как красиво! Перед ней расстилался луг с высокой, чуть не до колена, травой. Тут и там росла кашка. Так деревенские называли таволгу, наверное, потому, что она своими цветками напоминала кашу… пшенную или манную?.. Смешно!

Кашка пахла так чудесно, что просто кружилась голова…

Светка, забыв про рыцаря, бежала вприпрыжку, размахивая бидоном, и громко пела какую-то непонятную песню.

Вот и ключик. Между высоких кустов по чуть-чуть болотистой тропинке она подошла к бочажку, который был наполнен прозрачной, холоднющей водой. С той стороны бочажка, к которой нельзя было подойти, в него бил родничок откуда-то из центра Земли, и со Светкиной стороны утекал ручейком. «И так было всегда», — говорила бабушка. И когда она тоже была маленькой девочкой.

Почему именно в этом месте ключик решил выбраться на поверхность — никто не знал. Только все знали, что чище и вкуснее воды не было нигде во всей деревне. Почти у каждого дома были колодцы, а вода все равно не такая!

Недалеко от ключика — метров двести? — стояли дома Казначеевых и Лозовых. Вот им повезло — ключик-то рядом! «Нет, — тут же подумала Светка, — не повезло — им не надо переходить Косицу, а значит, они не встретят рыцаря».

Светка помыла руки в ручейке (так наказывала бабушка), осторожно, чтобы не занести землю в бочажок, подошла к краю, сложила руки ковшиком, зачерпнула воды и напилась. Ух, зубы застыли — вода просто ледяная! Здорово и вкусно!

Поборов желание умыться холодной водичкой, — нельзя, если все будут умываться, что это будет за ключик — набрала полный бидон, закрыла его крышкой и попрощалась с ключиком.

Она вообще любила разговаривать — с вишней, например, или с черемухой. Конечно, если никто не слышит…

Обратный путь Светка прошла медленно, стараясь не расплескать драгоценную воду. Рыцарь, видно, умчался на своем коне. Но она и без него чудесно перебралась на другой берег через бурную реку и донесла воду умирающим от жажды бабушкам. Ну, как будто!..

— Чай только без меня не пейте! — крикнула она бабушке, ставящей самовар. — Я быстро, искупаюсь и обратно!

Далеко, за оврагами…

Ноги как-то сами по себе весело хлюпали по лужам. А лужи-то были просто необыкновенные — теплые-теплые и разлитые в выемках на траве! Они были, как бабушкин компот, который Светка любила пить, не дождавшись, пока он остынет. А еще их можно было назвать шелковыми, потому что они прикасались к ногам, как шелковый мамин платок к Светкиной щеке, когда, играя в царевну, она повязывала его на голову.

По таким лужам Светка шлепала бы до вечера… или даже вечно…

— Светка! Ты чего отстаешь? — это кричала Нина.

— Я же говорил — нечего было ее брать! Мала еще! Вот из-за нее до вечера домой не доберемся!

«Противный Мишка! Сам-то всего натри года старше», — подумала Света, а вслух крикнула: — Бегу!

Пришлось выбраться из чудесных луж и побежать за ребятами по расхлябанной от ливня тропинке.

До дома было далеко…

…Приключенье получилось классное!

А сначала никто и не думал брать Светку «на дело», да Сашка проговорился. А дело было — добыть с колхозного поля горох. Разведка донесла, что горох дорос до того, что есть его в самый раз, а убирать еще рано. Беда была в том, что поле с горохом было ужас, как далеко — за выгоном, за посадками, за огромными оврагами. Там Светка еще никогда не была, а ей так хотелось! Это ведь все равно, что поехать в дальние края. Там, наверное, и солнце другое, и небо.

Она тихонько выследила ребят, когда вечером они собрались под старыми ракитами обсуждать поход. Спрятавшись за деревьями, слушала их разговоры у костра. А потом как выскочит, да как закричит:

— Меня возьмите, меня возьмите! Я уже тоже большая! Мне восемь уже… скоро будет…

— Кто ее сюда позвал? — грозно спросил заводила Мишка.

— Никто меня не звал! Я сама!

— Ну и что делать теперь? Если ее не взять — взрослым расскажет. Все знать будут. А это же наша тайная операция!

— Может, возьмем? — Оля заступилась за Светку.

— Так она же не дойдет. Это шесть километров. Как до станции — дядя Коля говорил.

— Шесть? — даже Сашка, который был на целых два года старше Светки, был поражен.

— Ну, что? Кто еще струсил? — Мишка оглядел свою бригаду.

— Никто не струсил! — неожиданно для себя выпалила Светка, и все засмеялись.

Рано утром, когда бабушка выпускала корову и поэтому была очень занята, Светка незаметно проскользнула на улицу и побежала к ракитам — месту общего сбора. О тайном походе она рассказала только своему лучшему другу — дедушке. Только ему она могла доверить такой важный секрет.

По дороге дети шли весело, рассказывая друг другу всякие интересные истории. Очень скоро Светке стало все вокруг незнакомо. Давно кончилась околица — их любимое место игр, и началось кукурузное поле. Здесь как будто был лес, высокий, зеленый, пахучий. А на каждой высоченной кукурузине торчали толстые початки. Светка любила из таких початков делать принцесс с чудесными светлыми локонами. И сейчас захотелось сорвать початок и… но она вспомнила, что дала слово не отставать, и — передумала…

Потом и кукуруза кончилась, и наступил черед проса. Просо было хоть и симпатичное, но неинтересное… Светка ничуть не устала и подумала, что уже действительно подросла и может пройти хоть сто километров… она, когда совсем вырастет, станет, наверное, знаменитым путешественником, и будет открывать новые земли и страны!

…Шли долго… солнце поднялось высоко и палило ребячьи головы. Мишка, видя, что отряд подустал, объявил привал и дал всем напиться воды. Такая вкусная была вода! Светку так и подмывало спросить, когда же начнется горох, но она терпеливо молчала.

— Во-он там овраг, а за ним поле гороховое, — Мишка словно угадал ее вопрос. — Скоро уже.

Но овраг оказался совсем не близко, и брели они долго и уже не так быстро.

Зато так здорово было увидеть долгожданные высоченные кусты гороха! Они были гораздо выше, чем у Нинкиной бабушки. Со всех веток свисали плотные стручки, а кое-где еще виднелись нежные белые цветочки. А у Светкиной бабушки и вовсе гороха не было, она его почему-то не сажала. Наверное, не любила…

Каждый облюбовал себе куст гороха и примостился около него. Светка тоже принялась набивать свой мешочек, прихваченный из дома.

— Ложись! — вдруг раздался Мишкин окрик. — Объездной!

Светка не знала, кто это — объездной, но поняла, что это ничего хорошего. И поступила, как все — кинулась на землю.

Она лежала тихо, стараясь почти не дышать. Разогретая солнцем земля прильнула к щеке, а около глаз качалась зеленая ветка гороха с завитками… так они лежали целую вечность… Свете стало казаться, что она сейчас в окопе, а вокруг рвутся снаряды, и на нее движутся вражеские танки. Как в кино про войну. Сейчас она достанет гранату и подорвет танк…

Она вздрогнула — совсем недалеко раздалось лошадиное ржанье. Страшно! Не до шуток. Этот злющий объездной сейчас к ней свою лошадь направит и строго спросит: «Ты зачем колхозный горох воруешь?!» А у него, наверное, кнут есть… ужас…

И вдруг, как на настоящей войне, раздался оглушительный взрыв! Стемневшее было небо озарилось вспышкой молнии. И в тот же миг хлынул дождь. Он падал на Светку не отдельными каплями, а лил сплошным теплым потоком. Точно — как из ведра!

— Вставайте! Объездной ускакал! — раздалась Мишкина команда.

Ребятишки выскочили из-под своих зеленых убежищ. И как начали смеяться, указывая пальцами друг на друга. Все они были перепачканы черной землей и совершенно мокрые.

А видеть-то себя они не могли и смеялись друг над дружкой…

Обратно с трудом перебрались через овраг. Дождевые ручейки сбегали по краям оврага вниз и соединялись в бурливую речку. Вода в ней была прохладная и немножко мутная. Конечно, ручейки несли с собой все — и сухую траву, и кусочки земли, и легкие перышки, потерянные птичками…

…— Ох, окаянная! Иде ж ты была?! Я уж усе глаза проглядела… а мокрая-то какая…

— Бабушка, а разве тебя дедушка не предупредил?

— «Предупредил…» — бабушка в сердцах передразнила Свету. — Я ему уже усе сказала, что думаю…

— Бабушка, ну не сердись… горошку попробуй… дедушка, а у вас тут дождь с грозой был?

— Нет, Светочка, не было дождя.

Ну вот, Светка так и знала — там и солнце другое, и дождь…

И еще она решила обязательно стать врачом, когда вырастет. А не путешественником. Потому что тогда она сможет сделать дедушке операцию, и он снова будет все видеть, как раньше. И не будет наощупь считать горошинки в стручке в их со Светкой веселой игре…

Поныри

Потери

Отрывной календарь на стене показывал черную для Светки дату — 10 июля. Ровно год назад умер ее любимый дедушка, ее лучший в мире друг. Светка заплакала, вытерла слезы рукой, достала лист бумаги, ручку, села к столу. Надо про дедушку все написать, а то вдруг потом что-нибудь забудется.

Как он Лермонтова «Бородино» наизусть знал, и Евгения Онегина тоже. Света всегда удивлялась его памяти. И еще ей так нравилась дедушкина доброта. Сколько бы его бабушка ни ругала, а он все равно не обижался. А как он ее, Светку, любил! Кстати, никогда Светкой не называл, а только Светочкой. Всегда так радовался, когда она на каникулы приезжала. Только вот видел очень плохо, а последние два года вообще ничего не видел.

Скажет, бывало: «Ну, подойди, милюсенька, посмотрю, какая ты большая стала». А сам только руками и мог «смотреть».

По голове гладил и говорил: «А косы-то большие». Но Светка знала, что косы такие же, как и прошлым летом, не длиннее, просто он хотел ей, Светке, приятное сказать.

Она вспомнила, как всегда мчалась к дедушке, если чего натворит, и они вырабатывали план, как сделать так, чтобы бабушка не узнала. А если узнает — чтоб ругала меньше.

Еще Светке хотелось написать, что дедушка научил ее, где растут грибы и распознавать, какие хорошие и какие ядовитые. Особенно тяжело ей было отличить ложные обабки от настоящих. Наберет полную корзину, а потом они с дедушкой половину выкинут. Но он никогда ее не ругал, никогда!

Писать не получалось, потому что мешали слезы, и Светка даже буквы плохо различала.

…Сегодня они с бабушкой Сашей на кладбище ходили. Это далеко, у церкви. В другой деревне. Светка не любила кладбище и немножко боялась его. Ей все время казалось, что похороненные люди смотрят на нее из-под земли и как бы спрашивают: «Вот что ты хорошего сделала, пока мы тут лежим?» Мы-то, мол, уже ничего не можем сделать, а ты должна…

Ей хотелось думать, что все люди, то есть их души на небо улетают, и на кладбище никого нет… «Только телесные оболочки, — как папа говорит, — зарыты». Но все равно было не по себе.

Когда пришли домой, бабушка очень устала и легла отдохнуть.

Ей, конечно, без дедушки плохо. Ведь он ее любил. Светка вспомнила, как бабушка рассказывала, что ей было всего шестнадцать лет, когда она за дедушку вышла. Ничего себе! Это значит, через два года она будет такая же, как бабушка тогда была. Замуж?!! За кого?!! Конечно, такого, как дедушка был, теперь не найти. Во-первых, красавец, под два метра ростом, с усами. Она видела на фотографии. Ему, конечно, было больше лет, чем бабушке… гораздо больше.

Да теперь так рано и не выходят…

— Света, ты бы за утятами сходила. А то я дуже уморилась.

Да, бабушка Анюта тоже старенькая.

— Бегу!

И она вприпрыжку побежала на луг, где в торфяных канавках плавали их утята.

Смешно с этими утятами вышло. Утка отложила яйца, да уже поздно, в середине лета, а сидеть не стала. Так бабушка взяла расквохтавшуюся курицу и сделал ее мамой утятам!

Глупышка курица утят вывела и стала их учить зерна собирать. Какое там! Они к воде с утра бежали, а курица за ними. Сначала кричала и квохтала, глядя на плавающих утят.

А потом привыкла. Утята плавали, а она рядом на берегу сидела. Умора!

Светка хворостиной выгнала утят из канавы, и они все двинулись к дому — впереди утята, потом она, а сзади-сбоку курица-мамаша.

Теперь их надо накормить. Еще маленькие и глупые и, чтоб не разбежались, их кормили в доме. Света загнала утят в сени, потом на кухню. Они с трудом перебрались через высокий порог, стали бегать везде, громко пища. Света достала приготовленную бабушкой плоскую миску с раскрошенным и намоченным в воде хлебом и поставила посередине кухни. Курица заквохтала, приглашая своих детей поесть.

«А воды-то я забыла», — подумала Светка и выскочила в сени.

И как это произошло? Когда он успел через порог переползти?! Она так и не поняла ничего, только услышала отчаянный писк и увидела лежащее желтенькое тельце с вытянутой шейкой.

Она зашибла утенка дверью…

Горячая волна чего-то неизбежного и страшного ударила Светке в голову. Боже мой, как жалко! А может, он еще жив? Она схватила утенка в руки, послушала, не бьется ли сердечко. Но сердечко молчало.

В отчаянье, не зная, что делать, она сидела с мертвым утенком в руках и плакала…

Надо его схоронить. Она открыла дверь, выпустила курицу с утятами на улицу. Они, не заметив потери братца, побрели снова к своим канавкам, сопровождаемые вечно взволнованной мамашей.

Светка бежала по дорожке вдоль огорода вниз. Она решила схоронить утенка недалеко от речки под маленькой березкой. Когда уже прибежала на место, вспомнила, что ничего не взяла, чем копать могилку. Нашла большую палку, вырыла в мягкой земле ямку и положила в нее завернутого в лопухи утенка. Потом присыпала землей. Подумала, и положила сверху цветочки клевера…

Грустный день клонился к закату. Солнце садилось в темные облака. Значит, завтра будет дождь. Ей дедушка всегда говорил: «Хочешь погоду на завтра узнать, смотри, куда солнце сядет. Если в чистый горизонт — хорошая будет погода, а если в облака — будет дождь».

Эх, дедушка, скучаю я без тебя…

В конце улицы показалось деревенское стадо. Коровы, подгоняемые пастухом Федькой, разбредались по дворам.

Света стояла около дома вместе с бабушкой и ждала. Вот она, их Марта. Такая красивая, с маленькими рожками, и не толстая, как другие.

Марта, увидев их, направилась к дому.

— Ну, бестолковая, куда? — Федька щелкнул кнутом, отгоняя Марту. — Пошла!

Корова замычала и прошла мимо.

А все потому, что корову свою бабушка еще в тот год продала, да плохо, что дальше по деревне. Вот Марте и приходилось каждый день мимо своего старого дома проходить.

Они очень переживали, но бабушке трудно было корову держать.

Но Светка все равно была против, потому что Марту очень любила.

И сейчас ей невыносимо было смотреть, как ее Марта уходит прочь.

Светка вскочила в дом, отрезала большой кусок хлеба, выбежала и помчалась догонять уходящее стадо, не обращая внимания на какие-то слова бабушки.

«Ведь ТАМ никто не даст Марте хлебушка, а она так его любит», — думала Светка, глотая соленые, непрошеные слезы…

Яблочный спас

Ружье отсвечивало блестящим дулом в свете луны.

— Слезай, щас стрельну! — злой голос не оставлял повода для сомнений — стрельнет.

Слезть — значит, быть битой, или еще хуже — отведут куда-нибудь, потом разбираться будут, позора не оберешься. «Надо прыгать», — решила Светка. Она сидела на толстом суку яблони, высоко. Там, внизу, стоял бородатый мужик и целился в нее из ружья. И откуда он взялся?!

С соседней яблони раздался свист, мужик отвлекся, и Светка прыгнула. Черт, как больно!

Неужели ногу подвернула? Но надо бежать. Светка вскочила на ноги, потерла ушибленное место. Яблоки, засунутые за пазуху в подвязанном платье, покатились в разные стороны — поясок развязался. С других яблонь сыпались Светкины «подельники». Не сговариваясь, они бежали к речке. Вдогонку слышались крики бородатого мужика.

Светка оглянулась — он потрясал в воздухе костылем с металлическим наконечником. Ну надо же, она думала — ружье у него! У речки друзья остановились.

— Вот черт бородатый. Как он нас с ружьем обманул! — это Генка с досадой доставал из карманов уцелевшие яблоки.

— А кто это? — Света потирала ушибленные колени.

— Да это хозяин сада бывший… вернее, сын хозяина. Давно, когда их раскулачили, сад колхозу отдали. Потом совхозу. А теперь сына охранять поставили. Вот он и охраняет, как свой. А яблоки все равно совхоз забирает. Вот дурак! — рассказывал Сашка.

— Ну ладно, по домам?

— Давайте, до завтра.

И ребята разбрелись в разные стороны.

Деревня давно спала. Августовское небо было усыпано звездами. Светка знала только Большую Медведицу и Полярную Звезду. Каждый раз она хотела узнать побольше про карту звездного неба. Но в городе про звезды забывала. Их там и не видно никогда — небо дома заслоняют. Да и по ночам она была дома, а не лазила по садам.

Светка постаралась потише зайти в мазанку, где они спали с бабушкой. Здесь было темно и прохладно. Все равно, когда она ложилась, кровать легонько скрипнула! Бабушка, спящая чутким сном, проснулась.

— Окаянная, ты где ж так поздно была? Опять по садам бегали? Вот напишу матери, нехай она тебя забираить.

— Бабушка, ни по каким не по садам. Мы у Кольки сидели, Башилова. Спи.

— Вот у Башилова завтра спрошу. Ведь брешешь.

— Не брешу. Спи.

…Они лежали под яблоней на старом одеяле, притащенном Зинкой из дома. Одеяло было тонкое и кое-где рваное, и пахло детьми. Сквозь густые ветки яблони виднелось светло-голубое, как стираное, высокое небо. Кучерявенькие облачка медленно-медленно проплывали над их головами, словно засыпая на ходу от жары. А здесь, под яблоней, было спокойно и тенисто.

Время от времени раздавался глухой стук. Это падали спелые яблоки. Они мягко ударялись о землю и немного откатывались в сторону.

— Твое, подбирай, — говорила Зинка.

— Хочешь, себе бери. Я уже не хочу больше, наелась.

Светке было так хорошо лежать навзничь и глядеть в небо, что не хотелось даже шевелиться.

Это они с Зинкой так развлекались. Зинкина бабушка Матрена не разрешала рвать яблоки. А раз упало — что ж, берите.

У Светкиной бабушки тоже есть сад. Но яблони там только антоновские. И поспевали они к осени, когда Светка уже уезжала в город.

А у Матрены яблони всякие — и антоновка, и белый налив, и эта — «сладкая». Яблоки на «сладкой» были крупные, в красную полоску. Иногда они трескались, когда падали, потому что были совсем спелые. Их легко можно было расколоть руками пополам. И тогда из середины выглядывали коричневые, вкусные семечки…

Сегодня ночью решили сходить в сад к старику Торубарову. Злобный был старик, нелюдимый, на всех волком глядел, считая себя хорошим хозяином, а остальных бездельниками. И еще у него была замечательная и редкая в их деревне яблоня — «лимоновка». Но только из-за яблок к нему не полезли бы, а то, что вредный он — решило его участь.

Да еще вчера бабушка Саша говорила, что к ней подошел этот Юрик Торубаров — так она называла этого деда лет под пятьдесят — и говорит: «Тут, слыхал, сады кто-то чистит. Да вроде твоя в заводилах ходит. Учти, если что — у меня ружье солью заряжено».

Светка рассказала все ребятам, и они решили, что дело чести — к Торубарову слазить.

…Луна предательски ярко освещала все вокруг. Отчетливо были видны деревенские дома, дорога перед ними, сухая и белая, и огороды через дорогу. У всех огород начинался с сада в пять, шесть, а у кого и в десять яблонь. Но по десять было мало у кого — под картошку нужна земля.

У Торубарова точно десять было.

Пробирались по тени, вдоль домов, потом, пригнувшись, перебежали самое опасное открытое место — дорогу. И остановились, как вкопанные — в саду что-то белело, как простыни.

Неужели решил свою «лимоновку» охранять и спать здесь лег? И простынями накрылся? Ну, это уж слишком — кто же простыни в сад потащит, ведь земля же. Пошептались, решили камушком бросить. Если действительно он там — успеют убежать. Камушек глухо упал на землю. Простыни не пошевелились.

— Я пойду, — сказал Генка.

Светка так и знала, что Генка самый смелый. Жалко, что деревенский. Только летом и видятся.

Они замерли. Казалось, Генки нет целую вечность. Если попадется, они его, конечно, не бросят. Будут отбивать. Не знают пока — как, но обязательно отобьют. Они ведь как братья, а Светка им как сестра.

Но отбивать пока не пришлось — Генка вернулся, прыская в кулак от смеха.

— Это листья гарбуза. Как-то повернулись и под луной белыми кажутся.

Гарбузом в деревне называли тыкву.

— Ну, пошли.

Ребята, полусогнувшись, достигли «лимоновки». Хорошо было, светло. Луна так освещала яблоки, что видно было, какие из них спелые. Светка, не удержавшись, надкусила одно. Белая мякоть легко поддалась молодым зубам, и казалось, весь воздух вокруг наполнился запахом лимона. Вкусно!

Набив пазухи, команда бесшумно расползлась по домам.

…Опять эта кровать! Интересно, можно ее смазать?

— Опять, окаянная? Что ж ты по ночам бегаишь? Ведь скоро у седьмой класс пойдешь, а ума нет. Да все с ребятами, с девками не дружишь…

— Как, а с Зинкой? — вставила Светка.

— А чтой-то там в углу белеить?

— Где?

— Где-где, в углу, — бабушка встала и подошла к яблочкам, высыпанным Светкой на сено.

— А говоришь, не по садам. Яблоки откедова?

— От Торубарова.

— От окаянная! А если б поймали?

— Не поймали. Ты попробуй, какое вкусное яблочко. «Лимоновка».

— Ты чего, неделя ищо до Спаса!.. А пахнет дуже хорошо. Ну, давай ложиться.

— Давай.

Никак не спалось. Луна заглядывала и сюда, в мазанку, через дверные щели. Где-то уже перекликались петухи, прогоняя ночь своими криками. У соседей в закуте замычала, проснувшись, Матренина корова.

— Света, а ты Анюте не расскажешь?

— Про что, бабушк?

— Так «лимоновки» энтой хочется попробовать, сил нет. Дуже пахнить…

— Попробуй, конечно, бабушк. Никому не скажу.

Анюта — это дедушкина сестра, бабушкина ровесница. Она очень набожная, соблюдает все посты и следит за бабушкой, чтоб та тоже соблюдала…

Есть яблоки до Спаса считалось большим грехом.

Светка встала, взяла «лимоновку», обтерла ее о простынку и протянула бабушке…

За стенками мазанки начиналось напоенное летними запахами деревенское утро.

Content

Татьяна Александрова
Порою жизнь как детектив

Миражи

На далеком острове

Ланч

Путь в бухту

Смерть

Похороны

Элизабет

Энтони

Элизабет и Энтони

Патриция

Кэтрин

Нора, Шон, Белинда, Элизабет

Анна

Элизабет

Хоскинс

Пол

Эпилог

Мой друг — банановый король

Рассказы

Рыбачка

Наказание

Электронщики

Кусочек Парижа

На водах. Письмо подружке

Сочельник

В холодном плену

В электричке. Письмо подружке

Корсет

Этюд в полутонах

Сумасшедшая

Встреча

Лимоны из Ментона или Пять дней привычной жизни

Белый Скит

Режиссер

Французский нос

Аяччо — карпачо

Родимый дом

Мечта Малыша

Про Светку

Аромат земляники

Ключик

Далеко, за оврагами…

Потери

Яблочный спас