Деген Ион Лазаревич

Последние публикации

Ион Лазаревич Деген

Последние публикации

Транспарант

Йорам и Гиора даже звуком  не обмолвились по этому поводу. Зачем? Нужны ли слова для взаимопонимания двух самых близких друзей, которые  родились  в одном  квартале, двенадцать лет  проучились,  сидя  за одним  столом, вместе воевали, вместе окончили университет и разделяют одно и то же мировоззрение? У них не было сомнения в необходимости как–то обозначить себя. И все же этот подлый кусок белого картона причинял непривычное, неуютное беспокойство.

Конечно, нет  необходимости  доказывать Аврааму, что Йорам  и  Гиора не трусы. Слава Богу, они достаточно хорошо знают друг друга. Все  бои прошли в одном танке. После войны Судного дня, в которой Авраам потерял ногу, Йорам и Гиора продолжают службу резервистов без своего  друга.  Он тоже был с ними в одном  классе.  И  в  университете  они  учились  вместе,  только на  разных факультетах. Йорам –  социолог,  Гиора – историк, Авраам – химик.  Они  и сейчас неразлучные друзья, хотя Авраам не разделяет их мировоззрения. Они на противоположных  концах  политического  диаметра.  Но их  споры  никогда  не переходят на личности.      Йорам и Авраам  были ранены уже за каналом, на подступах к Суэцу. Йорам с трудом самостоятельно выбрался из подбитого танка.  Авраама вытащил Гиора. Из  культи голени хлестала кровь. Гиора чуть не потерял сознание, накладывая жгут и перевязывая культю.

Вчера  вечером поводом  для спора послужила  уже не  абстрактная  тема. Авраам назвал их слепцами. Он уговаривал их, умолял не  ехать в Иерусалим на  митинг пацифистского  проарабского движения "Мир сейчас",  членами  которого они с гордостью себя называли.

– Во имя нашей дружбы я прошу  вас не ехать. – Впервые он апеллировал к их дружбе.

– Почему  бы  тебе  во  имя  нашей  дружбы  не  отказаться  от  своих экстремистских убеждений и не поехать с нами? – спросил Гиора.

Авраам ничего не ответил.

Йорам и Гиора отлично понимали, что имел в виду Авраам, отговаривая  их от  поездки.  Дорога  из Беэр–Шевы в Иерусалим проходит через арабские села, через  Хеврон  и Бейтлехем. Сейчас, когда бушуют  так называемые беспорядки, когда   арабы  забрасывают  еврейские  автомобили  камнями  и  бутылками   с зажигательной смесью, эта дорога  небезопасна. Йорам и Гиора понимают это не хуже   Авраама.   Именно  поэтому  они  приготовили  транспарант.  На  белом прямоугольнике картона, закрывавшем  чуть  ли  не  половину ветрового стекла "ауди", черной  тушью четко написано название их движения. Написано, правда, не  на иврите. Зачем дразнить гусей? К  тому же, не  все арабы знают  иврит. "Peace Now" – "Мир сейчас" более удобоваримо. Нет сомнения в том, что арабы не  тронут своих  друзей. И все–таки  транспарант  беспокоил  их,  хотя, вне всяких сомнений, они поступили вполне разумно.

Этот упрямец  Авраам  постоянно  упрекает  их  в  неспособности мыслить логично.

–  Дисциплина логического мышления присуща представителям точных наук, естественных  наук,  инженерам,  следователям.  Вы,   гуманитарии,   в   своей профессиональной  деятельности не приучены к логическому мышлению. У вас нет в   этом  профессиональной  потребности.  У  вас  эфемерная  конечная   цель притягивает  к  себе цепочку абсурдных  доказательств,  опровергнуть которые может  без  усилия даже  младенец. Вероятно, не  случайно  "Мир  сейчас"  – скопище прекраснодушных гуманитариев, не умеющих думать.

– Разумеется. Патент  на умение думать принадлежит только фашистам, –горячась, возразил Гиора.

– Вероятно, Гарибальди тоже был фашистом.

– При чем здесь Гарибальди? – спросил Йорам.

– Если  любовь к родине и  стремление  к национальному освобождению вы называете фашизмом,  то  Гарибальди,  безусловно,  тоже фашист. Кстати,  эта мысль  принадлежит  не мне.  Ее уже давно высказал Зеэв Жаботинский, защищая сионизм. Вы  заметили, что с той поры все осталось без изменений? Враждебный мир   и  сейчас   отождествляет   сионизм  с  фашизмом.   Ведь   если   быть последовательными и логичными, то  и вы, мои друзья, тоже фашисты. Ведь мы с вами  в  одном танке  защищали нашу  землю, Сион.  Если я не ошибаюсь,  вы и сегодня добросовестно служите резервистами.

– Абсолютная ерунда! Фашизм – это не сионизм, а твое желание угнетать полтора миллиона арабов,  лишенных гражданских  прав. Фашизм –  это не дать возможности  палестинским  арабам свободно жить  на  своей  земле,  в  своем государстве.

–  Ни  я,  ни мы никого не  собираемся угнетать. А у полутора миллионов арабов, если они действительно считают себя угнетенными, есть неограниченная возможность воссоединения с более  чем  ста миллионами неугнетенных арабов в двадцати  двух странах  с колоссальной  территорией.  Кстати,  евреи Сирии и самого демократического вашего друга,  Советского  Союза, лишены возможности соединиться с евреями Израиля.

–  Демагогия, – возразил  Йорам,  –  евреи Советского Союза вовсе не рвутся в Израиль.

Обычно их споры обрывались, чтобы не оборвалась дружба.  Каждая сторона оставалась при своих убеждениях.

Однажды Авраам спросил друзей:

– Допустим невероятное – вы правы. Что же вы предлагаете?

– Отступить до границ 1967 года и предоставить палестинцам право самим решать свою судьбу, создать свое государство, – ответил Гиора.

– Еще одно арабское  государство. Предположим. Но  с 1948 года по июнь 1967  года  мы стояли  на  тех  самых границах,  до  которых  вы предлагаете отступить, и  так называемые палестинцы ничего не решили. Не воспользовались возможностью и правом  решить свою судьбу. Единственным их требованием было, чтобы мы убрались с  их, как они считают, земли. И это будет их требованием, даже  если вы не только отступите к границам 1967 года,  но даже отдадите им весь Израиль, оставив себе на память только Тель–Авив.

– Чепуха. Сейчас они уже признают наше право на существование.

– Вот как? Я не знал, Йорам, что они сообщили тебе это по секрету.

– Твое остроумие  – не решение  проблемы.  Мы должны  освободить  их территории.

– Территории? У них нет географического названия?

– У них есть географические названия. Западный берег и сектор Газы.

– Западный берег? Берег чего?

– Ави, перестань  паясничать. Ты  прекрасно понимаешь, что речь идет о западном береге Иордана.

– Я   понимаю.   Я   понимаю  англичан,  придумавших  этот  термин  и организовавших  несчастья  на  нашей  земле.  Я  понимаю врагов  Израиля,  с удовольствием   пользующихся  этим  термином.   Но  когда  вы,  израильтяне, повторяете  "Западный берег" вслед за  нашими врагами,  я перестаю понимать. Это либо аморальность, либо вопиющее невежество. Что такое берег? Какова его ширина? Какое это понятие? Географическое? Геологическое? Скажите,  может ли берег реки Иордан, ширина  которой  около двадцати  метров, простираться  на восемьдесят километров?  Если пользоваться вашим масштабом, то Китай – это восточный берег Средиземного моря.

– Ладно. Это вопросы семантики, – проворчал Гиора.

– Семантики? Это вопросы нашего существования как народа, потому что у нас  нет другого  места на земном шаре. А у территорий или Западного берега, как вы называете, есть древние и не забытые географические названия: Иудея и Самария.  И даже географические названия говорят о том, кому принадлежит эта земля.

– Мы вполне можем обойтись без нее. Посмотри, сколько земли пустует  в Галилее и в Негеве.

– Очень логично. Посмотрите, сколько земли пустует у наших соседей. На пустых землях  в Египте, Иордании,  Саудовской Аравии,  Сирии, Судана  можно поместить сотню таких государств как Израиль.

– Это демагогия. Мне нет  дела до наших соседей. Мы обязаны освободить оккупированные нами арабские территории.      – Включая Яффо, и Рамле, и Лод, и Акко, и даже Беэр–Шеву, в которой мы живем?      – Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Речь идет  о границах  до июня 1967 года.

– А разве эти границы  соответствуют установленным нам благородными  и справедливыми народами в Организации Объединенных Наций?      – Сегодня эти границы уже не  являются предметом спора,  и мы должны к ним вернуться.

– Нет,  Йорам,  ты  ошибаешься. Эти границы  и  сегодня не признаются вашими друзьями – арабами. И не только  в Иудее и Самарии, но даже арабами, гражданами  Израиля.  Большинство  из  них  не  признают   нашего  права  на существование. Странно, что события последних дней не убедили вас в этом, не открыли ваши глаза.  Но я  напомню  вам, что даже  Иудею и Самарию мы бы  не освободили,  не  вернули себе,  если  бы  Иордания  не  ввязалась  в  войну, опасаясь, что Египет и Сирия уничтожат нас без ее участия в  июне 1967 года. А ваш великий  и  могучий  покровитель,  Советский  Союз, упорно  продолжает называть  Израиль  Тель–Авивом,  от  щедрот  своих,  соглашаясь оставить  нам крохотное  гетто,  если  еще   останутся  в  живых  евреи,  готовые  в   нем существовать.

– Если  следовать твоей логике, Израиль постоянно  должен воевать.  А люди хотят жить в мире.

– Я  понимаю вас. Вы  продолжаете службу  резервистов. Вы устали. Мне хорошо. Я инвалид.

– Ты действительно инвалид! На голову!

– Не  выдержал Гиора.

–  Если ты  смеешь  разделять  нас  по этому  признаку,  то  грош  цена  всем  твоим рассуждениям. Не хочу сказать грош цена тебе.

– Простите, я действительно спорол глупость.

Как–то во время дискуссии Авраам спросил:

– Что значит "Мир сейчас"? Вы  не обратили внимания на абсурдность или даже аморальность этого термина?

– Почему  абсурдность?  Разве ты  не хочешь, чтобы сейчас  был мир? – Спросил Гиора.

– Еще как хочу! Но он  не возможен сейчас. Ты  историк. Кто лучше тебя знает, что еще до создания  государства Израиль евреи на этой земле только и мечтали о мире. У вас были прекраснодушные  предшественники

– "Брит шалом", по вине которых евреи оказались  беззащитными во время погромов в 1929 году. Это уже другой вопрос. Я говорю  об истинном мире. Все мы мечтаем о  нем. Но ведь ваши друзья отказываются жить с нами в мире.

– Ничего подобного. Среди арабов немало  разумных людей, стремящихся к миру.

– Согласен. К сожалению, не  они решают. Но речь  сейчас не о них, а о вас. Тебе, Гиора, известно, что и в древнем Риме, и во время чумных эпидемий в  средние века, и во времена Ренессанса были деятели, лозунгом которых было "Сейчас!". Завтра их не интересовало. Людовик ХIV  провозгласил: "После меня хоть  потоп".  Мне трудно понять  и горько  видеть,  как вы,  евреи,  такими жертвами и муками  обретшие свой дом, свое единственное место на земле,  где мы можем защитить себя,  выжить, кричите "Сейчас!",  что  равносильно "После меня хоть потоп". Неужели вы, по–настоящему отличные люди, не замечаете, что уподобляетесь аморальным  юнцам, требующим сейчас, немедленно  незаслуженные ими  материальные  блага,  юнцам,  низведшим любовь до уровня  совокупления, девочкам–подросткам,     разрушающим     свой     организм    гормональными противозачаточными   средствами,   потому  что  они   торопятся  сейчас.  Вы уподобляетесь  стяжателям, старающимся  побольше урвать сейчас, не  думая  о будущем. Вы уподобляетесь тем, кто уничтожает окружающую нас среду, кто нарушает экологическое равновесие, кто, не думая о завтрашнем дне, хочет всего именно сейчас.

Это был очередной бессмысленный спор. Каждый упорно стоял  на своем, не слыша аргументов противной стороны.

Вчера вечером Авраам попросил их не ехать на  митинг. Во имя их дружбы. Он не против поездки через арабские села и города. Наоборот. Но при нынешней обстановке – только с оружием. Камень, брошенный в едущий автомобиль, а тем более  бутылка  с  зажигательной  смесью,  это смертоносное оружие. У  еврея должно  быть право  на самооборону. Арабу, гуляющему в Беэр–Шеве,  никто  не угрожает не только действием, но даже  словом. Если бы Йорам и Гиора поехали с оружием, у него не было  бы  возражений.  Разве только  идеологических. Но ведь они не возьмут с собой оружия.

Естественно,  Йорам и Гиора  не  взяли  с  собой оружия.  Только  белый прямоугольник  картона с  четкими черными  буквами  "Реасе Now". Транспарант причинял Йораму неудобство. Он торчал перед ним на ветровом стекле, закрывая почти все поле зрения.      Гиоре он тоже мешал,  но в меньшей степени. Во–первых,  транспарант был справа  от него. Во–вторых, когда  он ведет танк, у него обзор гораздо хуже, чем в новой "ауди", даже  с  транспарантом  за ветровым стеклом. Дело  не  в обзоре.  Впервые они  не были до конца откровенны с Авраамом. Это неприятнее суженного  поля зрения.  А  ведь Авраама  можно  было ткнуть  носом  в  этот транспарант.      Как–то в пылу спора  он спросил их, где движение "Мир  сейчас"  достает деньги для  своей обширной пропагандистской работы,  для изданий,  листовок, стикеров,   для  многих  сотен   плакатов  на   митингах,  для  экскурсий  с одураченными  новыми  репатриантами.  Не  считают  ли  они,  что   некоторые заинтересованные в их успешной деятельности иностранные организации,  такие, скажем, как  КГБ  и  даже  ЦРУ,  находят возможность  подбросить им  немного деньжат? Что уж говорить о не очень бедных арабских правителях. В  тот вечер они разругались не на шутку.

Показать бы Аврааму  этот транспарант, который они сделали собственными руками, и спросить его, не подбросили ли им деньжат за материал и работу КГБ и ЦРУ. А может быть даже нефтяные шейхи.

Они  проехали  уже  километров тридцать к северу  от Беэр–Шевы.  Дорога пустынна. Ни впереди, ни сзади ни одного автомобиля. Далеко впереди на холме над самой дорогой они заметили группу не то подростков, не то молодых людей. На  таком расстоянии еще  трудно  было определить  и  рост и  возраст. Через мгновение они разглядели кипы на головах мужчин.

Ни  Йораму,  ни  Гиоре   не  хотелось  вступать  в  дискуссию  с  этими религиозными фанатиками – еврейскими поселенцами, признающими только  Танах и грубую силу. Со многими из них Йорам и Гиора служили и  продолжают служить в одном батальоне. В  быту это неплохие ребята. В бою – лучших танкистов не сыщешь.  Большинство  из них –  из ешивот  эсдер (ивр.)– религиозные учебные заведения,  учащиеся которых сочетают занятия со службой в армии – пять лет вместо трех обычных.

Но в  идеологическом отношении!  Спорить с  ними –  напрасная трата времени. У них глаза зашорены  ортодоксальным иудаизмом. В сравнении с этими фанатиками Авраам просто прогрессивный либерал.

Газеты, радио  и телевидение вчера широко разрекламировали  предстоящий митинг движения "Мир  сейчас". Средства  массовой информации  не  лишают  их своего благосклонного  внимания.  Разве  это  не  симптом  их  правоты,  что большинство журналистов – члены их движения, или сочувствующие ему?

Не исключено, что эти  бешеные поселенцы установили  пикеты на дорогах, ведущих  в Иерусалим. Но  Йорам не убрал транспаранта.  Гиора тоже  ничего не сказал по этому поводу.

Когда  до холма оставалось менее  тридцати метров, они убедились в том, что  пикет выставили не поселенцы. Могли ли  они представить себе, что арабы способны на такое? Надеть кипы, чтобы сойти за евреев! Не порядочно!

Сказалась мгновенная  реакция  Гиоры.  Он  резко затормозил,  и  камень скользнул  по  капоту,  не  задев ветрового стекла. Но звук  был  таким, как тогда, у Суэца, когда снаряд ударил по броне их танка.

Обида,  возмущение захлестнуло Йорама. Удар врага не так болезнен,  как вероломство  друга.  Только защитный  рефлекс  заставил его  быстро опустить стекло  и крикнуть  по–арабски,  что они друзья,  что  они  едут  на  митинг движения "Мир сейчас". В ответ раздался смех, а один из молодых арабов резко согнул  левую   руку  в  локте,  зажав  ею  предплечье   правой  руки.  Этот оскорбительный жест не нуждался в переводе.

Но  им  уже  некогда  было  реагировать  на  оскорбления.

Град  камней обрушился  на  "ауди". Один из них влетел  в раскрытое  окно. К счастью,  он только  по  касательной задел правое  ухо  и затылок  Йорама. Большой камень разбил заднее стекло. Гиора нажал на акселератор. Автомобиль  тут же занесло вправо.   Араб  лет   двадцати  пяти   выстрелил   из  рогатки   заостренной металлической  стрелой.  Она  попала в  правое переднее  колесо.  Автомобиль остановился. Гиора пожалел, что  ломик  у него в багажнике. Безоружный он не сможет дороже продать свою жизнь.

Град камней несколько  ослабел,  вероятно,  потому,  что  с  севера  на бешеной скорости к ним приближался  серый тендер "Фольксваген". Йорам решил, что  это иностранные журналисты торопятся снять сопротивление мирных жителей оккупированных арабских территорий израильским агрессорам.

Еще до того, как тендер остановился у разбитой "ауди", из окна за спиной водителя коротко простучала автоматная очередь. Арабы бросились наутек.

Молодой бородатый еврей в вязаной кипе с автоматом "Узи"  в правой руке медленно подошел к их автомобилю. Он деликатно не заметил транспаранта.

– Как  вы  там, не  пострадали? –  Он  увидел  кровь  на ухе Йорама и крикнул: – Давид, есть раненый.

Давид, тоже в кипе, но без бороды,  с пистолетом  за ремнем на потертых джинсах,  с  небольшой  аптечкой  в  руке, уже обошел нос  "ауди"  и  открыл переднюю правую дверцу. Он осмотрел ухо и раздвинул волосы на затылке. Йорам не ошибся, решив, что Давид делает это профессионально.

– Слава  Богу, что не хуже.

– Неизгладимый русский акцент можно было услышать даже в  такой короткой фразе. Давид осторожно смазал раны бетадином и сказал:

– Стоит ввести противостолбнячную сыворотку.

– Ты санитар? – спросил Йорам.

– Эх, еврей, не привык  ты к порядку.  Всякого дурака следует называть рангом выше. Если ты решил,  что я санитар, следовало спросить, не доктор ли я.

– Он действительно доктор, да еще какой, – рассмеялся бородач.

Йорам  смутился.  Он  увидел  за  ремнем у  доктора незнакомый  тяжелый пистолет.

Шофер тендера тем временем завершил осмотр и крикнул:

– Яков, тащи домкрат!

Окрик поселенца вывел Гиору из неподвижности.

Во что превратилась  еще  недавно  такая красивая новенькая  "ауди"! Он бросился  открывать  багажник.  Пока  Гиора  извлек  запасное  колесо,  Яков установил домкрат. Молодой бородач попытался утешить владельца автомобиля, с горечью глядевшего на вмятины, осыпавшуюся краску и разбитые стекла.

– Капара (ивр., – жертвоприношение).  Металл рихтуется. Слава Богу, что вы целы.

– Что это за пистолет у тебя? – спросил Йорам у доктора.

– Парабеллум. Мой отец всю войну провоевал с таким пистолетом.

– Какую войну?

– С немцами. Но  немецкий пистолет он предпочитал советскому. А у меня "парабеллум" из уважения к памяти отца и потому, что мне очень хочется мира.

Йорам вопросительно  посмотрел  на  Давида.  Гиора  тоже  оторвался  от закручивания гайки.

– Две  тысячи  четыреста лет тому  назад один  очень неглупый римлянин сказал: "Si vis  pacem, para bellum", что лучше всего переводится так: "Если хочешь мира, будь готов к войне". Поэтому у этих бородатых добряков "Узи", а меня – "парабеллум".

– Вы его слушайте, – сказал молодой поселенец, – добрее Давида вы не сыщете человека во всей Иудее. Арабы, которых он лечит, души в нем не чают.

– Похоже на правду, –  сказал Давид, – но даже в Москве никто не мог обидеть меня  безнаказанно.  А уж  у себя дома!  Для  этого я  и  приехал  в Израиль, чтобы чувствовать себя защищенным.

Гиора осмотрел поврежденное колесо и закрепил его в багажнике.

– Не  забудь в Иерусалиме  заехать  к панчермахеру, – сказал Яков, – нельзя возвращаться без запасного колеса.

– Хорошо, что так обошлось, сказал молодой бородач.

– Вы или отчаянные храбрецы, или представления не имеете о джихаде. Нельзя здесь без оружия. Для наших арабов нет различия между евреем–другом и просто евреем. Еврей, значит надо вырезать. Джихад. Но, слава Богу, обошлось. Поехали.

Поселенцы развернули тендер и двинулись впереди "ауди". С холма, метрах в двухстах  от дороги,  вслед  им смотрели  убежавшие  туда  арабы.  Поселенцы проводили их до Хеврона.

Через город  и до северной окраины Бейтлехема Йорам и Гиора ехали вслед За джипом с армейским патрулем. Они не могли рассмотреть водителя и  солдата рядом с  ним. Но третий,  сидевший  сзади, был явно резервистом. Во всем его облике угадывалась усталость и неудовольствие.  Друзья забыли о транспаранте и не связывали неудовольствие солдата с взглядами, которые  время от времени он бросал на этот плакат.      – Понимаешь, Йорам, я нашёл пробой в том, что наболтал этот молодой поселенец об арабах. Давида–то они, доктора этого, любят.

– Да. Но у Давида тоже почему–то пистолет.

– Что я могу тебе сказать? Поселенцы ведь с арабами в постоянном контакте. Как мы можем спорить с ними? Это же не Ави, у которого нет информации больше, чем у нас. А ведь Ави именно попросил нас взять пистолеты.

Они миновали Гило и приблизились к центру Иерусалима. До начала митинга оставалось чуть больше двадцати минут.

– Послушай,  Гиора, говорят, Хаим Тополь  очень хорош  в идущем сейчас фильме.

– Да, я слышал.

– Как ты смотришь на то, чтобы сейчас  пойти в кино? Дома  все некогда,  а мы уже все равно приехали.

– Сейчас?

– Ага.

– С удовольствием.

– Остановись  на  минуту.

– Йорам убрал транспарант, согнул картон вдвое, не без усилий согнул еще вдвое и вышел из автомобиля. Взглядом поискал мусорный  ящик. Не найдя,  швырнул картон  к  каменной ограде палисадника.

Девочка лет двенадцати, даже внешне похожая на его Орит, неодобрительно посмотрела на картон, на него и спросила:

– Ты еще не включился в движение за чистую землю Израиля?

Йорам улыбнулся, подобрал картон, погладил девочку по голове и сел на сидение.      Гиора хохотал,  смахивая с  носа слезы. Йорам посмотрел  на него и тоже рассмеялся. Автомобиль трясся, как на кочках.

– Расскажем Аврааму? – Спросил Гиора.

– Это был не теоретический спор с Авраамом. Нам преподали предметный урок. А как быть с нашими единомышленниками? Идём пока в кино. Посмотрим.

14.08.2014

P.S.

После опубликования рассказа "Транспарант", леваки и прочие либерально-настроенные граждане стали писать гневные и осуждающие отклики Иону Дегену, как это он посмел задеть демократическую бранжу и её идеалы, вот ответ Дегена этой братии:

"Около месяца был лишён компьютера. Только сейчас увидел отклики на «Транспарант». Ничего неожиданного. Примерно на такую реакцию рассчитывал.

Всем доброжелателям сердечная благодарность. Не за комплименты, а за понимание происходящего в Израиле.

Дорогой Эрнст Левин, простите, но Вы неправы, обрушившись на некого Сэма. Он написал правильно. Вероятно, единственный случай. Это не художественное произведение и не публицистика. Это документ, протокол. Вот только по должности или по положению он не смеет прочитать его.

Уважаемый критик из Штутгарта, Вы неправы по трём пунктам. Во-первых, пользуетесь лживой статистикой. Во-вторых, как и талантливейший и благородный Элиэзер Рабинович, забываете о функции множества неизвестных переменных, которая в истории еврейского народа не менее важна, чем в математике. В-третьих, в Штутгарте у Вас просто не может быть правильного представления о политической географии, тем более – топографии Израиля.

Господин либерал, райский, или адский, или чистилищный, или какой угодно, Либерал индивидуум, а ещё, если это порядочный человек, просто замечательно. Либеральная семья – тоже неплохо. Форма капли, как Вы знаете, обеспечивается поверхностным натяжением. Ещё несколько молекул превращают каплю в кляксу. Не семья, а уже партия либералов, то, увы, далеко не капля. Думаю, пройдёт не более двадцати лет, и, сравнивая фашизм с коммунизмом, национал-социализмом, марксизмом-ленинизмом-маоизмои и прочие измы с либерализмом второй половины 20-го и начала 21-го веков, человечество ужаснётся, увидев на грань какой катастрофы поставил планету этот либерализм. Будет ли ещё возможность спасти Землю от либералов?

Примерно в середине июля, в тяжёлый день боёв в Газе я послал многоуважаемому редактору и хозяину портала ОТКРЫТОЕ письмо. Получил любезный ответ, что он не намерен устанавливать на портале цензуры. Так как письмо ОТКРЫТОЕ, а цензуры действительно нет, осмелюсь письмо процитировать:

Дорогой Евгений!

Простите, что отнимаю Ваше время этим открытым письмом. Инспирировано оно невероятным стечением обстоятельств. В течение восьми дней был отключён от интернета. Заранее предупредил об этом поддерживающих со мной связь. Попросил не загружать мою электронную почту. Тем не менее, получил более 150 писем. Но невероятным является то, что среди них несколько – от Москвы до Сан Диего, от Петропавловска до Аделаиды на одну и ту же тему от людей, которые, вероятнее всего, не могут знать друг друга. С одними и теми же цитатами из Вашей Гостевой. Письма от деликатных упрёков до чуть ли не оскорбительных обвинений в том, что я, израильтянин, да ещё во время войны не реагирую на исходящую из Израиля антиизраильскую пропаганду, которой пользуются явные антисемиты, подчёркивая, что они цитируют израильтян, да ещё печатающихся в портале самого Евгения Берковича. Гостевую, как Вы знаете, я не читаю. Но, увидев эти перлы Сэма и Сильвии, я действительно почувствовал себя виноватым.

А тут это ещё наложилось на определённый эмоциональный фон. 13-го июля в наших известиях сообщили о том, что в Газе ранили четырёх воинов подразделения Шаетет 13. Слово воинов в данном контексте не поэтический термин. После двух лет достойной службы морской коммандос Начальником Генерального штаба Армии Обороны Израиля переводится в воины. Я испытал неописуемое чувство гордости, когда Начальник Генерального штаба АОИ подошёл к моему внуку, стоявшему в строю из менее чем двадцати парней, при парадном построении почти всего личного состава флота, чествовавших новых воинов, и под звук пушечного выстрела снял с левой груди белую, под цвет гимнастёрки, наклейку, маскирующую крылышки 13-й Флотилии. На правой груди крылышки парашютиста. И вот сообщение в известиях о раненых в этом подразделении.

Но, казалось, этого мало. При определённых обстоятельствах, должен ли я объяснять Вам, что у нас сейчас такие обстоятельства, определённого коммандос переводят командиром в элитную дивизию, чтобы поднять, скажем, отдельный взвод, конечно, не до уровня коммандос, для этого нужны определённые тщательно отбираемые солдаты и продолжительное время, но до уровня, способного, скажем, взводом выполнить особую ответственную операцию. Мой внук переведен офицером в дивизию Голани. В один из вечеров телевидение сообщило о гибели в Газе командира батальона, в котором служит мой внук. Вам нужны дополнительные объяснения?

Почти в это же время узнаю, что группа тель-авивских «миротворцев» приехала в Сдерот с претензией к жителям города, желающих оставаться жителями города, а именно поэтому началась война. Какие чувства могли вызвать у меня эти «миротворцы»? Тем более на фоне эмоций деда воюющего внука? А тут ещё в Тель-Авиве демонстрация защитников несчастных арабов Газы от израильских агрессоров. Думаю, что на моём лице не было врачебного благодушия, когда я смотрел на экран телевизора, когда с ненавистью, да, с ненавистью, разглядывал женские лица с несмываемой печатью сексуальной неудовлетворённости и ущербные физиономии молодых мужчин, пытающихся скрыть сою патологическую трусость под покровом ПОЦефизма. Их относительно немного, но они всё же есть. Как меланома на здоровой коже.

Дорогой Евгений! С военной поры у меня твёрдая потребность в точных формулировках. Поэтому нет у меня правых и левых. У меня есть правые, то есть, рассуждающие правильно, и неправые, т. е. рассуждающие ошибочно. Среди них могут быть благородные личности, ошибающиеся в связи с недостатком информации, или с полученной ошибочной информацией. Среди них могут быть замечательные люди, неспособные стряхнуть с себя полученное воспитание или мнение окружающей среды. Остановлюсь на этом перечне порядочных неправых, который можно было бы продолжить. Но есть неправые, отлично осведомлённые в своей неправоте. Это категория от подонков до не имеющего названия отребья.

Вы установили правило: можно обсуждать тексты; нельзя обсуждать авторов текстов. Вероятно, Вы правы. Но представьте себе, что у Вас в Гостевой появился известный ненавистник Израиля Изя. Вы ведь не закроете ему доступ. И читатели желающие слушать именно таких Изь резонно заметят: но ведь это опубликовано у самого Берковича. Так может быть следует объяснить такому читателю, кто такой этот самый Изя?

Чтобы быть более приемлемым Вами, чтобы дать Вам возможность свободно распорядиться моим открытым письмом, я накинул на поддонка Сэма мантию еврейского прощения, показав, что свои отвратные качества он вынес из несчастного детства. Трусливый хлюпик, он подвергался издевательствам своих одноклассников. Чтобы хоть как-то компенсировать свою неполноценность, был ябедой. За это дополнительно страдал физически. Комплекс неполноценности рос вместе с ним в отрочестве, юности. Малообразованный и недостаточно грамотный… У меня нет достаточно данных, чтобы описать его советские годы перед эмиграцией. Развалилась среда его проживания. Ему хотелось бы стать Сэмом, то есть, дядей Сэмом. Не получилось. Но в Израиле у называемых им левых есть потребность даже в таких Сэмах. Как говорится, на безбабье и кулак шансонетка. Посмотрите на его лживые писания. Какой стиль! Как до тошноты он старается писать красиво! Как сюсюкает! И как всё это выдаёт его низкопоклонство, так угодное, так приемлемое в среде, к которой он пристроился. Патологический лгун, он, отлично зная, что лжёт, пишет, например, что в Израиле равное количество левых и правых. У меня очень обширный круг общения. Не три человека, достаточных для статистики раввина, не восемь человек, достаточных для начальной научной статистики, - многие сотни.

Не для статистики. Позвонил внук: - Мои подчинённые и я уже забыли вкус от армейской пищи. Тысячи израильтян одаряют нас различными подарками, закармливают нас вкуснейшей пищей и деликатесами. И ведь отказаться неудобно. Обижаются. Везут со всех концов Израиля - от Метулы до Эйлата.

Сэм, конечно, хоть и мелкая, но всё же находка для антиизраильтян. Правы приславшие мне его цитаты. Но куда серьёзнее Сильвия. Не могу начать описывать её с детства. Не знаю, было ли у неё в молодости нечто пригодное для продажи. Сейчас, скажем, в зрелые годы есть. Она умеет писать. Она лжёт не так неумело, как Сэм. Она обвиняет правых в том, что они не представляют себе будущего. Что, мол, будет, если войска останутся в Газе. Она отлично знает, что за все годы пребывания израильтян в Газе потери там были значительно меньше, чем сейчас в течение нескольких дней. Мне кажется, что до журналистики у Сильвии была другая профессия. Мне даже кажется, что в той профессии надо было логически мыслить. Можно было проследить причинно-следственную связь между действием Шимона Переса с Бейлином и прочими пуделями, импортировавшими из Туниса околевающего там Арафата, и тысячами погибших израильтян. Надо ли перечислять всю последующую цепь преступлений её единомышленников?

Дорогой Евгений! Вероятно, мне всё же следует попросить прощение у приславших мне письма с упрёками. Но ради Вас я сдерживал поток эмоций, реагируя на причиняющих вред своей стране, которой три поколения Дегенов стараются быть максимально полезными.

Будьте здоровы и счастливы!

Ваш

Ион.

А теперь, господин либерал ватиканский (!!!), ответьте, пожалуйста, на вопрос: есть ли у меня право называть предателями тех, кто предаёт делаемое моим любимым внуком ценой собственной жизни?"

2014-09-02

http://berkovich-zametki.com/2014/Zametki/Nomer8/Degen1.php

Забытый день

Это же надо! Забыть, какой сегодня день! Нет, какой день недели, я не забыл. Не забыл даже, что сегодня ровно неделя моей работы в больнице, чтобы убедить всех, кого надо убедить в том, что мой врачебный диплом не куплен, а получен на законных основаниях, и эти законные основания позволяют мне получить диплом израильского специалиста. Диплом израильского врача я уже получил. Специалист, мумхе. Это не просто определение профессии. Это звание, положение на врачебной лестнице, как, например, в Советском Союзе ортопед высшей категории, кандидат или доктор медицинских наук.

А ещё, хотя было всего семь часов утра, солнце жарило немилосердно, и по этому солнцепеку мне предстояло прошагать пять километров от моего дома до больницы, в которой сегодня я впервые в Израиле оперирую. Шутка ли! Даже подумывал, не поехать ли автобусом в честь этого праздника. Но моих капиталов на такую роскошь не хватало.

Перечитал последнюю фразу и улыбнулся. От своего дома. Не было у меня ещё своего дома. И своего угла тоже не было. Друзья на три месяца, пока я буду работать в этой больнице, сняли для меня комнату у семьи, на время уехавшей заграницу. В квартире была открыта только одна комната, ванная и туалет. А что ещё нужно мне одному? Только переночевать. Жена ещё в центре абсорбции под Иерусалимом. Сын — в аспирантском общежитие института Вайцмана в Реховоте. Квартира эта располагалась на последнем этаже четырёхэтажного дома. Лифта в доме нет. Однажды, когда мы с моим другом Мотей поднялись ко мне, Мотя, слегка задыхаясь, мрачно произнёс: «Это же надо умудриться жить на пятом этаже четырёхэтажного дома». Но какое всё это имело значение? Ведь я сегодня уже оперирую! В Израиле!

И всё же, дорога не обошлась без горчинки. То ли солнце мне её подкинуло, то ли инвалидность, затрудняющая такие моционы. Хорошо хоть, палка моя не погружалась в асфальт, как при такой температуре в Киеве и в Москве. Ассистентом на операцию заведующий отделением профессор Комфорти назначил Хаима, лучшего в отделении ортопеда. В течениe недели у меня уже была возможность убедиться в том, что Хаим сильнее заместителя заведующего. Мог ведь назначить рядового ординатора. Значит, несмотря на просто братское отношение ко мне, у боса были какие-то сомнения? Обидно. А впрочем, вероятно и я поступил бы так же. Ведь бос знает только мои опубликованные работы. Он же не видел, как я оперирую. Мало ли что может случиться во время операции. А вся ответственность на нём.

Я уже взмок. Нет сил. Можно сказать, что один я на улице. Пешеходов почти не видно. Одни автомобили. Но я обязан дойти. Вспомнил подобные состояния в прошлом. От станции Натанеби до грузинского села Шрома тринадцать километров. Нога после ранения ещё не в норме. Дошёл. А через несколько месяцев, когда мы отступали от Армавира, даже был уверен, что на следующем километре умру от жажды, но где-то ещё километров через пять или шесть, а может семь, уснул. Сколько километров проспал, не знаю. А знали ли поддерживавшие меня? Правда, тогда мне было семнадцать лет. Сейчас в три раза больше. Даже с хвостиком. Но ведь всего два месяца назад, когда мы поднимались на Моссаду, Шмуэль, наш руководитель, замечательный преподаватель иврита в ульпане, велел мне подняться лифтом. Он не сомневался в том, что я не смогу подняться по змеиной тропе. Поднялся. Чего это стоило, другое дело. А спуститься было куда труднее. Но мы тут же поехали в кибуц Эйнгеди, и я, не задумываясь, поднялся к водопаду. В те минуты ещё не догадывался, что и этот рекорд мне предстоит побить. Примерно через месяц, после рабочего дня пришёл домой. На исходе сил поднялся на свою верхотуру. Полез в карман за ключом, а ключа нет. Так, вероятно, уронил, переодеваясь в операционном блоке. Не стану описывать, как я добрался до больницы. Ключ валялся на полу моего шкафа. Конечно, разумно было прикорнуть до утра в ординаторской. Но пошёл домой. А ведь тогда я уже знал, какая разница между погодой на берегу Мёртвого моря и в Кфар Саве. Там высокая температура переносится легче, так как воздух сухой, а здесь невероятная влажность.

Мокрый, словно вынырнул из воды, приплёлся в больницу. Позавтракал в столовой для персонала. Пришёл в операционный блок. Переоделся, в предоперационной помыл руки и вошёл в операционную. В ней хозяйничал Яков, операционный брат. Были у меня хорошие операционные сестры. Но даже лучшую из них нельзя сравнить с Яковом. Виртуоз! Стал перед ним, просительно сложив ладони лодочкой, как обычно ожидая шарик со спиртом. Понадеялся, что спирта в этой марле окажется больше, чем тысячи раз ранее. Яков с недоумением посмотрел на меня:

— Чего хочешь?

— Спирт, алкоголь.

— Педаль, — сказал Яков, небрежно махнув ногой в сторону предоперационной, из которой я только-то появился. Ничего не понимая, даже считая, что педаль на иврите несёт какой-то неизвестный мне смысл, вернулся в предоперационную. Мывший руки ординатор, видя мою растерянность, спросил, что я ищу. Спирт, алкоголь, ответил я. Он тоже сказал педаль и тоже махнул ногой. В сторону раковины. Под ней действительно находилась педаль. Ещё ничего не понимая, я все же нажал стопой на эту педаль. Из тонкого краника над раковиной потекла жидкость. Понюхал. Спирт! Лизнул. Вы не поверите — спирт! Я не отпускал педали, и спирт продолжал течь. Тут у меня начался неудержимый хохот. Всем находившимся в блоке, начавшим опасаться за рассудок нового врача, пришлось объяснить, что произошло бы в моем киевском отделении, будь там в операционной такая педаль.

И потом, во время операции, время от времени на мгновения в моём сознании возникали киевские операционные. Впервые в жизни я шил атравматической иглой, о которой прочитал в «Медицинской газете» ещё в пятидесятых годах, а познакомился два или три дня назад. Если бы восемнадцатого мая 1959 года, когда впервые в медицинской практике пришивал ампутированное фрезой предплечье, у меня была атравматическая игла, я бы, вероятно, попытался ею сшить артерию и нервы. И не родился бы тогда метод, благодаря которому операция оказалась успешной. Рука прижилась. Определённо, подумал я об этом не в тот день.

А пока всё шло обычно, хотя ежесекундно не переставал восторгаться инструментами. Но тут вдруг неожиданно возникла неловкость. Хаим поднял голову, подозрительно посмотрел на меня и спросил:

— Ты из Советского Союза?

— Да.

— Ты говорил, что не знаешь английского.

—  Не знаю

— Хаим, на каком языке он рассердился, когда вместо кохера ты дал ему пеан? Мне пришлось объяснить, что по-английски я читаю. По-видимому, выскочило автоматически, так как была потребность, а на иврите не знал, как сказать. Второй диалог был более продолжительным и даже резковатым. В какой-то момент Хаиму понравился мой приём, и он ехидно спросил?

— Так ты из Советского Союза?

— Естественно.

— И в Советском Союзе так работают хирурги?

— Именно так работают. Ты суди не по Володе. Он учился в глубокой провинции, да и то, вероятно, был отстающим студентом. — Володя Эткинд, окончивший Иванофранковский медицинский институт, до моего прихода уже месяц работал в отделении. Я нередко краснел, когда он демонстрировал своё незнание, или, ещё хуже, невежество. А вот  «отстающим студентом» было лишним. Испортило эффект. Только примерно через три недели я узнал, что в Израиле нет такого понятия — отстающий студент-медик.

— Естественно, так работают. Кстати, Хаим, ты знаешь, кто такой Лоренц?

— Ты что, смеёшься надо мной? Даже Эли тебе объяснит, что такое Лоренц-один и Лоренц-два. — (Эли, окончивший университет в Италии, в Болонье, самый слабый ортопед в отделении).

— Значит, тебе известно, что венский врач Лоренц был фактически отцом европейской, следовательно, мировой ортопедии? А у Лоренца среди учеников лучшей была Анна Фрумина, ставшая выдающимся профессором-ортопедом. А у профессора Фруминой среди многих учеников был любимый ученик, Ион Деген. Ты называешь его Даган. Выходит, по ортопедической линии я внук Лоренца. Вопросы ещё будут?

Вопросов больше не было, если не считать вопросов во время очень приятной беседы, когда в закусочной операционного блока мы пили кофе. Вот тогда впервые на своём иврите рассказал я ему кое-что о советской медицине. А он — кое-что об израильской. И не только медицине. Тогда я узнал, почему Хаим, блестящий ортопед, да ещё член руководства профсоюза израильских врачей, не заместитель Комфорти. Тогда я узнал, что профсоюз врачей не имеет ничего общего с Профсоюзом Израиля, с Социалистической мафией, как Хаим назвал Гистатруд, Профсоюз.

Уже после смерти Комфорти, когда более достойного, лучшего заведующего отделением, чем Хаим и быть не могло, социалистическое руководство, а больница была собственностью Профсоюза Израиля, избрало, так сказать заведующим, врача, который в подмётки Хаиму не годился.

А в тот день, попивая кофе между операциями, я вспоминал, как операционные сёстры просили нас не размываться, потому что впереди ещё несколько операций, а халатов на смену нет. И стояли хирурги в окровавленных до невозможности халатах. И в стерильных зажимах держали папиросы или сигареты, чтобы хоть на мгновенье прийти в себя. Халаты… А две простыни на операцию. И хоть тресни — больше не будет. А тут я опупел, когда увидел, как вместо металлического подколенника под ногу подложили стопку простыней, двадцать штук! Конечно, простыни не пережимают сосудов, но это же просто разврат! А инструменты! Всё, что я видел на рекламе в англо-американском журнале, вызывало у меня сомнение в осуществимости такого чуда. А тут, оказывается, это не чудо, а реальность, на которую врачи даже не обращают внимания, не замирают от восторга, как я.

Вот о чём я думал в конце того рабочего дня, который по собственному желанию кончался на четыре часа позже, чем у всех врачей. А куда мне было спешить? Да и вообще праздник для меня закончился. Говорю же, что забыл, какой это день. Сидел в пустой ординаторской и зубрил медицинские термины на иврите, когда зазвонил телефон. Из пропускника сообщили, что меня разыскивает какой-то американец.

Спустился. Интеллигентного вида мужчина, несколько старше меня. Представился, улыбаясь и вручив шикарную визитную карточку. Дэйвид Даймондберг. В визитной карточке успел прочитать только название известнейшей фирмы-гиганта. Русский язык его был каким-то античным, слишком правильным. Я сразу подумал о гимназии или реальном училище. После выяснилось, что не ошибся. Почти незаметный иностранный акцент.

— Дорогой доктор Деген, я был бы вам премного обязан, если бы вы соблаговолили принять моё приглашение пообедать со мной. За обедом мы могли бы обсудить все вопросы, с которыми я прилетел лично к вам из Филадельфии.

Хотя часа три назад я уже пообедал в больничной столовке для персонала, согласиться меня заставило не одно любопытство. Мы вышли из приёмного покоя. В нескольких метрах от входа стоял сверкающий чёрным лаком автомобиль. Марку не заметил, вероятно потому, что не подумал об этом, как и о том, что автомобиль зафрактован. Такая же странность, как и то, что забыл, какой сегодня день. Мечтал об автомобиле и внимательно присматривался к ним, огорчаясь, что среди сотни марок так трудно выбрить предпочтительную.

Пока мистер Даймондберг вёз меня из Кфар Савы в Тель-Авив, я всё же вспомнил о марках автомобилей. В Киеве вместо положенного мне, инвалиду войны, «Запорожца», я получил инвалидную мотоколяску. Пошёл с жалобой к министру социального обеспечения. Ради справедливости следует заметить, что министр, дважды Герой Советского Союза, знаменитый партизан, принял меня немедленно. Даже начало разговора было доброжелательным. Но потом:

— Доктор Деген, понимаете, мы и мотоколяску не должны были вам дать. У вас же осколок в мозгу. Как вы можете водить автомобиль?

— А стоять за операционным столом осколок мне не мешает?

— Сожалею, но ничего не могу сделать. Знаю о ваших заслугах, не только нынешних, а военных, но ничего не могу сделать.

— Спасибо, товарищ Фёдоров, сейчас вы очень помогли мне, очень много добавили к моему решению ездить на Мерседесе или Вольво.— С этими словами я вышел из кабинета.

Уже сегодня могу сказать, что действительно выбрал Вольво. Это был мой инвалидный автомобиль, который мне бесплатно меняли каждые тридцать шесть, а последние два Вольво каждых сорок два месяца. Всего их было девять. Потом полюбил Хонду-аккорд. Вот сейчас окончился её срок. Проехала аж восемь тысяч километров.

Но хватит побочных ассоциаций. Мы приехали в гостиницу Хилтон, в которой остановился мистер Даймондберг.

— Дорогой доктор Деген, — сказал мистер Даймондберг, как только мы сели за столик в ресторане. — Я посмею нарушить ритуал и закажу соответствующее и для вас, так как сегодня ваш праздник.

Как он знает, какой это день для меня? — подумал я. Он заметил моё недоумение и сказал:

— Мы, американцы отмечаем День Победы восьмого мая. Советский Союз празднует День Победы девятого мая. Сегодня ваш праздник.

— Ёлки зелёные! Как я мог забыть, что сегодня девятое мая? — Мы выпили водку, закусив сёмгой. И начался обильный и довольно изысканный обед.

— Итак, дорогой доктор, я представляю одну из величайших компаний. Имя у неё европейское, но компания американская. Есть у неё предприятия в Европе, есть в Азии и даже в Южной Америке. Руководство компании послало меня за вами. Вы нужны нам, как консультант. Пожалуйста, не перебивайте. Прежде всего, выслушайте меня. Давайте по порядку. Иврита, в отличие от английского, вы не знаете.

— Я и английского не знаю. — Мистер Даймондберг улыбнулся:

— У компании есть сведения о том, что вы вполне приемлемо беседовали по- английски с послом Нидерландов в Москве. Пожалуйста, не перебивайте. В Израиле вы уже пять с половиной месяцев. Жилища у вас нет. Вы в Кфар Саве, ваша супруга в Мавассерет Ционе, сын в Реховоте. А в Филадельфии вам уже приготовлен вполне приличный дом, который, безусловно, при вашем положении вы смените на более роскошный. Ваша заработная плата в Израиле может рассмешить любого американского врача. У нас в компании вы будете получать всего лишь четыре тысячи долларов в месяц. Как говорят у вас, на семечки. Это примерно за полчаса работы в неделю. Остальное — ваша практика ортопеда, которая обеспечивает ваш эньюэл инком триста-четыреста тысяч долларов. Я не ошибся. Это эньюэл инком, годичный доход ортопеда вашего уровня. Никаких проблем с практикой не будет, так как у вас уже есть лайсенс американского врача.

— Кстати, каким образом? Этого не понимают мои израильские коллеги, да и я начал не понимать. В Америке я не был, никаких экзаменов нигде не сдавал.

— Дорогой доктор, наша компания вполне состоятельна. Она может позволить себе обеспечивать грантами многие университеты и исследовательские институты. А у вас, кажется, есть пословица: «Кто платит деньги, тот заказывает музыку».

— Выходит, в Америке, как в Советском Союзе, можно купить диплом._

— Дорогой доктор, и ещё у вас, кажется, говорят, что детей всюду делают одним и тем же способом. Но ваши научные работы известны. А главное, известна ваша практическая деятельность. Кстати, привет вам от ваших благодарных пациентов, — он назвал фамилию моих киевских приятелей. — Они довольно близкие мои родственники. Так что никакого обмана не было. Были только незначительные бюрократические нарушения, которыми, по заявлению выдающихся американских ортопедов, можно было пренебречь. Так что не переживайте. Никто вас ни в чём не сможет упрекнуть.

— Дорогой мистер Даймондберг, в Советском Союзе наша семья была вполне обеспечена. Разумеется, по советским масштабам. Но я, еврей, понял, что моё место только в еврейской стране. Зачем же мне менять твёрдо принятое решении?

Было ещё много разговоров, как и вина. Коньяк пил уже только я, так как мистер Даймондберг вспомнил, что он должен отвезти меня в Кфар Саву.

Больше с мистером Даймондбергом мы не встречались, и я не смог упрекнуть его за то, что он ни словом не обмолвился, что в грузинском ресторане в Иерусалиме он уже отпраздновал свой День Победы, пригласив мою жену. Кстати, не знаю, воевал ли он. Жаль — не спросил. В телефонном разговоре он уверил меня в том, что жену ему удалось бы убедить в целесообразности нашего переезда в Америку. Жена уверила меня в противоположном.

А спустя три с небольшим года в Лос Анжелесе мы убедились в том, что у меня действительно есть лайсенс американского врача. Правда, бюрократические проблемы тут всё же возникли. Следовало выяснить, распространяется ли действие моего лайсенса, действительного во всей Америке, и на штат Калифорнию, в которой вроде бы свои критерии? Меня лично это нисколько не волновало, так как я категорически отказался прооперировать здесь тазобедренный сустав весьма забавному пациенту восьмидесяти одного года. Мой старый приятель и коллега объяснил мне, что больница, разумеется, не могла бы разрешить мне, не имеющему медицинской страховки, оперировать здесь, но он любезно предложил директору использовать его страховку. И директор с радостью согласился на это нарушение, так как не мог устоять перед настойчивой просьбой пациента. Коллега назвал меня идиотом, так как я отказался, по его словам, положить в карман три тысячи долларов. Возразил ему, объяснив, что я не оперный певец, который отпел свою партию и может уехать в другую оперу. Я врач. Я обязан после операции выходить своего пациента.

Но общение с этим пациентом и его женой оказалось для моей жены и для меня просто подарком. Несмотря на возраст и серьёзную ортопедическую патологию, он был довольно бодрым и ещё востребованным в Голливуде, где долгие годы работал в трёх самых крупных киностудиях. Мы сидели в салоне, который мог быть создан только выдающимся дизайнером. Попивая виски, он, глядя на меня, спрашивал:

— Вы Мей Уэст знали? Так вот она была у меня в постели. Вы Марлен Дитрих знали? Так она была у меня в постели. Вы Дину Дурбин знали? Так она была у меня в постели. Вы Джин Харлоу знали? Так вот, она была у меня в постели. Вы Мирлин Монро знали? Так она тоже была у меня в постели.

Супруга, намного моложе своего красивого поджарого старика, покуривая сигарету, с иронической улыбкой сопровождая каждый вопрос, помолчав, сказала:

— А теперь он у меня в постели. И спросите его, где все его деньги? — Оба они вполне прилично говорили по-русски. Откуда его русский язык, не помню. Возможно, и не знал. А она, внешне симпатичная примерно пятидесятилетняя женщина, родилась в Харбине в еврейской семье беженцев из России. В 1945 году она, шестнадцатилетняя девочка, из Харбина сбежала в Австралию, где сделала своих первых восемь миллионов американских долларов. В конце пятидесятых годов со значительно большим капиталом эмигрировала в Америку.

Каким капиталом она владела тогда, ни моя жена, ни я не узнали. Надо полагать немалым, если судить по их дворцу в предгорье недалеко от Лос Анжелеса. А рядом с дворцом — убежище. В ту пору там переживали панику по поводу неизбежной атомной войны. И в горе было вырыто убежище с невероятными продовольственными и прочими запасами.

Разумеется, в Лос Анжелесе было достаточно ортопедов, которые могли отлично прооперировать тазобедренный сустав. Но старый голливудец почему-то выбрал меня. Привыкнув выбирать к себе в постель, он решил, что и это ему доступно. (Выделенное надо бы убрать) Все знакомые врачи говорили, что для этой супружеской пары нет ничего невозможного. А она при желании может Белый дом переместить в Калифорнию. Но ведь и у меня, хоть и не миллионера, были убеждения.

Да, но ведь я не рассказал об окончании дня девятого мая 1978 года. Мистер Даймондберг привёз меня не в больницу, а прямо к моему жилищу. Был двенадцатый час. Я поднялся к себе «на пятый этаж четырёхэтажного дома». Под дверь был подсунут клочок бумаги. Мотиным чётким неврачебным бисером было написано: «С днём Победы! Зюня, Миша, Мотя» Мои самые близкие друзья — Зюня, с которым был в одной студенческой группе, бывший младший лейтенант, командир танка Захар Коган, Миша, с которым мы начинали нашу деятельность в общем детском садике, а после войны встретились на одном курсе в институте, младший сержант пехотинец Михаил Волошин, и однокурсник Мотя, Мордехай Тверской, капитан, командир стрелкового батальона. Дорогие друзья. Нет уже их. И вообще нет тех воинов, с которыми я праздновал день Победы.

А сейчас жену огорчили стихи, выхлестнутые такими воспоминаниями. Куда там! Больше чем огорчили. Не стихосложением, не рифмами. Содержанием. Я даже собирался уничтожить их. А потом подумал: почему не завершить ими рассказ о забытом дне?

ДНИ ПОБЕДЫ

Ещё в той гимнастёрке простреленной,

Ещё в каждом рубце ныли нервы.

Но уже к мирной жизни пристрелянный,

День Победы отпраздновал первый.

День Победы как праздник не признанный,

Мы отметили единолично.

Вождь решил так, и значит пожизненным,

Что решил он, считали привычно.

Мы студенты, солдаты недавние,

На пути к невоенному миру.

Мера водки по-честному равная.

Хлеб, селёдка, картошка в мундире.

Ежегодно упрямо старались мы,

Чтобы закусь была фронтовая.

Ветераны, в тот день собирались мы,

Тосты провозглашали, вставая.

Но начало без тоста, печальное.

Как шаги по кровавому следу.

Эта рюмка была поминальная,

За друзей, не узнавших Победу.

Водка, хлеб — чёрный хлеб, не для пира,

И селёдка с картошкой в мундире.

Из страны, отторгавшей без жалости,

Уводимы еврейской судьбою,

В багаже вместе с нужною малостью

Увезли День Победы с собою.

За столом становилось всё меньше нас

Пустота между нами всё шире.

И количество водки уменьшилось.

Хлеб, селёдка, картошка в мундире.

Сиротливо в день этот торжественный.

А ведь был выпивон какой славный!

Без конца поступают приветствия.

Я последним в застолье оставлен.

Чёрный хлеб, словно выпечка сдобная.

Воевавший один я в квартире.

Водка. Рюмка напёрстку подобная.

Хлеб, селёдка, картошка в мундире.

Умолкают фанфары. А лира?

Память. Атаки. Потери. Беды.

Водка.

Селёдка.

Картошка в мундире.

Всё.

Праздник Победы.

5.09.2014 г.

Командир взвода

Марк отбывал, отрабатывал, отслуживал законный привычный месяц солдата-резервиста. Никогда раньше эта служба не казалась ему такой постылой, как сейчас. То ли возраст начал сказываться, – уже перемахнул за сорок, то ли место службы Господь определил ему за грехи тяжкие, то ли с командиром взвода ему не повезло. Кроме возраста, любого из двух этих "то ли" хватило бы с лихвой. Солдатское ли это дело охранять тюрьму? Да еще какую тюрьму! Место заключения арабских террористов.

Марк, – грузный, добродушный, компанейский, был либералом до мозга костей. Он абсолютно не умел ссориться. Знакомым своим и малознакомым прощал обиды и проступки. Он и арабских террористов мог понять, а значит – простить, если они, как и положено, скажем, партизанам, воевали бы против армии. Будь в охраняемой им тюрьме такие террористы, Марк не проклинал бы свою солдатскую судьбу.

Но в этой тюрьме была особая публика. Марк, талантливый журналист, никак не мог подобрать нужного слова для определения этой публики.

Террористы? Так они называются официально. Но ведь это ничего не определяет.

Бандиты? Нет, не то. Надо будет поискать в словаре соответствующее слово.

Если оно уже придумано.

В тюрьме содержались арабские террористы, приговоренные к пожизненному заключению, а то и к трем пожизненным заключениям. И это чуть ли не при ласковости израильского судопроизводства. Такую меру наказания получили они за хладнокровное убийство мирных граждан, за убийство арабов, подозреваемых в сотрудничестве с израильтянами.

Даже Марка коробил приговор "пожизненное заключение". Еще недавно он был ярым противником смертной казни. Он был горд, что в Израиле фактически нет такого наказания. За всю историю Израиля только одного человека приговорили к смертной казни.

Но когда страшных преступников, приговоренных к пожизненному заключению, выпускали на свободу через невероятно короткие сроки в обмен на израильских военнопленных или просто из каких-то гуманных соображений, Марк чувствовал себя уязвленным непосредственно. А когда трех израильтян, попавших в плен из-за своего разгильдяйства, обменяли на тысячу двести арабских террористов (среди них были и убийцы из японской "красной армии"), у Марка дыхание перехватило от этих, так сказать, гуманных соображений. В тот день он здорово надрался.

Гуманных... По привычке Марк переводил на русский язык любое иностранное слово. Гуманный – человеческий, человечный. Марк добросовестно и кропотливо искал что-либо человеческое в этой банде, которую охранял. Но даже называемого звериным он не находил у собранного здесь отребья. Комплиментом оно звучало в этом случае.

У зверей свои законы, и жестокость имеет границы. А здесь, в тюрьме, когда по какому-нибудь поводу между арестантами возникали драки, жестокость была беспредельной. Только применив слезоточивый газ, удавалось распутать клубок змей. Нередко ублюдки, лишенные всего человеческого, терпя поражение от своих единоверцев и сообщников, взывали к помощи охраны и просили применить слезоточивый газ.

Марку было неуютно, даже стыдно, что здесь и он озверел, что иногда ему хотелось, чтобы охрана не вмешивалась в чужие драки, чтобы естественным путем решился вопрос о гуманно приговорённых к пожизненному заключению. Ведь по совести, по Закону, дарованному Всевышним, у них не было права на существование.

А еще поражало Марка, более того – ущемляло его достоинство то, что преступники находились в условиях лучших, чем их охранники. Марк знал толк в хорошей еде, любил основательно выпить и не менее основательно закусить. Он и здесь не был голодным. Такого не бывает в израильской армии. Но ведь не придет же ему в голову здесь, в секторе Газы, требовать свежевыпеченные лепешки, причем, выпеченные не где-нибудь, а в определенной пекарне в арабском квартале в Иерусалиме. И такие требования арестантов удовлетворялись. Третьего дня, когда заключенных посетили наблюдатели из Красного креста, посыпались жалобы на то, что уже около недели в обед нет кабачков.

Наблюдатели – два швейцарца, красавчики с прилизанным пробором, и две швейцарских девицы в джинсах, плотно обтягивающих их прелести. Даже солдаты поглядывали, облизываясь. А заключенные придумывали все новые жалобы, чтобы продлить пребывание этих блондинок, увеличивавших в их крови содержание половых гормонов.

Наблюдатели старательно заносили жалобы в свои блокноты. Марк подумал, не эти ли краснокрестовцы смотались во время зверской расправы и не сообщили израильтянам об убийстве безоружного солдата-запасника, по ошибке безоружным заехавшего в Джебалию.

Именно за это убийство к пожизненному заключению приговорили двух террористов. В зверстве, если можно так выразиться, участвовало несколько десятков арабов. Но двое осужденных влили в рот солдата бензин и подожгли его. Именно тогда поймали этих двоих, уже давно бывших в розыске. Их "послужной список" содержал еще несколько убийств.

Сейчас кассационный суд рассматривал жалобу их адвоката на незаслуженно суровое наказание.

Дважды Марк сопровождал в суд и обратно эту милую парочку. Он сидел в закрытом "джипе" напротив террористов. По выработанной журналистской привычке, по своей природе, он пытался разглядеть в их глазах хоть проблеск человекоподобия. Он пытался обнаружить в хищных лицах хоть что-нибудь, что пробудило бы в нем, пусть не сострадание, но хотя бы понимание их сатанинской жестокости.

До предела пришлось ему выжать в себе тормоза, чтобы не разрядить в них свой "Галиль", когда, выйдя из джипа они перед телевизионными камерами и аппаратами фотокорреспондентов растопырили пальцы в победном "V". Подлый взводный! Именно Марка он постоянно назначает сопровождающим в суд.

Началось это еще в позапрошлом году. Один из наиболее жестоких убийц оказался выпускником Московского университета имени Патриса Лумумбы. Марк заговорил с ним по-русски. С этого и пошло. Но тогда почему-то было все-таки легче. Может быть потому, что командир взвода был еще нормальным человеком.

А в этот призыв какой-то сумасшедший тумблер щелкнул в нем и превратил интеллигентного провизора, владельца аптеки, в замкнутого солдафона, в бездумное приложение к инструкциям. Правда, одну очень важную инструкцию лейтенант сам нарушал постоянно.

Кратчайший путь из казармы в столовую – между тюремными блоками.

Поэтому солдатам категорически запрещено идти в столовую без оружия. Если лейтенант появлялся в столовой без "Галиля", значит, он прошагал чуть ли не километр вокруг изгороди лагеря. Марк хорошо знал своего взводного. В трусости его не заподозришь. Нет, не шел он вокруг изгороди. Но на хрена этот героизм, идти между блоками без оружия? Да еще в нарушение инструкции.

На вопрос Марка лейтенант не ответил. Только махнул рукой. Черт его знает, что с ним происходит.

Но это не единственная странность. Каждый солдат мечтал хоть на минуту вырваться в отпуск. А лейтенант отказался от очередного увольнения в субботу. Он даже поспорил по этому поводу с капитаном, командиром роты, уговаривавшим взводного разрядиться немного, снять с себя напряжение.

Действительно странно.

Утром Марк со своим напарником снова были назначены сопровождать двух террористов из Джебалии в кассационный суд. И снова Марку захотелось выстрелить в них, когда они растопырили пальцы в победном "V". Ох, испаряется в этой обстановке его либерализм! Надо взять себя в руки.

За несколько минут до отъезда он услышал, как капитан спросил командира взвода, не желает ли и он поехать в суд. Ведь сегодня будет оглашен приговор. Лейтенант отказался. Была бы у Марка такая возможность!

Судья долго читал обвинительное заключение с подробным объяснением беспочвенности кассации. Приговор подтвержден. Пожизненное заключение. И снова растопыренные пальцы террористов, и наглые улыбки, и уверенность в том, что заключение будет не только не пожизненным, но даже непродолжительным.

- Ну, что? – Спросил лейтенант, когда Марк вернулся в казарму.

- Подтвердили. Пожизненное заключение.

- Пожизненное заключение... Если бы хоть это. Но ты же знаешь, как ведет себя наше прекраснодушное правительство и вообще все эти говнюки.

Впрочем, ты ничего не слышал, а я ничего не говорил. Еще обвинят нас в том, что армия вмешивается в политику.

Лейтенант помолчал, вытащил магазин из "Галиля", несколько раз со злостью взвел затвор и положил автомат перед собой на стол:

- Вот вы все шепчетесь, что стало с взводным, что стало с взводным? А как моя фамилия, вы знаете? А что достать цианистый калий для меня не проблема, вы знаете? Что подсыпать его в пищу этим двум подонкам для меня не проблема, вы знаете? Вот почему я отказался от отпуска. Не хотел приближаться к цианистому калию в своей аптеке. Вот почему я не могу быть с оружием, когда вижу перед собой наглые рожи этих нелюдей. Это ты понимаешь?

Марк это понимал. Но ведь раньше у младшего лейтенанта не было такой реакции. Командир взвода увидел тень сомнения на лице своего солдата и товарища.

- Ничего ты не понимаешь. Как моя фамилия?

- Фельдман, - действительно не понимая вопроса, ответил Марк.

- А как фамилия солдата, убитого в Джебалии?

- Фельдман. Так он твой родственник?

- Родственник ... Дрор мой родной любимый брат. Брат. Понимаешь? Это ты понимаешь?

1989 г.

Неожиданный

– Иврит у вас с таким тяжёлым русским акцентом! Будто вы прямо сейчас по-русски заговорили. Нет никаких сомнений, что именно русский ваш родной язык. Если хотите, мы можем говорить и по-русски. Доктор Алекс сказал мне, что вы собираете всякие неожиданные истории. Правда, русский я уже, кажется, забыл. Но посмотрим. Всё-таки, можно сказать, я почти не разговаривал по-русски с сорок первого года. Это уже сколько? Это уже. Вы не поверите, Это уже семьдесят три года. А ведь родным языком у меня, можно сказать, был немецкий. Но даже с доктором Алексом я говорю на иврите, хотя знаю, что он приехал из Киева. Какой замечательный врач! А человек какой! Вообще я не люблю рассказывать о себе. Но ему не мог отказать, когда он попросил меня, рассказать вам мою историю.

Я родился в тысяча девятьсот двадцать девятом году.

Я тут же прикинул, что он на четыре года моложе меня. А мне показалось, что ему уже где-то в районе ста. Как же я в таком случае выгляжу?

– Да, я родился в Польше, в Данциге. Постойте, кажется, мы называли его Гданьском. Не. Не помню. Я родился в довольно состоятельной семье. Мой папа был каким-то важным коммерсантом в порту. Да, я забыл вам сказать, что меня зовут Генрих. Так меня назвали при рождении. Так я всегда был Генрихом. Никогда и нигде не изменял. Я был самым маленьким. Говорили, что я неожиданный. Говорили, что я неожиданно, случайно родился уже после Герберта. Я был моложе Герберта почти на восемь лет. Родители уже были немолодые. А до Герберта ещё были Генриетта, Гавриэль и Гретхен. Герберт уже окончил гимназию и должен был учиться в университете. А я, когда началась война, должен был пойти в третий класс польской гимназии, в которой я учился уже два года.

О русском языке у нас в семье, кажется, не было представления. Дома говорили по-немецки. До поступления в гимназию я четыре года учил древнееврейский язык у меламеда.

Уже на следующий день после начала войны отец велел Герберту отвезти меня к родственникам в Варшаву. Мы с Гербертом очень любили друг друга. А ещё я очень любил Генриетту. Но она уже в это время была замужем, и у неё даже был маленький ребёнок.

В Варшаве мы пробыли всего несколько дней. И родственники отправили нас на советскую границу. Как и где мы её перешли, я уже не помню.

Вы не поверите, но мы оказались в Киеве. Прямо там, на вокзале Герберта почему-то арестовали какие-то трое военных в синих фуражках, а меня забрали и поместили в детский дом на Куренёвке.

Это был хороший детский дом. Настоящий интернационал. Там жили и русские, и украинцы, и евреи. Был даже один армянский мальчик. Такой хороший мальчик – просто слов нет! Я проучился в этом детском доме почти два года. До самой войны. Там я и выучил русский язык. И украинский тоже. Украинский язык даже было легче выучить. На этом языке было много польских слов. А вообще я учился хорошо. Языки мне очень легко давались. Даже древнееврейский в это время я ещё не забыл, хотя уже четыре года не прикасался к древнееврейскому языку.

Но тут немцы начали войну с Советским Союзом. Я и раньше часто тосковал по дому, по родителям, по братьям и сёстрам, особенно – по Герберту. Где он?

Уже был сентябрь месяц. Уже несколько дней шли занятия в школе, как однажды утром к детскому дому подъехал старый грузовик, Нас, несколько десятков мальчиков погрузили в кузов и повезли. Куда? Вы не поверите, но я и сейчас не знаю, куда нас собирались повезти.

Мы ехали по набережной Днепра, когда я и ещё несколько мальчиков захотели писать. Грузовик остановился. Мы выскочили. А потом так оказалось, что все мальчики уже были в кузове, а я ещё не успел, а грузовик тронулся. Я быстро побежал догонять. Но, вероятно потому, что надо мной загрохотал самолёт, я испугался и не успел догнать грузовик, хотя это не должно было быть тяжело.

Самолёт с крестами на крыльях ну, совсем, ну, прямо над моей головой чуть не упал на грузовик. Раздался жуткий взрыв. Самолёт рванулся в небо, а от грузовика не осталось ничего. Ничего! Вы понимаете? Ничего.

Я ещё плакал, когда за мной остановился мотоцикл с коляской. За рулём сидел немецкий солдат. Я знал немецкую форму. Я её видел в Варшаве. А в коляске сидел офицер в чёрной форме. Скоро я узнал его звание. И не только звание. И что в черной форме танкисты. Это уже не в Киеве. Сейчас я вам расскажу.

Я плакал. Вы не поверите. Но поскольку передо мной был немецкий офицер, я непроизвольно заговорил по-немецки. И, хотя почти два года я говорил только по-русски и по-украински, немецкий язык у меня был намного лучше, без ошибок и без чужого акцента. Всё-таки родной язык.

Офицер стал меня расспрашивать. А уже из Варшавы я знал, что для немца я не должен быть евреем.

Может быть, потому, что я ещё плакал, что ещё перед моими глазами был взорвавшийся грузовик, мой рассказ о том, что я фолькс-дойч, что моих родителей убили советы, прозвучал наверно правдоподобно.

Офицер погладил меня по голове и сказал, что я похож на его сына, ну, просто, как двойник. Сказал, что отправит меня в свою семью, к себе домой.

Два дня я прожил у него в Киеве. Он уехал в отпуск в Берлин и действительно взял меня с собой.

Я всё ещё по ночам, даже когда мы приехали в Берлин, видел, как всё со страшным грохотом разлетается от грузовика, Ох, это было…

Город поразил меня величиной и красотой. Ни Данциг, ни Варшаву, ни Киев нельзя было сравнить с Берлином. И особняк господина капитана на северо-восточной окраине Берлина по красоте и богатству тоже нельзя было сравнить даже с нашим небедным домом в центре Данцига.

Фрау Эрика, жена господина капитана оказалась очень доброй и симпатичной женщиной. А их сын Курт на год старше меня, вы не поверите, был действительно моей копией. Или я был его копией.

Господин капитан, как выяснилось, был командиром роты тяжёлых танков Т-4. В отпуске он пробыл две недели и уже не возвратился на фронт, а поехал в Вюнсдорф, недалеко от Берлина, в какую-то часть, кажется, переучиваться на другие танки.

А я пошёл в четвёртый класс. На год примерно отстал от своего возраста. А ещё я вступил в гитлерюгенд.

Мне пошёл уже тринадцатый год. Я уже начал кое-что соображать. Я уже понимал, что моя страна, моя Польша разгромлена и не существует. Я уже понимал, что немецкие войска не сегодня-завтра возьмут Москву и разгромят Советский Союз.

Где-то там мой любимый брат Герберт. Что с ним? Что с моими родителями? Что с моими сёстрами и их семьями? Что с моим братом Габриелем, офицером польской армии?

Я вовсе не хотел вступать в гитлерюгенд. Но скажите, как я мог не вступить? Курт ведь был в гитлерюгенд. Как я осторожно должен был вести себя, чтобы не выйти из роли несчастного сироты-фольксдойч?

Господин капитан прослужил, или проучился почти целый год недалеко от Берлина. Довольно часто он приезжал на несколько дней домой. Ко мне он относился почти так же хорошо, как фрау Эрика. Он явно старался не отличать меня от Курта.

Осенью 1942 года он уехал на фронт снова командиром роты танков. Только танки уже были не Т-4, а какие, не знали ни Курт, ни я. Зато вскоре мы узнали, что он воюет под Ленинградом.

И только летом 1943 года, когда он приехал в Берлин, когда лично Гитлер вручил ему дубовые листья к Рыцарскому кресту, мы узнали, что он командир роты танков Т-6, «Тигров», что он уничтожил зимой под Ленинградом, а летом под Курском много десятков советских танков.

Вы не поверите, какая каша была в моей голове. Всё, что он делал, чтобы получить свои очень большие ордена, было враждебно мне. А тут каша стала ещё гуще, когда союзники начали страшно бомбить Берлин.

Доктор Алекс рассказал мне, что вы воевали, что вы были советским офицером-танкистом. Я могу себе представить, что вы, конечно, отлично знаете, что значит война. Но простите меня, я не думаю, что вы представляете себе беспрерывные ночные бомбёжки туч американских и английских самолётов. Это, наверно, было не лучше, чем быть на фронте.

Летом 1944 года мы с Куртом думали, что фрау Эрика сойдёт с ума. Она почему-то боялась, что муж каким-то образом может быть связан с офицерами, которые хотели убить Гитлера. Но всё обошлось.

Поздней осенью господин уже не капитан, а уже майор, командир танкового батальона, снова приехал в Берлин к самому рейхсканцлеру получать бриллианты к своему Рыцарскому кресту с дубовыми листьями. Банкет по этому поводу дома был необыкновенным.

А ещё через две недели после возращения на фронт, незадолго до Нового года господин майор был убит.

Курт, которому пошёл семнадцатый год, тут же решил пойти на фронт, для чего надо было поступить в фольксштурм. Что оставалось делать мне? Вы не поверите. Я должен был повести себя, как Курт. Но фрау Эрна категорически запретила, так как мне ещё не было шестнадцати.

Конечно, я радовался её запрету, хотя всячески делал вид, что упорно ей возражаю. Ох, каким артистом мне надо было быть!

Вы знаете, не столько страх перед фронтом диктовал мне мои чувства и поведение, сколько наконец-то полностью определившееся сознание, ненависть к Гитлеру, к его ближайшему окружению, вообще ко всему его окружение и вообще ко всей Германии.

Вы не поверите, но непрерывные бомбёжки были не менее страшными, чем то, что может ждать на фронте.

В марте 1945 года Курт уже был в действующей армии. А в апреле фрау Эрна со слезами на глазах отпустила меня в армию. Уже не добровольца.

Как только начались бои на Кюстринских высотах, всех шестнадцатилетних, даже тех, кому шестнадцать лет исполнится только летом, призвали в армию. Нас начали обучать стрельбе. Но в основном обучали стрельбе фаустпатроном. Вы знаете, что такое фаустпатрон?

Вероятно, он увидел мою снисходительную улыбку.

– А, да! Да. Совсем забыл, что вы были танкистом. Так что вы определённо знаете, что такое фаустпатрон. Базука.

– Дорогой Генрих, – сказал я, – пацаны с фаустпатронами были танкистам страшнее даже танков и орудий противника. Танк мы видели. И орудие после выстрела могли обнаружить. А пацан прятался в окопе. И мы тратили уйму необходимого нам времени, чтобы обнаружить этого пацана. Понимаете, надо было сначала обезопасить себя, убив его, а уже затем поспешно заняться танками. Ненависть к пацанам с фаустпатронами у танкистов была просто невероятной. У меня лично она была такой же, как к эсэсовцам или к власовцам.

– Да, я вам сейчас расскажу, как хорошо я это узнал. В последнюю неделю апреля я уже сидел в окопе со своим фаустпатроном относительно недалеко от нашей усадьбы на северо-востоке Берлина. Я уже смотрел на советский танк Т-34, по которому должен был выстрелить.

Но в этот момент, вы не поверите, самым страшным моим врагом был вовсе не советский танк, а мой одноклассник, который сидел в окопе с фаустпатроном недалеко от меня. Я упорно соображал, можно ли выпустить мой фаустпатрон не по танку, а по однокласснику.

Вы не поверите, но я не мог. Я не мог. Я не мог убить человека. Вы не поверите, но я даже не мечтал о таком подвиге, как убить человека. Я мечтал только, как бы выстрелить, чтобы не попасть в танк, и чтобы мой одноклассник не догадался, что я это сделал специально.

Вы не поверите, но мне помогла советская артиллерия. Снаряд попал и взорвался в бруствере окопа моего одноклассника. Не знаю, что стало с ним. Убило? Ранило? Во всяком случае, фаустпатрона на бруствере уже больше не было.

Тут слева чуть ли ни к самому окопу подъехал другой советский танк. Я через бруствер выбросил фаустпатрон, выскочил из окопа и поднял руки вверх.

Из правого люка на башне появился танкист и прицелился в меня пистолетом. Я услышал, как в башне кто-то крикнул:

– Не стреляй! Возьми его живым.

Танкист спрыгнул, одной рукой схватил меня за китель, а второй так ударил по скуле, что мне показалось, будто я уже на другом свете. Тут подошёл уже не танкист, а, по-видимому, пехотинец, и сказал:

– Оставь его. Это же ещё щенок.

Они не догадывались, что я отлично понимаю русский язык. Солдат – не танкист отвёл меня к дому совсем рядом с нашей усадьбой. Ввёл меня в дом. Там над столом с бумагами сидел русский офицер. Звания я не знал. Но солдат сказал:

– Товарищ капитан, этот пацан сдался.

Капитан стал вымучивать из себя немецкий язык. И тут я допустил непростительную глупость. Я сказал, что хорошо знаю русский язык. Ну, как я мог знать, что допускаю глупость?

Чуть ли не целый час я рассказывал капитану все, что я пережил с момента отъезда из Данцига в Варшаву. Рассказал о детском доме в Киеве, и о разбомблённом грузовике. Рассказал, как капитан привёз меня в свой дом, в котором я прожил почти три с половиной года.

Беда только в том, что я ничего плохого не мог сказать о немецком офицере-танкисте. А о его жене, тем более.

– Так что мне с тобой делать? – В конце концов, спросил капитан.

Именно в этот момент в комнату вошел ещё один капитан. Я уже видел, я уже понимал, что это капитан.

– А чего здесь думать? – Спросил он. – Что ты не видишь, что это власовец? В расход его, к -----й матери.

– Да не власовец он. Правду он рассказал.

– Слухай, Лёха, сейчас уже танки будут вытягиваться в колонну на марш. Тут уже бои закончены. Нет у нас времени для всякой херни. Давай, если ты такой правильный формалист, организуй отделение автоматчиков, и кончай его по всем правилам.

Простой солдат вывел меня из помещения и поставил возле стенки рядом с входом. Постепенно подошло десять или одиннадцать солдат с автоматами.

– Давай, Лёха, командуй, сказал второй капитан.

– Постой, так ведь не положено. Винтовки нужны, а не автоматы. Это же казнь, наказание, а не убийство.

– Где ты столько винтовок сейчас найдёшь, формалист несчастный?

– Да тут примерно метрах в четырёхстах пехотинцы остановились.

– А ты что думаешь, сейчас у пехотинцев найдёшь винтовки? Так чего ты мудохаешься? Кончай и дело с концом.

– Нет, нельзя так. Ты, младший сержант, и ты, вы двое, бегом за винтовками.

Вы не поверите, я всё слышал, понимал, то есть понимал каждое слово, но смысла не понимал, не понимал, чего я стою у стены, чего я жду?

– А пока, отделение, в шеренгу! Становись! – Скомандовал капитан.

Примерно десять солдат с автоматами стали напротив меня. Вдали показались двое солдат, увешанных винтовками.

– Отделение! Автоматы положить рядом с собой!

Солдаты укладывали автоматы, когда медленно шлёпая гусеницами, к дому поёхал танк Т-34.

Вы не поверите, потому что такому чуду просто невозможно поверить. Танк остановился метрах, не больше чем в десяти от всех стоявших у дома. А из командирской башенки вдруг выскочил, нет, вы не поверите, выскочил мой Герберт, понимаете, мой живой Герберт. Он бросился ко мне с такой скоростью, что в это действительно трудно поверить. Он чуть не задушил меня, так обнимал и целовал Я его тоже.

Солдаты стояли с винтовками и лежащими на земле автоматами, переступая с ноги на ногу. А оба капитана растерянно завопили:

– Гвардии старший лейтенант, что это?

– Я даже, если бы знал, звания не видел. Герберт был в комбинезоне. Но, выходит, капитаны знали Герберта.

– Как, что? Это мой родной, это мой любимый братик. А у вас что?

Ну, здесь уже можно поставить точку. Потому, что если рассказать, как Герберт стал командиром танковой роты в гвардейской танковой бригаде Красной армии, как он стал знаменитым гвардии старшим лейтенантом, то получилась бы толстая книга. А ещё получилась бы книга, если бы я рассказал, как на корме танка Герберта я ехал от самого Берлина до самой Праги. А потом на седле мотоцикла Герберта до самого Мариенбада, где нас тепло приняли американцы.

Герберт потом объяснил мне, что остался бы до конца жизни в Советском Союзе. Но, уже знакомый с НКВД, отчетливо представлял себе, что конец жизни наступит очень быстро, когда начнут выяснять, куда делся младший брат. А, если и младший брат останется, то ему после трёх с половиной лет жизни в качестве сына кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями и бриллиантами, дважды получившими ордена из рук самого фюрера, в Советском Союзе жизни вообще быть не может.

12.10.2014 г.

Земляк

Мы встречались в израильском Союзе воинов и партизан, инвалидов войны против нацизма. Раскланивались, но, так получилось, что кажется, ни разу за почти двадцать лет не перекинулись и словом. Во всяком случае, до поездки в Танковый музей, где мне предстояло быть гидом, я и не догадывался, что он киевлянин.

В автобусе он подсел ко мне и не умолкал до приезда в Латрун. Я не прерывал его. Даже в местах, которые не могли оставить меня равнодушным.

Возвратившись домой, мне захотелось перенести на бумагу то, что меня заинтересовало в его рассказе. Это была бы ещё одна голограмма, как называются мои коротенькие рассказики. Но неожиданный собеседник задел много такого, что во мне продолжало кипеть. Ладно, всё что может показаться нескромным – выброшу. Оставлю только то, без чего его рассказ был бы не совсем понятным. Авось читатель простит меня и не посчитает это хвастовством. Оставлю всё в такой же последовательности, в которой услышал.

«Ион, сейчас вы поймёте, почему этот разговор начинается так поздно, и почему он не мог не состояться. Я, можно сказать, узнал вас ещё в Киеве. Просто подпись и печать поставил, можно сказать, несколько дней назад.

В Киеве мы ни разу не встретились. Хотя впервые я услышал о вас в ту пятницу, когда мой брат вернулся домой после заседания ортопедического общества. Моего брата вы, безусловно, знаете и помните: Семён Борисович. Ваш коллега ортопед-травматолог. Да, да, не удивляйтесь!

Я знаю, что вы были дружны. Он мне даже рассказал, что дружба не ограждала его от профессиональной субординации. Рассказал, как вы однажды дали ему втык за какую-то гипсовую повязку, сказав, что стыдно допускать такую ошибку врачу, который был на фронте хирургом в медсанбате…

Так вот Сёма рассказал, что случилось на заседании ортопедического общества, на котором обсуждался доклад выдающегося московского профессора-ортопеда-травматолога Аркадия Владимировича Каплана. Кстати, я тоже Аркадий. Тишину после доклада нарушил профессор Новиков. На хорошем подпитии, что не было случаем исключительным, он закричал:

– Какой там к чёрту Аркадий Владимирович, если он Арон Вольфович!

К председательскому столу, хромая, вышел один из самых молодых ортопедов, Деген, и сказал председателю, члену-корреспонденту Академии наук:

– Фёдор Родионович, это пьяное дерьмо – ваш второй профессор, а вы не отреагировали.

– Ну, перестаньте, Ион Лазаревич. Стоит ли прерывать заседание общества?

– Фёдор Родионович. Не странно ли, что именно вы, настоящий русский интеллигент, не отреагировали на антисемитский выпад вашего заместителя? Очень странно. Придётся оказать вам услугу.

И Деген повернулся к профессору Новикову:

– Ну-ка, Николай, вон из аудитории! Я кому сказал? Немедленно! Ты, что хочешь, чтобы я тебя выбросил? Противно, конечно, прикасаться к говну, но придётся. Ты же знаешь, как тебе будет больно?

Новиков встал и, пошатываясь, покинул аудиторию.

Я тогда спросил Сёму: как отреагировали врачи? Он долго думал, уставившись в стенку. Вы же знаете, как он смотрит, когда не может ответить сразу. А потом подробно в лицах показал. Это был интересный рассказ. Высказывание одной профессорши я вспомнил перед самым моим отъездом из Киева:

– Чего ещё можно ожидать от этого бандита?

Перед отъездом в Израиль я прощался с главным инженером нашего завода. То да сё. И вдруг он сказал:

– Завидую тебе, Аркадий. Ты едешь в Израиль. Там Деген. Ты сможешь у него лечиться. А у меня нет такой возможности. Хирург он действительно милостью божьей, хоть и бандит и хулиган. Сёма о вас такого никогда не говорил.

В Израиле я впервые увидел вас тоже в пятницу. Когда я в первый раз пришёл в наш Союз. Чуть раньше полудня. Все сидели за столами, на которых была селёдка, лук, колбасы, хумус, тхина, какие-то салаты, хлеб и, конечно, водка. Председатель Союза Авраам Коэн с рюмкой в руке ходил между столами и рассказывал недельную главу Торы! Как он рассказывал! С каким увлечением! Как соединял Тору с нынешним положением Израиля! И, что удивительно: Тора, а порой с юмором! До чего же умный и остроумный человек! Поразительно, но позже я узнал, что Коэн абсолютно не религиозен. Это же просто невероятно, а так приобщал к Торе ничего не знающих о ней балбесов.

Я заметил вас за крайним столиком. Но ещё не знал, что это и есть тот самый киевский Деген, о котором так много рассказывал мне мой старший брат.

До самой смерти Авраама я не пропустил в Союзе ни одной пятницы. Я уже узнал, что это вы и есть Деген, но удивлялся тому, что вы всегда за крайним столиком. Потом обратил внимание, что абсолютно на всех фотографиях вы всегда в последнем ряду. Честно говоря, это меня удивило. Но я вспомнил, что Сёма не без юмора рассказывал, как в Киеве на всех заседаниях ортопедического общества вы все годы всегда сидели на одном и том же месте – в последнем ряду.

Нет уже этих замечательных пятниц. Стыдно признаться, но только оттуда у меня некоторое, поверхностное, представление о Торе. Чтение Торы меня утомляет. Как-никак, я на четыре года старше вас. А тогда, когда Авраам Коэн, отпивая водку, рассказывал, я казался себе участником каждого события, описанного в Торе. Вот вам и роль личности.

Ничего плохого не могу сказать о нынешнем нашем президенте Союза. Бывший генерал. Человек явно порядочный. Авраам был всего-навсего старшим сержантом. М-да.

Никогда не забуду, как над его могилой вы сказали только одну фразу:

– Сейчас мы хороним наш Союз.

Тогда, можно сказать, я не понял. Сейчас уже очень хорошо понимаю ту вашу фразу над могилой Авраама.

Стал к вам приглядываться. Иногда мне хотелось сказать вам, что я Сёмин младший брат. Но как-то не выпадало повода. Да и десять лет, будучи с вами в одном Союзе, можно сказать, я ничего не знал о вас. Правда, иногда слышал разговоры, что вы хорошо воевали. Но как-то не задумывался над тем, что вы, на четыре года моложе меня, кадровика призыва тысяча девятьсот тридцать девятого года, успели столько повоевать. Старики в Союзе в основном говорили о вас только как о враче. Хорошо говорили.

В девяносто девятом году я прилетел в Киев на Сёмино девяностолетие. Вот тогда в Киеве я узнал о вас именно то, что могло бы меня приблизить к вам. Понимаете, я понял, что вы израильтянин до мозга костей. Причём, такой израильтянин, который не терпит тех своих соотечественников, что в душе не распрощались со своим прежним гражданством. Простите меня, но такие люди, как правило, националисты и шовинисты. А я не выношу националистов.

В тот приезд в Киев я узнал, что вы совсем не националист, что вы были почитаемой личностью среди украинских националистов, и что многие из них были вашими друзьями. Тут я должен перед вами извиниться. На банкете Сёма поднял тост за вас. Многие просили передать вам привет. А я, возвратившись в Израиль, всё ещё не подошёл к вам. Ну, ладно, думал, дружил с украинскими националистами. У скольких ярых антисемитов есть любимая фраза, вроде бы доказывающая их порядочность:

– У меня есть друзья евреи.

– Ну и что?

Многие новые соотечественники сменили идеологию. Был коммунистом – а в Израиле стал ярым антикоммунистом. Понимаете, я ещё не был уверен в вас.

В ту поездку в Киев я ещё не знал, что у вас есть не только медицинские публикации. Совсем недавно мне рассказали, что вы написали много рассказов и даже книги.

И я начал читать написанное вами. Я не большой специалист в литературе. У меня при чтении всего два критерия: интересно, или неинтересно. Так я вам скажу, и это не комплемент, я вообще не умею делать комплиментов. Интересно! Но главное не это. Прочитав ваши рассказы, я, наконец, узнал, что вы не националист и не шовинист. А рассказом «Танк» вы меня взорвали! Я увидел, что мы с вами единомышленники, что я должен подойти к вам. Что я должен объяснить вам, что сделало меня таким, какой я есть.

И вас и меня инвалидами сделали немцы. А мы ненависти к немцам не испытываем. Причём, вы, можно сказать, бескорыстнее меня. У меня основательная причина.

В Израиле от многих я слышу:

– Поехать в Германию? Ни в коем случае! Поехать в страну сплошных антисемитов?

А кто доказал, что Германия страна сплошных антисемитов? Поехать в Германию нельзя, а во Францию можно? А что французы творили во время войны! А задолго до войны? А дело Дрейфуса? И как благородные французы повели себя, когда Дрейфуса уже реабилитировали? Они убили своего великого Золя только потому, что он был за правду, за справедливость, выступил в защиту Дрейфуса.

Да что говорить! Назовите мне страну в Европе стерильную от антисемитизма, куда можно поехать, если в Германию поехать нельзя. В Испанию? В Англию? Может быть, в Хорватию? Придумали миф о благородных датчанах. Но выяснилось, что они вовсе не спасали евреев, а здорово наживались на переправке евреев в Швецию. О Норвегии уже не говорю. И о Латвии, Литве и Эстонии. Чем они отличаются от Украины и Белоруссии? А от областей России, которые были оккупированы немцами? Так может быть и в Россию ехать нельзя?

Одна Финляндия стоит исключением. Только потому, что ею правил благороднейший маршал Маннергейм. Самое смешное, что он был не финном, а самым настоящим немцем, которому по нашим представлениям полагается быть антисемитом. Но в нём не было ни одной клетки с антисемитизмом. Всё не так просто.

По вашим рассказам, я увидел, что вы понимаете это не хуже меня. Не знаю, когда Вы, бывший коммунист, пришли к такому заключению. А я ещё в тысяча девятьсот сорок втором году…

В армию меня призвали, повторюсь, в тридцать девятом году, когда мне исполнилось восемнадцать лет, и я окончил десятый класс. Войну начал под Львовом сержантом-пехотинцем, заместителем командира стрелкового взвода. Не стану вам морочить голову рассказом о моём пути к младшему лейтенанту с одним кубиком на петлицах, и к летнему наступлению под Харьковом в сорок втором году. Какое это наступление! Как мягко-иносказательно сказали бы фронтовики – сплошное блядство, Вы, надо полагать, и без меня знаете.

Меня ранило в левую ногу, в самом верху, возле тазобедренного сустава. Уже потом, через несколько месяцев, врач в госпитале сказал, что мне невероятно повезло. Ещё бы, буквально на миллиметр правее – бедренная артерия. И я через пару минут остался бы без капли крови. Но тогда я лежал беспомощный, один, рядом с трупом моего солдата. Остатки моего взвода убежали. Я их не обвиняю. Если бы меня не ранили, я убежал бы вместе с ними. Обстановочка ещё та!

Больше суток я подыхал от жажды на поле. Кругом ни души. Только трупы. Ни наших, ни немцев. Я мечтал о смерти. В моём пистолете ТТ ни одного патрона.

К концу второго дня, когда уже смеркалось, на меня наткнулся украинский дядька Евмен Полищук. Уложил меня на плащ-палатку. Не знаю, сколько времени он волок меня до своего дома, что недалеко от центра села. Добро, было уже темно, когда он тащил меня по улице. В доме нас встретила его жена Горпына. С испугом она убедилась в моей ярко выраженной еврейской внешности. Сейчас мой шнобель значительно увеличился в размерах. Но и тогда он был отнюдь не маленьким.

Полищуки были людьми немолодыми. Надо полагать, и до войны они не роскошествовали. А сейчас они жили просто на грани голода. А тут ещё я. Мы ели всё. Были бы тараканы, мы бы и их съели. Но Горпына как-то сказала:

– Голод это, конечно, ужасно. Но это не самое ужасное. Самое ужасное, Аркадий, то, что ты яврей.

В селе немцев не было, но за порядком следила украинская полиция. Я не знаю, что хуже. У Полищуков в хате был подпол. А я ведь фактически неподвижный. При малейшем шевелении Полищуки накрывали меня в углу за печью всем, что было в доме. Вы врач и можете себе представить, какой подвиг совершала Горпына, ухаживая за мной. Перевязка раны была невозможна. Место такое, что не перевяжешь. Потом в госпитале врач поражался, как удалось в тех условиях заживить такую рану. Чудо!

Зима. В тот вечер Евмен принёс замороженную кормовую свеклу, мы грызли её. Не могли подождать, пока она разморозится, или сварится, или спечётся. Как мне объяснить вам, что значила эта свекла после более двух суток абсолютного поста. Но была ещё одна радость. Евмен узнал, что Красная армия наступает на Дону. Кто-то из односельчан сказал ему по величайшему секрету. Эта весть была воспринята мною с не меньшей радостью, чем замороженная свекла.

Но начались очень тяжёлые дни. В селе появился немецкий гарнизон. Украинская полиция усилила бдительность, всячески демонстрируя свою верность оккупантам. Я научился полностью замирать, задыхаясь под кучей старых ватников, рванных жёстких лоскутов бывших ковров и прочего тряпья, когда в хату вваливал полицай Василь. Может быть, я стал йогом?

Разумеется, я его не видел. Слышал только. Об этом полицейском с гневом рассказывали Полищуки. В сорок первом году он убивал евреев, прикарманивал все их пожитки. Однажды, когда Васыль приблизился к печи, к куче, под которой я лежал, Горпына симулировала потерю сознания. Полищукам был известен немецкий приказ осени сорок первого года: за скрытие евреев расстрел.

В тот день под своей грудой я сразу услышал, что Васыль вошёл в хату не один. Как всегда я замер. Как всегда умирал от страха. Удар ноги по груде, под которой я скрывался, не причинил мне особой боли. Возможно, и на большую боль я бы не отреагировал. Но, вероятно, слетела какая-то часть укрытия, и Васыль стал разгребать кучу. Я встал. Васыль с трёхлинейкой на ремне отскочил к столу, за которым сидел офицер ЭсЭс

Это был вполне интеллигентного вида человек примерно моего возраста. Звания его я не рассмотрел, так как он был в расстёгнутом чёрном мокром пластмассовом плаще. Но форма – офицера ЭсЭс. Я с трудом стоял после лежания скрюченным за печью. О состоянии своём рассказывать не буду. Понимал, что это последние минуты моей жизни. Жаль было Полищуков. Васыль стоял напротив меня рядом с офицером, Полищуки – справа от меня между столом и кроватью. Горпына тихо плакала. Васыль, обратившись к офицеру, указывая на меня, крикнул:

– Це жыд!

– Юде? – Спросил офицер, смотря на меня.

Я утвердительно кивнул.

Офицер вытащил из кобуры пистолет. «Вальтер», успел я заметить. Можно сказать, единственным моим желанием в этот момент было умереть достойно. Не выдать того, что творилось в моей душе.

– Юде? – Ещё раз спросил офицер, играя своим «Вальтером».

Я ещё раз утвердительно кивнул, изо всех последних сил стараясь, чтобы кивок выглядел гордым.

Офицер на табурете резко повернулся вправо, вскинул руку с пистолетом и, не целясь, выстрелил в Васыля. На таком расстоянии не было необходимости целиться. Только один выстрел. Мёртвый полицай Васыль лежал рядом со столом, а около него валялась трёхлинейная винтовка образца 1891-1930 годов.

Ноги тряслись, но я продолжал стоять. Евмен в пояс поклонился офицеру. Горпына подскочила и поцеловала его левую руку. В правой всё ещё был пистолет.

– Nehmen Sie bitte Platz, – сказал офицер, глядя на меня.

– Danke, – ответил я, и сел на кровать. Офицер вложил пистолет в кобуру и, вероятно, догадавшись, что я понимаю немецкий язык, сказал:

– Через час будет темно. Труп закопайте в огороде. А вам надо уходить из села.

Я запомнил интеллигентное лицо этого немца. Офицер ЭсЭс. Пусть даже вафен ЭсЭс. Пусть даже немецкий армейский офицер. Пусть даже просто немец, как просто украинцем был Васыль. Какое это имеет значение?

Слава Всевышнему, Полищуков, вернее, их детей мне удалось отблагодарить после войны, после того, как я окончил институт. Боже, что бы я отдал, чтобы поблагодарить этого офицера ЭсЭс! Эх! Пришёл бы к этому эсесовцу с поллитрой!

3 ноября 2014 г.

Дни Победы

Ещё в той гимнастёрке простреленной,

Ещё в каждом рубце ныли нервы.

Но уже к мирной жизни пристрелянный,

День Победы отпраздновал первый.

День Победы как праздник не признанный,

Мы отметили единолично.

Вождь решил так, и значит пожизненным,

Что решил он, считали привычно.

Мы студенты, солдаты недавние,

На пути к невоенному миру.

Мера водки по-честному равная.

Хлеб, селёдка, картошка в мундире.

Ежегодно упрямо старались мы,

Чтобы закусь была фронтовая.

Ветераны, в тот день собирались мы,

Тосты провозглашали, вставая.

Но начало без тоста, печальное.

Как шаги по кровавому следу.

Эта рюмка была поминальная,

За друзей, не узнавших Победу.

Водка, хлеб — чёрный хлеб, не для пира,

И селёдка с картошкой в мундире.

Из страны, отторгавшей без жалости,

Уводимы еврейской судьбою,

В багаже вместе с нужною малостью

Увезли День Победы с собою.

За столом становилось всё меньше нас

Пустота между нами всё шире.

И количество водки уменьшилось.

Хлеб, селёдка, картошка в мундире.

Сиротливо в день этот торжественный.

А ведь был выпивон какой славный!

Без конца поступают приветствия.

Я последним в застолье оставлен.

Чёрный хлеб, словно выпечка сдобная.

Воевавший один я в квартире.

Водка. Рюмка напёрстку подобная.

Хлеб, селёдка, картошка в мундире.

Умолкают фанфары. А лира?

Память. Атаки. Потери. Беды.

Водка.

Селёдка.

Картошка в мундире.

Всё.

Праздник Победы.

1.05.2015

Мадонна Боттичелли

Музыка и исполнение Льва Мадорского

Подготовка к публикации и предисловие Владимира Янкелевича

От редакции

Когда эта работа готовилась к публикации, пришла горестная весть: 28 апреля 2017 года скончался Ион Лазаревич Деген. Ему шел 92-й год, возраст почтенный, но казалось, что слово «смерть» к нему неприменимо. Он всегда был полон энергией, заряжая ею окружающих. Великий воин, ушедший мальчиком на войну и ставший танковым асом, выдающийся хирург, которому доверяли свои жизни первые люди государства, поэт, создавший лучшее стихотворение о войне, страстный патриот Израиля, Ион Лазаревич при жизни заслужил звание «человек-легенда». Нам всем несказанно повезло жить в одно время с ним. Он словно передавал каждому частицу света, которым была наполнена его жизнь. Ион Лазаревич оставил порталу большое наследство — во всех четырех наших изданиях опубликовано более сотни его произведений. Нашим издательством выпущен сборник избранных рассказов Иона Дегена "Черно-белый калейдоскоп".  Его произведения заслуживают дальнейшего изучения. Наверное, стоит издать собрание сочинений Ионы Лазаревича. Нам всем будет не хватать этого необыкновенного человека. Светлая память, которую он оставил в сердцах знавших его людей, и лучшие его тексты будут жить долго.

Предисловие Владимира Янкелевича

Не так давно Ион Деген сказал мне:

— Издали мою книжку, ту, что у есть тебя. Но вот самого моего любимого стихотворения там нет.

— Это какого же?

— «Мадонна Боттичелли».

Я нашел и сами стихи и рассказ «Мадонна Боттичелли» — в блоге Иона, на Портале — ни в «Заметках», ни в «Старине» — почему-то их не оказалось (прим. ред. : стихотворение «Мадонна Боттичелли» опубликовано в «Заметках» №5/2016).

«Грустная это история. В стихах нет ни слова о том, что произошло», — написал Ион Лазаревич.

Стихи произвели впечатление. Мне показалось, что они просятся на музыку. Перечитывал несколько раз и представлял их в виде баллады, исполняемой под гитару.

С разрешения Иона Дегена я обратился ко Льву Мадорскому с просьбой поработать над этой темой. Он с готовностью откликнулся (спасибо ему).

Думаю, что читателям и почитателям творчества Иона Лазаревича будет интересно познакомиться и с рассказом, и со стихотворением, и с балладой «Мадонна Боттичелли», исполняемой автором музыки Львом Мадорским.

Мадонна Боттичелли

Грустная это история. В стихах нет ни слова о том, что произошло. Стихи так, вообще.

Конечно, мне приятно, что эти стихи полюбились в бригаде. Нравились и другие. Но, я думаю, больше потому, что ко мне хорошо относились. А эти… Все видели картину, о которой я написал стихи. Мадонна с младенцем. Ничего не выдумал.

В имении, оставленном врагами,

Среди картин, среди старинных рам

С холста в тяжелой золоченой раме

Мадонна тихо улыбалась нам.

Я перед нею снял свой шлем ребристый,

Молитвенно прижал его к груди.

Боями озверенные танкисты

Забыли вдруг, что ждет их впереди.

Лишь о тепле. О нежном женском теле,

О мире каждый в этот миг мечтал.

Для этого, наверно, Боттичелли

Мадонну светлоликую создал.

Для этого молчанья, для восторга

Парней, забывших, что такое дом.

Яснее батальонного парторга

Мадонна рассказала нам о том…

Что милостью окажется раненье,

Что снова нам нырять в огонь атак,

Чтобы младенцам принести спасенье,

Чтоб улыбались женщины вот так.

От глаз Мадонны теплых и лучистых

С трудом огромным отрывая взор,

Я вновь надел свой танкошлем ребристый,

Промасленный свой рыцарский убор.

Все так и было. Стали бы наши ребята заучивать эти стихи, если бы нашли в них хоть каплю неправды!

Написал я их не тогда, когда мы увидели картину, не в имении, а уже в землянке. Но времени прошло немного. Около недели. Может быть, дней десять.

Командир машины из соседнего взвода музыку к ним придумал. Хотел, чтобы это был марш нашей роты. Только вместо марша почему-то получилась грустная песня. Было в ней уже что-то слышанное, знакомое, но все равно хорошая у него получилась песня.

Нет, ничего в этих стихах не придумано. Не написал я лишь, что Мадонна была не одна, а с младенцем. Но младенец был как бы частью Мадонны.

Вот только не нравится мне в этих стихах… сам не могу понять, что мне не нравится.

На фронте стихи были для меня, что ребята в экипаже. Солдаты. А эти стихи отличались от других. Тоже как бы солдаты. Но только не в обыденной жизни, а на параде. Те же люди, та же сущность, те же желания. Но в повседневной жизни они не такие прилизанные. Эти стихи отличались от всех других, написанных мной в ту осень.

Наступление выдохлось. Пехота окопалась и заняла оборону. Нас отвели в тыл. Мы поселились в роскошном имении. В том самом, в котором мы увидели эту картину. Но черта с два танкистам дадут усидеть в имении. Нас поперли. Не немцы — свои. Штаб стрелкового корпуса. Обидно, конечно. Но не плакать же из-за этого. Мы и до войны не проживали в имениях.

Построили землянки. Оборудовали их. Прихватили кое-что из имения. Я взял картину. Эту самую. Мадонну Боттичелли. Это батальонный начбой сказал нам, что Мадонну написал Боттичелли.

Капитан еще до войны был инженером. Очень культурный человек. Страшно не любил матерщинников. В танковой-то бригаде! И вообще он переживал, как бы мы, подрастающее поколение, не вышли из войны огрубевшими, с примитивным интеллектом — это он так говорил. Капитану нравилось, что из всего барахла, — а от него в имении глаза разбегались, — я выбрал именно эту картину.

Разве оно не понятно? Еще совсем недавно, в восьмом и в девятом классе я собирал открытки с репродукциями картин. Боттичелли мне не попадался. Все больше Шишкин и Бродский. В больших городах я не бывал. Читал, что есть на свете картинные галереи. Но какие они? Может быть, это имение и было картинной галереей? Чего только там не было навешано.

Но почему-то из всех картин с охотниками, с роскошными замками среди коричнево-зеленых деревьев, почему-то из всего этого великолепия я выбрал небольшую неяркую картину. Только женщина с младенцем. Но любил я эту картину!

В тот день начбой гостил у нас в землянке. Играл с нами в «балду». Воспитательный маневр. Играющий в «балду» должен хорошо знать грамматику. Обычно выигрывал тот, у кого больше словарный запас.

Мы сидели за большим овальным столом из палисандра, занимавшим все свободное пространство. Стулья тоже массивные, с резными спинками. На полу толстенный ковер, уже изрядно замызганный глиной. Еще один ковер с ярким восточным орнаментом застилал лежанку. Все это барахло мы перетащили из имения еще до того, как покрыли землянку крышей. Два крохотных оконца по бокам двери. Тускло. Целую неделю беспрерывно лили холодные прусские дожди. Тоскливо. Выпить бы. И главное — есть кое-что в запасе. Да разве посмеешь в присутствии капитана. Конечно, он нам не начальник. Но очень правильный человек наш начбой.

С утра по бригаде шастает комиссия из политуправления фронта. Больше всех, говорят, песочит какой-то полковник. Зверь, говорят. Но у нас порядочек. Ждем пополнение. Учимся потихонечку. Известное дело — бригада на формировании. Тоска.

Комиссия нагрянула внезапно, хоть мы и ждали ее прихода. Спустился в нашу землянку полковник. Дородный такой. Как наша мебель. За ним — дежурный по бригаде и еще два офицера из политотдела.

Я скомандовал, доложил. Постарался. Показал выправку. Сразу смекнул, кто он есть и что ему придется по вкусу. Пожалуйста. Нам не жалко.

Начбой объяснил про «балду».

Полковнику это понравилось меньше, чем мой доклад. Сказал, что лучше бы занимались политподготовкой. Но так сказал, не в приказном порядке.

Осмотрел землянку. С одобрением вроде. Собирался уже уходить. И вдруг глаза его аж выкатились наружу. Пальцем только тычет в картину и молчит, задыхаясь от гнева.

А картина под потолком над лежанкой у моего изголовья, в правом углу от входа. Темновато там. К тому же, она в глубине широкой многоступенчатой рамы с потускневшей позолотой.

Стоит полковник немой от злости и пальцем упирается в воздух.

А Мадонна улыбается. Хорошо так улыбается. Держит на руках младенца и улыбается. Добрая.

А мы еще ничего не понимаем. И офицеры из политотдела, видать, тоже не понимают.

И тут как вывалится из полковника:

— Кто разрешил икону в офицерской землянке?

Спятил он, что ли? При чем тут икона? И вообще, какая может быть икона у еврея? Да еще такого убежденного атеиста. Но я и рта раскрыть не успел.

Все это произошло быстрее, чем выстрел. Полковник выхватил финку с наборной рукояткой из-под полы кителя, кинулся на лежанку да по Мадонне ножом — рраз. Я аж ахнул. Будто в меня финку всадили. Никакого трофея не нужно было мне. Только одну Мадонну принес я из имения. За что же он ее так?

Ну, а дальше что было! Начбой подошел к полковнику. А тот стоит с финкой в руках и пыхтит. А капитана таким мы еще никогда не видели. Страшный такой. Бледный. И вдруг каак врежет! Полковник так и рухнул. Как стоял, так и рухнул. Даже не согнулся ни в одном суставе. Ну, я вам скажу, удар! Вот тебе интеллигент!

Лежит полковник, не движется. Не знаем, живой он, или мертвый. А мы все оцепенели. И дежурный по бригаде. И офицеры из политотдела. Шутка ли! Капитан полковнику прилюдно дал по морде! Да еще какому полковнику!

Ну, а уж когда полковник вскочил и выхватил пистолет, тут, значит, и я пришел в себя. А рана, нанесенная Мадонне, так болела, так кровоточила во мне, а яркие кольца наборной рукоятки ножа, валявшегося на замызганном ковре так резали мои глаза, что ни о какой субординации уже не могло быть и речи. В такой ситуации уже не соображают, кто лейтенант, а кто полковник. Забрали мы пистолет. Руки скрутили. Связали его, буйвола, телефонным проводом и привалили к ножке стола. Политотдельцы, слава Богу, сообразили, что, если озверели офицеры из экипажей, то лучше не иметь с ними дела. Я даже не заметил, когда они покинули землянку.

Часа через два явился к нам сам член военного совета, генерал-лейтенант. А с ним — наш комбриг. И еще куча всякого большого начальства. Только тогда развязали полковника. Хотел он что-то сказать генералу, но тот очень нехорошо посмотрел на него. Если разобраться по существу, какое наказание может быть страшнее, чем всунуть человека в танк и приказать ему идти в атаку? И все же, я не хотел бы, чтобы на меня так посмотрели.

Начбой всю вину взвалил на себя. А генерал только укоризненно покачал головой и сказал совсем не то и не так, как в таких случаях говорят генералы:

— Как же это вы, интеллигентный человек, могли допустить, чтобы картину Боттичелли гноили в этой сырости?

Все в этот день было необычным. Даже генерал оказался каким-то не настоящим. Он ушел, приказав не прикасаться к картине. И все ушли из землянки. Не предполагали мы, выкопав ее, что здесь побывает такое количество начальства.

К полудню следующего дня вместе с вчерашними политотдельцами к нам ввалились два веселых москвича в полувоенной форме. Сказали, что генерал-лейтенант самолетом срочно доставил их на фронт. Художники-реставраторы. Стояли они перед распоротой Мадонной, ахали да охали. Много разных слов непонятных говорили. Поругивали меня слегка. Но выпить с нами не отказались. Неплохие дядьки. Потом с двух сторон залепили картину чем-то пахнущим медом, заколотили в небольшой плоский ящик и увезли.

До самого наступления не было для меня места постылее нашей землянки. А как я любил ее до этого случая! Как украшала ее картина!

Иногда по ночам, когда землянка вздрагивала от близких разрывов, я просыпался, включал трехсветный трофейный фонарик и смотрел на Мадонну. Смотрел на нее, освещенную зеленым светом. Смотрел на освещенную красным. Но больше всего она нравилась мне в обычном — в белом. Ребята поглядывали на меня и молчали. Пойди пойми их. Посмотри я на фотографию какой-нибудь девушки, они бы растрезвонили по всей бригаде, что, мол, Счастливчик наконец-то втюрился в бабу. А тут… Ведь и вправду смех — картина. И ничего — молчали.

А стихи что. Конечно, все так и было, как в них написано. Но не люблю я эти стихи.

Мадонна Боттичелли. Баллада

Слова Иона Дегена. Музыка Льва Мадорского. Исполняет Лев Мадорский:

http://www.berkovich-zametki.com/2017/Zametki/Nomer4/Degen_3.mp3

Обоснованное упрямство

Предисловие Владимира Янкелевича. Послесловие Виктора Кагана

Полгода назад, в ноябре 2016-го, в разговоре с Ионом Лазаревичем я поинтересовался, что он пишет. После некоторой паузы он сказал:

— Пишу в стол, публиковать пока рано.

Я попросил дать мне почитать написанное. Ион Лазаревич сказал:

— Вот прочти, но это стихи, пока не для публикации.

Потом он пояснил, что «пока» означает — «пока жив». До прочтения я не понимал, откуда у него появились в разговоре такие нотки. Сейчас, к сожалению, понимаю.

Жизнь у всех идет в одну сторону, конец известен. Смотреть на него таким ясным взглядом, с полным пониманием происходящего — это дано не каждому.

Ион Лазаревич был для меня недосягаемым образцом.

Вот эти стихи:

ЭКСОДУС

(или несколько слов о ближайшем будущем)

Исход без паники приемлю.

Как часто я бывал к нему готов.

Солдата долг — хоть на земле, хоть в землю.

Без пафоса и без высоких слов.

Воспоминания переполняют.

Душа, как сейф, добро хранит давно.

Из будущего то, чего не знаю —

Крупицу хоть увидеть из него!

Похерить причинявших муки.

Я тоже не всегда добро творил.

Простят ли за наследство внуки?

Осудят ли, что не предотвратил?

Нет, утешениям не внемлю.

Бальзам? Зачем поток ненужных слов?

Исход без паники приемлю.

Фактически к нему уже готов.

5.07.2016

Любимым

Чтоб облегчить вам муки ожиданья,

Старался басенкой, стихом, рассказом

Уверить вас, что я прочнее зданья,

В котором только хладнокровный разум.

Как строго эти строки не судите,

Но и они способны убедить.

Хотел бы на изысканном иврите

Родным, любя, их трижды повторить.

6.07.2016

И снова чудо. Продолжаю жить.

Что это, наказанье иль награда?

За что? За что? Неловко мне спросить.

А для чего? Спросить, конечно, надо.

18.11.2016

Во мне нахально хулиганит тумор.

И так, как я, пока, ещё не умер,

Сильнее тумора еврейский юмор.

Он даже обезболивать умеет.

Открытым текстом сказано еврею

О том, что срочно ожидаем там.

Чтоб облегчить труды гробовщикам,

Сейчас катастрофически худею.

Одно лишь не могу исправить жлобство,

Любимым причиню я неудобство.

Понятно, что стишки такого сорта

Позволено публиковать post mortem.

Вениамину Смехову

Не надо таланты военных поэтов

Равнять по ранжиру – в строю или книжному.

Поэт под огнём изложил правду эту

Себе лишь и воину ближнему.

А важен талант ли, когда смерть в смятенье,

Забыв убивать, в миг короткий затишья

Солдату, сама от войны в обалденье,

Оставила четверостишие?

НОЯБРЬ

Ноябрь во мне не только в ноябре.

Он в памяти моей во всех сезонах.

Внезапно возникает он, как бред

В кошмарах, ужасах, ночах бессонных.

Над танком пламя. Я стою живой

Под ливнем проливным, огня слабее.

Аккумулятор грохнул под кормой,

А может все четыре, что вернее.

Три друга догорают в нём сейчас –

Со мной в закланье бывшие мужчины.

Какой мне срок отпущен Тем, кто спас?

Начальству нужен командир машины.

Бывали дни, не лучшие, чем тот,

Но он подробен памятью кричащей.

Ноябрь потому меня гнетёт,

Что память окликает чаще, чаще.

***

Не очень долог путь к прощальной паре слов.

Порядочность велит со всем считаться.

Веду подсчёт всех неуплаченных долгов.

И тороплюсь быстрее расквитаться.

Среди наваленных незавершённых дел

Нет ничего покáянья важнее.

За старые грехи покаяться успел,

А новых совершить я не успею.

Июнь-ноябрь 2016

Таким он и остался в своих последних стихах, мужественным, гордым, сохранившим чувство юмора, всем смертям назло..

Прочтите его рассказ «Свобода выбора». Он не публиковался ранее. К сожалению, Ион Лазаревич уже новых рассказов не пришлет.

Владимир Янкелевич

Свобода выбора

Последняя ночь моей недолгой жизни. Последние минуты. Я хотел успеть попрощаться со всем, что так любил. Даже с тем, что ненавидел.

Там, недалеко, по правую руку, спит невидимое в темноте Море соли. А за ним — горы, с которых по пути в Ханаан спустились мои предки, сыны Израиля. Внизу, у подножья крепости, спит римский лагерь. Только часовые, освещенные факелами, шевелятся между шатрами. Спит ненавистная башня, выросшая до уровня стены на горе. Римляне гибли от наших стрел и упорно возводили ее, чтобы проломить стену и добраться до нас. Завтра они доберутся. Но ни одного еврея они не уведут в рабство.

Я хотел попрощаться с Иудейской пустыней. За три года войны в этой крепости я изучил каждую складку гор, каждую морщину расщелин, по которым зимой бешеные потоки рыжей воды низвергаются к Морю соли, Я даже был уверен в том, что отличал одну ящерицу от другой, что узнавал их, когда из-под камней они выбирались погреться на солнце.

Солнце… Я больше не увижу его. Может быть Господь наказал меня за то, что я проклинал солнце, когда оно немилосердно жгло меня на стене крепости, когда у меня не было времени вытереть пот, выедавший глаза, мешавший прицелиться в римлянина, взбиравшегося на нашу гору.

Кто знает, за что наказал меня Господь? И можно ли было придумать наказание страшнее этого?

Яир отобрал меня в десятку последних, кто останется в живых в нашей крепости.

Только что мы попрощались с родными, с друзьями, с воинами, с которыми еще в Иерушалаиме плечом к плечу сражались против римлян, а здесь за три года обороны крепости стали роднее родных.

Мы убивали их, стараясь не плакать. Они умирали, стараясь не кричать.

У нас не было другого выхода. Завтра, нет, уже сегодня, — уже бледнеют звезды и над Моавом рождается утро, — римляне из башни проломают стену. Воины могли бы погибнуть в бою. А что будет с нашими женами и детьми? Мы перестали быть рабами, когда Моше вывел наших праотцов из Египта. Мы не хотели, чтобы наши жены и дети снова стали рабами.

Лучше увидеть мою Ципору и маленького Давида мертвыми, чем в римском рабстве.

Я не увидел их мертвыми. Я убивал в соседней пещере. Я не знаю, кто из моих друзей убил Ципору и маленького Давида.

А сейчас Яир убьет меня, и восьмерых моих друзей, и убьет себя.

Яир всегда любил меня. И я любил Яира. Ему нравились мои песни. Странно. Яир — герой. А песни у меня грустные. Песни о войне.

Я хотел сочинять псалмы, как у царя Давида. Но у меня почему-то получались грустные песни о войне. Сочинять я начал только здесь, в крепости.

В бою я умел прятать свой страх. Друзья считали меня смелым. Даже Яир. А из песен проступал мой страх. В песнях я был обнаженный, как новорожденный.

Вот этот короткий римский меч, на котором еще не свернулась кровь евреев, кровь самых близких мне людей, я однажды взял, чтобы доказать самому себе, что я не трус.

Меня потом ругали все, кричали, что я мальчишка, что никому не был нужен этот глупый героизм. Но я знал. Он был нужен мне.

Полгода назад, в такую же предутреннюю пору я тайком спустился по Змеиной тропе в римский лагерь. Я задушил часового. Забрал у него этот меч. Вырезал девять римлян в шатре. Ни один из них не успел проснуться. Я тихо выбрался на Змеиную тропу и поднялся в крепость.

Яир кричал на меня. Но я знал, что в глубине души он гордится моей проделкой.

Сейчас я должен вернуться к нему. Когда римляне ворвутся в крепость, они найдут в ней достаточные запасы воды и пищи. Они заберут наше оружие. Но ни один еврей не попадет к ним в рабство. Ни один.

Мне было невыносимо трудно убивать своих. Яиру будет очень трудно убить меня.

Может быть, я сам?

С усилием я воткнул рукоятку римского меча в расщелину между камнями стены. Конец лезвия возле левого соска. Прощай все, что я так любил, что я так ненавидел. Изо всей силы я навалился на меч.

Боже мой, какая адская боль!

Печально, что эта душа вновь обречена претерпеть уже испытанные ею страдания.

Счастье, что в новом теле она не помнит того, что было в прошлой жизни.

У души есть свобода выбора. В ситуации, подобной пережитой в прошлом, в забытом, в неосознанном она не обязательно должна повторить все то, что совершила тогда.

Новый поступок может изменить причинно-следственную цепь.

Душа не всегда обладает всеми шестью степенями свободы. Но даже одной степени вполне достаточно, для большой амплитуды колебаний между Добром и Злом. Бесчисленное количество отрезков на этой дуге. У души есть свобода выбора любого из этих отрезков.

Сегодня ровно десять месяцев осады нашей крепости. Сегодня в полдень истекает срок ультиматума, предъявленного полякам.

Вчера с высоты вала я видел, как этот убийца, Богдан Хмельницкий, гарцевал на своем жеребце, подбадривая головорезов. Они убили почти всех евреев в окружающих местечках. Только очень немногим удалось укрыться в нашей крепости или удрать в леса за рекой.

Десять месяцев. Мы обложены со всех сторон. Сколько раз они бросались на штурм, и каждый раз мы отражали их атаки. Каждый раз казаки оставляли у подножья стены горы трупов. Даже сейчас, на исходе зимы, можно задохнуться от смрада. А что было летом!

Из каждых десяти человек в крепости на трех поляков приходится семь евреев. На стене мы сражались плечом к плечу. За эти десять месяцев поляки стали относиться к нам значительно лучше, чем раньше. Они не перестают удивляться нашему героизму. Они считали евреев покорненькими. А сейчас они знают: не будь нас, казаки давно овладели бы крепостью.

Но сегодня, после десяти месяцев осады, они все-таки овладеют.

Уже на Суккот в крепости почти не осталось еды. Почти полгода мы жили не известно чем.

Через месяц после Хануки умерших от голода уже не закапывали. Только слегка присыпали промерзшей землей.

Не могу себе представить, каким образом Фейгале сохранила нашего маленького Давида до этой ночи. Почти все старики и маленькие дети умерли еще месяц назад.

Вчера казаки предъявили полякам ультиматум. Если они выдадут им жидов, украинцы не только пощадят поляков, но даже сохранят оружие ясновельможному пану.

Поляки голодают не меньше нас. У них уже нет сил сопротивляться. Но как они могут выдать жидов, если нас больше, чем поляков?

Вечером рабби собрал в синагоге всех боеспособных мужчин. Не пришли только те, кто караулил возле ворот вместе с поляками.

В последние дни в воздухе повисло недоверие. Мы боялись, что поляки впустят в крепость украинцев. А тут еще этот ультиматум.

У нас очень умный рабби. Ему нравились мои стихи. Странно. Наш рабби — герой. Во время каждой атаки рабби рядом с нами на стене. Он не только молился за нас, но даже подавал ведра с расплавленной смолой. Ксендза мы никогда не видели на стене. Он молился только в костеле.

Рабби действительно герой. Поэтому странно, что ему нравятся мои стихи. Они грустные. Стихи о войне. Мне хотелось сочинять другие. О том, как я люблю Фейгеле. О том, как красив лес — и осенью, когда он пылал желтым и красным, и сейчас, зимой, уснувший под белым одеялом. О том, как красива улыбка моего маленького Давида. Но он перстал улыбаться и только плакал от голода.

До войны я не сочинял стихов.

В бою я умел преодолеть свой страх. В крепости меня считали смелым — и свои, и поляки. Даже рабби. Хотя такой умный человек не мог не заметить страха, пропитавшего мои стихи. В них я был обнаженным, как новорожденный.

Вот этот пистоль и дорогой кинжал я однажды взял, чтобы доказать самому себе, что я не трус.

Это было осенью. Я уговорил Менаше помочь мне. Он долго не соглашался, но потом махнул рукой. Он знал, что если я что-нибудь вбил себе в голову, то никто не отговорит меня от задуманного.

Возле стены я соорудил ворот, а на стене укрепил блок. В такую же, как сейчас, предрасветную пору я спустился со стены на канате.

Часовой, усатый казак, дремал, опершись на ружье. От него на версту несло сивухой. Без труда я задушил часового и забрал у него дорогой кинжал. В курене я вырезал шестерых спящих казаков. Взял еще этот пистоль.

Я тихо выбрался к стене крепости, три раза дернул канат, — так мы договорились с Менаше, — и он поднял меня наверх.

Рабби кричал на меня. А ясновельможный пан обнял меня на виду у поляков, глядевших с изумлением на эту сцену. Уже нет ни Менаше, ни рабби.

Вечером он собрал нас в синагоге. Он сказал, что рано или поздно поляки откроют ворота, что лучше нам самим убить наших женщин и детей, чтобы они не погибли в муках и позоре, когда крепость сдадут украинцам, что мы должны убить друг друга, а последний должен покончить жизнь самоубийством.

Я посмел возразить рабби. Зачем кончать жизнь самоубийством? Лучше погибнуть в бою с украинцами.

Но рабби сказал, что это может повредить евреям в других городах. Согласно ультиматуму поляки обязаны выдать жидов. Мы должны пойти на это, чтобы не повредить евреям в других городах.

С детства я привык к таким словам. Когда на нас нападали польские мальчишки, родители не разрешали нам дать им, как мы умели, чтобы не разгневать поляков и не повредить евреям.

Скоро рассвет. Кроме меня, в крепости не осталось ни одного живого еврея. Только Господь знает, чего мне стоило убить рабби. Кто-то из наших убил мою Фейгеле и маленького Давида.

Я еще не решил, что применить — кинжал или пистоль.

И все-таки рабби неправ. Один еврей не помешает полякам выполнить требование ультиматума. Кроме кинжала и пистоля у меня еще есть канат.

Я укрепил его на уже ненужном блоке и бесшумно спустился в холодную темноту.

Самоубийство ли это?

Можно ли назвать самоубийством смерть в бою, даже если цель этого боя — самоубийство?

Одиннадцать убитых казаков и еще двое покалеченных — результат боя, в котором он не надеялся уцелеть. Он даже не хотел этого. Условия не давали ему возможности уцелеть. Но и в этих условиях у него была свобода выбора.

Частный случай. История одной души. Души, даже не заметившей разницы в поведении евреев и поляков, разницы, которая определяется не свободой выбора, а моралью народа .

За три часа до рассвета меня вызвал к себе комбат. Я околевал от холода. Шинель не самое удобное обмундирование для танкиста. Я оставил ее в наших тылах. Гимнастерка поверх свитера. Меховая безрукавка. Днем еще куда ни шло. Но сейчас, ночью! Поэтому стакан водки, которой угостил меня комбат, оказался очень кстати. Правда, если майор угощает водкой лейтенанта — значит за угощением последует какая-нибудь гадость.

Так оно и было. Ни пехоты, ни артиллерийской подготовки. Моя так называемая рота с десантом мотострелков должна продвинуться как можно ближе к Раушену. Оборона в конце атаки, если еще будет кому обороняться. Обеспечение боеприпасами и горючим, взаимодействие с соседями — все на авось.

Гвардии майор понимал, что это преступление. Гвардии майор понимал, что и я понимаю, хотя не задал ему ни одного вопроса. Гвардии майор понимал, что стакан водки — недостаточная плата человеку, посылаемому на смерть. Была бы хоть рота как рота. А тут…

Ровно восемь суток назад, 13 января началось наступление. За всю войну я не видел такой артиллерийской подготовки. Два километра фронта в течение двух часов беспрерывно обрабатывали пятьсот орудий, не считая минометов и «катюш».

Шестьдесят пять танков нашей отдельной гвардейской танковой бригады ринулись в атаку.

Проходы в минных полях обеспечивали двадцать один танк-тральщик.

Два тяжелотанковых полка — сорок два танка «ИС» — шли вслед за нами, а за ними — два самоходно-артиллерийских полка — еще сорок две машины со стапятидесятидвухмиллиметровыми орудиями.

Задача прорыва для такой силищи была довольно скромной: к концу дня занять Вилькупен, всего-навсего одиннадцать километров от переднего края.

Эту задачу мы выполнили только 16 января, на четвертые сутки наступления.

Сейчас, к началу девятых суток, от всей силищи остались шесть тридцатьчетверок, две иэски и четыре самоходки. Двенадцать несовместимых машин из разных частей втиснули в одну роту, и меня, не знаю за какие грехи, назначили командиром этого сборища.

С тридцатьчетверками я еще как-то справлялся. Это были люди хоть из разных батальонов, но из нашей бригады. Командиры двух иэсок смотрели на меня с высоты своего тяжелотанкового величия. Командиры самоходок цитировали боевой устав, согласно которому они должны находиться не менее чем в четырехстах метрах за линией атакующих танков.

Я не мог поплакаться даже своему экипажу. Ребята были на грани полного физического истощения. Одно желание — спать. Кроме того, я постоянно должен был скрывать свои страхи. Не дай Бог кому-нибудь заподозрить, что еврей — трус.

Я прошел мимо кухни. Экипажам выдавали завтрак. Мои, оказывается, уже получили. Но повар предложил мне стакан водки и котлету.

Тыловики любили меня. Экипажи были недолговечными. А тыловики оставались все те же, которых я застал после первого моего боя в бригаде. Им нравились мои стихи. Грустные стихи о войне.

Мне хотелось сочинять другие. Мне хотелось, чтобы стихи были такими, как у настоящих советских поэтов — героическими, призывающими, гневными. Но в стихах были кровь, и грязь, и страх, который так тщательно я пытался скрыть от всех. В стихах я был обнаженный, как новорожденный.

Вот и сейчас я чувствовал, как из меня рвутся стихи. Два стакана водки согрели меня. Снег скрипел под сапогами и диктовал ритм. Стихи снова были не такими, какие хотелось бы мне услышать. Но я остановился, чтобы записать вырвавшееся из меня четверостишие.

Я растегнул меховой жилет. В кармане гимнастерки не оказалось ручки. На всякий случай я проверил второй карман. Нет. Холодный страх саваном окутал все мое существо. Предвестник несчастья.

Ручка не была трофеем. Красивую перламутровую ручку еще летом подарил мне взятый в плен гауптштурмфюрер. Именно подарил. Я не отнял ее у него. Ручку я хранил, как талисман. И вот — талисман исчез.

Я залез в танк, стараясь не показать ребятам, что чувствую, как тяжелая рука рока подбирается к нашему горлу.

Почему в течение почти четырех лет войны я не излечился от трусости?

Почему только еврей должен так тщательно скрывать эту трусость?

Лобовой стрелок расстелил брезент на снарядных чемоданах и разложил еду. Механик-водитель стал щедро разливать водку из бачка. Водка была у нас не только пайковая. Такими трофеями мы не пренебрегали. Я посмотрел в кружку и подумал, не будут ли лишними этих двести граммов. Но я не успел решить. Командир орудия прикрыл ладонью свою кружку, как только механик собрался наклонить над ней бачок.

— Не надо. Я мусульманин. Перед смертью не хочу пить водки.

Мы переглянулись.

Стреляющий, пьянчуга, весельчак и мистификатор, на сей раз не разыгрывал нас…

Залпом я выпил содержимое кружки. Молча выпили свою водку ребята. Молча мы съели завтрак.

— Лейтенант, прочитай стихи об исходной позиции, — попросил башнер.

Я посмотрел на часы. До семи тридцати осталась одна минута. Некогда читать стихи.

Я подключил колодку шнура танкошлема к рации и включил ее на прием.

Через минуту комбат выйдет на связь.

Я знал, что еще одиннадцать командиров с такой же тревогой вслушиваются в эфир.

Прошло шесть бесконечных минут. В семь тридцать пять в наушниках щелкнуло, и голос комбата прервал мучительное ожидание:

— Тюльпан, я Роза. Сто одиннадцать.

Это был приказ на атаку. По грудь я вылез из башни и повторил приказ.

Взревели двенадцать дизелей. Дымы выхлопов тридцатьчетверок у стены длинной конюшни. Дымы выхлопов иэсок у амбара. Даже самоходки, стоявшие посреди двора завели моторы. Десантники взобрались на корму машин. Я скомандовал открытым текстом:

— Вперед, уступом влево.

Ни один танк не тронулся с места. Я повторил команду, прибавив несколько крепких слов. Я представил себе, что думают по этому поводу комбат и даже командир бригады, которые, безусловно, слушают, что творится в эфире.

Машины с ревущими дизелями словно примерзли к земле.

Немцы открыли минометный огонь. Десантники спрыгнули с танков и прижались к стене конюшни. Я схватил ломик, выскочил из башни и подбежал к ближайшей тридцатьчетверке.

Люки закупорены наглухо. Дизель работал на малых оборотах, но шума было достаточно.

Я стал колотить ломиком по люку механика-водителя, сопровождая каждый удар отборным матом. Никакой реакции.

Между минными разрывами я перебегал от машины к машине. У меня уже болела кисть, в которой я держал бесполезный ломик.

Я залез в свой танк, присоединил колодку шнура танкошлема и включил рацию.

Комбат, забыв про код, честил меня теми же выражениями, которыми я сопровождал удары ломиком. Я переключил рацию и скомандовал:

— Делай, как я!

Мы выскочили из-за конюшни. В синих сумерках метрах в трехстах перед нами угадывалась немецкая траншея. Мы открыли огонь, не сомневаясь в том, что танки пойдут за мной. Я посмотрел в заднюю щель командирской башенки. Танки не пошли. Но мне уже некогда было заниматься ими.

Короткая остановка на траншее. Десантники успели дать две очереди из станкового пулемета. И снова вперед.

Я не увидел, а почувствовал опасность впереди справа и скомандовал в то же мгновение, когда у кромки заснеженной рощи заметил старый семидесятипятимиллиметровый артштурм.

— Пушку вправо! По артштурму! Бронебойным! Огонь!

Я успел заметить откат моей пушки. И тут же страшный удар сокрушил мое лицо. Неужели взорвался собственный снаряд? — подумал я.

Могло ли прийти в голову, что случилось невероятное, что два танка одновременно выстрелили друг в друга?

Кровь струилась с моего лица. Кровь, противно пахнувшая водкой, наполняла мой рот, и я глотал ее, чтобы не задохнуться.

Когда-то в училище мой тренер по боксу сломал мне нос. Было очень больно. Но можно ли то, что я испытывал сейчас, сравнить с той ничтожной болью? И ко всему еще отвратительный запах водки. Я еще успел подумать, что никогда в жизни после этого не смогу прикоснуться к спиртному.

Внизу на снарядных чемоданах неподвижно лежал окровавленный башнер. А перед ним, на своем сидении — лобовой стрелок. Я осторожно отвернулся, чтобы не видеть кровавого месива вместо его головы.

— Лейтенант, ноги оторвало… — простонал у меня в ногах стреляющий.

С трудом я откинул переднюю половину люка. Задняя была открыта. Я схватил стреляющего под руки и стал выбираться из башни. Стотонная масса снова саданула мое лицо.

Покидая машину, танкист не задумываясь отключает колодку шнура танкошлема. Я не сделал этого и был наказан невыносимой болью.

Опустив стреляющего на его сидение, чтобы отключить колодку, я увидел не только оторванные ноги. Из-под разодранной телогрейки волочились окровавленные кишки.

Схватив под руки стреляющего, я стал протискиваться в люк. Автоматная очередь хлестнула по откинутой крышке, по стреляющему, по моим рукам. Не знаю, был ли еще жив мой стреляющий, когда он упал в танк, а я — на корму, на убитого десантника. Автоматы били метрах в сорока впереди танка. Не думая о боли, я быстро соскочил на землю и повалился в окровавленный снег рядом с трупами двух мотострелков и опрокинутым станковым пулеметом. В тот же миг надо мной просвистела автоматная очередь из траншеи, которую мы перемахнули. В тот же миг вокруг танка стали рваться мины из ротного миномета.

Я хотел подползти вплотную к танку. Но та же сатанинская боль снова обрушилась на мое лицо.

Я чуть не заплакал от досады. Подлая колодка шнура танкошлема попала в станок разбитого пулемета, который провернулся при взрыве.

Из трех пулевых отверстий на правом рукаве гимнастерки и четырех — на левом сочилась кровь. Руки не подчинялись мне. Мишень для минометчика, я оказался привязанным к пулемету.

Танкошлем не был застегнут. Только пуговица на ремешке ларингофона мешала мне избавиться от него.

Даже натягивая гусеницу или меняя бортовую передачу, я не прилагал таких нечеловеческих усилий, как сейчас, когда я пытался растегнуть эту проклятую пуговицу. Но мороз, сковавший пальцы, или перебитые предплечья сводили на нет все мои попытки.

И вдруг пуговица расстегнулась Я начал подползать к танку. С головы сполз танкошлем, привязанный к пулемету. Кровь снова стала заливать глаза.

Я почувствовал удар по ногам и нестерпимую боль в правом колене. Ну все, подумал я, оторвало ноги. С трудом я повернул голову и увидел, что ноги волочатся за мной. Не отсекло. Только перебило.

Было уже совсем светло. На опушке рощи горел артштурм. Если бы я знал до того, как выскочил из танка! Не было бы ранения рук и ног, и я бы отсиделся в несгоревшей машине. Но я привык к тому, что за первым снарядом последует второй. Я струсил.

Сейчас, беспомощный, беззащитный, я лежал между трупами десантников у левой гусеницы танка. Из траншеи отчетливо доносилась немецкая речь. Я представил себе, что ждет меня, когда я попаду в немецкие руки.

Явно еврейская внешность (мог ли я знать, что лицо мое расквашено и у меня уже нет вообще никакой внешности). На груди ордена и гвардейский значок. В кармане гимнастерки партийный билет. Надо кончать жизнь самоубийством. Это самое разумное решение.

Я попытался слегка повернуться на бок, чтобы просунуть правую руку под живот и достать из растегнутой кабуры «парабеллум».

Не знаю, сколько длилась эта мука. Минуты? Часы?

Ленивые снежинки нехотя опускались на землю. Потом припустил густой снег. Потом прекратился.

Наконец я вытащил «парабеллум».

Я взял его летом у высокого, тощего оберлейтенанта. Мой танк подбили пред самой траншеей. Башнер и я свалились чуть ли не на головы ошалевших от неожиданности немцев. Башнер швырнул гранату, сгоряча забыв вытащить чеку.

К счастью, забыв. Граната пролетела не больше пяти метров. Если бы она взорвалась, мы погибли бы вместе с немцами. Граната угодила в голову оберлейтенанта, и, пока он приходил в себя, я успел схватить его за горло. «Парабеллум» я заметил, когда он выпал из руки бездыханного оберлейтенанта на носок моего сапога. С тех пор я не расставался с этим пистолетом.

В патроннике постоянно был девятый патрон. Надо было только перевести предохранитель с «зихер» на «фоер». Но как его переведешь, когда пальцы окоченели от холода, когда пистолет весит несколько тонн?

Время провалилось в бездну. Вселенная состояла из невыносимой боли в голове и лице, заглушающей все остальные боли. Только при неосторожном движении, когда хрустели обломки костей в перебитых руках и ногах, боль из места хруста простреливала все естество, и сила боли становилась почти такой, как в разваливавшейся голове.

Большой палец правой руки примерз к рычажку предохранителя. Для того, чтобы раздавить кадык на тощей шее оберлейтенанта, мне не надо было прилагать таких усилий. Я даже забыл, для чего мне нужно перевести рычажок. Наконец предохранитель щелкнул. В патроннике девятый патрон.

Я вспомнил. Я отчетливо слышал немецкую речь. В воздухе висело едва различимое урчание дизеля. А может быть, мне только показалось? Надо нажать спусковой крючок, чтобы немцы не взяли меня живым.

Я пытался просунуть дуло в рот. Но рот не открывался. Только боль в лице стала еще нестерпимее. Я слегка повернулся на левый бок и просунул «парабеллум» под грудь. Боже, как мне хотелось спать!

Я вспомнил госпиталь, тот, в котором я лежал после второго ранения. Койка, покрытая свежей белой простыней. Белая наволочка на мягкой подушке. Белая простыня под шерстяным одеялом. Так тепло. И можно спать сколько угодно. И никаких команд. Так тепло под шерстяным одеялом…

Самоубийство не было предотвращено. Это свобода выбора. Он не потерял сознания, хотя уверен в этом. Он разумно сломанной рукой подавал команду подъехавшему танку. Элементарных знаний механики достаточно для того, чтобы понять невероятность сделанного им. Можно ли переломанной рукой поднять тяжелый пистолет? Но он сделал это. Он перевел рычажок предохранителя, что намного труднее, чем нажать спусковой крючок. Были устранены все препятствия на пути к самоубийству.

Имело ли значение, что он моложе, чем в предыдущих жизнях, то, что у него не было ни жены, ни детей?

Нет. Ему девятнадцать лет. Даже ближе к двадцати. После всего пережитого на войне он вполне зрелый мужчина.

Это свобода выбора.

А жена и сын у него еще будут. И главное — он вернется на землю, которая обещана его предкам — Аврааму, Ицхаку и Яакову. Он выбрал нужный отрезок на дуге колебаний между Добром и Злом. На обещанной земле у его народа больше никогда не будет необходимости кончать жизнь самоубийством.

1989 г.

Послесловие

Ион как-то сказал мне: «Знаешь, с 21 января 45-го – дня, когда меня убили, моего главного дня рождения – у меня не было ни одного дня без боли». Он – человек, сделавший сам себя вопреки всему тому, малая толика чего многих ломала. Это так, но это лишь половина правды. Другая состоит в том, что он сделал и не успокоился на сделанном как на пьедестале самому себе, а продолжал делание, собирание себя пока только мог, до самого последнего своего времени. И в том, что это его собирание себя помогало и будет помогать собиранию себя другими. Свидетельством тому этот рассказ и эти стихи.

Виктор Каган

Content

Деген Ион Лазаревич Последние публикации

Транспарант

Забытый день

Командир взвода

Неожиданный

Земляк

Дни Победы

Мадонна Боттичелли

Обоснованное упрямство

Свобода выбора