Крылатова Екатерина Александровна

Мой ангел-вредитель

Книга первая

Мой ангел-вредитель

Оглавление

Часть I . Вера.

Глава первая. «Мой дядя самых честных правил...»

Глава вторая. Попутчик

Глава третья. Друзья познаются в еде

Глава четвертая. Д’Артаньян и три волонтера

Глава пятая. Коньяк элитных сортов

Глава шестая. Первый блин комом, или народный метод борьбы с депрессией

Глава седьмая. Одинокий ворон желает познакомиться

Глава восьмая. Чайник мира

Глава девятая. Еще один Артемий Петрович

Глава десятая. Лебединая песня французского комода

Глава одиннадцатая. «Я к вам пишу – чего же боле?»

Глава двенадцатая. Под бой курантов

Часть II . Любовь

Глава тринадцатая. Вампиры по вызову, или котенок с улицы Лизюкова

Глава четырнадцатая. Исповедь Ёжика

Глава пятнадцатая. Теоремы и следствия

Глава шестнадцатая. Жизнь продолжается

Глава семнадцатая. Заветное желание Моргарта Громова

Глава восемнадцатая. Ведьмы оптом и в розницу

Глава девятнадцатая. Короли и дамы

Глава двадцатая. Спящая царевна

Глава двадцать первая. Десять лет в один день

Глава двадцать вторая. Omnia vincit amor

Алине Е. и Наталье Владимировне М.

Без вас этой книги никогда бы не было.

Часть I . Вера

Глава первая

«Мой дядя самых честных правил...»

«Когда же черт возьмет тебя!»

Так думал молодой повеса,

Летя в пыли на почтовых,

Всевышней волею Зевеса

Наследник всех своих родных.

А.С. Пушкин.

Возникая посреди ночи у подъезда многоэтажного дома на Рублевском шоссе, Печорин чувствовал себя круглым идиотом. Еще и вырядился подходяще – черная косуха, черные джинсы и бледная морда, не хватало только неоновой стрелочки «Я вампир». Несси бы оценила. Не она ли в черном платье со шлейфом рассекала по московским высоткам и с криком: «Бу-га-га!» падала на головы робким юношам? Это был, пожалуй, один из наиболее существенных плюсов нежитизма – можешь прыгать хоть с «Эмпайр-стейт-билдинг» и отделаешься разве что штрафом за порчу асфальта.

Печорин немного постоял у подъезда, слушая тишину. Сколько он себя помнил, тут всегда было тихо. Комары и кошки не в счет. Последние драли глотки так проникновенно, что подмывало заглянуть в календарь: сейчас точно август, а не март?

Печорин коварно закатал рукав косухи, соблазняя голодных комаров. Первый же польстившийся комар отбросил лапки от токсического шока. Посеяв таким нехитрым образом панику в рядах противника, вампир тенью скользнул в подъезд.

Консьержка ничем не отличалась от той, что сидела здесь двадцать лет назад, разве что крупная бородавка под правой ноздрей сошла бы за особую примету. Водянисто-серые рыбьи глаза подернуты поволокой – внушение во всей своей красе. Однократное применение подавляет личность объекта, постоянное – убивает само понятие личности. Знакомый почерк. Если и есть в подлунном мире что-то вечное, так это методы дяди Бориса.

Печорин, насвистывая, вошел в лифт. С этой кабинкой было связано много приятных воспоминаний его юности. Именно здесь приглашенные мастера замазывали портрет Бориса в исполнении художественно-одаренного племянника, именно отсюда гиперактивного вампирчика вытягивали за ухо, когда он с невинной рожицей шел подпаливать кнопки. Именно отсюда он, пользуясь последними достижениями электроники, сообщал о заложенной в гимназию бомбе... Да, веселое было время! Печорин сентиментально вздохнул и, тихонько цыкнув в такт дверям, вышел.

На лестничной площадке его встретил еще один атрибут роскоши, но, скорее, европейской – старик-дворецкий в черной ливрее. Землисто-бледный, как покойник, с жидкими седыми волосами и налитыми кровью глазами, он был слишком стар даже для вампира. Изрытая морщинами кожа казалась не толще папиросной бумаги, ткни и прорвешь. Где только откопали?..

Печорин недоуменно моргнул. Они с дворецким уставились друг на друга.

- Федька? Ты, что ли?!

- Б-барин?

В желтых глазах старого крепостного блеснули слезы. Растроганный вампир прижал Федьку к груди, даже сквозь куртку чувствуя, как тот дрожит от изумления и радости.

- Сколько лет прошло, сколько лет, – бормотал дворецкий, не отпуская посетителя. – Барин... Да неужто ты домой воротился? Я ж тебя вот таким помню... Бари-ин!

- Совсем сбрендил? Не голоси, соседи сбегутся!

- Не гневись, барин, - попросил старый вампир. – Радостно мне, грех на меня гневаться. Вырос-то как, отрада наша! Где ж тебя носило столько лет?

- Долгая история, Федька, на сухую не расскажешь, - он кое-как отцепил от себя старика. – Узнаю, чего от меня хочет дядя, и мы с тобой сядем, посидим, как в старые, добрые...

Федор лукаво усмехнулся в усы. Прикидывал, чем обернется это «посидим» для господской квартиры и собственного хрупкого здоровья.

- Не ожидал увидеть тебя... – Печорин едва не добавил «живым». – Никогда бы не подумал, что ты по-прежнему ишачишь на Бориса!

- А куда деваться, барин? Старость не радость…

- Ну-ну, не скромничай! Ты еще меня переживешь, - ободряюще сказал посетитель и шагнул через любезно распахнутую дверь. – Сиятельства у себя?

Старик заметил приближающегося слугу и чопорно кивнул.

- Их Сиятельства ожидают вас в Большом кабинете, - отвесив низкий поклон, Федька вернулся на свое место. Похоже, что помимо блудного племянника сиятельства ожидали кого-то еще.

«Бедняга, - с грустью подумал мужчина, отдавая суетящемуся лакею куртку, - все эти годы он так же улыбался и кланялся... Эх, знал бы, что старикан здесь, давно бы выкупил... А почему нет? В наш вампирятник Федька впишется на раз-два, он виртуозно маринует осетрину, еженедельно делает уборку, сам стирает за собой носки и не храпит по ночам... Представляю, как обрадуется Несси! Она ненавидит убираться».

Вдохновленный этой идеей, вампир надел поданные слугой тапочки и зашагал к Большому кабинету. Идти было минуты две, если идти медленно и со вкусом.

Квартира в двадцать пять просторных комнат заняла бы собой немалую площадь, существуй она на самом деле. В действительности, жилище сиятельств являлось ничем иным, как прорывом пространства на стыке времен. Довольно редкая и малоизученная отрасль пространственной магии, доступная лишь избранным. Вроде хата и есть, но на три секунды назад. Трехсекундного промежутка с лихвой хватало на состыковку времен и разрешение возможного временного конфликта.

Вампир остановился перед парадным портретом Бориса Андреевича Раевского, а ныне Бориса Рейгана. Украшенная искусной резьбой рама красного дерева, работы Мартына Яковлева, неграмотного, но талантливого резчика, и холст в четыре метра высотой, на котором изображен мужчина лет сорока пяти. Благородная бледность, стальные глаза на надменном лице, доходящие до плеч темно-русые волосы, классический костюм с искрой, белоснежная рубашка – Четвертый Министр на портрете был именно таким, каким его запомнил племянник, да и в жизни-то не особо изменился.

- Любуешься?

Лениво обернувшись, он встретился глазами с Борисом. Легок на помине.

- Ностальгирую. Ты казался мне надзирателем за грешными душами, этакий Люцифер в костюмчике, гуру раскаленного свинца, а сейчас смотришь на тебя и думаешь: что я тогда пил? Почему не закусывал?

Борис изобразил улыбку. Он откровенно забавлялся, рассматривая своего теперь уже единственного кровного родственника. Удравший из дома юнец повзрослел, заматерел и превратился в мужчину, но времени не удалось задушить таящееся в карих глазах бунтарство. Окончательно проявилась порода. Сейчас они выглядят почти ровесниками, а лет так через десять-пятнадцать Рейган сам будет годиться ему в племянники.

- Любуешься? – передразнил гость, чувствуя себя не в своей тарелке.

- Не угадал. Пройдем в кабинет, нам нужно поговорить.

***

- Итак, - начал Рейган, потягивая вино, - я рад вновь видеть тебя здесь, Йевен.

- Жаль, что я не могу сказать того же, - показал клыки племянник, принимая от слуги бокал. – Охоты вешаться на шею с криками: «Дядя Борис!» как не было, так и нет.

- Йевен, Йевен, ты изменился не в лучшую сторону. Корчишь из себя черт знает кого, постоянно лезешь на рожон. Куда подевался наш тихий, послушный мальчик?

- Съели мальчика. Ам, и нету! Вместо него подсунули меня. Не представляешь, чего мне стоило сменить паспорт, - пожаловался он. – Ван-Ван Иванов, Сидор Сидоров и Саша Пушкин к концу недели превращались в Йеню Рейгана. Паспортистку увезли в Кащенко, при виде имени на «Й» она начинала кусаться.

Борис оскалился. В его арсенале имелось тридцать шесть разнокалиберных улыбок и семнадцать вариаций на тему смеха. «Улыбка номер восемь, - безошибочно определил Печорин, - называется "сейчас я скажу гадость"»

- Кто виноват, что у моего братца и его милой женушки была такая... тяга к... необычным именам? Э-хе-хех, хорошие они были… люди, только глупые. Жаль их.

- Растешь, Бориска. Потренируйся еще лет семьдесят... пять, и ты научишься соболезновать, - подмигнул ему несостоявшийся Саша Пушкин. – А насчет глупости... Как по мне, единственная совершенная отцом глупость – это назначение тебя опекуном и наследником в случае моей недееспособности. Вот здесь да, умнее не придумаешь, а дальновидно-то как! Скажи, Совет Старейшин до сих пор считает меня жителем дома скорби?

Князь был умелым лицедеем, поэтому улыбаться не перестал. Насладившись скрипом зубов и улыбкой номер двадцать два, Йевен снисходительно продолжил:

- Так какие же неприятности сулит нам старуха-судьба, раз ты гоняешься за мной по всей Москве и требуешь незамедлительно явиться?

Рейган не стал уточнять, что никогда и ни за кем не гонялся. Если племяннику нравится чувствовать себя хозяином положения, да будет так. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.

Князь наполнил вином опустевший бокал, после чего ответил:

- Неделю назад был экстренно созван Совет Старейшин. Я присутствовал на нем в качестве главы Департа…

- Тебя повысили? Великое событие! То, что ты важная шишка на важной вампирской ёлке, я и так знаю. Предлагаешь отпраздновать?

- Не выпендривайся! – ласково посоветовал Борис. – Я присутствовал на Совете в качестве главы Департамента, потому что Деметр попросил меня об этой услуге.

- Короче говоря, старик Деметр собирается на покой, - по-своему расшифровал Йевен, который всё делал по-своему. – Раньше он не пропускал текучки, тем более, экстренно созванные.

Возглавить Департамент – всё равно, что занять пост премьер-министра страны, а значит, не имевший нужды в заместителях большой босс неспроста одолжил Рейгану свой стульчик. Тут уж одно из двух: либо старый крыс сам поднял планку, либо его культурно подвинули.

- Правильно мыслишь, - похвалил добрый дядюшка, - но на повестке дня стоял другой вопрос. Небезызвестная ведьма с кодовым именем Леди Ирен совершила побег из Колонии для Особо опасных преступников.

- Шо, опять?! – сиплым голосом Волка из мультика спросил племянник. – Леди Ирен сбегает систематически, и всякий раз ее находят в сверхсекретных правительственных лабораториях с какой-то термоядерной пакостью в руках. И ради этого я тащился через всю Москву?

- А если я скажу, что наша милая Леди нашла-таки способ обрести бессмертие?

Печорин поперхнулся вином.

- На кой хрен так пугать?! – просипел он, уже не притворяясь. – Фу-у-ф... Ты о чем вообще? Ирен не настолько свихнулась, чтобы пополнить наши ряды, разве что в Колонию случайно забрели вампирские иезуиты. Другого способа обессмертиться просто не существует!

- Я тоже считал, что это невозможно, но как оказалось… - Борис вздохнул почти по-человечески. – Если вкратце, Ирина Бестужева, больше известная как Леди Ирен, на свободе. На данный момент она скрывается за пределами страны и планирует вернуться в ближайшее время. Теперь…

- Кондуктор, не спеши, – попросил гость. – Не спорю, Леди Ирен – конкретная заноза в одном месте. Она буянила задолго до моего рождения, и на ее счету не одна сотня трупов, но при чем здесь мы? При чем здесь я?

Борис не успел ответить: в кабинет, точно Царевна-Лебедь, вплыла прекрасная блондинка.

Алёна Игоревна Рейган иллюстрировала собой само понятие «совершенство». Ее черты были настолько идеальными, что казались принадлежащими иному миру. Ну не бывает у простых смертных такой нежной, фарфоровой кожи, водопада шелковистых волос, розовых губ, соблазнительно пухлых без намека на вмешательство извне и потрясающих небесно-голубых глаз, за одну только слезинку которых готов уничтожить мир. Йевен звал ее ласково: «Крысота ты наша неземная».

- О, - удивилась красавица, – выходит, Федька не солгал, и мой несравненный Йевен действительно здесь. Какая встреча!

- Мое почтение, тетушка, - улыбнулся вышеназванный. – Ты не постарела ни на день и всё также прекрасна. Я бы сказал, убийственно прекрасна.

Княгиня обнажила острые зубки. Наречие «убийственно» употреблялось в буквальном смысле и считалось комплиментом.

- А вот ты постарел, племянничек, - промурлыкала она.

- По сравнению с вами, милые родственнички, я еще младенец, - парировал «племянничек» тем же приторно-елейным голоском. – Так что там всё-таки с Иришкой, княже?

- Поступила информация, что сейчас она занята поисками своей дочери, которая, к слову, уже более семи лет проживает в твоем городе.

- И?.. – хмыкнул молодой вампир.

- На соседней с тобой улице, - подхватила Алёна. Она хоть и не заседала в Совете, ведя размеренную жизнь Рублевской домохозяйки, но была в курсе всех более-менее важных дел любимого мужа.

- Ну и?..

- Ты видишь ее чуть ли не каждый день.

- И... да?! А вот это уже интересно. Люба, Света, Оля, Таня, - забормотал он. – Лиза, Катя, Валя, Тамара. Гафурова, Синицына, Ольга Егоровна... Лариска?

- Иногда вы пьете вместе...

- Бинго! – обрадовался племянник. – Это Лариска!

Борис обреченно заслонил глаза ладонью, покачал головой и протянул ему цветную фотографию. Изображенную на фото женщину Йевен узнал бы с первого взгляда, даже запечатли ее вампиры в полный рост в формате «три на четыре».

- Да быть этого не может! Тут какая-то ошибка…

- Исключено. Это действительно она, и, если тебе дорога собственная шкура, держись от нее подальше. Нам доподлинно неизвестно, как Ирен планирует достичь желаемого, но в ее планах наверняка фигурирует жертвоприношение. Зная древнюю магию, не берусь утверждать, что ей не понадобится кровь вампира, - закончил Рейган.

- Говорила мне мама: «Йеня, мальчик мой, как задумаешь курить, прячь траву от дяди Бори». Да вампиров сейчас как котят нетопленных, выкапывай – не хочу!

- Мертвых вампиров, - уточнил Борис, - таких как я, таких как Алена, таких как твой обожаемый Федор, но живых вампиров практически не осталось, поэтому последуй-ка моему давнему совету, Йевен, и обратись, пока еще не поздно. Я подыскал тебе неплохое применение. Станешь бессмертным и бесполезным для Бестужевой, а заодно избавишься от...

- Вот уж сказка про белого бычка! Читай по губам: я не собираюсь обращаться! Зачем? Чтобы по доброй воле навлечь на себя проклятие, обрести так называемое «бессмертие», а потом получить пулю в лоб или кол в сердце и прямым билетом в Тартар? Я пас!

- Ты и так попадешь в Тартар, - резонно заметила Алёна. – Все мы там будем...

- Допустим, - согласился Йевен, - но на вашей диете, «кровь-морковь-любовь», я попаду туда гораздо раньше. Ладно, без твердого сыра и супа харчо как-нибудь обойдусь, татуировка решит проблему с солнцем. А как насчет жажды, светлый княже? Сколько лет прошло, прежде чем ты научился полностью себя контролировать? Десять? Двадцать? Я человек несвободный, и работа у меня самая общественная.

- Можно подумать, что нынешний способ борьбы с жаждой не делает тебя опасным для общества, - отмахнулся Рейган. – Невелика разница.

- Велика, Борис. Пьяный живой и трезвый мертвый, которому три бочки медовухи как глоток детского шампанского – это две большие разницы. Вопрос второй: «а заодно избавишься от...». Кого тебе иметь в виду, как не наших дорогих друзей? Кодекс Сообщества, Кодекс Сообщества! Проснись и пой, на дворе двадцать первый век. Кто тебе хоромы красил, князь? Гастарбайтеры? И расширяли тоже они? Вам, значит, сесть колдунам на шею можно, а мы, простые смертные, парой слов перекинулись – и на нары? Далеко не каждый Селябим мечтает о твоей голове над камином, уж поверь мне, – он фыркнул, как застоявшийся рысак. – Задолбался вам штрафы платить, если честно, но единственного друга, который не раз спасал мою шею, не кину. Если бы не он, меня бы тут не сидело.

- Ты такой же, как твои родители, - небрежно отметил князь. – Болван. Дик из жалости обратил Сандру, потом, видите ли, раскаялся и всю оставшуюся жизнь посвятил борьбе со своей природой, призывая бороться и ее тоже. Вот только жажда крови в Сандре оказалась сильнее разума…

Мог бы и не напоминать! Кровавую бойню с участием родителей, где он присутствовал семилетним мальчишкой, вампир помнил так же хорошо, будто она произошла вчера. Безумное лицо матери, бурые пятна на ее любимом светло-бежевом платье; перегрызающий горла и ломающий хребты отец; земля, залитая темной дымящейся кровью – всё это долгие годы преследовало его в кошмарах.

- Твой дружок, разумеется, об этом знает, - констатировал ставленник Деметра. – Маги не поленились досконально изучить наши вредные привычки, а ему, говорят, повезло с наставником... Да, маги против жестких разграничений. Заносчивые, самовлюбленные, ничтожества, сующие носы туда, куда не следует, не в состоянии понять всей опасности объединения! Почему до вас никак не дойдет, что панибратство запретили не из-за чьей-то минутной прихоти? – охваченный пафосом князь ударил кулаком по столу. – Мир развивается по наилучшей из всех тенденций: наша численность стабильно растет, их численность стабильно падает. Настанет день, когда умрет от старости последний маг, а гибель последнего вампира совпадет только с гибелью планеты. Вот где настоящая разница! Эти недоумки собственноручно пилят сук, не потрудившись слезть с него!

Йевен мысленно с ним согласился. Рождаемость – больная волшебная мозоль. Те, кто хоть с каплей мозгов в голове, всячески способствуют демографическому кризису, а поддерживают численность в основном ведьмы-подростки, любители заглянуть "на чай", первые встречные и генетические казусы. Какой уж тут естественный прирост? Скорее, неестественная убыль.

- Магам никогда не сыграть с нами на равных, - продолжал рассуждать Борис. – Они либо по ту сторону крепостных стен, либо на коленях, иначе никак. Панибратство же ведет к хаосу. Им оно дарует ложные надежды, а нам – повод освободить место над камином. Теперь понятно, племянничек?

- Понятно, дядюшка. Знаешь, почему мы с ним сблизились? – неожиданно спросил Печорин. – В смысле, помимо годов чудесных, халявного хавчика и неоплатного долга? Мы оба ищем компромиссы. Не приспосабливаемся, нет. Мой образ жизни вообще трудно назвать здоровым или общественно-полезным. Просто со-су-щест-ву-ем! Слово страшное, но смысл – в жизни бок-о-бок. В равенстве, Бориска! Попробуй, поставь его на колени, и я посмотрю, как у тебя получится. Это вы у нас неземные и вечные, а мы обычные. Копайтесь сами в вашей бессмертной песочнице...

Князь поднял белую ладонь, и Йевен умолк.

- Я умываю руки. Поступай, как знаешь, но помни: пока ты жив, наследства тебе не видать. Тут уж «или-или».

- К наследству прилагаются большие неприятности, - протянул Печорин. – Оно мне не нужно. Я вышел из игры двадцать лет назад, и возвращаться теперь было бы, по меньшей мере, странно. Нет, - повторил он, - я пас.

- Как знаешь. Это всё, что нам требовалось выяснить, можешь быть свободен. Приглядывай за дочерью Ирен, она унаследовала все лучшие черты своей матери... Ах да, - «вспомнил» Рейган, - ты вроде бы хотел о чем-то попросить?

Йевен понимающе ухмыльнулся.

- Сколько будет стоить вольная для Федьки?

- Много, дорогой мой, много. Федор служил мне еще при царице Анне.

- Подумаешь, каких-то триста лет! Ему на пенсию пора, дешевый мой, он устал быть твоим личным клоуном. Отпусти холопа, княже, а лицензию я ему сам добуду.

- Не вспоминал двадцать лет и вдруг, нате вам, вспомнил, - проворчал князь.

- Ты обещал Федьке вольную еще до моего ухода, - парировал Йевен. – Не ожидал увидеть его здесь, вот и не думал!

- Я, кажется, достаточно четко обозначил свою позицию, - холодно сказал Борис. – Федор останется здесь.

Печорин взвился, готовый отстаивать Федькину свободу с ятаганом в зубах. Подходящий ятаган как раз висел рядом на стене – только руку протяни.

Алёна примиряюще коснулась мужниного локтя.

- Отпусти Федьку с Йеней, любимый, - ласково пропела она. – Зачем он нам, сам посуди? Вечно болтается под ногами, проходу не дает. Распевает: «Боже, Царя храни», и потом вся квартира мучается от головной боли. Отпусти.

Впервые за долгие годы Борис не знал, что ответить жене.

- Молчать, женщина, - подсказал Йевен, - твой день Восьмое марта.

Княгиня опустила голову на плечо супруга. Она была младше Бориса на двадцать пять лет и любила его вот уже на протяжении трех веков. Редкость среди вампиров. Любить вечно нельзя, и всякая привязанность имеет срок хранения, а мертвые вампиры вообще не способны на чувства – их одолевают страсти. Однако Алёна любила Рейгана, и поэтому Борису было очень нелегко ограничить ее хотя бы в чем-то.

- Хорошо, - через силу ответил князь, - включу Федьку в завещание, и, если меня вдруг настигнет серебряная пуля, он достанется тебе. Но это мое последнее слово.

Княгиня тихонько выдохнула ему в рукав. Иного она и не ожидала. Понимала, что большего гордый вампир ей позволить не мог.

- Даже не знаю, что вам сказать. Спасибо, наверное, - Йевен благодарно кивнул Алёне, пожал руку Рейгану. Времена, когда он искренне ненавидел дядюшку, давно миновали. Между ними осталась только острая взаимная неприязнь. – Поеду домой, завтра рано вставать. Удачной ночи.

У двери его нагнал тягучий голос Бориса:

- Стоит ли уточнять, что ты ничего не видел и не слышал?

- Не стоит. От всей души желаю, чтобы Леди Ирен не подлила тебе какой-нибудь термоядерной бурды. Диарея – неприятная вещь, особенно в твоем возрасте.

Вампир покинул Большой кабинет, так и не оглянувшись. Он боялся, что вот-вот придется взглянуть в глаза Федьке, хотя фактически он ничего тому не обещал.

- И как мы прожили столько лет в одном доме? Уму непостижимо, - философски заметил Борис, доливая вина в бокал.

- Ты для профилактики запирал его в ванной и оставлял без сладкого, а он в отместку подливал нам в кровь самогон, - улыбнулась Алёна.

- А не уксус?

- Или уксус, точно не помню. Мы испортили ребенку детство, и, по-моему, самогон в крови – это еще весьма гуманно, дорогой.

- Не спорю, дорогая, но не забывай о кошачьем помете с горчицей, - не остался в долгу Рейган, - в твоих любимых комнатных тапочках…

Глава вторая

Попутчик

В каждой женщине должны быть мозги, а не какие-то там изюминки и загадки.

«Жемчужины мысли».

Вам когда-нибудь приходилось надолго уезжать? А откуда-нибудь возвращаться спустя очень долгое время? Так вот, скажу я вам, куда-нибудь приехать гораздо проще, чем откуда-либо вернуться, ибо приезжаешь ты чаще всего налегке, а возвращаешься с довеском из прилипшей за годы житья на чужбине мелочевки, которая вроде бы и нужна тебе, как крокодилу купальная шапочка, но выбросить почему-то жалко. И вообще, любая мало-мальски важная поездка сопровождается не столько приятными впечатлениями, сколько утомительными сборами.

Тетя Люда в панике металась по квартире, сбивала всё на своем пути и непрерывно ахала.

- Пирожки положила? Зарядники на месте? Знаю тебя, будешь потом искать. Сапоги в сумке, я точно помню. Свитер вроде взяла... Ой, а кроссовки, кроссовки где?!

- В синем чемодане, рядом с тапками и косметичкой, - терпеливо пояснила я, волоча в коридор туго набитый рюкзак и пристраивая его рядом с собратьями. Многочисленными собратьями. Случилось то, чего я так боялась: размер багажа перешел все допустимые границы. Три чемодана, четыре не в меру упитанные дорожные сумки, семь пакетов и трещащий по швам рюкзачище занимали собой половину прихожей, а мне еще книги паковать! Это ж сколько тащить придется?!

За шесть неполных лет вещей накопилось порядочно, поэтому я планировала взять в дорогу лишь самое необходимое, остальное можно было отдать бедным или, на худой конец, выбросить. Не учла я одного: теткин список «самого необходимого» превышал мой разика этак в четыре.

С минуту попрыгав на чемодане, который так и не соизволил закрыться, я вконец отчаялась. С этим надо было срочно что-то делать.

- Теть Люд?

- Что, Верочка? – откликнулась та, гремя чем-то на кухне.

- Может, ну его, а? Возьму с собой половину, а вторую заберу, когда в гости приедем.

- Что? Прости, не услышала, - тетка обнимала пузатый пакет с провизией.

С моих губ сорвался тихий стон.

- Я говорю, что всё это, - кивок в сторону «кавалькады», - мы просто-напросто не дотащим. Пупки развяжутся.

- Думаешь? – искренне огорчилась тетя Люда, но нести пакет обратно не спешила.

- Уверена. Мне Сашку жалко.

Радостно тренькнул звонок, и в квартире нарисовался упомянутый Сашка.

- Здрасьте, Людмила Семеновна! Привет, Вер! Всё собира-а… - начал он и закашлялся.

Итак, мой скромный багаж увиден. Через пару секунд, после прикидки веса и оценки собственных возможностей, последует законный вопрос…

- Я думал, ты домой собираешься, - выдал Погодин.

- Так и есть, - ответила я с безмятежной улыбкой, - собираюсь прописаться в Сибири. Смерть от истощения, как видишь, не грозит. Кстати, это еще не всё, - поспешила я «утешить» приятеля.

Тот лишь горестно охнул и опустился на ближайший чемодан. В чемодане что-то хрустнуло.

- Да-да, каких-то семь-восемь энциклопедий, пяток справочников, и я готова.

От одной сумки и чемодана мы всё-таки избавились, сойдясь на том, что зимние вещи и основная часть макулатуры в ближайшее время точно не пригодятся. Только с одной из книжек вышла неувязочка: в двухтомный «Справочник врача общей практики» я вцепилась клещом, готовая сражаться до последнего вздоха. Погодин покрутил пальцем у виска и сдался. В итоге «Справочник» вытеснил три старых свитера, и все остались довольны. Пузатый пакет с провиантом я как бы невзначай забыла на кухне: курицы с пирожками хватит за глаза, ехать-то всего полдня. Буду соседей по плацкарту кормить.

- Присядем на дорожку? - бодрый тети Людин голос едва заметно дрогнул.

Я принесла ей табурет, а сама устроилась на сумках рядом с Сашкой. В последний раз оглядела прихожую, вздохнула украдкой. Как бы ни тянуло домой, скучать я всё равно буду. По тете Люде, такой доброй, заботливой и до невозможности суетливой, по девчонкам и ребятам из универа, с которыми сдружилась, и даже по бабулькам на лавочке, неусыпно следящим за моим нравственным обликом. И пускай такая «полиция нравов» везде одинакова, московские пенсионерки сразу и навсегда возглавили турнирную таблицу.

«Вон, гляньте, идет! А вырядилась-то, вырядилась! Одни каблучищи чего стоят! Много стоят, говоришь? Оно и видно! (здороваюсь, они перестают шептать и противно скалятся) Здрасьте-здрасьте! (провожают взглядом и шепчутся, думая, что не слышу). Ой, студентка, ни стыда, ни совести! Только и знает, что гулять. Мозги на место не встали? И парень этот к ней таскается, худой такой. Фу, скелет, кости торчат! Хоть бы женился уже, а то срам один…» и так до бесконечности. Лидеры, что там говорить?

- Вер, - Саша легонько потряс меня за плечо, - нам пора.

- Да, конечно пора, пора.

Людмила Семёновна всплакнула и повисла на мне балластом.

- Ох, Верочка, как же я одна останусь? Будто вчера в Москву приехала и домой. Когда я теперь тебя увижу? – всхлипывала она. Ну вот, сейчас я тоже заплачу!

- Не надо, теть Люд! К тебе Сашка будет забегать, а я звонить буду. Приеду в гости, честное пионерское, и Аньку с собой возьму, - забормотала я, кусая губы. Никогда не умела прощаться. - Весной приедем, хочешь?

Она кивнула, всхлипнула «на посошок» и утерла глаза рукавом. Знает, что раз пообещала, то обязательно вернусь. Мы стояли, обнявшись, словно две сиротки, и ни у кого не хватало смелости разорвать объятия. В горле поселилась знакомая соленая щекотка, а в животе заныло, совсем как семь лет назад, когда я махала родителям из окна поезда «Киров-Москва».

Сашка деликатно кашлянул.

- Не хочется прерывать вас, дамы, но нам действительно пора. Машина ждет внизу.

Он, как всегда, прав. Мой поезд отходит в семнадцать-двадцать семь, а раньше пяти, даже при самом благоприятном раскладе, на вокзал не попасть. Нужно торопиться. Я чмокнула тетушку в мокрую щеку, примерилась к сумкам, но больше двух плюс пакет унести не смогла. Сашка вздохнул и, ни слова не говоря, умчался куда-то, чтобы вернуться с дородным усатым дядькой.

Не утруждая себя приветствием, усатый субъект пересчитал чемоданы и скрестил руки на мощной груди. Альтруизм мужику был явно чужд.

- Я вам, ляха-муха, не носильщик! – мрачно изрек он. – Баранку крутить – ради бога, но баулы бесплатно переть – хрена с два! – дальше следовала сложная лексическая конструкция, где фигурировали в основном родственные и причинно-следственные связи.

- Выражения выбирай, уважаемый, - посоветовал Сашка. - Я доплачу.

- Мы доплатим, - поправила я, доставая кошелек. К чему-к чему, а к матюгам почем зря не привыкла и привыкать не планирую. Уши в трубочку – мало приятного. Хотя данный индивид мужского пола выражался еще вполне культурно, смотря с кем сравнивать.

- Доплатят они, как же! – водитель, кряхтя на разные лады, поднял оставшуюся поклажу. - Кто б мне за грыжу заплатил…

***

Полтора часа московских пробок, и мы, насколько позволяют сумки, мчимся по Казанскому вокзалу. До отхода от силы двадцать минут, а поезд еще надо найти. Таксист пыхтел где-то позади, не прекращая комментировать наши душевные качества. Народу – не протолкнуться! Люди шарахались, но пару зазевавшихся я все-таки сбила.

- Простите! Извините! Извините! Простите!

Платформе обрадовалась, как родной. Людей там было поменьше, появилась возможность перевести дух, не рискуя быть затоптанной.

- Какой у тебя вагон? – спросил вынырнувший откуда-то справа Сашка.

- Восьмой, двадцать третье место, - не задумываясь, ответила я. Неженская память на цифры досталась в наследство от папы, хирурга по профессии и поэта по призванию.

Пока я демонстрировала проводнице билет и паспорт, Сашка с водителем втаскивали в вагон «баулы». На бедного мужика было больно смотреть: красный, похожий на свеклу с усами, потный - как-никак, август на дворе - он хрипел и с трудом передвигал ноги. Тайком от Сашки сунула ему купюру, желая возместить моральный ущерб хотя бы частично. Таксист побухтел-побухтел, спрятал деньги в карман и поспешил ретироваться.

- Вот и всё, можешь ехать, - парень глядел на меня без обычного задора. - Ты уезжаешь, я остаюсь – ау, справедливость, где ты?

- Отставить пессимизм! Не узнаю тебя, Погодин. Кто вчера с пеной у рта доказывал, что для бешеной собаки пятьсот километров не расстояние, не ты ли?

- Да я, я, только…

- Дурачок ты, Сашка, - я обняла его и быстро поцеловала в нос. - Жду перед зимней сессией, и чтобы без опозданий.

- Четыре месяца! Да я повешусь! – застонал он.

Проходящий мимо человек с интересом взглянул на нас и, забросив на плечи неудобный рюкзак, вскочил в вагон. Пора бы и мне последовать доброму примеру.

- Саш, ты только учись, - попросила я. - Последний курс, запускать нельзя - по себе знаю.

- А я, может, только ради тебя и учился. Ты меня вдохновляла.

- Не говори ерунды, учатся ради себя. Я тебе только по утрам звонила, чтобы не проспал первую пару. Большое дело!

- Большое, - Сашка погладил меня по спине. – Так и быть, выучусь, но ради тебя. На моем дипломе напишут: «Он живет и творит ради Веры Сергеевны Соболевой»! Как тебе?

- Не очень, - призналась я. – Приятно, но чревато. Вдруг смешаешь что-нибудь не то, а меня будут искать ради мести?

- Веришь ты в меня, любимая девушка! - Погодин обиженно засопел.

- Верю я, верю. Очень верю. Только диплом не порти, ладно?

И хотя обниматься на солнцепеке – неблагодарное дело, я не вырывалась. Когда еще увидимся? Уезжать от него, такого родного, было безумно трудно. Москва не взрастила в моей душе особой к себе привязанности, но подарила Сашку. Мы скоро увидимся... каких-то четыре месяца...

Вчера я согласилась стать его женой. Мы гуляли по пропахшей бензином и пережженным маслом Москве, и на Патриаршем мосту Погодин задал вопрос. Как бы между прочим, даже шутя, словно ответ был для него совсем не важен. Сашкина рука чуть подрагивала в моей руке, а я отчего-то смутилась и уставилась на храм Христа Спасителя. Конечно, я сказала «да». Наш союз, давно одобренный с обеих сторон, обещал быть счастливым и крепким, поэтому свадьбу считали вопросом времени. «Прекрасная во всех отношениях партия, - говорила мама. – Будешь с ним как за каменной стеной». Кто, если не Сашка?

- Вот сдам последнюю сессию и приеду к тебе жить, - мечтательно вздохнул парень. – У вас там, говорят, зашибись условия, американская мечта. Будем мечтать по-американски!

- Странный ты москвич, Погодин, ненастоящий какой-то.

- Москва мне друг, но Вера мне дороже.

Я растаяла. Сашка воспользовался моментом и раскрутил на поцелуй.

- Саш, ну не надо… люди смотрят…

Фраза была кодовой: парень мигом забыл о моих губах и закрутил головой. На нас смотрели, но без особого интереса. Целуется какая-то парочка, что здесь такого? На то он и вокзал, чтобы рыдать и целоваться. Однако Погодин присмирел и улыбнулся как-то неловко.

- Смотри, Верка, чтоб без кренделей! Узнаю, что тамошним папуасам глазки строила…

Словно из-под земли выросла проводница, заставив нас отпрянуть друг от друга.

- Молодые люди, вы на часы смотрите? До отхода минута!

Я спешно забралась в вагон, отыскала свое место и открыла окно, чтобы еще раз взглянуть на Сашку. Он запомнился мне именно таким, каким был в тот день, на жарком перроне Казанского вокзала. Взлохмаченный парень с широкой улыбкой и большими грустными глазами. Ни у кого из моих знакомых не было и не будет таких глаз: сапфирово-синие, они могли менять цвет в зависимости от освещения. Его вечно спрашивали, где можно купить такие линзы и сколько это будет стоить. «Блатные, наверное, вон какие синие. Хочу-хочу-хочу! Шу-у-урик, а фиолетовые сделать можно?»

Я буду скучать, Сашка, мой милый друг и будущий муж.

- Вера-а! - крик Погодина тонул в лязге-свисте. Поезд дернулся в первый раз и замер. - Ты только дожди-и-и-ись!

- Дождусь! Обязательно дождусь!

- Я люблю тебя, Верка-а-а!

Поезд вновь дернулся и, смирившись с неизбежным, тронулся в путь, постепенно набирая ход. Какое-то время была видна платформа, но вскоре исчезла и она. Через четырнадцать часов я буду дома.

***

В плацкартном вагоне было жарко, как в сауне. Я рискнула приоткрыть окно, но появилась проводница с явной склонностью к экстрасенсорике и безжалостно его захлопнула.

- Сломано, - отрезала она. – Руками не трогать!

Пришлось довольствоваться редкими походами в тамбур и противной теплой минералкой.

Единственная соседка, бабуля в цветастом платочке, умудрялась прихлебывать горячий чай и не морщиться. Я с легким недоумением взирала на этот мазохизм и предложила бабуле пирожок. Та приняла угощение, одарив меня слипшимися апельсиновыми карамельками, попробовать которые я так и не решилась. Попыталась вызвать соседку на разговор, но она отвечала односложно, потом начала зевать и, в конце концов, перебралась на верхнюю полку. Через пару минут оттуда донеслось характерное похрапывание. Похоже, бабулю здорово укачало.

Ближе к восьми заглянул татуированный детина – косая сажень в плечах, – и густым басом поинтересовался, есть ли тут свободные места. Я робко пискнула, что нету. Качок занимал собой весь проход и на культурное общение не настраивал. Окажись поблизости моя сестра Анечка, она бы непременно высказалась в духе: «рожают же мамы таких маньяков!» Перспектива делить с ним пространство, честно говоря, пугала.

- А вот брехать мне не надо, - посоветовала жертва акселерации, с грацией экскаватора занимая нижнюю полку и забрасывая ноги на столик. - Дофига тут мест, только ты и карга старая.

- Зачем спрашивал тогда? – огрызнулась я, косясь на солдатские ботинки рекордных размеров. Он в курсе, что обувь положено чистить?

- Из вежливости! – осклабился парень и загоготал. Звук был такой, будто кто-то лупил ладонью по дну пустой бочки.

Да, культура на лицо! В заметном избытке.

- Валенки убери, вежливый наш, - первичный страх прошел, осталось лишь навязчивое желание заехать ему чем-нибудь тяжелым.

- А то чо? Врежешь мне? – гоготал мистер Мускул. – Га-га-га!

- Не шевельну и пальцем, - с достоинством ответила я, - просто позову проводника, и тебя вышвырнут отсюда, чтобы впредь занимал места согласно купленным билетам. Ответ понятен, или предлагаешь заменить сложноподчиненные предложения односоставными, уменьшив при этом количество второстепенных членов? Могу также опустить союзы и предлоги, мне не трудно.

На плоском, как блин, лице детины отразилась тень мыслительного процесса.

- Ты чо, заученная что ли? Ботаничка? – подозрительно спросил он, шевеля бровями, и на всякий случай отодвинулся подальше.

- Позволь уточнить, что имелось в виду под «ботаничкой»? Профессиональная увлеченность представителями царства Растений или же критический отзыв о моей персоне, унижающий достоинство личности и дающий резко негативную оценку внутреннего мира собеседника? – коварно уточнила я, ставя себе «плюс» за выдержку.

- Не, точно больная, - пробормотал парень, но убраться восвояси не спешил.

- Если ты подразумевал состояние моего физического и душевного здоровья, то глубоко заблуждаешься. Очень глубоко. При прохождении планового обследования заметных отклонений от нормы не выявлено, а посему я признана вменяемой и в социальном плане неопасной. И вообще, - решила добить неуча. Сам напросился, - с точки зрения банальной эрудиции, не всякий человеческий индивидуум способен лояльно реагировать на все тенденции потенциального действия! Советую обдумать данный факт и сделать соответствующие выводы.

Татуированный взвыл: не ожидал он такой тирады от хлипкой на вид девчонки. Это я еще не старалась. Раз уж язык – единственное женское оружие, не считая скалок и сковородок, его заточка – отнюдь не прихоть, а шанс выжить в жестоком мире мужчин вроде этого. Если серьезно, случиться может всякое, и ответить надо уметь. Любимые книги в помощь! Я человек тихий, застенчивый, хамить не умею, но когда меня разозлят…

- Кажется, дама непрозрачно намекнула, что ваше общество ей неприятно, - раздался вдруг приятный баритон. - Или вы хотите продолжить обсуждение семантической разницы между внутренним миром и потенциальным действием?

Перед нами стоял, опираясь рукой на тонкую стенку-перегородку, тот самый мужчина с рюкзаком, которого я приметила на платформе.

Мускул замотал головой.

- Тогда, будьте так любезны, освободите пространство от вашего астрального и материального присутствия, живо!

Что-то подсказало жертве акселерации: спорить не стоит. Обиженно ворча (мне даже стало его жалко), парень поспешил ретироваться. Мой спаситель, взглядом испросив разрешения, опустился на свободное место.

- Спасибо, – благодарно улыбнулась я, - не надеялась от него избавиться.

- Ну что вы, атака проведена по всем правилам искусства, мое почтение полководцу. Еще немного второстепенных членов, щепотка потенциального действия, и басурманин убежал бы сам. Теперь будет знать, что сесть в лужу проще, чем кажется: достаточно недооценить своего противника.

Улыбался он доброжелательно, но немного скованно, как улыбаются люди, не до конца уверенные в безупречности своих зубов. Так улыбалась я до девятого класса.

- Надеюсь, дама позволит остаться? Человек, который должен ехать на этом месте, слезно просил поменяться. Не смог отказать, - пояснил он, опережая вопросы.

- Что ж, составляйте, - я пожала плечами. – В свою очередь, дама надеется, что у вас нет привычки распускать ноги.

- Не замечал за собой... Эх, – приподняв полку, чтобы запихнуть мешавшийся рюкзак, попутчик в недоумении замер. - Это всё - ваше?!

Я вновь передернула плечами, на сей раз виновато.

- Не переживайте, я налегке, - мужчина забросил поклажу на пустующее боковое место. - Будем знакомы. Евгений Бенедиктович, но отчество добавлять необязательно.

- Вера. Сергеевна. Можно просто Вера.

Я пожала твердую сухую ладонь и, наконец, смогла рассмотреть нового знакомого. Чуть старше, чем мне показалось вначале, лет тридцать восемь – сорок. Невысокий, довольно упитанный, он был одет в простую рубашку цвета хаки и потертые джинсы. Темно-русые волосы аккуратно подстрижены, тонкий нос с небольшой горбинкой. Зеленовато-карие глаза смотрели спокойно и изучающе. Его лицо, чрезвычайно подвижное, могло показаться красивым, если бы не заметная синева под глазами и общий изможденный вид.

Мы разговорились. Точнее, говорила в основном я, а Евгений Бенедиктович слушал, время от времени вставляя уместные замечания. О себе рассказывал скупо; мне удалось выудить, что он брал двухнедельный отпуск, чтобы навестить живущих в столице родственников, и теперь возвращается обратно.

- Родителей?

- Детей. Рейч там с ними одна, меня не может не мучить совесть.

- Рейч – это ваша жена? – задала я поразительный по своей бестактности вопрос.

- Не совсем. Рейчел родом из Соединенных Штатов, - пояснил он в ответ на недоуменный взгляд, - за все это время она так и не удосужилась сменить гражданство. Мы прожили вместе около трех лет, а когда я предложил расписаться, рогом уперлись сразу двое: московский ЗАГС и сама Рейчел.

- А она-то почему?! Простите, что спрашиваю…

- Да ничего страшного. Не вижу смысла скрывать: ее мотивы до сих пор мне непонятны. Списал бы на женскую психологию, но… - попутчик весело расхохотался. - Короче, трое наших детей получили фамилию Эддисон, а я – от ворот поворот с пожеланием удачи в личной жизни. Лихо, да?

Еще бы! При всем богатстве воображения я не сумела представить женщину, добровольно отказавшуюся от брака в погоне за статусом матери-одиночки. Погодите-ка…

- Дети - тройняшки, - сработал на опережение Евгений. - Два мальчика и девочка, Петер, Макс и Эльза. Их мамаша обожает повторять, что это не дети, а наказание, но расставаться с ними не спешит и просто воет от счастья.

Мда, на мой взгляд, если матери трех гиперактивных деток и есть от чего выть, то счастье в списке возможных причин идет одним из конечных пунктов. В голову закралось смутное подозрение: а не привирает ли попутчик? Слишком уж невероятная история в духе Е. Горац. «Вот был у меня один русский...»

- Не верите, - утвердительно кивнул Евгений и полез в рюкзак за бумажником. Из толстого кожаного бумажника он вытащил цветную фотографию и протянул мне. – Анапа прошлого года. Слева направо: Макс, Рейчел, я, Петер, ну и на шее у меня сидит Эльза. Где-то на заднем плане должен быть пляж, но его там почему-то нет.

Счастливый, отдохнувший Бенедиктович, на голове – пластмассовое ведерко, надетое на манер картуза; загорелая Рейчел с короткой спортивной стрижкой. По довольному личику Эльзы легко определить, чьих рук дело ведро на папиной макушке. Петер и Макс в одинаковых кепках держат родителей за руки, каждый – со своей стороны.

- История, конечно, не совсем классическая, - будто извиняясь, заметил попутчик, – на слово мало кто верит. Бабушка Рейч, старая миссис Эддисон, обещала спустить с меня три шкуры. К счастью, мадам до сих пор не в курсе, что ее внучка не собирается в Штаты. Слишком много... любопытных там развелось, это у нас, в России, каждый сам за себя.

- Извините, что не поверила, - я вернула Евгению снимок. – Ой, а это не ваше?

Я наклонилась, поднимая второй бумажный прямоугольник. С фото улыбалась черноволосая красавица с удивительно белой кожей, европейским овалом лица и сапфирово-синими глазами.

- Любовь всей моей жизни, - серьезно ответил Бенедиктович, убирая Белоснежку в бумажник. - Любовь, как понимаете, трагическая, но ее милый образ навсегда останется в моем сердце... А вы замужем, Вера?

- Я? Нет. Пока нет

- Вот и правильно, замуж не то место, куда стоит спешить, - попутчик одобрительно хмыкнул и о трагической любви больше не заговаривал.

Мы болтали о политике, ценах, соседях, Москве, и, в конце концов, разговор вновь свернул ко мне. Ни намеков («какая вы молоденькая! Не страшно путешествовать одной?»), ни навязчивости – о таком собеседнике я могла только мечтать.

- Так значит, вы возвращаетесь домой, чтобы трудиться на благо отечественного здравоохранения? – подвел итог Бенедиктович. – Похвально, похвально. И прославиться наверняка мечтаете?

- Было бы неплохо, - засмеялась я, - но пока хочется просто помогать людям.

- «Чип и Дейл спешат на помощь», - скептически хмыкнул собеседник. – Открою страшный секрет, друг мой Вера, только тсс! Бескорыстие и донкихотство проходят, как осенний грипп, а нежные побеги романтики засыхают где-то месяца за три-четыре. С вами остаются только зарплата, больше похожая на сдачу, да нескончаемый поток больных. Они, к сожалению, неизменны.

«Нежные побеги романтики», как выразился попутчик, завяли давным-давно, а какой-то особой для себя славы я не ждала, да и не хотела. Как выходец из династии медиков (со стороны отца), знала, сколько на самом деле романтики в профессии врача. Есть специальности престижные, а есть вечные. Безумно нужные, но питаемые лишь молодостью и энтузиазмом. Моя специальность из тех, безумно нужных. Но, опять же, всё зависит от того, куда пробьешься.

- Не бойтесь, Евгений Бенедиктович, я не романтик. А вы тоже врач?

- Стоматолог. Официально – сотрудник госучреждения, неофициально - занимаюсь частной практикой. Как и вы, посвятил себя искусству зуболечения по велению души и с тех пор нередко раскаиваюсь в этом. Шанс на удобную нишу в семейном стройбизнесе я благополучно прос…эээ... прошляпил. Юношеский максимализм, будь он неладен! Хотя, - добавил попутчик, хрустя пальцами, - оно, наверное, к лучшему.

Какое-то время Евгений Бенедиктович молча смотрел в окно, где проплывали поля и мелколесья, едва различимые в вечернем сумраке, а потом вдруг поинтересовался:

- Так куда вам, говорите, ехать?

Я назвала.

- Шутите, – утвердительно сказал он, - потому что такие совпадения – это нонсенс! Я еду туда же, и, если чутье меня не подводит, нам по пути не только в город, но и в больницу. Теперь всё понятно.

До того, как в вагонах погасили свет, попутчик успел поведать – правда, без имен, - кучу забавных историй из жизни уже общих коллег. Я смеялась. Не покидало непривычное ощущение, что мы со стоматологом уже сто лет знакомы и просто встретились после долгой разлуки.

Глава третья

Друзья познаются в еде

Люблю уезжать, потому что всегда есть куда возвращаться. Люблю возвращаться, потому что всегда есть к кому.

NN .

Кто хотя бы раз путешествовал поездом, тот не понаслышке знает, что выспаться там практически невозможно. Со всех сторон доносится бурчание, сопение, кряхтение, храп разной степени мелодичности. Раз в пять минут кто-то обязательно встает и движется через весь вагон, чтобы хлопнуть дверью в тамбур. Лиц страдающих бессонницей не разглядеть, и на душе становится жутко. Я просыпалась от любого резкого звука, будь то гудок встречного поезда или лязг колес при повороте. Вздрагивала, ложилась на другой бок, отлавливала ускользнувшую подушку и забывалась коротким сном, чтобы через час или два проснуться вновь.

Попутчик не спал совсем. Когда бы я ни открыла глаза, его фигура возвышалась над закругленным белым столиком. Евгений Бенедиктович сидел, подперев рукой голову, и всматривался в мелькавшие огни городов. Судя по кругам под глазами, ночные бдения ему не новы. Бессонница или специфика профессии? Мой отец, например, может ночами не спать: дежурства закалили. Интересно, стоматологи дежурят?

- Евгений Бенедиктович?

- Что? – как ни в чем не бывало, отозвался он.

- А стоматологи дежурят?

Я не увидела – почувствовала улыбку.

- Нет, не дежурят. Смысла нет.

Могла бы и сама догадаться!

- Спите, Вера, спите, - посоветовали мне, - до нашей станции еще далеко.

Я выключилась, точно по волшебству, и не просыпалась до тех пор, пока кто-то не тронул за плечо.

- Вера, просыпайтесь. Доброе утро!

- А? Что? – я замотала головой, отгоняя обрывки сновидений.

- Через сорок минут выходить, - предупредил Евгений и добавил: - Вы часто стонете во сне? Жалобно так. Я уже собирался будить, думал, плохо человеку.

Опять? Преследующая четвертый год беда, с которой я не в состоянии бороться.

- Простите, пожалуйста, - покаялась. – Я что-нибудь говорила?

- Сначала «иди лесом, нехорошая женщина», а потом нечто вроде «темный час перед рассветом, помни», - процитировал стоматолог. – Почти поэзия, особенно про лес.

Остаток времени прошел в умывании, приведении себя в порядок, сдаче белья и подготовке к выносу поклажи. Из всей этой истории с баулами я извлекла ценный урок: впредь, куда бы ни пришлось отправиться, брать с собой только жизненно необходимое. Пожадничала - мучайся теперь. Хорошо Евгению: рюкзачок на плечи, и вперед, а здесь тремя носильщиками не обойдешься!

Сумки мы вытащили. За три ходки, выслушивая нелестное мнение проводниц и пассажиров, но всё же. Пришла пора прощаться.

- Вам точно не нужна помощь? – в который раз спросил вежливый попутчик.

- Нет, спасибо. Меня встретят, – знать бы еще, кто. Элька с папой из-за этого чуть не передрались, мама успела позвонить, пожаловаться.

- Тогда до скорой встречи, коллега. Держу пари, вы станете достойным украшением нашего цирка.

Мы пожали руки и расстались весьма довольные друг другом. Проводив взглядом фигурку с рюкзаком, осмотрелась. Мимо проходили люди, но ни одного знакомого лица я не заметила.

Ох, лучше бы не заикалась! Ко мне бодрым спортивным шагом приближался вчерашний мистер Мускул.

- Какие люди и без охраны! – потер ковшеобразные ладони детина. - Ботаны на выпасе! А кавалер твой где?

- И тебе привет, дядя Степа! Не поможешь?

- Почему нет, помогу, - неожиданно согласился он. - Куда вам, дистрофикам, тяжести таскать?

- Спасибо, - облегченно выдохнула я.

- С тебя шоколадка. Как зовут хоть, языкастая?

- Вера. Сергеевна.

- Толян. Анатолий Геннадьевич.

Подхватив одним махом сумки и чемодан, Анатолий Геннадьевич направился к выходу. Навьюченная пакетами, я едва поспевала следом. Вот это силища у парня! Сидеть без денег не придется: в грузчики возьмут без документов, за красивые глаза и обаяние.

На стоянке приметила знакомый красный фордик с погнутыми номерами, из него выбиралась моя подруга со школьной скамьи Элька Кумачева.

- В багажник всё грузите, – приказала Элла, не сводя серых очей с амбала. - Что не влезет, кидайте на заднее. Куда тебе столько шмотья, Верка? Теть Света сказала, что ты вообще с одним чемоданом, Людмил Борисна ей позвонила и уже отчиталась...

- Элка, тебя не узнать! – воскликнула я, переводя стрелки.

- Ты про платье? – она покрутилась, как балерина. Модное платьице пятидесятого размера трещало на туго обтянутых Кумачевских бедрах, но подруга была в восторге. – Взяла по дешевке, нарадоваться не могу! Порхаю, как бабочка.

Толян звучно хрюкнул. По счастливой случайности его хрюк совпал с хлопаньем багажника, что помогло дяде Степе избежать долгой и мучительной смерти.

- Ну, рассказывай, подруга, - потребовала Элька, когда мы поблагодарили отзывчивого Анатолия и вырулили со стоянки.

- Что рассказывать? – блаженно откинулась на спинку сиденья. Целых десять минут не думать ни о чем…

- Перво-наперво, где такого… гхм… брутального индивида откопала? Только не говори, что сам подошел – не поверю!

- В поезде, - не удержавшись, поведала в лицах вчерашнюю историю.

- Балда, ой, балда-а! - застонала подруга. - Он стопудово клинья подбивал, а ты – «достоинство личности», «банальная эрудиция»! В мужиках главное что? Ум и сообразительность? Ага, щас! В мужиках главное цельность, и чтоб пакеты за тобой таскал. Мы, современные женщины, должны таких ценить, холить и лелеять, а ты...

- Тебя послушай, так Толян – идеал мужчины, - рассмеялась я, прикрывая глаза.

- А что, типичный такой идеальчик! Как по мне, мужик должен быть слегка красивей обезьяны и чуть умнее табуретки. От шибко умных надо держаться подальше. Как представлю, что мой муж будет умнее меня…брр! Аж вздрогну!

***

Домой приехали около восьми. Меня пошатывало после бессонной ночи и от бесконтрольной радости. Войти в родную квартиру, обнять родителей, которых не видела больше года, слышать ворчание разбуженной сестренки – вот оно, счастье.

- Возвращение блудной дочери, - прокомментировала Анька и отправилась к себе в комнату, досыпать.

Меня же потащили на кухню, накормили, напоили, а после допросили с пристрастием. Как доехала? Всё ли в порядке? Ничего не пропало? Как там Людочка? А Сашенька? А когда в гости? Автоматная очередь вопросов о моей московской жизни, госах, дипломе, практике... В роли следователя выступала мама, задавая вопросы и сама же отвечая на них. Отец больше молчал, покуривая трубочку, и лишь однажды уточнил:

- Значит, дочка, ты у нас теперь врач? Хвалю. Жаль только, не по моим стопам пошла.

Когда пришла пора задуматься о профессии, без колебаний выбрала медицину. Жаркие споры разгорелись по поводу направления: папа настойчиво посылал в нейрохирурги, а я упорно сопротивлялась.

- Сама подумай! - втолковывал он неразумной дочери. - Направление редкое – раз, зарплата на порядок выше – два, конкурс меньше – три, место в клинике – четыре. Нервы у тебя мои, зрение прекрасное, руки растут откуда надо и голова светлая. Хирург! А в терапию все ломятся, куда не плюнь – в терапевта попадешь!

Спор я выиграла, не мытьем так катаньем, читай: ослиным упрямством. Папа повздыхал-повздыхал и махнул рукой. Теперь он обрабатывает Аньку, но без особых успехов. Вот у кого действительно отцовские нервы, а упрямства и вовсе на пятерых.

- Да она уже спит, Света, - заметил отец.

Я и вправду клевала носом, мечтая поскорей забраться в теплую постель.

- Ох, да что же это я? – суетилась мама. - Ребенок с дороги, а мы ее мучаем. Конечно, иди, отдыхай, Верочка! Тебе постелить?

- Нет, мам, не надо. Сама, - мяукнула я и, с трудом передвигая ноги, поплелась в спальню. Ночь в поезде совершенно выбила из колеи.

Со стоном блаженства рухнула на кровать, такую мягкую и родную. Привычно сунула руку под матрас, извлекая еще школьных времен дневник и старый альбом с рисунками, пролистала пожелтевшие от времени страницы. В Москве я практически не рисовала – банально не хватало времени, - но скучала без любимого занятия. Ничего, еще наверстаю.

Лежать, обняв подушку и вдыхая знакомый аромат лаванды, могла бы сколько угодно, но вскоре в мою обитель ворвалась Анютка.

- Они сказали, что ты спишь, - расстроенно протянула сестрица.

Сделай гадость ближнему – проживи день не зря, ага.

- Ложусь. Приходи минут через пять.

Не спрашивая разрешения, она с разбегу прыгнула на кровать и приземлилась в паре сантиметров от меня. Анька не изменилась: всё та же угловатая девочка-подросток, теперь пятнадцати лет, она выглядела младше своих ровесников. Встрёпанные каштановые волосы торчат в разные стороны (у отца были такие, пока не поседел), худые, как у жеребенка, ноги и розовая пижама с бегемотами и сердечками - подарок бабушки Тани на Восьмое марта.

- И чего ты вернулась? – спросила Анька, почесывая коленку. - Сидела б в Москве со своим Сашкой…

- Я тоже люблю тебя, сестренка, - прицельный поцелуй в макушку.

Она подпрыгнула зайчиком и лягнула меня голой пяткой.

- Фу-у, обслюнявила! Требую свои московские подарки! Кстати, где они?

- В чемодане. Или в сумке, не помню. Хотя-а не исключено, что и в пакете.

- Ты неисправима, - беззлобно отметила сестрица, - как в столице не потерялась – ума не приложу. Тебя же без навигатора из дома не выпустишь.

- А ты, значит, не потерялась бы? – спросила я, прищурившись. Что там Евгений говорил про максимализм?

- Неа. О, забыла совсем, - она хлопнула себя по лбу, - я тут тебе придумала применение: будешь мне справки выписывать и освобождения от физ-ры давать! Каково?

- Размечталась, - показав язык, пинком толкнула ее с кровати, - у меня печати нет, обзаведусь – сообщу. Возвращайтесь через годик-другой, гражданка Соболева!

- Вернусь, - пригрозила Анька. – Ох как вернусь.

Выпроводив нарушительницу спокойствия, я уткнулась лицом в подушку и провалилась в сон. Обыкновенный, совершенно не роковой сон, где я ловила пухлявых бегемотов с Анькиной пижамы и играла на кларнете. На поросшем мхом валуне сидели Толян и Евгений Бенедиктович в одинаковых голубых панамках и резались в «дурака» с теми бегемотами, которых я успела осалить.

***

Черный «Ниссан» летел по городу на предельно допустимой скорости... Нет, пожалуй, громкое слово «летел» по отношению конкретно к этому автомобилю было употреблено неверно, и дело тут вовсе не в соблюдении скоростного режима.

Однажды «Ниссан» действительно взлетел путем кропотливых физических расчетов и перекроенного должным образом заклинания левитации, но первый и последний его полет закончился... плачевно. Никто не пострадал, самый жестокий удар пришелся на днище машины и самолюбие ее владельца. Заставить любой автомобиль взлететь, на самом деле, не так уж и сложно, достаточно обладать природными данными, наглостью и творческой жилкой. Куда сложнее заставить его приземлиться.

Миновав светофор, «Ниссан» свернул на улицу Ленина, проехал еще сотню метров и вполз во двор недавно отстроенной девятиэтажки. Дома этого района растут, как грибы после дождя, а заселяются и того быстрее. Еще в июне новорожденная постройка стояла пустой и беззубой, а теперь принарядилась новыми стеклопакетами, веревками с мокрым бельем и чахлой геранью на подоконниках. Центр не знает недостатка в жильцах, на то он и Центр.

В промежутке меж двенадцатью и часом дня большинство дворов пустовали, их основные обитатели: детвора, молодые мамаши с колясками и вездесущие пенсионерки - отсиживались дома, пережидая зной. Солнце висело на небе с утра до позднего вечера, с энтузиазмом бывалого палача раскаляя всё, к чему имели доступ его лучи. Тяжелый знойный воздух впору было резать ножом да раскладывать по тарелкам, как творожную запеканку. Лето заканчивалось – оставался лишь жалкий недельный его огрызок – и потому играло по-крупному.

Выбравшийся из автомобиля субъект не обратил на пекло равным счетом никакого внимания. Покинув прохладный салон, он отыскал нужный подъезд (третий, если считать от магазина «Продукты») и прошествовал к двери. Наперерез ему кинулась лохматая, ошалевшая от духоты собачонка, вторая за утро. Вчера он насчитал восемь штук, но сегодня наверняка будет больше. Не утешает собачья статистика.

- А ну цыть! – цыкнул мужчина. – Тебе слово давали? Вот и молчи.

Собачонка поперхнулась собственным лаем. Ей только предстояло убедиться, что молчание – золото, а дедушка Крылов оборвал басню на самом интересном, коварно приступив к морали.

Квартира тринадцать находилась практически под звездами – этажом выше жила престарелая оперная певица с супругом. На правах старого друга он не стал утруждать себя звонком, просто нажал на дверную ручку и вошел. Прихожая два на два в духе ленивой эклектики застенчиво шепнула, что квартирка из разряда «конспиративных». И месяца не пройдет, как обитающий здесь товарищ вновь ее поменяет. Спрашивается, зачем? Любовь Печорина к конспирации не объяснялась словами, как количество смененных за три года квартир не исчислялось цифрами. Проще не умничать и показать на пальцах: один, два, много. Очень много.

Ориентируюсь на голоса, мужчина прошел в маленькую гостиную. Из мебели там были только обмотанные скотчем короба, пошловатый диван красной кожи и возлежавшая на диване в позе Данаи молоденькая вампирша по имени Инесса. Сам хозяин жилища стоял у незанавешенного окна, пил разбавленное вино и любовался видом на Новую площадь. Семейная идиллия.

Инесса приняла более благопристойную позу, оправила юбку и наморщила курносый нос. За те две недели, что маг был вынужден навещать ее, они успели надоесть друг другу до полусмерти. Встречи имели один и тот же сценарий: он приходил в обед и вечером, благо, работал в двух шагах отсюда; уворачивался от прыжка; говорил: «От ... слышу» (слово посерединке менялось в зависимости от оскорбления); проверял шкафы на наличие трупов; спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь; отвечал, что таких услуг не оказывает; играл с Несс партию в шахматы, неизменно выигрывал и уходил.

Печорин обернулся и радостно оскалился.

- Ну, здравствуй, друг Пиши-Читай!

- И тебе не сдохнуть, - отозвался «друг Пиши-Читай». Он был не в духе. - Дай угадаю: опять не с кем оставить дитятко?

- Несси, луна моя, - правильно понял вампир, - сходи-ка на балкон, посчитай красные «Жигули» с зелеными покрышками. Я тебя позову.

Девушка надула губы, становясь похожей на сердитую фарфоровую куколку.

- И снова здравствуйте? Стоит ему появиться, как меня сразу выставляют на балкон считать какие-то идиотские «Жигули»! Где тут логика?

Вампир пожал плечами. Не объяснять же Инессе, что оставлять ее рядом с друзьями – рисковое дело. Причина тут вовсе не в ревности, а в многократных покушениях на дружеские жизни. Впрочем, эти двое стоят друг друга, впору раздать им пластмассовые сабельки, а самому устроиться с попкорном. То, что квартира уцелела, уже событие.

- Хорошо, я уйду, - с поистине королевским достоинством уронила вампирша, - но, имейте в виду, в один прекрасный день я его все-таки прикончу.

- Чудесная, добрая, чуткая девушка, - развел руками хозяин жилища, когда за Несси закрылась дверь, - но стоит ей увидеть тебя, как она звереет. Загадка века.

- Угу, загадка, от слова «гадить». Давно кормил питомицу? А то слишком уж громко скрипит зубами. Вы бы проверились, вдруг глисты?

Эта, в сущности, невинная фраза переполнила тару вампирского терпения.

- Меня не было шестнадцать дней, и за какие-то несчастные шестнадцать дней она умудрилась выжрать весь холодильник! Весь! О, ненасытная! Да я б на эти запасы три месяца жил, а теперь...

- А теперь ты по новой садишься на диету, - спокойно посоветовали ему, - недельку-другую помучаешься и можешь вернуться в социум, всё остальное – детали. Только не ной.

- Много ты понимаешь, - пробурчал обиженный вампир. - Баллонами глушить томатный сок, уверяя себя, что это первая положительная – я ж свихнусь! Тоже мне, радость шизофреника.

- Ладно, недопонятый ты наш, время – деньги, а я вечно одалживаю. Расскажи лучше, как съездил. Был у него?

- Был.

- Говорил?

- Говорил, - эхом отозвался вампир, продолжая думать о томатном соке.

- Узнал, что он хотел?

- Узнал.

- Да не кивай ты, китайский болванчик! Говори толком.

- Все живы, все здоровы, передают привет и массу пожеланий.

- Печорин, я тебя убью! – не выдержал друг.

- Хе-хе, убей бобра – спаси дерево, - вампир ловко увернулся от брошенной подушки. - Уговорил, противный! Мне предложили сыграть в очередной пьеске, я отказался. Почитали мораль – я проникся и обещал исправиться. Конец истории.

- И это всё?

- А чего ты ждал, друже? Борис во время Великой Отечественной в Америке сидел, балы устраивал да на танках наживался. О чем с ним можно говорить?

Маг скептически выгнул бровь. То, что Печорин врет, пока дышит и дышит, пока врет, ему было известно вот уже двадцать лет как.

- Печорин, бензопила ты «Зайка», когда наши воевали с немцами, тебя на свете не было, - с улыбкой напомнил он. – Балы устраивал... Ничего не путаешь? Может, это была Гражданская война? Правда, меня немного смущают танки.

- Может, и Гражданская, - не стал спорить Йевен. – А ты что думаешь, родись я лет так девяносто назад, сбежал бы в Штаты, как Бориска? Я всё-таки князь. Пускай с одного боку, но... князь! – он повернулся в профиль, как императоры на монетах, надул щеки.

- К чему сейчас эти патриотические потуги? Борис тоже князь. Точнее, это Борис князь, а ты у нас... пока не князь.

- Скажи проще: байстрюк, - улыбнулся вампир от уха до уха, - да и родился уже в Союзе. Отцовы предки внучка так и признали, всё кичились. Вроде как законный, но вроде как и нет... Хотя кому я рассказываю?

- Да правда что, - фыркнул друг. С абсолютным безразличием фыркнул.

- У тебя ж вроде бабка по материнской линии в обкоме партии сидела, чуть ли не секретарь, - развивал тему Печорин.

Ответом ему стал веселый хохот.

- Тоже мне аристократия!

Не удержав язык за зубами, вампир выболтал истинную причину своего визита к Рейганам, умолчав лишь о дочери Ирен. Полуправда – «в нашем городе живет» - была честнее откровенной лжи и предпочтительнее правды целой. Тухлятину, как известно, в судочке не спрячешь, но оттуда она позже завоняет.

- Короче говоря, ждем визита донорской службы, - мрачно пошутил он. - Ребята из Сообщества этого так не оставят. Если уж Рейган задергался, дело действительно дрянь. Не звякнешь вечерком нашей общей биологичке, как ее там? Может, она в курсе насчет жертвоприношения, подбросит мыслишку.

- Насколько я знаю, Михайловна училась по естественному циклу, некромантия и «кровавы требы» туда не входят, - задумчиво протянул маг. – Разве что в теории.

- Попытка не пытка, идет без убытка. В конце концов, баба окончила Академию, а биология сама по себе связана с жертвами.

- Скажешь ей при встрече, - он взглянул на наручные часы. - Мне пора, увидимся завтра… Черт, забыл совсем! Считай, что я труп.

- Опять?

- Опять. Снова, то бишь. Эх, жизнь моя жестянка...

- Что хоть случилось? – крикнул вампир в коридор. Ему не ответили. - Вот у кого точно «милые семейные подробности»! Ты веришь в совпадения, Несс?

- Чего-о?.. О, «Жигули»! Красные!!! – Инесса даже взвизгнула от восторга. – Тьфу ты, тьма, покрышки не видно!!!

- Не веришь. Вот и я нет.

Глава четвертая

Д’Артаньян и три волонтера

- Мы будем иметь честь атаковать вас.

А. Дюма

К своему первому рабочему дню я готовилась с особой тщательностью. Необходимо было учесть множество мелочей, чтобы не ударить в грязь лицом и не оставить прорех в броне. Шел не просто подбор одежды и макияжа – решалась сложная аналитическая задача: как поэффектнее изуродовать себя и остаться при этом в рамках приличий.

- Веруш, тебе не кажется, что это уже… ммм… перебор? – спросила мама, неодобрительно поджав губы. Похоже, на этот раз я превзошла себя.

- А по-моему, идеально, - я подарила улыбку своему отражению, и то робко улыбнулось в ответ. – Ловкость рук и никакого мошенничества.

Из зеркальной глади смотрел унылый гибрид девочки-заучки и библиотекарши строгих нравов, существо условно женского пола. Мышисто-русые волосы зализаны в хвостик, но открытый лоб ничуть не красит свою обладательницу. Макияж в стиле «никакого макияжа», благодаря ему правильные черты лица кажутся блеклыми и совершенно безликим. Одежда под стать: блузка-балахон, зрительно уплощающая округлости, простая юбка ниже колена, безвкусные туфли на сантиметровом каблуке. Довершали образ бледной немочи круглые очки в черной оправе. Надеть шляпку, сменить туфли на домашние тапочки, и будет вылитая Тетя Мотя.

- Да, перебор, - нехотя согласилась я и вместо круглых очков надела привычные, любимые, прошедшие со мной огонь, воду и медные трубы.

Измываясь над собственной внешностью, я не испытывала ни грусти, ни сожаления. Кому нужны мои фигура или лицо? С лица не воду пить, а неказистый облик – это камуфляж, защитная окраска, какая-никакая, но гарантия безопасности. Пока ты бесцветен, тебя не тронут.

- Пожелай мне удачи, - попросила я, обнимая мать на прощание.

Ласковое сентябрьское солнце обнимало за плечи, обещая, что сегодня будет тепло. По небу группой диверсантов ползли рыхлые тучи, но дожди держали при себе: еще успеется. Городские деревья, эти искусственные природозаменители, шелестели зеленой листвой с золотыми заплатками. Толстые голуби расхаживали по тротуарам, точно важные министерские чиновники, и разыскивали провиант. Знакомая с детства картина, ничего интересного, но теперь, когда до места назначения оставались считанные минуты, я пыталась сосредоточиться на чем-нибудь привычном.

Из-за поворота выглянуло здание городской клинической больницы. Полностью отремонтированное, с тремя почти заново отстроенными корпусами, окруженное маленьким парком, оно не выглядело страшным. Больница и больница, обычная больница. Какое-то время я простояла, ухватившись за кованую ограду и восстанавливая дыхание. Пути назад нет, только брать крепость штурмом!

Больницу я знала неплохо, и многочисленные перестройки с перестановками не помешали отыскать терапевтическое отделение. Проблема в другом: к кому обращаться-то? Проводя своевременную разведку боем, я добросовестно заполнила все бланки-заявления, представила необходимые справки, провела здесь добрые полдня, а получила лишь постную улыбку секретаря и приказ явиться числа такого-то. К кому попадаю на практику, сколько нас там будет – покрытая мраком тайна.

За неимением лучших вариантов направила стопы в регистратуру. Там по определению должны знать всё.

Женщина лет шестидесяти, неторопливо листающая глянцевые страницы, приоткрыла окошко.

- Здравствуйте! Вы не подскажете…

- Здравствуй-здравствуй. Ты, наверное, в интернатуру?

- Как вы догадались? – улыбка получилась слегка вымученной.

«Регистратура» убрала журнал в сторону.

- Так не первая. И такая же несчастная. Во-о-он ребятки сидят, видишь? – она махнула рукой в сторону кресел и стульев, где скучали трое парней. - Тоже спрашивали, им велели обождать. Поэтому иди, деточка, иди.

Стоило мне приблизиться к «ребяткам», как в меня вперились три пары разномастных глаз. Платя той же монетой, уставилась на них. Моргнула. Глюки одолели, или напротив меня и впрямь сидит старый знакомец Толян?! Его наголо обритую ушастую головушку не узнал бы только слепой.

- Всем привет, - отдала я дань вежливости. – Здравствуйте, Анатолий Геннадьевич.

- Мы чо, знакомы? – удивился мистер Мускул. В свежей рубашке и без солдатских ботинок он производил впечатление цивилизованного человека. Кто не знал этого молодчика, мог по неопытности обмануться.

- Здрасьте-приехали! Кто мне сумки с платформы тащил?

- Верка, ты что ли? – знакомо загоготал Толян. – А… а чо это у тебя на моське намазано?

Интерес двух оставшихся «ребяток» перерос в чисто биологический. Меня осмотрели, взвесили и признали условно годной к употреблению. Вроде бы есть можно, но не нужно. Симпатичный кареглазый парень отвернулся, достал из кармана пачку сигарет с ментолом и закурил.

- Молодой человек! – крикнула «регистратура», обладавшая феноменальным зрением и сверхчеловеческим нюхом. - Здесь курить не положено!

- Где не положено, там покладено, - лениво отозвался парень, вынимая изо рта сигарету. Голос у него был приятный и ничуть не прокуренный. – Соблюдайте грамматику, мамаша. Вот напишут когда-нибудь, что здесь курить не покладено, и я не буду.

Другой интерн, тощий веснушчатый парнишка с рыжими вихрами, сидел как на иголках. Он успел облачиться в новенький белый халат и теперь то и дело сдувал с униформы несуществующие пылинки. Из нагрудного кармана выглядывали предназначенные для чтения очки и шариковая ручка.

- Ярослав Витальевич, - важно представился интерн и сделал ручкой «здрасьте-здрасьте». – Рукопожатие без стерильных перчаток может пагубно отразиться на нашем здоровье.

- А целовать не пробовали? – поддела его я. – Говорят, девушкам это нравится.

- Заглатывание патогенных организмов?! – ужаснулся Ярослав. – О, женщины, ваша логика извилиста, как тонкий кишечник!

- Какое счастье, что ваша пряма, как завершение толстого! - любезность за любезность.

Рыжий милостиво кивнул, показывая, что не намерен вступать в дискуссии. Я кивнула в ответ. На том и расстались. Скромные гении, как любые мало-мальски редкие зверьки, не терпят конкуренции.

Поклонник русской грамматики («Очень приятно, Дэн») всё же потушил сигарету и теперь водил пальцем по сенсорному экрану. Пожалуй, из всей троицы, не считая меня, он был наиболее экзотичным: кроссовки с ярко-желтыми шнурками, классические черные брюки и лиловая футболка с двусмысленной английской надписью. Взлохмаченные волосы не прикрывали серьгу-клык в мочке правого уха. Если бы мне предложили охарактеризовать Дэна двумя словами, это были бы слова «мятежный дух».

- «Интерны», мать моя женщина! – гоготнул Толян. – И де-то там нас дожидается Великий и Ужасный Быков! Га-га-га!

Из ближайшего лифта послышался странный звук, словно кто-то выбивал двери изнутри, глухо ругаясь при этом. Несколько томительных мгновений, и из железного плена выбралось взъерошенное нечто в белом халате.

- У-у-у, чтоб тебя! – пленник погрозил лифту кулаком, а потом усиленно замахал. - Эй, интерны!

- Если этот шкет и есть наш злобный повелитель, я лучше сразу удавлюсь, - буркнул Ярослав Витальевич. Почти неразличимо буркнул, но шкет услышал.

- Не надо давиться, давайте лучше знакомиться! Романов, Всеволод Иваныч Романов! Можно просто Сева, все меня так зовут.

Мою руку он пожимал трижды, Ярослава – четырежды, Дэна – семь раз, а лапищу Толяна тряс целую минуту.

- Рад, безумно рад знакомству! Вас уже ждут. Айда за мной!

И этот сгусток энергии помчался в сторону лестниц.

Взлетев по ступенькам на третий этаж, Сева пробежал прямо по коридору, свернул направо, затем опять прямо, налево, прямо, снова направо... О том, чтобы запомнить дорогу, речи не шло – мы старались не отставать.

Искомая дверь гордо гласила: «Ординаторская». Проводник постучал в ритме голодного дятла, не дожидаясь ответа, толкнул дверь и впихнул нас в комнату, после чего вошел сам.

- Вот, Артемий Петрович, привел!

- Премного благодарен, Романов. Напомните Талановой про Рымкевич, и можете быть свободны. Если увидите Стриженову, скажите, пусть зайдет ко мне после обхода.

Довольный Сева упрыгал к новым горизонтам, оставив нас на съедение заведующему терапевтическим отделением. Бочком, бочком мы добрались до свободных кресел, не сводя глаз с «Великого и Ужасного». В его величии нам еще предстояло убедиться, а вот ужасным он определенно не был. Высокий, без склонности к полноте или к излишней худощавости мужчина, лет тридцати двух на вид – для заведующего практически юность. Царивший здесь на моей памяти Василий Степанович был старше, по меньшей мере, вдвое.

Молодое, гладко выбритое лицо этого человека носило заметный отпечаток властности. Он смотрел открыто, даже приветливо, но из-за широкой спины приветливости нет-нет да выглядывала неприязнь. Чем вызванная? Попробуй, пойми. Знакомый типаж. Не надевай я эту маску любезности чаще, чем белый халат, купилась бы на приветливость, а так лишь оценила уровень владения – профессиональный лицемер. Легче разобрать на звенья пару цепочек ДНК, чем понять, что у него на уме. Зря Ярослав умничал: стань их непосредственным начальником дружелюбный Сева Романов, количество проблем сократилось бы в разы.

Непосредственный начальник вдруг улыбнулся краем рта, и мои очки сами собой сползли на кончик носа. Когда я вернула их на место, улыбка пропала.

- Так вот вы какие, северные олени, - нарушил молчание Артемий Петрович. Зеленые глаза под темными бровями лукаво блеснули. – Меня рассматривали по-разному, но чтобы с суеверным ужасом – впервые, того и гляди окропите святой водой. Не тратьте время. Ваши предшественники пробовали, им не помогло. Не улыбайтесь, Денис Матвеевич, лучше достаньте из уха и спрячьте в карман этот дикарский атрибут. По моему отделению вы так ходить не будете.

Дэн демонстративно тряхнул волосами, выставляя напоказ серьгу.

- Это подарок, - заявил он. – Не сниму!

- Снимете, - уверенно сказал руководитель.

- На что спорим?

- Делать мне больше нечего. Поверьте на слово: вы ее снимете, и всё.

Он сказал это нейтрально, без тени улыбки и тут же перевел разговор. Теперь если клык и покинет Дэна, то только вместе с ухом, сам Дэн его ни за что не снимет. Толян подмигнул мне круглым глазом. Наверное, думал примерно о том же.

- Сделаем так, - заведующий повертел в руках папки с личными делами. – На табличку с моим именем вы еще насмотритесь и насмотритесь на двадцать лет вперед, но, делая скидку на ваше образование, всё же представлюсь: меня зовут Артемий Петрович Воропаев, и с сегодняшнего дня я вам папа, мама, тетя из Киева и любимый дедушка. Само собой, до тех пор, пока вы будете смущать меня своим присутствием.

Пользуясь тем, что Воропаев был занят документами, я украдкой взглянула на руководителя. А существует ли на свете что-нибудь, способное его смутить?

- О своем непосредственном участии в становлении ваших личностей узнал три дня назад, так что время пролистнуть эти талмуды, - он постучал указательным пальцем по верхней папке, - а заодно и поплакать крокодильими слезами у меня было. Такого понаписано про вас – душа поет, кардиограмма скачет! Поэтому нам с вами не остается ничего другого кроме как устроить очную ставку. Кто первый?

Воропаев перетасовал папки и наугад выбрал одну.

- Сологуб Ярослав Витальевич, двадцать три полных года, выпускник …ской Государственной Медицинской академии. Славный малый, но педант. Не улыбайтесь, Денис Матвеевич, это не ругательство... Особые приметы – горит (почему-то без кавычек) на работе, мечтает о Нобелевской премии. Красный диплом, сплошь и рядом положительные характеристики! Семь сертификатов участника Конференции молодых врачей Гдетотаминска, ксерокопии прилагаются. Приглашение в аспирантуру МГУ, подписанное ректором, – брови Воропаева картинно поползли вверх. – На этом месте я, помнится, прослезился. Напрашивается тупой вопрос: а что вы здесь забыли, милейший Ярослав Витальевич?

Ярослав залился краской и пробормотал что-то неразборчивое, мой слух уловил только «практику в спокойных условиях».

- Практику я вам обеспечу, интерн Сологуб, над спокойными условиями подумаю. Поехали дальше. Малышев Анатолий Геннадьевич, двадцать шесть лет, …ский Государственный Медицинский университет… бла-бла-бла... Вот! Характеристики с места учебы неутешительные: посещаемость низкая, конфликты с преподавателями – регулярные, на третьем курсе – отчисление с последующим восстановлением. Вспыльчив до крайности, забывчив до склероза. Поручать длительную монотонную работу не рекомендуется. Это еще похоже на правду. За что отчислили-то?

- За прогулы, - Анатолий почесал в затылке, припоминая, - еще за пожар в туалете, кнопку на стуле декана, оскорбления преподов, уборщицу… да много за что.

- Не спрашиваю, что вы там сотворили с уборщицей, - Воропаев с сомнением взглянул на интерна. – Кхм… Гайдарев Денис Матвеевич, двадцать четыре полных года, выпускник… Вы только послушайте, какая прелесть! Да тут целых три вуза, причем, все с интервалом в пару месяца. Возникают оч-чень нехорошие подозрения, Денис Матвеевич. Вас, часом, пауки-мутанты не кусали?

Артемий Петрович листал характеристику дальше, выделяя голосом «исключительную работоспособность», «удивительный профессионализм» и «особые заслуги перед университетом». «Дымит как паровоз» и «брешет, как сивый Мюнхгаузен» он произнес чуть ли не слезами на глазах.

- Поздравляю, товарищи, плечом к плечу с нами будет трудиться генерал-майор медицинского фронта, спортсмен и комсомолец. А ваш портрет с подписью «отец-благодетель» там, случайно, не висит?

- А чего вы довольный такой? – окрысился Гайдарев. – Нашли друга по интересам?

- Нет, господин супермен. Нечасто встретишь такую трепетную любовь вуза к своему студенту, а любая истинная, лишенная всякой корысти любовь заслуживает восхищения. Ну и наша последняя самоубийца, - сказал он уже обычным сухим тоном, - Соболева Вера Сергеевна, двадцать четыре полных года, красный диплом в синюю крапинку. На красный силенок не хватило, а, Вера Сергеевна?

Я ограничилась вежливым молчанием. На риторические вопросы отвечают только нобелевские лауреаты вроде Ярослава Витальевича и генерал-майоры медицинского фронта, не будем показывать пальцем.

- Умна, обязательна, работоспособна... Обожаю это слово – толерантна. Альтруистка и правдорубка. Любит кошечек, хомячков и прочую живность. На первом курсе отказалась препарировать лягушку и с криком: «Зачем вы ее убили?!» покинула аудиторию. Хм, забавно…

Пришел уже мой черед краснеть. Неужели кто-то не счел за труд отыскать этот старый, по сути, детский эпизод с лягушкой и внести в мое личное дело? А Воропаев этот тоже хорош! Не мог промолчать? Слово «толерантность» ему, видите ли, нравится.

Ярослав Сологуб надел очки и уставился на терапевта.

- Там что, и вправду написано про лягушку и кошечек? – недоверчиво спросил он.

- Смотрите сами, - Артемий Петрович с готовностью протянул ему личные дела.

Я не утерпела и заглянула через плечо. Никаких характеристик там не было и в помине, лишь фамилия-имя-отчество, год рождения, даты поступления-окончания да несколько коротких пометок. Уж не прогнал ли нас Артемий свет Петрович по базе ФСБ?

- Так вы всё выдумали?!

- Почему же всё, Анатолий Геннадьевич? Кто-то не узнал себя в моих заметках?

«Молчание было ему ответом». Против фактов, как говорится...

- Что и требовалось доказать. Теперь все слушают меня, повторяться не буду. Вам, суслики, требуется запомнить одно: бегать за вами, кроме альтруистки и правдорубки Веры Сергеевны, никто не станет, поэтому назначаю Веру Сергеевну ответственной за сохранение вашего морального и профессионального облика. Не пугайтесь, Соболева, следить за тем, чего нет, легко, вы быстро научитесь, - я была удостоена ироничного кивка, зато новоиспеченные коллеги скривились, точно отведали уксуса. – Даю сутки на адаптацию, с завтрашнего утра – полноценный рабочий день со всеми прелестями. Опоздание – внеплановое дежурство, пять опозданий – занесение в личное дело. Я имею полное право казнить, миловать, нагружать работой и заставлять выполнить любые прихоти. Скажу драить боксы в пожарной каске, крича лозунги Великой французской революции – пойдете грабить пожарную часть и учить французский. Без моего ведома из больницы не отлучаться. В конце рабочего дня каждый из вас сдает отчет на три листа, где подробно и со вкусом расписывает, какие глупости натворил и сколько больных одарил нервным тиком. График дежурств будет составлен в ближайшее время. Ферштейн?

- Яволь, - скромно отозвался Сологуб.

- Вот и славно, - Артемий Петрович поднялся с дивана, спрятал папки в шкаф. - Мое время стоит дорого, поэтому больницу вам покажет Романов. Севу не обижать, осматриваться, привыкать, готовиться к худшему. Увидимся вечером!

Не удержавшись от прощальной усмешки, Воропаев ушел. Утверждать за остальных не берусь, но мне сразу стало легче дышать.

- И как он вам? – поинтересовался Дэн. – Быков тут, по-моему, рядом не валялся.

- Да ничо особенного! Лет на пять старше нас, а уже мнит себя богом, - заявил Толян. – Культурная сволочь. Не знаю, как вы, ребя, а я унижаться не намерен! «Суслики», - передразнил он. – Будут ему суслики.

Я оглядела ординаторскую. Ничего общего с тем, что любят демонстрировать в фильмах, но всё же лучше, чем в некоторых госучреждениях: диванчик, три кресла и колченогий стул, письменный стол, непонятного назначения тумбочка. Шкафы под завязку забиты документацией, в углу ютится маленькая раковина. Стены желтоватые, безо всяких обоев, неподалеку от двери висит дырявый дартс, три дротика прочно засели в дереве. Ни картин, ни фотографий – все безлико и функционально, настраивает скорее на труд, нежели на отдых. Похоже, евроремонт сюда не добежал.

- Тюрьма, самая что ни на есть тюряга! – протянул Гайдарев и потрогал дартс.

- А вы мечтали работать в гостинице широкого профиля? – спросил Ярослав, чьи беспокойные ручки успели добраться до шкафов с бумагами. Когда он хотел казаться умнее, чем он есть, и растягивал слова, его голос чем-то напоминал кваканье. – Начинать надо с малого и приближаться к совершенству. Per aspera ad astra, друзья.

- Неказистый народ пошел, звездульки им подавай, - Толян гулко хохотнул над собственной шуткой. – Кому сейчас нужны звездульки, Славыч? Нам бы чо-нить попроще, общагу там... женскую.

- Общагу? Зачем, когда такая красота под носом? – вкрадчиво спросил Денис.

Не сговариваясь, все трое обернулись ко мне. Ни саркастичное «красота», ни откровенные взгляды, ничуть не тронули и не задели. Общага ждет, ребята, а у меня другая специальность.

- Чот не тянет меня приобщаться к прекрасному, – подвел итог осмотра интерн Малышев.

- Золушки имеют свойство превращаться в принцесс, забыл? Предлагаю дождаться полуночи.

Я хмыкнула. Ну, просто мастера пикапа!

- Да тут и дюжина добрых фей не поможет, - включился в игру Сологуб, - разве что колдовской спецназ.

- А еще, - не выдержала я, - Золушки отлично стучат по наглым тыквам! Гуляйте мимо, мальчики, в полночь я сплю.

Сразу вспомнилась Элла и ее многочисленные теории касательно сильной половины человечества. И почему все мужики такие предсказуемые?

Глава пятая

Коньяк элитных сортов

Любитель розыгрышей — это человек, у которого чувство юмора вытеснило все остальные чувства.

NN .

«Впечатлительный парень» явился полчаса спустя в сопровождении незнакомой медсестры. Миниатюрная шатенка с косой до пояса, она походила на беспокойную тропическую птичку.

- Так вы и есть новые интерны? – дикцию «птички» слегка портила жевательная резинка. - Добро пожаловать, будьте как дома и тэ дэ. Севыч у нас человек занятой, так что показывать хоромы буду я.

- Только говорить никому не надо, – подмигнул Сева. - У меня больной с жуткой аллергией, не до вас как-то. Без обид?

- Беги уже, спасатель, - поморщилась девушка, - дорогу сами как-нибудь найдем. А вы чего застыли? С левой ноги шагом марш! С поворотом налево в одну колонну!

- Как зовут тебя, прелестно создание? – мартовским котиком промурлыкал Денис, когда мы спускались вниз по лестнице. - Что ты делаешь сегодня вечером?

- Ужин мужу готовлю, - фыркнула медсестра. - Хочешь клеиться – приходи в гости, с ремонтом поможешь. Обоев пять рулонов, как раз хватит.

- Подтип «Ёжики Противотанковые», мужу повезло, - Гайдарев не полез за словом в карман. - Тогда скажи хоть, как тебя называть?

- Жанна, для любителей ёжиков – Жанна Вадимовна. Тэк-с, куда сначала, в хирургию или гинекологию?

- Думаешь, надо? – расхохотался Толян.

Жанна одарила его понимающим взглядом. Так психиатр со стажем глядит на больного, возомнившего себя бабочкой. «Бабочка – это прекрасно, друг мой! Бабочка – это, если хотите знать, состояние души! А теперь слезайте со шкафа, иначе помнете Ваши чудные крылышки!»

- У меня установка: показать вам больницу, - терпеливо пояснила она. - Особых распоряжений не поступало, не хочешь в гинекологию – твои проблемы.

Медсестра быстро шагала по коридорам, то и дело с кем-то здоровалась, перебрасывалась парой слов, иногда заглядывала в палаты.

- Роддом и ЖК в первом корпусе, детское отделение во втором, - тараторила она. – Таблички на каждом углу, не заблудитесь. Нет, ёжидзе, к гинекологам не пойдем, им и без тебя тошно.

- А стоматология где? – вспомнила я о недавнем знакомом.

- Третий этаж, левое крыло. Хочешь зайти?

- Если можно.

- Нельзя, - отрезала Жанна, - там такая толпа, ни пройти, ни проехать. Дурдом «Козюлька». Как Бенедиктович из отпуска вернулся, так у всех пломбы повыпадали.

В терапию возвращались ближе к двенадцати, еле живые от усталости. Лифтов Жанна Вадимовна не признавала (из солидарности с Севой, наверное) и взбегала по лестницам со скоростью молодого гепарда.

- Какие вы дохлые, тихий ужас! – поразилась медсестра, свежая как огурчик. Даже коса не растрепалась. - Я каждый день столько ношусь, из одного корпуса в другой.

- Рады за тебя, - хрипнул Гайдарев, который успел растерять весь свой охотничий запал. - Может, передохнем?

- Терпи, казак, атаманом будешь! Вы еще не видели святую святых.

- Морг?

- Хуже: кабинет главврача. Вот куда действительно ходят по крайней нужде. Заглянем? Ну, дело ваше, не хотите как хотите. Чем позже встретишься с Кровавой Мэри, тем дольше проживешь и меньше валерьянки выпьешь. Лишний раз с ней лучше не связываться.

- Кровавая Мэри? – переспросила я. Любит местный персонал свою начальницу.

- Ага. Мария Васильевна – женщина редких душевных качеств. В смысле, проявляются они редко. Прикиньте, - пожаловалась медсестра, - поймала Натку с Кириллом, тутошних лаборантов, и потащила их к Воропаеву. Типа что за разврат в вашем отделении? Влияйте! Исправляйте! Можно подумать, он за ними следит! Воропаев сделал строгие глаза, поругал для видимости и дальше работать отправил. Ну, целовались люди, не умирать же теперь? Так нет, Мэри им по выговору влепила и удержала с зарплаты. Довольная ходила, гадюка!

Воображение послушно нарисовало сухопарую даму преклонного возраста, сидящую в засаде с армейским биноклем. Вместо камуфляжа деловой костюм и очки в черной роговой оправе, а рядом приготовлена рыбацкая сеть – отлавливать нерадивых влюбленных.

- Это было небольшое лирическое отступление, а теперь пошла суровая проза жизни. Запомнили, что где?

Закивали очень дружно. Вдруг заставят повторить экскурсию, а мы жить хотим.

- Супер, миссия выполнена. Топайте в ординаторскую и до обеда сидите там.

Жанна махнула рукой на прощание и впорхнула в сестринскую. Оттуда послышались вопли: кто-то кричал на нее, она отвечала на повышенных тонах. Суть конфликта сводилась к одному: «Ты куда, вобла крашеная, дела шприцы на пять кубов?!» - «Глаза разуй, носорожина! Вон они, на шкафу! Коробку открыть не додумалась?» - «А кто, интересно, их туда засунул?!». Слышимость в сестринской была замечательная.

- Кто-нибудь знает, во сколько обед? – спросила я, едва мы дошли до конца коридора.

- Еще целый час, - промычал в ответ Толян. - Быылин, а жрать прям щас охота!

- В чем проблема? Сходи в буфет.

- «Буфе-э-эт»! – передразнили меня. - Чем можно наесться в буфете, чем? Мой организм требует привычной пищи.

- Что ты предлагаешь, Толясик? Устроить митинг, объявить голодовку? Готовить персонально тебе никто не станет, - справедливо рассудил Денис.

- Мож кто-нить в магазинчик сгоняет, по бырику? – забросил удочку Малышев.

Взгляды парней третий раз за сегодня остановились на мне, задумчивые такие взгляды.

- Э-э-э, нетушки! Вам надо – вы и идите, я спокойно в буфете поем. Нашли дурочку!

- Тянем жребий, - решил молчавший до этого Ярослав. – Так будет справедливо.

Он достал из кармана клочок бумаги, разорвал на четыре части и поставил на одном из обрывков жирный плюс. Скомкав бумажки, Сологуб сунул их в кепку Дениса, перемешал.

- Кто вытягивает плюс, тот идет, - объяснил генератор безумных идей.

- Детский сад какой-то, – проворчала я, разворачивая доставшуюся бумажку.

Можете называть это волей провидения, капризом судьбы, хронической невезучестью – как угодно, но на желтоватом обрывке гордо сиял плюс.

- Это нечестно! Я здесь единственная девушка, мне льготы положены...

- Да хоть испанский летчик, – Толян щелкнул меня по носу. - Всё по чесноку, поэтому шуруй!

Так и подмывало спросить: «А то что?», но в целях экономии времени и нервов пошла на попятную. Ничего-ничего, я вам еще припомню. И Золушку, и испанского летчика, и… к тому времени найдется, что припомнить!

- Чего желают милостивые повелители?

«Милостивые повелители», не страдая избытком скромности, сообразили целый список в десяток пунктов. Спонсировать гастрономические оргии вызвался Гайдарев, а на халяву, как известно, и уксус сладкий.

- Если поймают, сдам с потрохами, - предупредила я и, не дожидаясь ответа, прошмыгнула к лестнице. Операция «Голодные игры» началась.

Непрерывно оглядываясь, спустилась на первый этаж. Люди, с которыми я сталкивалась, проходили мимо и остановить не пытались. Теперь требовалось уверенно, с чувством собственного достоинства подобраться к двери и вдохнуть воздух свободы. Продуктовый в минуте ходьбы, никто и не заметит моего отсутствия. О том, как буду красться назад с полными пакетами, старалась не думать.

Дверь была обидно близко, я даже успела коснуться металлической ручки, когда из-за спины донеслось насмешливое «кхе-кхе». Я застыла, как таракан под карающим тапком, и медленно обернулась. У белой стены, скрестив на груди руки, стоял неизвестно откуда взявшийся Воропаев.

- Куда-то собрались, Вера Сергеевна?

- Никуда, Артемий Петрович, - предельно вежливо ответила я, - осматриваюсь, привыкаю и готовлюсь к худшему.

Зав терапией ответ оценил, но уходить не торопился.

- Похвальное стремление! А эти четыре купюры достоинством в тысячу рублей, которые так призывно выглядывают из вашего кармана, и список покупок, начинающийся с «какого-нибудь бухла», наверное, очень помогают в борьбе? – заботливо уточнил он.

Моя рука метнулась к карману. Так и есть, выглядывают!

Я улыбнулась самой наивной из своих улыбок. Извиняйте, мальчики, Минздрав в моем лице предупреждал: каждый сам за себя, родная шкура дороже.

- Меня послали в магазин за едой, - выпалила я на одном дыхании, нацепив умильную гримаску сироты казанской. Девочек ведь не бьют?

Воропаев понимающе хмыкнул.

- Соболева, Соболева, склероз в вашем возрасте – это очень печально.

- Склероз?

- А как иначе обозвать способность забывать информацию трехчасовой давности?

Я притихла, вцепившись в спасительную дверную ручку.

- Молчание – знак согласия. С вашего позволения напомню: до тех пор, пока вы и ваши товарищи находитесь под моим присмотром, не имеете права покидать стены этого заведения, предварительно не поставив меня в известность. Подобная инициатива грозит вам увольнением.

- Кто это придумал, вы? – вырвалось у меня.

Зав терапией картинно выгнул бровь.

- Да куда уж мне, убогому? – он откровенно издевался. - Про самовольный уход в рабочее время слыхали? Вы даже представить себе не можете, сколько всего интересного, а порой и непоправимого может произойти за пять минут вашего отсутствия. Обеденный перерыв начнется, - он посмотрел на часы, - через сорок девять минут. На голодающую Поволжья вы не похожи, значит, крайней необходимости сбегать не было. Аргументы?

Я опустила глаза, признавая его правоту. Распоряжение начальства есть распоряжение начальства, каким бы абсурдным оно не показалось на первый взгляд.

- Чтобы впредь этого не повторялось, останетесь на дежурство.

- Но…

- Обойдемся без «но». Позвольте узнать, Соболева, инициатива турпохода – ваша?

- Мы тянули жребий… и…

Воропаев перестал напускать на себя праведное негодование и расхохотался.

- Всё с вами ясно. Спорю на зарплату, инициатива принадлежит рыжему… как бишь его? А, Сологубу!

- Вы угадали.

Он перестал смеяться и посерьезнел.

- Вот что, Вера Сергеевна, отменять наказание я не буду, но могу помочь слегка разнообразить жизнь ваших коллег. Согласны?

Я заинтересованно прищурилась. Именно в эту минуту велась разработка плана по отмщению, но ничего путного в голову не шло.

- Восстановим, так сказать, баланс мировой справедливости, - продолжил Воропаев. – Небывалая щедрость господ интернов нам только на руку. Не струсите? По головке вас не погладят.

- Переживу, - беспечно ответила я, желая поскорее узнать замысел «Великого и Ужасного». Взгляд Воропаева предрекал господам долгие муки.

- Тогда пойдемте, объясню по дороге, - он в предвкушении потер руки. - У меня как раз один мент гостит…

План оказался из раздела «не рой яму другому – сам в нее попадешь», простенько и со вкусом. Приболевший майор полиции Милославский и заглянувший навестить его боевой товарищ Вилкин, выслушав необычную просьбу, с радостью согласились помочь.

- С вашей стороны, Соболева, требуется только возмущенно пищать – это у вас замечательно выходит, – и не булькнуть на самом интересном месте, - напутствовал Артемий Петрович по дороге в ординаторскую.

За нами при полном параде шествовали менты.

***

Минут через двадцать после моего ухода голодные интерны начали нервничать, еще через столько же – всерьез злиться.

- За смертью послали, - плюнул Толян, - в следующий раз сам пой…

Дверь ординаторской предательски скрипнула, а мгновение спустя с грохотом ударилась о стену. В помещение влетели вооруженные Милославский и Вилкин.

- Руки за голову, лицом к стене! – заорал ближайший к интернам страж порядка. - Быстро! Парни подчинились.

- За что-о? – сдавленно пискнул Сологуб.

- За все хорошее, - мрачным голосом ответил вошедший следом Артемий Петрович. - Дожили, первый день – и уже такое!

- В чем дело-то? – в таком со всех сторон невыгодном положении Гайдарев пытался сохранить лицо. Он слегка повернул голову, но мент неласково ткнул его дулом пистолета в спину. Денис спешно отвернулся.

- А где Вера?

Правильно, скорость стука выше скорости звука. Я на цыпочках прокралась в ординаторскую.

- Какая еще Вера? Ах, та самая Вера! Да ради этой девицы пришлось наряд ОМОНа вызывать! Заводи ее, ребята!

Порция истошных воплей а-ля «Пустите, я ни в чем не виновата! Меня подставили! Я буду жаловаться! К маме хочу!». Смех булькал где-то в горле. Не переигрываем ли?

- Да что случилось?! – грозно рыкнул Малышев.

- Вашу Веру сцапали, когда она пыталась пронести… - пауза, шебуршание заранее подготовленной бумажки, - коньяк «Пять звезд» элитных сортов – одна бутылка, ром «Ямайский» - одна бутылка, водка «Пшеничная» - пять бутылок. К изъятому прилагается триста пятьдесят три рубля пятьдесят копеек и пластиковый пакет с неустановленным содержимым. Взгляни-ка, Вилкин, это именно то, о чем я думаю?

Не удержавшись, хрюкнула. Воропаев молча погрозил мне кулаком. Зашелестел пакет, и в игру включился Вилкин.

- Так точно, товарищ майор! Вчера у местных нариков точь такой изъяли. Оформлять на месте будем?

- Зови понятых. Знатный наркопритон накрыли! А вы, гражданин, какое отношение ко всему этому имеете?

- Никакого, - отозвался Воропаев, - я этих личностей меньше четырех часов знаю.

- Значит, пойдете как свидетель. Эх, гаврики, - обратился Милославский к интернам, - девка вас с потрохами сдала, поэтому сядете, дорогие мои, по полной программе!

Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и испуганным пыхтением Ярослава. Я принялась кусать костяшки пальцев, сдерживая рвущийся наружу хохот. Попутно издаваемые всхлипы казались донельзя натуральными.

- А ну-ка цыц! – рявкнул Вилкин. - Без тебя тяжело.

У самого зубы сжаты, но держится.

- А до-до-доказательства где? Пы-пы-предъявите, п-пожалуйста, – пробормотал Сологуб, заикаясь от ужаса. В душе он все еще уповал на ошибку.

- Да вот они, родимые!

Что-то семь раз звякнуло и один раз глухо шлепнулось на стол.

- Спасибо товарищу Воропаеву за бдительность и оперативность. А вы, голубчики, посидите, подумаете и не будете больше непроверенных девиц в магазины посылать.

То, что обвиняемые были в полном шоке, доказывало красноречивое молчание Дениса. Гремучая смесь сотрудников правоохранительных органов, пистолетов, бутылок и эффекта неожиданности дала именно тот результат, на который рассчитывал коварный товарищ Воропаев.

Гробовую тишину прорезал необычайно заискивающий голос Толяна:

- Гражданин начальник, раз нам все равно сидеть, давайте по сто грамм, а? А то я коньяка элитного ни разу в жизни не пробовал!

Не в силах больше терпеть, я громко всхлипнула, а потом и вовсе рассмеялась в голос. Нет, ну кем нужно быть, чтобы!.. Как по команде начали ржать менты, и только Артемий Петрович остался невозмутимым. На лицах практикантов, которым позволили повернуться, проступало понимание.

- Вы нас разыграли?! Зачем?

- По доброте душевной, Сологуб. Видели бы вы свои рожи - картина Репина «Приплыли!»

Воропаев пожал руки доблестным стражам порядка.

- Спасибо за понимание, господа начальники! Они осознали и больше так не будут.

- Не вопрос, Артемий Петрович, - сверкнул белыми зубами Милославский, - будем считать, вип-палату в вашем отделении я заслужил!

На столе гордо высились семь стеклянных бутылок с минеральной водой «Ессентуки» и непрозрачный пакет «Благодарим за покупку!»

Гайдарев внезапно схватился за ухо, потеребил мочку и полез под стол. Пошарив по полу, он выполз обратно, крайне растерянный.

- Народ, вы, случайно, серьгу мою не видели?

***

Когда баланс мировой справедливости восстановлен, даже не вполне заслуженное наказание уже не кажется таким страшным.

- Ну и что мне с вами делать, Соболева? – вздохнул Воропаев.

Пожала плечами. Мой удел – слушать и повиноваться, выполнять любые прихоти.

Артемий Петрович прошелся по пустующей ординаторской, открыл второй от двери шкаф и с умным видом зарылся в документы. Я устроилась на диване в ожидании приговора.

- Терпеть не могу, когда сидят без толку, - не оборачиваясь, буркнул Воропаев. - Принесите пользу родине: чайник поставьте.

- Чайник?

- У вас проблемы со слухом? Чайник, электроприбор для нагревания воды и прочих гидро-бытовых нужд. Чуковский, Ахматова…

- Я поняла, - пробормотала, запинаясь, - просто не знаю, где его можно найти.

Артемий Петрович почему-то не удивился.

- Так я и думал. Тумбочку откройте.

В тумбочке помимо серебристого электрочайника нашлись пачка черного чая, банка кофе, сахар-рафинад и тарелка с шоколадными конфетами «Мишка косолапый». Попутно пришлось уточнять у Воропаева, есть ли поблизости свободная розетка: все, что находились в пределах досягаемости, уже занимали различные «вилки».

- Проявите врачебную смекалку, - ворчливо посоветовали мне и сунули в руки две увесистые папки. - Это на стол.

Отправив папки по назначению, я заглянула за шкаф, за второй, за кресло. Розеток не было. Артемий Петрович насмешливо фыркнул и вынул «вилку» из первой попавшейся розетки. Его желание покрутить пальцем у виска читалось слишком явно.

- Надеюсь, ваших профессиональных умений хватит хотя бы на включение чайника.

Спокойно, Вера, немцы близко. Он ведь специально тебя доводит, проверяет на новенького. Коллеги проверке уже подвергались, одна ты осталась не подвергнутая.

- Вам чай или кофе? – смиренно спросила я.

- Кофе, без сахара.

К папкам добавили тонкую стопку бумаги, несколько потрепанных историй, цветные бланки-наклейки и дырокол. Пока чайник клокотал и плевался паром, Воропаев успел ввести меня в курс дела.

- При всем богатстве воображения, я и представить не мог, что кто-нибудь из вашей банды так «отличится» в свой первый день. Пихать вас в список дежурных смысла нет, так что займетесь делами скучными, но насущными. Здесь ответы на сегодняшние запросы по отделению. Перепишете начисто, желательно грамотно, исправите то, что зачеркнуто, и утром занесете секретарю главврача, - он черкнул пару строк на бланке. – Дальше - истории. У Тимошенко исправите анамнез, вот образец; к Шибанову прикрепите результаты анализов, вот они; у Лизуновой всё в порядке, надо только стереть пометки. Остальные: подчеркните везде, где не подчеркнуто. Без отклонений, не увеличено, кожные покровы чистые и так далее. Эти документы подошьете в папку за прошлый год, вот эти – за нынешний, посмотрите по номерам…

Вскоре я перестала считать бланки с указаниями. Это сколько надо успеть за одну ночь! Чайник давно вскипел, а я всё пыталась переварить сказанное и понять, где «эти» документы, а где «те».

- …на подпись Крамоловой, передать завтра до пятиминутки. Письма вручить секретарше, она отправит в Москву. Скажете, что ответ мне нужен не позднее девятого… Спасибо, - Воропаев принял из моих рук чашку кофе и выпил практически залпом, не обжигаясь. – Запомнили?

Согласно кивнула. Разберусь, не маленькая, а бумажной волокитой врача любого профиля не удивишь. Разве что масштабы писательской деятельности слегка пугают.

- Вот и славно. Что, много? Знаю, что много, а как по-другому? – он прищурился. – Умели отличиться – принимайте поздравления. Тяжело в учении – легко в бою. Приступайте. Со стола убрать не забудьте.

- Хорошо, Артемий Петрович.

От тщетных попыток «сохранить лицо» начало сводить скулы. Выражение спокойное, по возможности доброжелательное так и норовило сбежать потихоньку, оставив взамен затравленное и донельзя несчастное. Еще чуть-чуть, и у меня начнется нервный тик. Воропаев же смотрел бесстрастно, как смотрит бывалый дежурный морга на стройные ряды трупов. Не верится, что только сегодня мы разрабатывали план по поимке «нариков». Стоит над душой, не уходит. Чего он ждет?

- После восьми должна заглянуть дежурная медсестра. Сегодня вторник, получается, это будет либо Стриженова, либо Тайчук. Возникнут проблемы – смело обращайтесь, наш девиз: «Один за всех». Ах да, чуть не забыл. Добро пожаловать в ад!

Нелепость последней фразы заставила рассмеяться. Не всё так плохо. Начальник с чувством юмора гораздо предпочтительнее начальника без оного – в этом мне предстояло убедиться на собственном горьком опыте.

В дверь постучали. Один раз, второй, третий…

- Не заперто, - крикнул Воропаев.

В проеме замаячила лопоухая девчоночья голова с горящими глазами.

- Здрасьте! А заведующего терапией мне где найти?.. – выпалила она. – Ой, блин!

Раздался звучный «плюх», затем шелест. Часть внушительной кипы документов, удерживаемых девчонкой, теперь украшала порог ординаторской, остальные порхнули в коридор.

- Блин-блин-блин… - она спешно собирала бумаги, складывала их стопкой, снова роняла, сопела и снова складывала.

Я хотела было помочь, но Артемий Петрович удержал на месте движением руки. Ни жалости к незадачливой визитерше, ни раздражения – всё та же сдержанно-безразличная холодность. «Один за всех», значит? Проигнорировав запрет, я встала и пришла на выручку. Пусть думает что хочет.

Девчонка, даже не поблагодарив, сграбастала свою ношу и начала по новой:

- Вы не подскажете?..

- Подскажу. Я заведующий. Что вы хотели?

- Ааа…эээ… тут вам велели передать, - она шлепнула перед ним кипу, за малым не смахнув со стола чашки и сахар. – Усе, я пошла. Всего доб…

- Задержитесь-ка. Это вы замещаете Соне… Софью Геннадьевну?

- Ну да, - Чебурашка почесала в затылке, сверля жадным взглядом «Мишку косолапого».

Воропаев глянул на первый сверху документ, и безразличное выражение сменилось скептическим. Наивная девчонка смотрела совсем в другую сторону. Зря, ох зря.

- Как вас зовут?

- Меня?

- Свое имя я, представьте себе, помню.

- Ааа… Инга меня зовут. А вас?

Толковая девочка, далеко пойдет. В ней чувствуется деловая хватка.

- Инга, прекрасное слово «счет-фактура» вам о чем-нибудь говорит? – доброжелательно поинтересовался мой начальник.

Судя по округлившимся глазенкам, ровным счетом ничего. И «счет», и «фактура» говорят, а «счет-фактура» молчит.

- Жаль, очень жаль, - он проворно просмотрел оставшуюся стопку, отобрав, в лучшем случае, пять листов. – Вот это я оставляю, остальное несите обратно.

- П-почему? Главврач сказала, что вам…

- Инга, во избежание дальнейших недоразумений: документы полезно просматривать, хоть изредка. С вами инструктаж проводили?

- Агась, - Чебурашка просияла, - учили, как включать факс, на ксероксе печать и куда печати шлепать. И что туалет на первом, рядом с аптекой, а обед с двенадцати до часу.

Издевается? Не похоже: взгляд пустой и абсолютно честный. Не такие уж мы и суслики, оказывается, среди своих встречаются и похуже. Я знала, что злорадство человека не красит, но сдержать это чувство было выше моих оставшихся сил.

Думаете, Воропаев отчитал бестолковую секретаршу, наорал на нее и обозвал инфузорией? Или, быть может, позвонил главврачу или отсутствующей на данный момент Софье Геннадьевне? Вынуждена разочаровать: ни первое, ни второе, ни третье. Документы были рассортированы по стопкам и снабжены поясняющими бланками, что и куда отдать. Бухгалтерия, поликлиника, отдел кадров, педиатрия, юрист, экономист, начмед, СМП (скорая медицинская помощь – прим. автора) и прочее, и прочее, и прочее. Наглые девчачьи глаза аж на лоб полезли. Вроде моего «это же сколько придется?!..», только не сделать, а бегать. Вместо одного заведующего ей предстоит посетить десяток.

- А это вернете Крамоловой, - припечатал Артемий Петрович, - она на семнадцатом листе не расписалась. Вот вам номер, раз Софья дать не удосужилась, в случае чего звоните…

- Ваш номер? – удивилась юная служащая.

Его номер?!

- Конечно, нет, - кисло улыбнулся Воропаев. - Валеры, электрика нашего. В поликлинику, бухгалтерию и юристу можно с ним передавать. Всё понятно?

Инга убито кивнула, попрощалась с нами и с «Мишкой косолапым» и печально направилась исполнять. Не поняла, наверное, какой жуткой судьбы избежала.

На мой невысказанный вопрос зав терапией ответил кратко:

- Глупость, Соболева, не лечится, а безнадежные больные достойны, по крайней мере, сострадания. Доброй ночи!

Глава шестая

Первый блин комом, или народный метод борьбы с депрессией

- Лобанов, а ты что здесь делаешь?

- Как что?! Лечу!

- А… ну и как полёт?

«Интерны».

- Ну что, орлы, готовы к труду и обороне? – весело спросил Артемий Петрович.

Ярослав согласно шмыгнул носом, Толян загадочно передернул плечами, я, вареная после вчерашнего дежурства, кивнула. Только Денис запустил пальцы в спутанные кудри и обреченно вздохнул. Под глазами любителя грамматики залегли тени, а внешний вид колебался в пределах от заспанного до «держите меня, я падаю!»

- Вы во сколько спать ложитесь, Гайдарев?

Вопрос был риторическим, что позволило Денису ограничиться мычанием.

- Оно и видно. Но перейдем к делу. Ваша задача: осмотреть пациента, поставить правильный диагноз, назначить лечение и внимательно следить за развитием событий. Те, чей подопытный доживет до конца недели, получают «зачет», иначе говоря, возможность работать дальше.

- Разве бывало, что… - Сологуб замялся.

- Что именно?

- Что пациенты… не доживали?

По лицу Воропаева было невозможно определить, серьезен он или шутит.

- Всё бывало, интерн Сологуб. И сбегали, и в окна прыгали… с первого этажа на клумбы. Один дедок даже хотел в партизаны вербоваться, от всякого лечения подальше.

- Врете вы всё, - прогундосил Толян. Отходя от происшествия с минералкой, он умудрился подраться с санитаром «Скорой», и теперь нос коллеги напоминал переспевшую сливу.

- Вскрытие покажет, Малышев. Есть также одна хорошая новость: вы будете работать в парах, ибо в противном случае нам с пациентами грозит смерть от смеха до конца рабочего дня. Дуэт «Сологуб – Малышев», отдаю вам Самборскую Альбину Эммануиловну, палата номер десять. Гайдареву и Соболевой достается Петрук Станислав Львович из двадцать второй. Истории болезней вам торжественно вручит наша старшая медсестра. Тупые вопросы есть? Тупых вопросов нет. Свободны!

Артемий Петрович, целыми днями крутившийся как белка в колесе, покинул ординаторскую. Сегодня в одиннадцать у него назначена встреча со спонсором, а в три прибудет плановая проверка из райцентра. Кто, где и почему любезно сообщила Карина, мы познакомились на вчерашнем дежурстве. Кара (она представилась именно так) ухитрялась знать всё, что не предназначалось для ее ушей.

- Пойдем людей лечить? – от одного взгляда интерна Малышева становилось страшно, а слово «лечить» он произнес с особым смаком.

Я от души посочувствовала этим несчастным.

***

Петрук Станислав Львович оказался веселым парнем с отличным чувством юмора. Устроившись с ноутбуком на коленях, он искоса поглядывал на двух врачей-дилетантов, то бишь на нас с Гайдаревым.

- Так вы и есть дохтыри?

Дэн отмалчивался, пришлось спешно брать дело в свои хрупкие женские руки.

- Совершенно верно, я ваш лечащий врач, Вера Сергеевна, а это мой коллега, Денис…

- Матвеевич, - бросил «коллега», раскачиваясь на стуле.

- Денис Матвеевич, прекратите качаться! Вы стул сломаете.

- Блин, Соболева, стул казённый! Ты лучше молчи в тряпочку и ставь диагноз, - нагло посоветовали мне, - не препятствуй моему физкультурному развитию.

- Какому развитию?! – задохнулась я. - Мы в паре работаем или нет?

Петрук отложил компьютер в сторону. Развернувшаяся в палате драма была поинтересней «стрелялки».

- На что жалуетесь, Станислав? – решила следовать намеченному плану.

Жаловался Станислав на сильный кашель, насморк, головные боли и саднящее горло. Пока я слушала больного и диагностировала ангину вкупе с бронхитом, Денис Матвеевич свалился-таки со стула.

- В ближайшее время сдадите общий анализ крови и сделаете рентген грудной клетки, дабы исключить пневмонию, - сообщила Петруку, заполняя карту. - Результаты покажете, тогда и будем лечение назначать. Антибиотики как переносите?

- Нормально вроде, - протянул парень, - кололи с год назад.

- Уже проще. Всё, что могу сказать сейчас: отдыхайте, пейте больше жидкости и не увлекайтесь парацетамолом. От ангины пропьете вот это, - подчеркнула и расписалась.

Гайдарев заглянул через плечо.

- Ангина, и только? Я думал…

- Поздравляю, значит, твое физкультурное развитие не заглушило умственное. Сомневаешься – проводи осмотр сам. Потерпите, Станислав Львович?

- Не-не-не, - отказался Дэн, подписываясь под диагнозом, - я тебе верю.

- Спасибо, – Петрук крепко пожал наши руки. - Как понимаю, Вера Сергеевна, Денис Матвеич у Вас что-то вроде антидепрессантов?

- Что-то вроде того, нужно только соблюдать дозировку, - улыбнулась я. - Всего доброго.

Когда мы выходили из палаты, Гайдарев в сердцах ругнулся.

- Ты и впрямь ученая! Я б так не смог, - вынужден был признать он.

Чем же ты, родной, в институте занимался в таком случае?

- В следующий раз катайся поменьше, глядишь, и то сможешь.

Честно говоря, от Воропаева я ожидала большего. В его духе было бы послать нас на Кудыкины горы, диагностировать тропическую лихорадку или «кошмар верхних дыхательных путей», но, видно, он предпочел отделаться малой кровью.

Проходя мимо десятой, остановились на минуту. Прислушались.

- Как думаешь, наши Даунти уже справились?

Из палаты как ошпаренный вылетел Сологуб, а за ним и Малышев. Рты открыты, глаза аки блюдца, в блюдцах паника.

- Что случилось?

- Толик, ты… ты идиот! – взвизгнул Ярослав. – Ты з-зачем вякнул про аллергию с астматическим уклоном?! Где только т-такой диагноз вычитал, во дворе на заборе?!

- Пациентка хотя бы жива? – едва слышно спросила я.

Не слыша никого и ничего, Малышев и Сологуб вдохновенно орали друг на друга. Дэн стоял у стеночки и хихикал.

- Она в обморок хлопнулась, - запоздало ответил Ярослав, - не подает признаков жизни…

В итоге, когда Артемий Петрович закончил приводить в чувство не в меру впечатлительную пациентку и приносить извинения, он был зол, как тысяча чертей.

- Кр-р-ретины! – рычал зав терапией, расхаживая по кабинету. - Какая астма?! Банальный бронхит! Проще не придумаешь! Да она с вами чуть инфаркт не отхватила!

- А ведь я говорил ему... - тяжелый взгляд Воропаева заставил Сологуба умолкнуть.

- Правило первое: прежде чем озвучить диагноз, подумай! Правило второе: лучше разика три подумай, для перестраховки! Но к вам это, похоже, не относится!

Терапевт глубоко вдохнул, выдохнул и продолжил уже гораздо спокойней:

- Значит так, астматики хреновы, чтобы заслужить мое прощение, будете драить туалеты с первого этажа по третий.

- Вы опять издеваетесь? – выдавил сжавшийся в комок Ярослав. - Мы второй день работаем, один раз ошиблись и должны мыть туалеты?

- Совершенно верно, Сологуб, язык не поворачивается назвать вас доктором! Сейчас начнете, как раз до утра управитесь. А теперь брысь с глаз моих!

Я собиралась незаметно сбежать с остальными, но Воропаев окликнул:

- Соболева, задержитесь на минутку, - он хрустнул пальцами, постепенно успокаиваясь. – С Гайдарева взятки гладки, поэтому спрашиваю с вас. Что там с Петруком?

- Ангина, бронхит на ранней стадии. Неприятно, но не смертельно, проколется – как новенький будет.

- Верно, бронхит, - голос Воропаева потеплел на полградуса. - У Самборской всё один-в-один, а они - «аллергия с астматическим уклоном»!.. Дайте-ка взглянуть, что вы там прописали.

Я смело протянула ему копию диагноза, выписанную на отдельном листе. Уверена, что ни в чем не ошиблась.

- Хм, всё правильно, кроме бромгексина: он здесь как мертвому припарки. Брохномунал – может быть… Господи, Соболева, а витамины-то ему зачем?

- Для укрепления здоровья, - пробормотала я.

- А отправлю-ка я вас помогать «астматикам», укреплять здоровье! Мозги включите: человеку колоть антибиотики, принимать кучу побочных препаратов, а вы ему – витамины в таблетках! Хорошо, что не в уколах. Если учесть, что витамины вот с этим товарищем, - он ткнул в предпоследнюю строчку, - не смешивают, добавили б Петруку аллергию ко всем прочим радостям. Вы его карточку-то открывали?

Стало грустно. Сесть в лужу по невнимательности? Могу, умею, практикую. Повезло еще, что у Станислава ничего серьезного...

- Так и быть, ставлю тройку с плюсом за старания, но по бедности и то хорошо. Идите…ах да, передайте Гайдареву пламенный привет и растолкуйте в доступной для амёб форме, что в следующий раз ставит диагноз он. Ошибется хоть в одной букве – будете вылизывать всю больницу. Улавливаете мою мысль?

Убито кивнув, я вышла из кабинета и не могла видеть, что Воропаев улыбается.

***

Не так давно он стал замечать невеселую тенденцию: день прошел, а ты ничего толком не сделал, и таких пустых дней становится всё больше и больше. Сегодняшний же, помимо дефицита полезных дел, поставил перед фактом. Досадным таким фактом, о котором предпочитаешь забыть и не вспоминать, пока он сам о себе не напомнит.

- Homo sum, humani nihil a me alienum puto (Я человек, и ни что человеческое мне не чуждо – лат., прим. автора), - прошептал маг, задерживая кончики пальцев на веках. Глаза побаливали от недосыпа, но даже в закрытом виде продолжали транслировать печатные и рукописные тексты. – Я сошел с ума, - поделился он погасшим монитором, - какая досада...

Ева позвонила в воскресенье и сообщила полным трагизма шепотом, что сваливает на две недели. В этот была вся Омельченко: она вечно куда-то «сваливала», вечно к черту на кулички и вечно не вовремя.

- Счастливого пути, - рассеянно пожелал он. – Привезешь мне магнитик.

- Ты даже не спросишь куда? – шепот перестал быть трагическим. – Хотя чему я удивляюсь? – добавила акула пера своим обычным голосом.

- Куда? – послушно спросил он. Не то чтобы шибко интересно – не хотелось обижать Еву.

- В Кисловодск, пить нарзаны и есть канапе. Ну а вообще кропать хвалебные отзывы в обмен на халявную жрачку, - она вздохнула и зазвенела посудой. Где-то в квартире журналистки булькала вода, а за стеной скрежетал перфоратор. – Лёлька обещала, будет весело, всего-то задом перед Царьковой покрутить и на коленях умолять поведать мне о ее тайной беременности. Еще неизвестно, кто кого умолять будет: Царькову хлебом не корми, дай попиариться. Маньячка, - Ева шумно отхлебнула кофе. – Зато все нарзаны мои.

Иногда в Еве просыпалась восьмушка, как она говорила, «нимфячьей» крови и начинала цитировать Шиллера, читать Гомера в оригинале и сражать обаянием, но оставшиеся семь восьмых, где кого только не затесалось, любили эксперименты.

- Значит, две недели...

- Двенадцать дней, если быть совсем точной, - виновато сказала Ева. – Ты на меня не сердишься?

- А должен? Работа такая, зовут – бежишь, выспрашиваешь... о тайных беременностях, пьешь нарзаны, ешь икру, а за это еще и платят. Да чтоб я так жил!

Она расхохоталась и хохотала гораздо дольше, чем шутка того заслуживала. Интуиция мага посетовала, что контракт расторгают досрочно. Омельченко, наконец, встретила свою судьбу и теперь думает, как помягче сказать об этом. Вот глупая, он же сам настаивал на «до востребования и без взаимных претензий».

- Когда свадьба?

Что-то жалобно звякнуло, будто разбился хрусталь. Омельченко – закоренелая цезаристка: пьет кофе, вещает в трубку и кроит очередную сенсацию одновременно с мытьем посуды.

- Откуда?.. Ну, конечно, ты знаешь, - пробормотала она с заметным облегчением. – Прости. Всё вышло случайно, я и понять толком не успела. Думала, ерунда, но, оказалось, настоящее.

Это ее «случайно» напомнило давнишнюю историю, рассказанную Галантиной. Типичную байку из раздела анекдотов. Там тоже всё вышло случайно и тоже по-настоящему, а наивное дитя пребывало в уверенности, что дети рождаются от поцелуев.

Но акулы пера далеки от наивности и если твердят, что «оно», значит, и впрямь настоящее. Ни разу не нимфы нюхом чуют, у Евы же нюх – похлеще его интуиции.

- Поздравляю, Евс, - сказал он абсолютно искренне. – Рад за тебя.

- Да поздравлять-то, в сущности, не с чем, о свадьбе пока речи не идет.

- Зная тебя, не сомневаюсь. Настоящего не упустишь.

- Ну да, - протянула она. – Знаешь, я не хотела вот так, по телефону. Встретиться надо было, как нормальные люди, а теперь...

- Омельченко, - строго произнес маг, - выйди из образа. Желаю тебе счастья в личной жизни, ты этого достойна, так что иди, готовь бутылки под нарзаны и забудь, что обещала мне утку в яблоках. Мы ничего друг другу не должны.

- Всё равно, не по-людски как-то, - промямлила женщина. – И утка эта в яблоках...

- Господи, Женька, да пошутил я, пошутил! Иди, собирайся!

По паспорту Ева была Евгения Захаровна Омельченко, но она терпеть не могла свое полное имя. Даже хотела сменить паспорт, пока скандальные статьи Ев. Омельченко не водрузили автора на пьедестал почета. Имя «Ева» стало ее визитной карточкой, а отчасти мистическое происхождение открыло прямую дорогу к звездам.

Знакомство было спонтанным: она пришла за печатью для справки, ему в тот день тоже что-то потребовалось от главврача. Поругались из-за ерунды, по очереди поприветствовали плинтус, но быстро нашли общий язык. За два неполных года они узнали друг о друге больше, чем порой узнают за десять лет, а тесной дружбе помешали только узкие временные рамки. Оба жили по расписанию: вторник, пятница и каждая четная среда месяца, очень редко четверг, если удавалось вырваться.

- Не приемлю полигамии, - призналась Ева в первую неделю знакомства, - так что если вдруг встречу свою судьбу, мы разойдемся, как в море корабли.

- Меня это полностью устраивает, Евгения Захаровна, - шутливо заметил он. – Где поставить подпись?

- Здесь, - она ткнула пальцем в свою нижнюю губу. – И, чур, никакого официоза. Меня зовут Ева, просто Ева...

И вот всё закончилось, finita la commedia.

Стрелка настенных часов, так и не добравшись до цифры десять, застыла в миллиметре от нее. Давно пора сменить батарейку. А впрочем, ну их, пускай стоят, будет законный повод задержаться. «Остановись, мгновение, ты прекрасно!»

Он зевнул в кулак, отгоняя лирические мысли. Как не оттягивай, возвращаться домой придется. Народ работает по мере сил, активных побуждений к действиям не требует. Книги в шкафу расставлены в алфавитном порядке, документы собраны в аккуратные стопки в зависимости от даты, на столе идеальный порядок – делать здесь больше нечего.

Батарейку он всё же заменил, продлив агонию гальванического элемента сухим щелчком пальцев. Дождавшись знакомого тиканья, маг вышел из кабинета и запер за собой дверь.

Тихие коридоры, безлюдные в поздний час, только изредка кто-нибудь вскрикнет, рассмеется или выразится. Сегодня футбол, прямая трансляция, а телевизор только один.

- Дааа!

- Красава!

И плевать им, что люди спят. Честь державы важнее.

- Уходите? – сонно поинтересовалась старшая медсестра отделения.

- Ухожу, Авдотья Игоревна. Спокойной ночи.

- Дай Бог спокойной! Лазорева из семнадцатой опять бредила, у Борисенко из тридцать пятой жар, - вздохнула Дуняша. - Оксанка домой умчалась, а мне отдувайся!

- Дочка у нее температурит, Авдотья Игоревна.

- Да знаю я, знаю, - отмахнулась женщина, поправляя сползшие на кончик носа очки. - Давайте сюда ключи, а то опять с собой утащите! – велела она.

Он безропотно протянул ключи, попрощался и вошел в лифт. Уже на выходе в кармане ожил мобильник. «Мы вас вылечим, алкоголики – это наш профиль… ДАВАЙ НАЛИВАЙ! ПОГОВОРИМ!..» На экране мигал номер Печорина.

- Грушницкий, друг, мне без тебя не спится, – невнятным голосом поведал аппарат. - Приходи, будем спиваться вместе!

Он молча бросил трубку. Знакомые заплетающиеся интонации – уже готовенький, - заставили поторопиться. Опять нализался, скотина!

Обитель Печорина дышала алкогольными парами. Сам хозяин обретался на полу в обнимку с бутылкой, десяток пустых валялся по разным углам. Столешница и часть бумаг были живописно забрызганы томатным соком.

- О, Грушницкий! Явился-таки, собака! – пророкотал вампир. - Не отказываешься от своей клеветы, не просишь у меня прощения? Ик!

- Вставай! Ты пьян в доску.

- Значит, не просишь? – уточнил Печорин, икая. - Тогда дуэль! «Грушницкий долго целил в лоб, пуля оцарапала колено». Ик! Косой! И к-как я только с тобой общался? Мэри, где ты, Мэри?! Ик! Полюбуйся на своего героя!

Он неуклюже поднялся на ноги и, шатаясь, побрел к двери. Быстрая подсечка, и незадачливый дуэлянт кулем шлепнулся на пол.

- За что, Мэри?!

- Физраствор тратить не стану, так протрезвеешь. Смотри в глаза, алкашня ты бесстыжая!

С минуту Печорин послушно таращился на друга, не прекращая икать, но вскоре затих. Мутный взгляд стал более-менее осмысленным.

- Прочухался?

- Аг-га, - он стиснул пальцами виски. - Жестоко ты со мной…

- Так не впервые! Что на этот раз? – маг устало прислонился к стене. Сон как рукой сняло, только разбитость никуда не делась. – Кто нас...гадил в твою ранимую душу?

- Жизнь фигня, все мы в ней – пешки, - с улыбкой поведал Печорин. Алкогольный туман выветривался не сразу. - Не хочу быть пешкой! Даешь революцию! Эх, ты же всё прекрасно знаешь, зачем спрашиваешь?

Знает, еще как знает. К сожалению, периодические тотальные попойки в случае Печорина были единственным методом борьбы с вампирской жаждой. Однако всему есть предел!

- С каких это пор ты записался в мои мамы?

- С тех самых, когда ты чуть не обратил Антоныча. А если б я в тот день пораньше отпросился?

Печорин сконфузился. Вампирам не чужды угрызения совести.

- Да-а, опасная профессия, завхоз. У меня тогда крышу сорвало, Антоныч просто под руку попался. Клянусь, больше не повторится! Сегодня без происшествий? – с надеждой спросил он. – А то я что-то не очень сегодня помню...

- Печорин, не обижайся, но ты инфантильный козел-алкоголик без тормозов! Алкашня вампирская. Уже мозоль на языке: дома делай что хочешь, но здесь будь добр держать себя в руках!

- Я понял, мама, больше не буду. А козла я тебе всё-таки припомню, - пообещал вампир, соглашаясь с остальными эпитетами.

Они привели кабинет в подобие порядка: собрали бутылки и разбросанные инструменты, протерли стол и открыли окно, чтобы впустить свежий воздух. Душная ночь никак не желала забрать перегар, Печорину пришлось достать заныканный вентилятор.

- По домам?

- Пожалуй. Поздно уже.

- Не хочется? – понимающе ухмыльнулся вампир.

- Не хочется. Мать в Рязань уехала, Пашку с собой взяла.

- Ясно. Пользуетесь моментом?

- А то. Ругаемся два раза в день, утром и вечером. Встали – поругались, легли – поругались. Романтика! – грустно рассмеялся он. – На нас старухи во дворе косятся больше, чем на Филипповну. Книга рекордов дома тридцать три.

- Купи ей собаку. В смысле, Галке, а не Филипповне, - не преминул дать совет Печорин, - Негатив съедает только так. Или заведите второго, - брякнул он, не подумав, - одного Пашки ей явно маловато.

В ответ ему посоветовали заткнуться и пригрозили вышвырнуть из машины. Вампир не обиделся, дорожа целостностью костей. Оттоптал любимую мозоль – молчи и радуйся, что отделался так легко.

***

Древний лифт мелодично скрипел, жаловался на жизнь, но поднимался на пятый этаж. По лестнице в сто раз быстрее, однако он не искал легких путей, за что и получил от коллеги-ведьмы прозвище Армянский Комсомолец.

«Люська – дура!!! Выходи за меня!»

«Костя - … !!! Пошел ты … со своим замужем!!!»

«Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!!!»

«А ТЫ МЕНЯ БЕСИШЬ!!!!!!! ХОРОШ ПАЧКАТЬ КАБИНУ!»

С недавних пор он увлекся наскальным творчеством. Помимо русского непечатного надписи на заборах, стенах, в кабине лифта несли массу полезной информации и делились житейскими историями. Вот, например, мудрая Люся Сорокина с восьмого этажа не понаслышке знает, что соглашаться на предложение руки и сердца, сделанное таким дикарским образом – только душу травить. Дальше амурных посланий и пачканья кабины дело обычно не доходит.

Знакомая лестничная площадка с колючими ковриками и следами кошачьих когтей на соседской двери. Он повернул в замке ключ, стараясь производить как можно меньше шума, и вошел в квартиру.

Словно по волшебству, вспыхнул свет. Хотя почему «словно»?

- Явился, не запылился! Ты вообще в курсе, который час?!

Маг моргнул, отгоняя черно-желтые пятна. У зеркала, прислонившись бедром к комоду, стояла Галина в домашнем халате в крупную ромашку и сверлила мужа далеким от обожания взглядом.

- И тебе доброй ночи, любимая.

- Вот именно, ночи, – ядовито подтвердила Галина. – Сколько же платят за «ненормированный рабочий день», если ты возвращаешься в полпервого? Нормальные люди спят давно…

- Так в чем проблема? Ложись и спи. Или тебе тоже без меня «не спится»?

Он вымыл руки, отметив про себя, что в ванной барахлит смеситель, а лампочка ни сегодня-завтра перегорит. Бытовые банальности замечались стихийно, только на них и реагировал замыленный работой глаз. Завтра починит, сейчас сил нет. Было прекрасно слышно, как Галина грохочет посудой и в сердцах плюхает сковородку на плиту.

- Что стоим, кого ждем? Кофе в банке, вода в чайнике, наша семья живет по принципу «Угощайся!», - сердито буркнула ведьма, разбивая над сковородой три яйца и равномерно распределяя их по картошке.

- Help yourself, что ли? – уточнил блудный муж.

- Угум, вроде как «помоги себе сам». А еще говорят, что англичане вежливые.

Он взглянул на тефлоновую сковороду с длинной ручкой, будто только сейчас ее заметил.

- Погоди-ка, там же вроде макароны оставались…

Галина призналась, что на ужин действительно были макароны по-флотски. Были, да сплыли. День с самого утра не задался: на работе шеф психует, а вместе с шефом психует весь отдел. Поминая шефа добрым словом, ведьма в одиночку доела макароны по-флотски, а, волнуясь за мужа (где он там, бедный? с кем он там?) – еще и солидную часть жареной картошки.

- Не смотри так на меня, я не железная! – огрызнулась она.

- Да ешь, мне не жалко.

- Спасибо за одолжение! Тебе плевать, что я, как, зачем. Ты бездушная оглобля! Хренов альтруист! Тебе бинты и утки дороже собственной семьи! – вместо восклицательных знаков она резко встряхивала сковородку.

- Не глупи, Галка, у меня дороже вас с Пашко никого нет, - он отпил кофе, поставил кружку на столешницу. В голове пять розовых слоников танцевали собачий вальс. – Успокойся, пожалуйста.

- Не успокоюсь! – сковородка лязгнула о плиту. Галина вывалила ее содержимое в тарелку, нашла относительно чистую вилку. - Кушать подано, идите жрать, пожалуйста!

- Посидишь со мной?

От удивления она уронила вилку и поднимала по старинке, наклоняясь.

- К гостям, чтоб их… Ты серьезно?

- Нет, шучу. Садись.

Они молча сели за стол, и каждый занялся своим делом: он ковырял вилкой в тарелке, выбирая кусочки яичницы, она с подчеркнутым интересом рассматривала въевшееся в клеенку пятно. Первой не выдержала Галина:

- Как дела на работе?

- Как обычно, - он передернул плечами. – Дурдом.

- Аналогично. Кругом уроды моральные: Лопатина, например…

Он кивал, согласно мычал и поддакивал, давая жене выпустить пар. Фонтан красноречия иссяк еще во время разговора с Печориным. Зайчик-энерджайзер припрыгает завтра утром, деваться зайчику некуда.

- …Так и так, в общем, - Галина подперла голову рукой, запустив пальцы в медно-рыжие кудри. – Миром правят идиоты.

- Угу.

- Что «угу»? Я прозябаю в этой дыре и морально упрощаюсь, у меня нет цели в жизни!

- Так обзаведись, - он отложил вилку, уже жалея, что попросил жену остаться.

- Ну и какая, по-твоему, может быть цель у бабы сильно за тридцать, с ребенком на руках и котом-мутантом в придачу?

«Ребенку на руках» минуло шесть, а кот-мутант… тут да, не поспоришь. В мире не так-то много говорящих котов, а говорящих котов, защитивших диссертацию, и того меньше.

- Смени работу, запишись на курсы, - загибал пальцы маг, - найди себе фитнес-тренера, любовника или совмести приятное с полезным. Иди на борьбу, в конце концов, в жизни пригодится…

- Фитнес-тренера? – ужасным голосом переспросила она. Кофе в кружке покрылся ледяной корочкой. – По-твоему, я толстая?!

- Ты спросила о цели в жизни – я ответил. Напиши книгу, научись вязать, освой компьютер – вариантов масса. Цель в жизни складывается из целей сиюминутных, так хотя бы минутную себе найди.

- Ты биологический примитив, - зудела Галина. - От работы – к машине, от машины – к работе, а связующий звено – Печорин, хамское быдло, одни пьянки да шлюхи на уме. И как ты с такими дружками не запил?

- Завтра же начну, - пробормотал он, особо не вслушиваясь.

- …считаешь, что добился всего, что можно? Урвал квартиру, купил гроб на колесах, сына в садик отвел – управился? Тебе же ничего не надо! Ни-че-го! Не надо и не хочется…

- Хочется.

- И чего же тебе хочется?!

- Спать хочется, - признался маг.

- Ну, так иди! Спи!

- Спасибо за ужин.

Вместо того чтобы пойти спать, он ретировался на лоджию, закурил, прислушиваясь к квартирным звукам. Галина убрала со стола, бурча сквозь стиснутые зубы, погасила свет и улеглась в постель. Тогда он прокрался в гостиную, разложил диван и, не застилая, лег. Одинокая подушка пропахла кошатиной: Профессор вспомнил, что когда-то был человеком.

Часы мигали в темноте: 01-47... 01-52... 02-12...02-32... Цифры сменяли друг друга, а сон всё не шел. В соседней комнате ворочалась страдающая бессонницей жена. От ворот поворот длился вот уже пятый год, но его по-прежнему к ней тянуло. А тут еще это, как снег на голову! Вот именно, это... Черт возьми, накрыло так накрыло... За что его так, за какие прегрешения?! В мозгу вспыхнула навязчивая картинка, кровь ударила по уязвимым фронтам. Он вдохнул поглубже, повернулся на бок – стало только хуже. Черти конопатые! Тихая, какая-то скулящая ругань в подушку не принесла облегчения, а липкая испарина на лбу разъярила еще больше.

Он рывком сел, откинулся на крякнувшую диванную спинку. Подушка шлепнулась на пол. Вот же угораздило родиться таким... условным! Если это действительно оно, то где оно было восемь лет назад? Хотя понятно где, считать-то он умеет... Почему сейчас, когда всё и так хуже некуда?! Из горла вырвался то ли рык, то ли стон. Ёжики пушистые!..

Не зажигая свет, он прокрался в ванную и долго стоял под душем, бодая лбом зеленый крапчатый кафель. Немного полегчало. К чертям всё, завтра он никуда не пойдет. Надо пересидеть, переждать, залечь на дно. С ним ведь уже случалось подобное, раз в полгода нахлынет и через неделю-полторы отпустит. Теперь всё понятно. Не понятно только, что со всем этим делать...

- Уйди, - сонно сказала Галина. – Уйди. Ты же знаешь, что я не могу. И не хочу. Найди себе любовницу… или фитнес-тренершу, только чтобы мы с Пашкой не знали.

Злое «любовница» напомнило о несвоевременно влюбившейся Еве. Искать ей замену проблематично. Да и противно, честно говоря. «Всё неправильно, всё не вовремя» - споет через пару лет известная группа. И жена не виновата ни в чем, это он такой, неправильный...

Крылья сами принесли к знакомой многоэтажке. Здесь, на крыше, над пятнадцатью этажами и целым городом, он встретил рассвет. Не сказать, чтобы впервые – всякое бывало, а ближе к небу думается легко. Рожденный летать от ползанья тупеет.

Небо меняло цвета, становясь из мутно-синего то кокетливым розовым, то лимонно-оранжевым со светящейся полосой горизонта, то загадочно-полосатым, как старый матрас. Из темноты проступали смутные силуэты домов, рекламных щитов, линий электропередач – всего того, чем был щедро напичкан город, а растительность, которой так не хватало, сверху напоминала кустистый лишайник. В окнах верхних этажей отражалось изломанное золотистое солнце.

К реальности вернул голос рабочего в заляпанной синей спецовке. Рабочего звали дядя Гена, он души не чаял в лесных красавицах с длинными хвостами и кисточками на черных ушах, приходящих и уходящих вместе с зарплатой, поэтому ничему не удивлялся.

- Я од-д-дного понять не м-м-могу: ты дебил или ж-жулик? – промычал дядя Гена, чуть покачиваясь. На его плече сидела очередная рыжая красавица.

- Дебил, - ответил маг и спрыгнул с крыши.

Глава седьмая

Одинокий ворон желает познакомиться

- Мне казалось, вам не чужды сомнения.

- Они мне и не чужды. Какой мыслящий человек не знает сомнений?

К. Маккалоу.

Мое утро началось с громкого «вз-вз-взззз, вз-вз-взззз». Не пытаясь открыть глаза, нашарила в темноте источник шума. Совсем не модный кнопочный телефон ездил по тумбочке на виброзвонке и попался не сразу.

- Не говори мне, что всё еще спишь! – до неприличия бодрый Элькин голос вгрызался в мою сонную голову. - На пробежку шагом марш!

Кое-как оторвав мобильник от уха, прищурила правый глаз и взглянула на время: без трех минут шесть. На пробежку? В такую рань я способна только убивать!

- Может, не надо? – я плотнее закуталась в одеяло, родное, а, главное, теплое. Не отдам!

- Надо, Федя, надо! Жду во дворе через двадцать минут. Да, и куртку набрось: дождь идет.

Я нажала «отбой» и со стоном отчаяния рухнула лицом в подушку. Дружбу Сов с Жаворонками надо запретить, ибо чревато. До восьми я на автопилоте, а Элька уже в пять утра на ногах, бежать вон куда-то собралась. Так пусть бежит, я тут при чем? Наобещала ей сдуру, что составлю компанию, и забыла... Теперь вспомнила.

За окном стучал упомянутый дождь, в такт ему завывал ветер – погода испортилась удивительно быстро. Приготовленная с вечера олимпийка висела на стуле, раскинув рукава, как лебедь крылья, и напоминала о данном обещании. Пришлось в спешном порядке впихивать себя в спортивный костюм, чтобы бежать навстречу новому дню и Элькиной будущей стройности.

Кумачева нетерпеливо приплясывала у подъезда. С ее бирюзовой ветровки-скафандра сползали крупные капли. Капюшон откинут, намокшие пряди липнут к лицу, но глаза горят нездоровым энтузиазмом.

- Не прошло и полгода! - поздоровалась она в своей обычной манере. – Погнали?

Дождь холодными скользкими пальцами касался кожи, заставляя ёжиться. Я поправила капюшон, предчувствуя, что непременно расчихаюсь к вечеру. Элька же гордо тряхнула рыжей гривой и подставила лицо мороси.

- Элка, ты заболеешь.

- Не парься, зараза к заразе не клеится… А-а-апчхи! Это не я, это микробы проверяют катапульты. Йу-хуу, погнали наши городских!

Хлюпать кроссовками по лужам – удовольствие на любителя. Я мерзла, ловила сползающий капюшон и мысленно плевалась, а Кумачева активно работала легкими да беззаботно щебетала при этом.

- Ты, Верка, у нас типичная трудоголка… трудоголичка… короче, трудоголик женского пола! Всё трудишься и трудишься, карьеру строишь, а для женщины главное что?

- Семья и дети?

- Красота и здоровье! – авторитетно заявила Элла. – Вот в твоем, например, учреждении мужчины вменяемые есть? – слово «мужчины» она выговаривала как «мушшыны».

Тот факт, что я практически замужем, не учитывался вовсе. По мнению Кумачевой, надеть обручальное кольцо – всё равно, что нацепить на палец чеку от гранаты: полюбовалась и ба-бах! Мужик может любить, страдать, но как женится – всё, ушла любовь, завяли помидоры. Любви в браке нет и быть не может, убеждена Элка, и вообще хорошее дело браком не назовут.

- Да я… никого… толком… не знаю, - бежали мы довольно долго, и мой непривыкший к спортивным нагрузкам организм бунтовал. Легкие, казалось, вот-вот выпрыгнут наружу и шлепнутся на асфальт. - Эл, давай постоим… хоть минутку?

- Ладно уж, - буркнула подруга, созерцая пытавшуюся отдышаться меня. - Неужели ни одного нет?

- Уф! Есть, конечно.

- Красивые?

- Не присматривалась, - тут я покривила душой.

- Умные?

- Не прислушивалась.

- Богатые? – танком напирала она.

- В кошельках не шарила.

- Ну и дура! В понедельник ведешь меня на экскурсию. Классифицировать будем!

Горбатого могила исправит, а Эльку – замужество, чем раньше, тем лучше. Засиделась девка в девках, скоро на людей начнет кидаться, а хороший муж быстро мозги на место вставит и правильные ценности определит. Красота и здоровье, конечно, тоже ценность, но, скорее, необходимое условие.

Мы потрусили дальше, распугивая мокрых голубей и кошек. Кошки почему-то были сухие. Ранние прохожие цеплялись в свои зонты, как утопающий в соломинку, но всё равно умудрялись оборачиваться и смотреть вслед. Юные спортсменки в этом районе редкость, а юные спортсменки в такую погоду – вымирающий вид, включающий двух бестолковых представительниц.

- Счастливая ты, Верка, – вдруг сказала Элла.

- Ты о чем?

- Посмотри на себя!

Я зацепила взглядом отражение в витрине. Сырые волосы – капюшон не помог, – схвачены в хвост, косметики ни грамма. Серость! Водостойкий макияж Кумачевой выглядел почти идеально, она будто сошла с обложки.

- И что, по-твоему, я должна там увидеть?

- То, что ты красива в любом виде, а я, хоть три слоя штукатурки наложи, жаба жабой останусь, - спокойно ответила подруга. - В чем секрет?

Призналась, что никакого секрета нет. Руки-ноги-голова на месте – и порядок.

- Да ну? – не поверила Эля. - Тогда ты не женщина, ты - межгалактический робот! Вся в себе сидишь, чем попало лицо мазюкаешь, людей пугаешь. Нельзя так!

- Не деньга, чтоб всем нравиться, - отрезала я, на бегу затягивая шнурок олимпийки. – Кому не нравится, пускай не смотрит.

Элька нагнала у остановки.

- Тпру! Ты чего, обиделась? С дубу рухнула, на меня дуться? Ну, да, глупость сказала, но я ж любя, – она развела руками. – Ну, Вер…

- Проехали, Эл.

- Точно?

- Честное пионерское.

Возвращались на маршрутке, замерзнув и вымокнув до нитки. Подруга бодрилась, а у самой зуб на зуб не попадал. Говоришь, не бывает холодных дождей в сентябре? Пожилой водитель, похожий на режиссера Михалкова, искоса глянул в нашу сторону и включил печку.

- Верк, а Верк, ты Сашку любишь? – вдруг спросила Эля.

- Люблю.

- Сильно любишь? – допытывалась она.

- А тебе зачем?

- Раз спрашиваю, значит, надо. Кстати, по зодиаку он кто?

- Стрелец.

- Плохо.

- Почему?

- Измены, ссоры, разочарования, - трагическим голосом поведали мне и подмигнули. - Тельцам больше с Рыбами везет. Или с Девами. Знакомые Девы есть?

- Элка, придушу! Какие Девы?! Я в астрологию не верю!

- Да шучу я, шучу, - она пихнула меня локтем, - про Деву так, наугад ляпнула. Не при чем тут гороскопы, просто вы с Сашкой… как это сказать?.. о, одноименные заряды!

- Отталкиваемся? – криво усмехнулась я.

- И ничего смешного! Тут плакать надо. Если вяжешь себя брачными узами, то вяжи не с кем попало! Он ведь приезжал в прошлом году, с дядь Сережей и теть Светой знакомиться? Помню вас вместе: ходют такие два чучундрика, тихие, правильные, улыбаются синхронно и друг за другом договаривают. Однояйцевые близнецы! Даже смеетесь одинаково, прикрыв рот ладошкой…

- Сама такая! Чем тебе Сашка не угодил?

- Всем угодил: и хороший он, и добрый, и порядочный… просто не твой.

Маршрутка притормозила у остановки, и разговор продолжился уже в подъезде.

- Глупости всё это. Мы любим друг друга.

- Так кто ж спорит? – развела руками Кумачева. – Любовь до гроба, костыли до старости. Только тебе нужен кто-то… побойчее. Кто-то способный на неожиданные, а, главное, оригинальные поступки. Думаешь, почему баскетболисты все как один женятся на толстушках, а художники в красных беретках – на Фрекен Боках с пылесосами? Потому что двум хозяйкам на одной кухне не ужиться, загрызут. Сашка – отличный парень, но больно уж вялый. Ни «бе», ни «ме», ни «кукареку», вечно будет ждать, что ты всё решишь, ты всё уладишь. Типичный «мужчина-сын», которому нужна, как говорят у нас на курсах, «женщина-мать». Она станет руководить, он – выполнять приказы, и в итоге родится очередная благополучная ячейка общества.

Я не видела Эллу такой серьезной класса, наверное, с восьмого, когда она плакалась мне, что жизнь кончена и по физике выходит «трояк».

- А ты у нас – типичная слабая женщина, - продолжала рассуждать Кумачева, - в том смысле, что скорее туфлю свою съешь, чем сделаешь первый шаг...

- Дай угадаю: я «женщина-дочь», и мне просто жизненно необходим свой собственный «мужчина-отец»?

С головой погрузившись в этику и психологию семейной жизни, она не распознала сарказма. С Элкой всегда так.

- Вот видишь, ты сама это осознаешь! Твой мужчина всё выгрызет и уладит сам, от тебя только и требуется, что быть рядом и поддерживать. Совьешь гнездо, наладишь быт, а он за это будет на руках носить и пылинки сдувать. Родишь ему троих детей...

- Идеальная жизнь, - пошутила я. – Теперь спать не смогу, буду искать своего идеального.

- Тебе всё хихоньки-хаханьки, а молодость уходит, - философски заметила подруга. Замуж ей надо, замуж, полцарства за любого «замуж».

- Эл, по-моему, ты передождилась. Заходи, чаю попьем.

- Не, я лучше домой. Спысы за пробежку.

Не привыкла, что «спасибо» теперь сплошь и рядом заменяют на это скользкое «спысы», как услышу, так передернет. Вот и сейчас передернуло.

- Ищи идеального, а то потом поздно будет, - приказала Элла на прощание. – Печенкой чую, он где-то рядом, но, зараза, хорошо прячется!

- Как найду – обязательно позвоню, - пообещала я, закрывая за собой дверь.

Сбросила грязные кроссовки, повесила куртку сушиться. Раритетные ходики в прихожей показывали семь утра, через час я должна быть в ординаторской. Прокравшись на кухню, включила чайник. «Электроприбор для нагревания воды и прочих гидро-бытовых нужд», - некстати вспомнилось мое первое дежурство. Есть не хотелось совершенно, не вдохновляла и ритуальная овсянка. Словно издеваясь, под столом смачно чавкал Наполеон Бонапарт. Вот у кого не бывает проблем с аппетитом! Мясо, рыба, пюре, гречка, геркулес – подчистую сметет и добавки попросит. «Наш дедуля совсем долбанутый», - вздыхала Анютка, пока кот терпеливо жевал нарезанную для эксперимента сырую морковь.

Взяла из вазочки твердокаменное печенье-галету, надкусила. Кумачевские тезисы сбили с толку. Завидую Скарлетт О’Хара. Эта упорная книжная дама легко выбрасывала из головы неприятности, а я думаю-думаю-думаю, сомневаюсь безо всякого толку, и проблема часто остается проблемой. Обижаться на Элку не стоило: неизвестно еще, кто для кого находка, болтун для шпиона или наоборот, но вся эта ее демагогия...

Мы с Сашкой понимаем друг друга даже не с полуслова – с полувзгляда. Он знает меня как облупленную, я знаю его, между нами нет и не будет недомолвок. Что еще требуется, страстная любовь? Ах, оставьте! Я вовсе не ханжа, но любовь в современном ее понимании – не больше чем инстинкт, временное широкомасштабное помешательство. Болезнь, которую человеку не вылечить, только терпеть, пока сама не пройдет. «Ромео, как жаль, что ты Ромео!» Все превозносят двух самоотверженных юных влюбленных, но разве они хорошо кончили? Не самый подходящий пример для подражания, да и не бывает так в жизни. Мыльные пузыри лопаются самое большее через полгода после венца, а вместо них проходят рутина и неоплаченные счета за свет. Ромео вечерами дрейфует от холодильника к телевизору, попивает пивцо и ловит момент, чтобы удрать на рыбалку. Вконец же затюканная постаревшая Джульетта доживает свой век у плиты, ставя на ноги орущих отпрысков, а потом и отпрысков их отпрысков. Фонтан страстей с предсказуемым финалом. Никто не говорит, что меня ждет нечто особенное, просто замуж выхожу морально готовой. Если заранее не ждать фонтана, то и плиту, и пивцо, и холодильник воспринимаешь спокойно. Так не лучше ли довольствоваться ровными и стабильными чувствами? Выбирать головой, а не какими угодно местами; любить той тихой, часто незаметной окружающим любовью, когда супруги - прежде всего друзья, близкие друг другу люди. Так живут мои родители, так хочу жить и я.

Стоит ли бросаться в омут и искать «идеального», если «тот самый» давно уже найден, а небо над головой относительно ясно и безоблачно?

***

Канареечно-желтая «тройка» свернула на перекрестке, лишая последнего шанса себя догнать. Я скрипнула зубами. Придется идти пешком и в конце пути краснеть за свое опоздание. Можно, конечно, пошиковать и вызвать такси (шутка ли – через полгорода пешком?), но горький опыт напомнил, что всегда быстрее выбраться на своих двоих, чем дождаться заказанной машины.

Твердя, как заклинание, что хуже быть не может, я прибывала шагу. Накрапывающий еле-еле дождь перешел в ливень, а мой зонтик отправился в школу вместе с Анькой. Что ж, проверим теорию насчет «заразы к заразе».

Апофеозом доброго утра стали новые туфли. Понадеялась на маршрутку, думала, похожу немного и сниму, а в ординаторской всегда наготове пакет с балетками. Индюк тоже думал, и где он теперь? Если первые четверть часа были терпимыми, то уже у супермаркета пришлось остановиться: в мою удобную, но не разношенную толком обувку точно битого стекла напихали. Правильно, к любым туфлям привыкают медленно и со вкусом, дефилируя по квартире и задирая ноги перед зеркалом, а не мчатся куда-то по сырости до ломоты в икрах. Окажись у меня сейчас лишнее царство, я бы, не торгуясь, отдала половину за возможность доехать до работы, а вторые полцарства – за возможность доехать вовремя.

Ливень стих так же быстро, как и начался, но было уже все равно. Словно сомнамбула, я двигалась к намеченной цели. Тихонько подвывала, стискивала зубы и шла дальше. Только раз позволила себе отдохнуть и присела (читай: упала) на влажную после дождя скамейку. Каплей больше, каплей меньше – особой разницы нет, и так вся мокрая... курица. Подперев ладонью щеку, бездумно смотрела на плывущий по луже кленовый лист. Спешить теперь некуда, хотя бы дух переведу.

От бестолкового созерцания оторвало хриплое карканье. На ветке клена сидел большой ворон. Поймав мой взгляд, птица прыгнула на соседнюю ветку и каркнула снова.

- И тебе привет, птичка, - пробормотала я, убедившись, что поблизости никого нет.

Ворон склонил голову набок. Он никуда не торопился.

- Карррр!

Не знаю, от чего, но мне вдруг стало неловко. Потянуло сказать что-нибудь уместное... или просто что-нибудь сказать.

- А я тут… сижу, - глупее не придумаешь, но почему бы не поболтать с умным вороном?

Птиц качнулся на своей ветке и спустился ниже. Моргнул блестящим черным глазом. Либо у меня галлюники, либо очередной его отзыв и впрямь был нелестным. Ишь ты, поборник тунеядства!

- А вот ругаться не надо! Я ноги натерла, ясно?

- Кррра! – ехидно откликнулся ворон. Похоже, дурой обозвал, если не хлеще.

- Сам такой! – обиделась я.

- Кыррр! Кра!

- Я сказала, сам такой. Прихехешник!

- Карр?

- Английский, - пояснила я, морщась. – В Тауэре вас любят, особенно таких наглых как ты. Кормят бесплатно, холят и лелеют, лишь бы к врагам не улетели, так что это твой шанс. Дерзай, птичка.

- Крух, - с неприязнью сказал ворон, одним коротким «крухом» выражая всё, что он думает о Туманном Альбионе, Тауэре и обо мне в частности.

- Не хочешь в Англию? И кто из нас после этого дурак?

Дожили, пререкаюсь с птицей! Молодец, Вера, нашла себе брата по разуму.

Попробовала встать и взвыла: ноги не только щипали, но и гудели от быстрой ходьбы.

Пернатый собеседник спикировал на землю, брезгливо отряхнул лапы и принялся ходить туда-сюда, время от времени косясь на меня. Давил на совесть. Дрессированный, наверное. Крупный, лоснящийся, перо к перу – эта пташка не жаловалась на жизнь.

- Мне всё равно, что ты думаешь, Кар-Карыч, - вздохнула, жалея, что нельзя сбросить туфли прямо тут: потом под страхом смерти не надену. – Меня нотации ждут – вам и снилось. Ненавижу опаздывать, но так получилось

Черный наглец чуть расправил крылья, точно пожал плечами. С ума все по-своему сходят: кого-то черти навещают, кого-то – гномики, а кого-то – вот, зверюшки, сверх меры разумные... И зачем только язвлю? Конечно, глупая птица не может понимать, о чем ей толкуют, будь она хоть трижды дрессированной. Вряд ли хозяин хоть раз беседовал с питомцем о Тауэре, наверное, натаскивал, на всякие фокусы. Но, что ни говори, занятный малый. Не будь так больно, подивилась бы чудесам дрессировки.

- Кыш! – махнула рукой с каким-то дурацким любопытством: улетит или нет?

Птиц отпрыгнул на метр, демонстрируя могучий размах крыльев. Каркнул возмущенно:

- Кырррра!!!

Усовестилась. Плохое настроение – еще не повод портить его другим.

- Прости, Кар-Карыч. Я, на самом деле, добрая, просто сегодня не мой день. Послушаю тебя, пойду за нагоняем... вот только встану... Ох!

Боль в ногах будто бы уменьшилась, и с десяток шагов я прошла довольно легко. Обернулась: по пустынной секунду назад «стометровке» сновали люди, а ворон исчез, словно его и не было. Ни шума крыльев, ни сварливого «каррр» на прощание. Уж не примерещился ли он мне?

***

До места назначения с горем пополам добралась в начале девятого, чувствуя себя марафонским гонцом и покорителем Джомолунгмы. Выглянувшее солнышко подсушило куртку и брюки. Причешусь, подкрашусь и буду как новая.

- Вер, привет! – кивнула пробегавшая мимо Карина. – Опаздываешь!

Отмахнулась, мол, всякое бывает. В туалете быстро подправила марафет, провела расческой по волосам, зализала их в хвост. Как любит повторять Анютка, красотой мир вы не спасете. А мы и не планируем.

Из ординаторской доносились голоса. Рискую здоровьем и стучу.

- Не заперто!

Интерны примостились на диванчике, как три девицы под окном. Гайдарев украдкой сунул Толяну купюру. Спорили, что не приду? Надо стребовать свою долю. Воропаев сидел за столом и что-то писал. Он был не в духе.

- Явление Христа народу, - проворчал зав терапией, не поднимая головы. - Почему опоздали?

- Извините, пожалуйста. Честное слово, я не специально, просто…

- Просто, Соболева, ничего не бывает, только внебрачные дети и смерть на войне. По правде говоря, причина меня не интересует, а вот следствие…

- Отдежурю, - спешно сказала я, - отчет составлю. Объяснительную могу написать.

- Уж будьте так любезны, - он поставил последнюю точку и отложил лист, - и постарайтесь, чтобы это не стало привычкой. Сологуб, введете коллегу в курс дела!

- В общем и целом, дело такое, - зашептал Ярослав. - Полдня на амбулаторном, полдня помогаем Игоревне. Куда вначале хочешь? Им, - кивок на Дэна с Толяном, - все равно.

- Мне тоже.

- Тогда давай к Игоревне, а после обеда, когда народу поменьше, можно и на прием. Артемий Петрович, - уже громче добавил он, - мы с коллегой к Игоревне.

- Да мне плевать, Сологуб, мое дело маленькое: поставить задачу, принять результат. Главное, действуйте в рамках УК РФ да про отчеты не забудьте.

Амбулаторный прием – своего рода проверка на новенького. Очереди, бесконечные по утрам и соизмеримые лишь после обеда, и то как повезет. Больные, кашляющие в самую жестокую жару и упорно твердящие, что «третий день в кишках колет» - это вам не Петрук с ангиной.

- Ты идешь? – спросил Гайдарев. В ординаторской остались только я и он.

- Иду. Уй!

Было бы легче, если мои несчастные ноги просто бы отрубили!

- Ты чего?

- Натерла, - выдохнула я и сбросила туфли, ища в тумбочке пакет со сменкой.

- Нифига се! – присвистнул Дэн.

Впервые я была с ним согласна: мозоли полопались, две из них даже кровили. От одной мысли, что придется совать ноги в балетки, становилось плохо.

- Дэн, - позвала я, - у тебя пластырь есть?

- Щас вернусь. Сиди здесь и никуда не уходи, - приказал он.

Заверив, что не сойду с этого места, намочила в раковине чистую тряпку и обмотала пострадавшую ступню. Хорошо-то как! Век бы сидела.

Гайдарев вернулся с коробочкой бактерицидных пластырей, ватными дисками и перекисью.

- На вот, обработай, чтоб заражения не было.

- Спасибо.

Закусив губу, обработала пострадавшие места. Перекись шипела, пуская белые пузыри.

- Какие у тебя, Соболева, ноги маленькие, - хмыкнул Гайдарев, - реальная Золушка.

- Зато с обувью проблем нет, - отшутилась я, - в детской можно ходить. Аньке вон на свою ногу кроссовки выбирала.

- Кто это - Анька?

- Сестра поэта. Благодарствую, добрый молодец, от жестокой смерти меня спас. Пошли, что ли, над Змей Горынычем изгаляться?

- Не в курсе я насчет Горыныча, красна девица, - включился в игру Денис, - а вот одного Кощея точно приметил. И даже догадываюсь, где спрятана его смерть…

***

Они столкнулись на пятом этаже. Ведьма испуганно шарахнулась, но быстро пришла в себя и натянула фирменную снисходительную усмешку.

- Доброе утро, – процедила она.

- И вам не хворать.

Они вместе вошли в лифт и стали рядом. Медсестра Лейля попыталась слиться с зеркальной стенкой, а молодой анестезиолог Игорь скрылся за научно-популярным журналом. Трудно быть нечистью, но иногда полезно.

«Тьфу, напугал! Зачем так выскакивать?» - перешла она на мысле-речь.

«Что-нибудь случилось? Ты какая-то пришибленная»

«Зайдешь ко мне… Стоп, ко мне нельзя! Жду на стоянке через десять минут»

«Это терпит?»

«Нет! - отрезала женщина. - Не терпит. Это приказ!»

«Хорошо, хорошо, зачем так орать? - маг ободряюще ей улыбнулся. - Правда, у нас с тобой не те отношения для совместных прогулок по стоянке. Люди не поймут»

«Чихать мне на людей! Пожалуйста, хотя бы раз в жизни обойдись без шуточек!»

«Успокойся, вон уже кнопки «рыдают». Жалко спонсорское имущество... Да приду я, приду, не шипи. С одной лодки, как говорится, не выпрыгнуть».

Проводив спутницу взглядом, маг свернул к приемному отделению. Попасть на стоянку можно и более простым путем, однако ему выпал уникальный шанс убить сразу двух зайцев. Очередь двигалась медленно, мужики меж собой ругались, а культурные старушки обсуждали чужие и собственные болячки. Подросток-неформал тыкал пальцем в плакат «Профилактика ОРЗ», вумная барышня с обмотанным вокруг цыплячьей шеи лиловым шарфиком уткнулась в электронную книгу.

- Молодой человек! – наперерез кинулась бабуля из тех, что бросают на борьбу с произволом все потаенные резервы своих тщедушных сухих телес. – Вот куда это годится?! Тыщу лет одну девку смотрят! Сколько нам ждать прикажете?

Очередь согласно загудела, народное возмущение достигло своего пика. Нашли козла отпущения. Так и подмывало спросить: «А девка молодая и симпатичная?», но вместо этого он скорбно развел руками:

- Граждане, вопросы не ко мне. Обратитесь к начальству.

Маг прошел бы мимо, не вцепись бабуля-активистка.

- Сыночек, ну помоги! – взмолилась она. – Начальства твоего днем с огнем не сыщешь, а ты тут все-таки свой.

Он порадовался и одновременно пожалел, что не носит положенного бейджика.

- Эх, что с вами делать? Попробую. Кто хоть принимает?

- Дык Анатолий Геннадьевич. Шут его знает, кто такой, первый раз слышу!

Знаком испросив тишины – тишина воцарилась мгновенная и мертвая, – он забарабанил в дверь. Долго ждать не пришлось.

-Блин, вы чо, по-русски не понимаете?! – рявкнул бас с той стороны. - Заняты мы, говорю!

«Нет предела человечьей наглости!» - мысленно восхитился маг и гаркнул что есть силы:

- Анатоль Геннадьич, бабку пусти без очереди!!!

Поток матов из-за двери иссяк, будто кто-то повернул невидимый вентиль. Из кабинета козочкой выпрыгнула девка, а вслед за ней, испуганно озираясь, показался Анатолий Геннадьевич собственной персоной. Очередь кровожадно оскалилась, нарушитель же спокойствия успел удалиться под шумок.

- З-заходите по порядку. Слышь, Дэн, по ходу, показалось…

***

Она дожидалась в машине и нервно курила. Алые ногти левой руки постукивали по приборной панели. «Дворники» гоняли по лобовому стеклу крупные дождевые капли. Не пойми что творилось нынче с погодой: дождь начинался и тут же заканчивался, вновь начинался и опять заканчивался, и так по десять раз на дню.

- Почему так долго?

Он весело фыркнул. Долго? Смотря с чем сравнивать. Три минуты – ничто для седого мироздания и целая вечность для комара, которому суждено появиться на свет только затем, чтобы сдохнуть спустя двадцать четыре часа.

- Я как материнский капитал, не одной тебе нужен. Рассказывай, что за тайны мадридского двора.

Вместо ответа ведьма достала из сумочки конверт.

- Нашла сегодня на столе, как оно туда попало – черт его знает. Кабинет вверх тормашками, документы в дерьме (не кривись, не в том, что ты подумал), весь мусор на полу, но сейф цел. Уборщица клялась и божилась, что еще утром ничего не было.

Бедная тетя Маруся, провинилась уже дважды.

- Чудеса на постном масле, - маг взял конверт, но вскрывать не спешил.

- Не трясись, бомбы там нет, сибирской язвы тоже. Я ведь не вчера родилась, сразу всё проверила. Откуда он только взялся на мою голову?

Белый конверт, где вместо адресата стояла их обычная прямоугольная печать, но не было марки и адреса отправителя, содержал в себе листок. Печатные буквы стандартного шрифта гласили:

Раз, два, три, четыре, пять – мы идем тебя искать! Кто не спрятался, мы не виноваты.

- Как низко и пошло. Кто-то из архаровцев резвится, - констатировал он. – Печать-то родная. В прошлом году к тебе писал один псих. Поймать и наказать, в чем проблема? Посоветовать пытку?

- Посмотри на него, - без улыбки попросила женщина.

- Уже смотрю.

- Хорошо посмотри!

Зрение сделало кульбит и перестроилось на магическое. Мир вокруг полыхал радугой аур и эмоций, но он сосредоточился на письме.

- Ничего необычного, простая бумажка…

- В том-то и дело, что ничего! Совсем! Ни ауры, ни оттиска личности – пустое место! Думаешь, пришла бы плакаться, сумей найти их сама? Впервые надо мстить, а мстить некому!

Маг прищурился. Он-то искал следы мелких пакостей, а ларчик просто открывался. Конверт действительно был никаким, ни плохим, ни хорошим. Аккуратно заштопанная черная дырочка.

- Что ты на это скажешь?

- Печать настоящая. Наши тут никоим боком, это я тебе гарантирую, а в остальном, а в остальном... – он перечитал послание. – Тебя ищет компания маньяков-инфантилов, имеющих доступ в наш храм здоровья. Было бы смешно, не будь всё так грустно.

- Можно вычислить, кто это?

Он отрицательно качнул головой.

- Исключено, разве что методом Холмса.

- Почему? Ты же мастер, а как следы не затирай…

- Вспомни-ка мой первый день и твою фирменную проверку на вшивость.

Она хохотнула с хрипотцой. Зачем вспоминать? Тот день четырехлетней давности и на смертном одре не забудешь!

- Ты о фантоме?

- О нем, родимом. Так вот, то была шуточка из младшей группы.

- Что же мне делать? – ведьма вытянула новую сигарету, почти до фильтра скурив предыдущую.

- Хотел бы я знать, - пробормотал он, откинувшись на спинку сиденья. - Печорин что-то мудрит со своим вампирятником, дома раздрай, а теперь еще и твоим маньяки. Этот город слишком тесен для нас троих... пятерых... нет, уже семерых.

- О чем это ты?

- Мысли вслух. Главное, не показывай, что испугалась. Веди себя естественно, но будь начеку и следи за контактами, любыми. Конверт лучше сожги, не мотай себе нервы. Всё равно проку от него...

- Узнаю, кто это – отравлю, - прошипела ведьма. - В жертву принесу! Утоплю, оживлю и зарежу!

На горизонте замаячил подходящий фрагмент головоломки.

- Сколько тебе лет?

Бессмысленность и несвоевременность вопроса заставили ее ответить честно:

- Сорок один и три месяца. Зачем тебе?

- Нет, ерунда получается, - маг прикрыл глаза, вспоминая, - это было бы слишком просто.

- Объясни толком, - потребовала она, - все равно ведь узнаю.

- Есть одна идейка на уровне общего бреда. Тебя хотели найти? Поздравляю, уже нашли!

Глава восьмая

Чайник мира

Можно любить тех, кому приказываешь, но нельзя говорить им об этом.

А. де Сент-Экзюпери

С тех пор, как наша команда впервые переступила больничный порог, прошло чуть больше трех месяцев. Рабочие дни сменяли друг друга, их разбавляли плановые (или не совсем плановые) ночные дежурства. Чехарда больных и диагнозов стала привычной, заковыристые задания – решаемыми; появлялись друзья, но не обходилось и без неприятелей. Меня, например, сразу и навсегда невзлюбила Вероника Антоновна Ермакова, бывшая Воропаевская подопытная, а вместе с ней «летучий отряд» местных сплетниц. Удивительно, какого слона может раздуть из скромной мухи случайная сплетня, попади она в умелые ручки! Но я, сама того не ожидая, поставила «отряду» шах и мат: подружилась с их некоронованной королевой Кариной. Сплетницы отстали, а вот Ермакова по сей день цепляется. В одни ворота игра: я ее попросту не замечаю.

Отношения с тремя товарищами балансировали между вооруженным нейтралитетом и «холодной войной». Проще всего оказалось с Дэном, если отбросить заскоки, он толковый парень. По крайней мере, с ним можно договориться.

Договариваться с Толиком всегда непросто, а иногда и опасно: чуть что – сразу морду кирпичом и на таран. Число ссор и потасовок, где он участвовал прямо или косвенно, росло в геометрической прогрессии. После очередной стычки Воропаев отправлял его облагораживать территорию, разгружать медикаменты, помогать с покраской-побелкой-обработкой – в общем, направлял поток энергии в мирное русло. Принес ли сей метод плоды? Трудно сказать. Облагородиться больница-то облагородилась, но разрушительной энергии в Толяне меньше не стало.

Что касается Сологуба, то эта темная лошадка любила показать зубки. Он рвался применять новейшие методики, которые обычно шли вразрез с реальностью, составлял опросные листы длиной в километр и под благовидным предлогом подсовывал их больным. Вечно спорил, обожал качать права, ратовал за демократию и свободу слова. Воропаев же, не приемля ни того, ни другого, пресекал бунты на корню и лечил активиста старым дедовским методом: муштрой да дежурствами почем зря. Авторитет руководителя не вызывал нареканий, поэтому Сологубу не оставалось ничего другого, как закусывать удила и выполнять положенные нормы. Реваншистских настроений он, правда, не оставил. А с виду робкий такой, на суслика похож. Верно говорят: не суди о книге по обложке.

Артемий Петрович – отдельная тема для беседы. Слабая надежда поладить с ним погасла еще в конце сентября. Словно поставив цель создать для нас филиал преисподней, заваливал работой по самый нос, цеплялся к каждой мелочи, язвил по поводу и без, причем, так, что за ушами пекло. Готова поспорить, ему доставляло особое удовольствие довести до точки, понять, насколько нас хватит. Но, что самое любопытное, до прямых оскорблений Воропаев не опускался. Остальные ругали на чем свет стоит, чтобы через пару часов забыть, а он нет. Если и оскорблял, то культурно, не выходя за рамки приличий, что, впрочем, не мешало гуманному руководителю проявлять фантазию.

- Сволочь! Сволочь! Сволочь! – рычал Дэн, отжимая тряпку. – Как... так... можно?!

Тряпка жалобно хлюпала, Гайдарев бесился и выкручивал сильнее. Со стороны всё это выглядело так, будто он играет в Отелло, который за неимением дивана и подушки решил утопить Дездемону в пруду.

- Я же говорила, что гипотония. Ты чем слушал? - принесла еще одно ведро и швабру. Наша четверка драила процедурную, расплачиваясь за ошибочные диагнозы.

- Блин, да какая разница?! – Толян чихнул, подсыпая порошка. – Какая разни?.. А-А-АПЧХИ!!!

Тут он споткнулся, налетел на ведро и устроил в процедурной чемпионат мира по плаванию. Гайдарев взревел, как раненый буйвол. Будто не мыли ничего, вся грязь с водой вытекла.

- Твою ж мать!!!

Что тут скажешь? И смех, и грех.

Но больше всего от заведующего терапией доставалось вовсе не Денису или тому же Толику, а мне. Забыли карточку в ординаторской – почему не проследила? Отчет за сентябрь не сдала – ишачьей пасхи будем дожидаться? Ткачев водку в палату протащил – мечтала о прекрасном и не заметила? И так до бесконечности…

Причина подобного отношения выяснилась позже, когда я поменяла местами два слова в диагнозе на четыре с лишком строки. Случайно, конечно, но попробуй, докажи! Видя, что еще чуть-чуть, и меня вновь опустят ниже плинтуса, первой ринулась в атаку:

- Артемий Петрович, ну почему?

- По кочану, Вера Сергеевна, - бросил он, - единственный возможный ответ на «почему». Вариант на «что делать» Вам вряд ли понравится.

- Почему вы придираетесь ко мне? Сильнее грузите, придираетесь, постоянно издеваетесь? Ошибись так Гайдарев или Малышев, Вы бы им слова не сказали, а мне... – остаток фразы услышал разве что мой нос, и то не ручаюсь.

- А не кажется ли вам, интерн Соболева, что у вас зашкаливает самооценка? – его звонкий голос был непривычно вкрадчивым.

Захотелось забрать слова назад и подавиться ими на месте. Где вы, саркастические заготовки, ставящие противника в тупик? В любой мало-мальски известной книжке героиня играючи отошьет оппонента, доказывая собственную крутость, и чихать ей, что оппонент куда старше, крупней и опытней. У нас помимо всего прочего добавлялось еще «умней, наглей и опасней», но, сказав «а», говори «б». Промолчи я сейчас, и все оставшиеся месяцы буду плясать под его дудку. Вот уж нет уж!

- Нет, не кажется! Вы относитесь ко мне предвзято.

- Вы так считаете? – почти дружелюбно спросил Воропаев.

- Я в этом уверена.

Спичка подожгла последний мост и потухла. Отступать некуда, позади Москва, только досталась мне отнюдь не роль Кутузова. Кутузов стоял напротив, крутя в пальцах сточенный карандаш и щуря два абсолютно целых зеленых глаза.

Где-то с полминуты мы играли в «гляделки». Победила дружба. Пол и стены, вступив в сговор с хозяином кабинета, молили взглянуть на них повнимательнее, однако я не вняла мольбам, за что была удостоена одобрительного хмыка. Одно короткое «хм» в устах Воропаев могло выражать десятки разнообразных эмоций, от гнева до восхищения. Как часто доводилось слышать от него первый и как редко – второе!

- Ну что ж, давайте поговорим откровенно.

Отбросив карандаш, зав терапией оказался рядом. Теперь я поняла, что он действительно высокий. И здорово испугалась, когда он вот так навис надо мной.

- Признаюсь, с вас я требовал немного больше, чем с других. Не догадываетесь, почему?

Испуганно мотнула головой. Понимая мое замешательство, он позволил себе полуулыбку: уголки губ чуть приподнялись, а в глазах мелькнул огонек. Победу празднует, ведь теперь я не то что не возражу – «да» и «нет» клещами тянуть придется.

- Чтобы там не говорили, я не бог и не хочу им стать, но пока вы – да-да, именно вы, – не прекратите деградировать, буду чинить подлянки, невзирая на угрызения совести, - серьезно так заявил Артемий Петрович.

Деградировать? Именно я? Да как он смеет?!

В течение всей сознательной жизни я только и делала, что работала над собой – понимала, что с неба ничего не падает, а тому, что само плывет к тебе в руки, скорее всего просто не суждено потонуть. Училась, как каторжная, посещала курсы иностранных языков, входила во все какие только имелись молодежные организации нашего города. Школу заканчивала с медалью... правда, с серебряной. Поступала сама, училась на бюджетном... правда, до поры до времени. Все зачеты и экзамены сдавала сама, кроме тех, где предлагалась «альтернатива»: либо плати, либо беги домой за паяльником и лопатой. Все «курсовики» и диплом писала сама, оккупируя библиотеку. В универе была одной из самых активных активисток, а начиная с третьего курса еще и подрабатывать успевала.

Я никогда не стояла на месте: читала только качественную, одобренную поколениями художественную и научную литературу, следила за новшествами в медицине, развивала память и логическое мышление. И сейчас не стою – читаю, слежу и развиваю. На работе провожу столько, сколько действительно требуется, а не гипнотизирую часы, как некоторые. Меня даже в социальных сетях нет – не до того, а этот... н-нехороший человек еще поет о деградации!

- Да как вы?!.. – умолкла. Он же всё заранее просчитал, включая этот ничтожный писк!

- Оставьте вопли погорелому театру. Так уж и быть, поясню широту своей мысли. Вы можете куда больше, чем думаете, когда не прячетесь в кустах и не строите попранную невинность. Иногда я кричу без повода, просто потому, что захотелось. И что же? – он скрестил руки на груди. – Будете вспоминать, где ошиблись? Ну, разумеется, будете. Даже зная, что нигде не накосячили, всё равно станете копаться. А знаете, почему?

- Почему?

- Потому что вы, моя дражайшая Вера Сергеевна, еще большая подхалимка, чем Ярослав Витальевич, но у него хотя бы свои взгляды есть, и он им верен. Вы же хотите быть хорошей для всех, никого не оставив в накладе. Так не бывает, Соболева, невозможно угодить сразу всем. Раневскую уважаете? Так вот, лучше быть дельным человеком и ругаться матом, чем тихой интеллигентной тварью.

Я жалела, что вообще затеяла этот разговор, но в глубине души вскипала самая настоящая ярость. Страх перед Воропаевым и старый страх быть осмеянной отчаянно боролись с этой яростью... и проиграли.

- Чего вы добиваетесь? – спросила я, повторяя его жест – руки на груди. – Хотели разозлить, задеть, оскорбить или всё сразу? У вас получилось. Дальше-то что, желаете узнать мое мнение? Уверяю, оно вам не понравится, ибо ничего лестного по этому поводу рассказать не смогу.

- А вы попробуйте, - совсем другим голосом предложил Артемий Петрович и сделал два шага назад. Вернулась способность нормально дышать, словно я весь день пролежала под завалами, а теперь меня оттуда вытащили. – Не стесняйтесь.

Будем считать, что разрешение на бунт получено. Беззвучно вздохнула, успокаивая нервы. Вдох-выдох, вдох-выдох. Скажу, и будь что будет.

- Я не тварь, не тихая и не громкая, Артемий Петрович, просто не люблю лезть под поезда. Представьте, что я ругаюсь с вами изо дня в день, спорю, держу... дерзю... веду себя дерзко – хорошо? Навряд ли, вы меня стопроцентно уволите или того хуже, а я работать хочу, понимаете? Просто работать! Говорите, Сологуб верен взглядам? – на этом месте я запнулась. Не возводи напраслину, Вера, оставь желчь для пищеварения. – Хотя речь не о нем. Все мы успели «отличиться», и я себя не оправдываю. Дело в вас, не так ли? В вас и вашей поведенческой линии. По-моему, вы слишком много на себя берете...

- А ведь всё так славно начиналось, - посетовал Воропаев, вклиниваясь самым беспардонным образом, – особенно сильно прозвучало это «просто работать». Песню испортил переход на личности и, пожалуй, намек на дальнейшее хамство, но, в общем и целом, вы молодец. Можете быть свободны.

- Я... что?

Зав терапией рассмеялся. С неудовольствием отметила, что у него приятный смех: не вымученное хихиканье, не «заразительный» хохот начальника, не гусиный гогот, как у Толи Малышева, и не конское ржание. Многие выглядят комично, когда смеются, Воропаев же комичным не выглядел. Каким угодно, только не комичным.

- Мне глубоко безразлично, в чем заключается ваше мнение, Вера Сергеевна, я лишь хотел убедиться в его наличии. Считайте, что шалость удалась. Ни слова больше не скажу, если оно не будет относиться к делу, можете так и передать сусликам. До осени доживем и распрощаемся, больше нервов сохраним. Не смею задерживать.

Он по-прежнему стоял от меня в двух шагах, не делая попыток отойти к столу или приблизиться. Стоял и наблюдал, расслабленный, расчетливый, – настоящая тихая тварь. Кому и, главное, что мы пытались сейчас доказать? Каждый остался при своем.

- Раз так, - я растянула губы в улыбке, не заботясь о ее натуральности, - то не смею задерживаться. Всё правильно, надо знать свое место, а на мое вы мне только что более чем корректно указали. Спасибо. Наверное, это безумно сложно – смешивать с грязью, и очень опасно, ведь всё, что вы скажете, незамедлительно используют против вас. Сколько выдержки нужно иметь, сколько силы, сколько, не побоюсь этого слова, храбрости...

- Достаточно. Хамство не украшает женщину, Вера Сергеевна, а вы, несмотря на более чем универсальный стиль, всё-таки женщина.

Похоже, я покраснела. От злости. Универсальная, говоришь? А вот это уже не твое собачье дело! Сволочь, сволочь, хамская сволочь! Ощутимо задрожали губы, в уголках глаз набухли будущие слезы. А вот возьму и не заплачу, не доставлю ему такой радости! Марафет, опять же, поплывет.

- Хамство не украшает никого, а указывать человеку на его недостатки, никак не связанные с профессиональной деятельностью, - мой голос срывался на окончаниях, - если этот человек находится у тебя в подчинении, не только низко, но и подло, потому что... он тебе даже возразить толком... не сможет... Что это за авторитет такой сталинский? Да с вами просто никто связываться не хочет! Или боятся, как я, или времени жалко... Вы не ответили: чего добиваетесь?! – я сорвалась-таки на визг. – Хотели хамства? Так буду хамить! Избавиться мечтаете? Так увольте, как-нибудь переживу! В Хацапетовку поеду, в Африку, на Марс улечу – всё лучше, чем здесь, с вами! Объясните недо-женщине, в чем она провинилась, и я уйду. Прямо здесь заявление напишу, сама его у Крамоловой заверю, только скажите...

- Отставить истерику, - он сунул мне чашку с водой, которую я поначалу оттолкнула. Тактику сменил, строит из себя заботливого. – Пейте, иначе взорветесь. Пейте-пейте!

Взяла чашку (лишь бы отвязался) и осушила тремя быстрыми глотками, продолжая гипнотизировать Воропаева. Надеюсь, что отразившиеся во взгляде чувства отобьют его желание издеваться.

- Вера Сергеевна, я прошу прощения за грубые слова. О, бриллиант души моей! Признаю, что был сотню раз неправ...

Хрупс! Чашка выскользнула из ставших вдруг ватными пальцев и, конечно же, раскололась, но Артемий Петрович будто бы не заметил этого, продолжая нести чушь:

- ...и готов своею презренною кровью смыть это оскорбление. Что мне сделать, о прекраснейшая из прекраснейших? Хотите, на колени встану? Или пробегу вокруг гинекологии, выкрикивая ваше имя?..

Не знаю, как так получилось. Правда, не знаю и знать не хочу. Видимо, клоунада в исполнении Воропаева стала контрольным выстрелом по моему терпению, потому что я размахнулась и, как в дешевых мелодрамах, влепила ему пощечину. Вот только героини мелодрам обычно замирают с гордым видом, любуясь делом рук своих, или дышат, аки загнанные лошади, я же взвыла и схватилась за ладонь. Больно-то как!

- Отличный удар, - похвалил Артемий Петрович, потирая щеку. Заморгал: ему и впрямь было больно. - Жаль, что вся сила в замах ушла.

Ярость как ветром сдуло. Боже, что я наделала?! Это уже не оскорбление, это... это... избиение! Сопротивление начальнику, в армии за это в тюрьму сажают... Что я несу, какая армия?! Я только что ударила Воропаева. Воропаева! Взяла и вот так запросто дала по мордасам! Уж пощечины-то он точно не простит. Зачем только рот открыла? Из этого самого рта вырвался всхлип.

- Артемий Петрович, я не хотела... я не хотела, простите! Пожалуйста, не увольняйте меня, - сдавленный шепот откуда-то из кишок. Не до конца понимая, что творю, бухнулась на колени, чудом не зацепив остатки чашки. Слез почему-то не было. – Пожалуйста...

- Вставайте. Немедленно. Я сказал, поднимайтесь! – он ловким движением сгреб осколки и отправил их в мусорное ведро. Две практически равные половинки, чашка треснула посередине. Заговорил быстро: – Идите работать и постарайтесь забыть то, что мы тут друг другу наплели. Постараетесь?

Я подавилась сухим всхлипом. Господи, пошли мудрости, терпения, понимания и крепкого здоровья той самоотверженной женщине, которая связала свою судьбу с Воропаевым, потому что эти нехитрые блага нужны ей, как никому!

- Я вас не увольняю, - очень тихо сказал Артемий Петрович, помогая подняться. Пострадавшая щека его алела, как советский флаг, а невозмутимое прежде лицо было... странным, - только никогда – слышите? – никогда больше не становитесь на колени.

***

«Электроприбор для нагревания воды и прочих гидро-бытовых нужд» вышел из строя нежданно-негаданно. Сколько ни щелкали кнопкой включения, сколько ни вынимали его из розетки – чайник умер, и не в наших силах было его воскресить.

- Печаль-беда, - вздохнула Жанна, похлопав страдальца по пластмассовому боку. – Сестринский Тузик сдох еще летом, все на этого товарища надеялись. Надо Антонычу отнести, вдруг сообразит, что тут можно сделать?

Доставить покойного к завхозу вызвался Сологуб, все остальные направили стопы в буфет, прихватив с собой банку кофе и сахар. Ту растворимую бурду, которой потчевали в нашем буфете, не соглашался потреблять даже ко всему привычный Сева, а он, как уже довелось убедиться, ел всё, что плохо лежало и теоретически годилось в пищу. Мадам Романова готовила супругу «сиротские» бутербродики в полпальца толщиной, старшая медсестра пекла для него пирожки, но парень всё равно не наедался, оставаясь таким же худым и нескладным. «Не в коня корм, - сокрушалась Игоревна, вручая Жанне очередной промасленный пакет. – На, корми своего обормота».

- Ребя, да чо мы фигней страдаем? – удивился практичный Толян. – Раз нужен только кипяток, пошли к Воропаеву, у него свой.

- А давай сразу к Крамоловой, - лучезарно улыбнулась медсестра. – Чего уж мелочиться? Нас много, одного чайника не хватит. Как вам идея?

- Жанна имеет в виду, что идти к Петровичу себе дороже. Если по отдельности – вопросов нет, поделится, но нашу банду он пошлет куда подальше и будет прав, - объяснил Сева. – Можем, конечно, рискнуть…

- Не, народ, вы как хотите, а я к Воропаеву не пойду, - заупрямился Дэн. – У нас с ним друг на друга аллергия… а-апчхи!.. и кариес во всех местах.

Путем голосования решили, что для здоровья куда полезней сходить в буфет. Из двух зол нормальный человек выберет меньшее, а не наоборот.

- Верк, ты идешь?

Я изобразила вдумчивое изучение карточки Милютина В.В., которого мне предстояло навестить после обеденного перерыва.

- А? Ой, ребят, я, наверное, не пойду. Не голодная что-то, да и дел по горло. Вы идите, обедайте, за меня не переживайте.

- Да мы и не переживаем, - Толян во всем предпочитал честность.

Карина с Жанной уговаривали не сажать желудок и выпить хотя бы кружку чаю. Заверила подруг, что мой желудок крепко стоит на ногах и садиться не собирается. Ему не впервой, он закаленный в боях солдат.

Когда все, наконец, ушли, унося прочь сахар, достала из тумбочки свою чашку, наспех сполоснула в раковине и отправилась клянчить кипяток у Артемия Петровича. Не признаваться же ребятам, что в карманах – ни копейки: кошелек где-то посеяла, Маша-растеряша. Денег там было всего ничего, рублей сто двадцать от силы, плюс несколько визиток, дисконтная карта салона обуви и маленький набросок на листе в клетку, но всё равно обидно. Расплатившись за проезд, убрала его в сумочку и хватилась пропажи только после обхода. Занять у кого-нибудь было совестно (люди от зарплаты до зарплаты, да и не люблю без особой нужды в долг просить), а стойкий оловянный желудок урчал всё требовательнее. Как назло, сегодня проспала и не успела позавтракать, так что если у друзей был выбор из двух зол, то у меня его не было.

Со дня злополучного инцидента с пощечиной прошло всего ничего, и в течение этого короткого временного промежутка я только и делала, что бегала от Воропаева. Не в прямом смысле, конечно: встречи были неизбежны, но мы больше не оставались наедине. В ординаторскую входила последней и выходила первой, отчеты передавала через Гайдарева, благо, у Артемия Петровича редко находилась минута для беседы с каждым из нас по отдельности. Мне банально везло: месяц выдался напряженным, и Воропаева вечно не было на рабочем месте – либо бегай, ищи по всему отделению, либо признай, что твое дело не такое уж и важное и работай дальше. Второй вариант был морально проще.

И вот теперь я добровольно, в здравом уме и трезвой памяти, направлялась к нему за горячей водой, убеждая себя, что только идущий осилит дорогу. Ему от моих маневров ни холодно ни жарко, а бессмысленные прятки утомляют. Это всего лишь кипяток, возьму, скажу спасибо и уйду. Кипяток ни к чему не обязывает, верно?

Постучав в знакомую до последней царапинки дверь, дождалась привычного: «не заперто» и заглянула. Немало тягостных минут провел у этой двери каждый участник нашего квартета, ожидая, пока руководитель закончит с делами и снизойдет до тебя.

- Чем обязан, Вера Сергеевна? – полюбопытствовал зав терапией. – Предпочли мои нотации перерыву? Рвение, конечно, похвальное, но идиотское.

- Артемий Петрович, можно у вас кипятку взять? Пожалуйста, - попросила я, краснея.

- А что, в Багдаде кончилась горячая вода?

«Багдадом» в терапии меж собой кликали ординаторскую. Если кому-то из медперсонала требовалось узнать у Игоревны, чихвостит Воропаев своих интернов или уже распустил, задавался условный вопрос: «В Багдаде всё спокойно?». Неизвестно, кто начал первым, и почему именно так, но присказка прижилась, а вместе с ней и прозвище. Позже мы спрашивали медсестру про Багдад, когда хотели разведать обстановку или узнать, как обстоят дела в отделении.

- Да вот, чайник сломался, - я как можно беспечнее пожала плечами. – Ребята сказали, что можно в случае чего у вас попросить. Можно?

- Интересно девки пляшут! Значит, ныне и присно я спасительный оазис для жаждущих интернов? – Воропаев прикинул что-то в уме, усмехнулся своим мыслям. – Ну, заходите, раз пришли.

Он впустил меня внутрь и запер дверь на ключ. Сказать, что «сердце провалилось в желудок», анатомически неверно, но ощущение было именно таким.

- А…

- Бэ-двенадцать – тоже витамин. Чтобы закипятить чайник, нужно время, а не успеете вы уйти, как обязательно кто-нибудь припрется, - ворчливо пояснил Артемий Петрович. – Так что, не обижайтесь, до часу я вас не выпущу. Хотите идти – идите, человек без воды почти месяц живет.

Не слишком заманчивая перспектива, но я согласилась. Пошарила глазами в поисках спасительного чайника.

- Крайний нижний шкафчик. Ставьте, не стесняйтесь.

В кабинете Воропаева имелась отдельная раковина. Я набирала воду, краем глаза наблюдая, как зав терапией, освободив стол, режет в тарелку огурцы, помидоры и копченый сыр.

- Конфеты употребляете?

Я вздрогнула. Уровень воды в чайнике превысил последнюю отметку, пришлось отливать лишнее. Какие конфеты? При чем здесь конфеты?

- Что, простите? – испуганно пролепетала я.

- Конфеты, говорю, любите? Могу предложить шоколадные. Утром принесли, и что-то мне подсказывает, что яда там нет. Появился шанс проверить.

Видимо, у меня отвисла челюсть, потому что Воропаев моргнул и рассмеялся. Он что, кормить меня собрался?!

- В прошлом году в Доме Культуры проводилась какая-то выставка, то ли авангардистов, то ли абстракционистов, но там проскакивал и реализм. Не видели?

- Не довелось, - осторожно ответила я.

- Много потеряли. Там была одна картина... фамилию автора не припомню, врать не буду. Эта картина называлась «Испуганная казачка». Так вот, у вас сейчас лицо аккурат как у той казачки. Вопрос о конфетах не содержал в себе никакого сакрального смысла, уверяю. Не хотите – как хотите, - он закончил с помидорами и достал из шкафа-«стенки» кулек домашних булочек. – Чайник неплохо бы вскипятить, но это так, к слову.

Поймав себя на том, что стою в ступоре, как последняя дура, и изумленно пялюсь на руководителя интернатуры, я вспыхнула до корней волос и вернула электроприбор на подставку.

- Садитесь, - то ли пригласил, то ли приказал Артемий Петрович.

Послушно подвинула к столу второй стул. Чайник вскипел быстро, уведомляя мелодией Бетховена, которую обычно играют музыкальные открытки.

- Чай? Кофе?

Так и хотелось добавить «потанцуем?»

- Чай.

- Тогда откройте второй ящик, заодно и мне кофе достанете. Сахар найдете там же, а чашки, ложки и тарелки, если надо, ящиком ниже.

Я сдержала смешок, замаскировав его чихом. Никто и не ожидал, что он нальет мне чаю и заботливо размешает сахарочек. Галантность галантностью, а Воропаев – это Воропаев.

- Угощайтесь, - кивнул он на съестные богатства, когда с сервировкой было покончено.

Но я смущенно купала в кипятке пакетик заварки, дожидаясь определенного оттенка. Не могу я! Всё равно, что обедать в компании школьной директрисы или нашего ректора: может, что-нибудь и проглотишь, но кусок обязательно встанет в горле.

- Вера Сергеевна, если вы думали, что я спокойно съем всё это на ваших глазах, то ошибались лишь отчасти: хотел так поступить, но передумал. Ешьте, а то у вас вид голодающей Поволжья.

- Вы бы определились, кто я, испуганная казачка или голодающая, - буркнула я, не отпуская своей чашки. Пальцы буквально вцепились в нагретую керамику.

- Вы испуганная голодающая казачка. Ешьте.

Голод не тетка. Попробовав выпечку, я не заметила, как в одиночку одолела половину пакета. Таких потрясающе вкусных булочек даже моя мама не печет, а ведь она раньше трудилась на хлебозаводе и пекла на заказ. Спросить рецепт будет очень нелепо, да? Хотя вряд ли он знает, мужчинам такие вещи не интересны.

Пока я поглощала провизию, Артемий Петрович невозмутимо пил кофе, но сам почти ничего не ел. Если волчий аппетит подчиненной его и ошарашил, виду Воропаев не подал и деликатно намекнуть не попытался.

- Ну и как? – спросил он, имея в виду выпечку.

- Потрясающе! – сообразив, что вышло чересчур восторженно, добавила гораздо тише: - Очень вкусно.

- Я передам.

Тестировать конфеты мы не стали: я вежливо отказалась (и так смела всё подчистую, точно саранча), а Воропаев признался, что терпеть не может шоколад и раздаривает «благодарности» знакомым. Светской беседы не вышло, все силы уходили на то, чтобы сидеть не горбясь, следить за манерами и за тем, чтобы не сказать лишнего. Глаза блуждали по кабинету, от стола к окну, по стенам и возвращались к чашке. Уверена, что мои маневры не укрылись от Артемия Петровича, однако все мысли он держал при себе, был непривычно тих и задумчив. Ни о чем не спрашивал, не отпускал замечаний. Тут инопланетяне, часом, мимо не пролетали?

До сегодняшнего дня он соблюдал тот неписаный договор: ни слова на посторонние темы, всё строго по делу. Друзья-интерны радовались, но ждали подвоха – я так им ничего и не рассказала. Не только им – никому, слишком стыдно. Интересно, как воспринял всё это он? Ожидал ли мольбы на коленях? Ни словом, ни жестом... Вроде бы радоваться надо, справедливость восстановлена, но какой ценой?..

Я убрала со стола, вымыла в раковине посуду и посмотрела на часы. Минутная стрелка только подползала к цифре восемь, еще двадцать минут. Зав терапией проследил за моим взглядом. Ничего от него не скроешь.

- Торопитесь? Если надо, идите, я не держу. Ради вас, так и быть, рискну отпереть двери.

- Да нет, не тороплюсь, - слова вырвались прежде, чем я успела подумать. По-хорошему, надо бы вернуться в ординаторскую, почитать карточку Милютина, да и нечего мне здесь делать, но слово не воробей, воробей – птица.

- Тогда не стойте над душой, присаживайтесь.

Я села на краешек дивана, что стоял вплотную к стене и походил, скорее, на длинное кресло. Прикинула: Воропаеву с его ростом здесь не улечься, зачем тогда диван? Внимание привлекла картина в простой деревянной раме, солнечный и легкий, как воздух, пейзаж – одуванчиковая поляна. Художник явно не самоучка, мазки кладет со знанием дела и умеет, как любил повторять мой учитель живописи и композиции, найти бриллиант среди груды стекляшек.

- Не похожа на репродукцию, - заметила я вслух. – Картина. Она настоящая?

- Вполне, - равнодушно отозвался Воропаев. – Сестра подарила.

- Ваша сестра – художница?

- Нет, - ответил Артемий Петрович, не отрываясь от заполнения бланка. – Знакомый нынешнего мужа моей сестры, которого они упорно продвигают. Говорят, талантливый парень, далеко пойдет. Пейзажи пишет как с конвейера.

Нынешнего мужа? Значит, супруг был не один, или планируется новый? Мое воображение нарисовало женский аналог Воропаева с ежедневником в руках, составляющий планы текущего супружества и прайс на произведения искусства. Вдоль полок тянутся стройные ряды фотографий бывших мужей, а в углу, прикрытые от выцветания, сырости и пыли, громоздятся высокие стопки холстов.

- Интересуетесь искусством?

- Немного. Окончила художественную школу.

- И вам нравится рисовать? – он так и не поднял головы, словно ему абсолютно всё равно, рисую я, танцую самбу или вяжу салфетки крючком. Вопрос был задан из вежливости, сугубо для поддержания разговора.

- Когда-то нравилось, но я разочаровалась.

- Даже так? – хмыкнул Артемий Петрович, ставя уверенную подпись и принимаясь за новый бланк. – Душа интерна познаваема, но не познана, и процесс познания бесконечен. Что же случилось, Вера Сергеевна? Ваша муза вас покинула?

- Моя муза всегда со мной, - пробормотала себе под нос. – Нет, просто я вдруг поняла, что посредственна, а посредственность хуже бездарности.

- Было бы любопытно взглянуть на ваши работы.

В кармане зажужжал телефон. По старой институтской привычке я держала его на «беззвучном». Звонил Сашка.

- Извините.

- Извиняю, - также равнодушно откликнулся зав терапией.

- Привет, Саш.

Погодин что-то оживленно говорил, но слышно было из рук вон плохо. Мобильный оператор вечно мудрил с сигналами, и сеть ловила не везде. Порой, чтобы расслышать звонящего, приходилось чуть ли не в окно высовываться.

Едва я подошла к окну, как связь сразу стала четче.

- Алло! Алло! – надрывался телефон. – Ты меня слышишь?!

- Алло. Теперь слышу.

- Как ты, солнце?

- Всё нормально. А ты как?

- Да тоже пойдет, - что-то лязгнуло, будто Сашка открыл окно. – Я в туалете сижу, отпросился выйти. Чунга-Чанга опять нудит, а я по тебе соскучился.

- Так, прогульщик, а ну-ка марш на лекции!

Он расхохотался, чуть повизгивая от восторга.

- Какие лекции, Вер? Эн-Гэ через две недели, никто уже толком не учится. Думаешь, Чунга бы меня отпустила? Она сама спит, просто за очками не видно. Не переживай, всё нормалек будет, прорвемся. Жаль только, что зима опять без снега.

- Да, жаль, - я посмотрела на темный асфальт, омываемый дождем. Тоскливо. Деревья стояли черные и голые, небо атаковали серые «капустные» тучи. Дворничиха в дождевике гнала воду из лужи в лужу, шкрябая о землю кудлатой, как баба Яга, метлой. Сегодня шестнадцатое декабря, но погода нас совсем не балует.

- У вас тоже дождь?

- Угу, и судя по всему, «капустный», - я вывела на запотевшем стекле букву «А».

- Я тебя не отвлекаю, Вер? – спохватился парень. – Что-то ты какая-то молчаливая…

- Не отвлекаешь, обед у нас. Но, Саш, ты лучше не зли Чунгу-Чангу, иди на лекцию. Давай вечером поговорим?

- Вечером так вечером. Точно всё нормально?

- Точно, точно. Иди, Погодин, не отрывайся от коллектива, - шутливо приказала я.

- Слушаю и повинуюсь... А, кстати, я билет на двадцать седьмое взял, так что жди.

- Жду.

- Точно?

- Точно.

- Очень точно?

- Очень точно.

- Честно-честно?

- Сашка, отстань!

- Ну вот, - огорчился тот, - чуть что, так сразу «Сашка, отстань!». Но я всё равно люблю тебя, Верка.

- И я тебя, - на стекле появился мужской профиль, и я быстро смахнула его ладонью. Теперь напротив аккуратной буквы «А» красовалось расплывчатое пятно, сквозь которое проглядывали двор и небо.

- Нет, скажи нормально!

Оглянулась на Артемия Петровича: тот с головой окунулся в работу, ручка вдохновенно порхала над бумагой. Ему нет никакого дела до бестолкового щебета недо-женщины интерна Соболевой. Для него я нечто среднее, промежуточное звено эволюции. Универсальное существо. Унисекс. И никто кроме меня в этом не виноват, всё идет именно так, как я хотела... Сашка, да. Ждет ответа.

- Я люблю тебя, Сашка, - еле слышно шепнула в трубку. – Приезжай скорее.

Настенные часы чмокнули один раз: время обеда кончилось, но я, не отрываясь, смотрела в окно. Всё также мокла под дождем дворничиха, всё также рябили тревожимые каплями и метлой лужи. Ветка осины прогнулась под тяжестью черного ворона, птица встрепенулась и раскрыла клюв.

Что-то изменилось…

- Снег, - пораженно выдохнула я. – Снег пошел!

Снежинки кружились в воздухе и таяли, едва соприкоснувшись с асфальтом, но их было много, и они не прекращали падать.

- Действительно, снег, - Воропаев поднялся из-за стола. Он всегда двигался бесшумно и ловко, точно кот. – Если к вечеру подморозит, завтра будет гололед.

Я вдруг перестала его шугаться, спокойно стояла и смотрела, как планируют на стекло снежинки. Сначала мелкие, чахлые, а потом всё более упитанные и наглые, белые мухи съеживались в капельки и сползали вниз. Совсем как некоторые люди…

- Спасибо.

- За что? – рассеянно спросил Артемий Петрович.

За то, что не послали куда подальше; за то, что накормили обедом, оставшись голодным. За то, что не напомнили. За то, что вы есть. Вы хороший, я знаю, но вам удобнее быть вот таким, въедливым и саркастичным. Хотя, наверное, это правильно: привязанность подрывает дисциплину. Если одному «тепло и уютно», не факт, что другому повезло также.

- За всё, - просто ответила я.

- Вы, как всегда, оригинальны, Вера Сергеевна, - рядом с буквой «А», успевшей растечься по краям, появился значок «В_12». – Не стоит благодарности, спасать от истощения голодающих Поволжья – моя святая обязанность.

***

К вечеру-таки подморозило, неожиданно начавшийся снег валил и валил всю ночь, а на следующее утро наш город напоминал зимнюю сказку. Укутанные пушистой белой шубой улицы, сугробы тут и там, кривоватые снеговики во дворе наводили на мысль о предстоящих праздниках. Ели и сосны, продаваемые на каждом углу, вдруг стали удивительно уместны. В воздухе теперь витал аромат Нового года: Оксана принесла полный кулек мандаринов и угощала всех подряд.

- Народ, айда в снежки! – предложил Сева во время обеденного перерыва.

- С ума сошел, служивый? – урезонила его Жанна. - Какие снежки?! Проблем потом не оберешься.

- Не хочешь в снежки, можно снеговика слепить, - не сдавался Романов. - У меня и морковка есть, для салата берег…

Безумную идею поддержали многие, в том числе и наша четверка. Только Сологуб, сославшись на неотложные дела, остался торчать на своем месте.

- Боишься, что в сугробе изваляем? – поддела Славку Карина.

- Из насморка не вылезаю, - несолидно оправдывался тот, - мне мерзнуть нельзя.

С дюжину энтузиастов высыпали на улицу и разбежались кто куда. Дэн вместе с Севой занялся укреплениями, а Толян с Оксаной – заготовкой боеприпасов. Сразу видно людей с полноценным детством. Остальные помогали по возможности, но больше мешались. Битва предстояла нешуточная, поэтому я на всякий случай наметила пути к отступлению.

- Артиллерия, пли!!!

Увернувшись от трех снежков и поймав спиной четвертый, нырнула за укрепление и отстреливалась уже оттуда. Девчонки дружно визжали, парни бросались друг в друга немаленькими «снарядами». Кирилл споткнулся и рухнул в сугроб, за ним с хохотом последовала Натка. Дуэль между Оксаной и Жанной завершилась ничьей, обе насквозь промокли, но сражались до конца. Малышев, не оставляя попыток выволочь меня из крепости, пропустил снежок от Гайдарева и теперь отплевывал набившийся в рот снег.

За нашей баталией наблюдали из окон, некоторые не выдерживали и присоединялись. К концу перерыва армии насчитывали уже по пятнадцать человек каждая. Победила дружба, но Сева с Толяном хором требовали реванша. До снеговиков дело так и не дошло, морковку вернули расстроенному Романову.

Усталые, продрогшие, облепленные снегом, но безумно счастливые, мы разбрелись по своим постам. Мокрые пальто и куртки оставили сушиться в сестринской. Девчата толпились у зеркал, приводя себя в порядок.

- Ну, Дэн, ну монстр! – восхищался Толян, потирая горящую огнем щеку. - Ловко подшиб, до сих пор больно!

Гайдарев потупил глазки. Из нашей толпы любителей он и вправду был самым метким. Неужели в детстве играл?

- Зато Верка осталась в первозданном виде, - усмехнулся он, - даже помада не смазалась.

- Дык она за стенкой отсиживалась, пока я кидаться не начал…

В запасе было около трех минут, и мы не спеша шли по коридору, делясь впечатлениями.

- Жанну, Жанну помните? – хохотал Сева. - Как она Оксанку в сугроб пихала с воплями: «Я мстю, и мстя моя страшна!»

- Да, а Оксанка…

Толян хрюкнул и умолк на полуслове: у ординаторской нас поджидал целый отряд во главе с Марией Васильевной Крамоловой.

- Явились, работнички? – прошипела она. - В мой кабинет, живо! Я вам устрою кузькину мать!

***

12:44, конференц-зал.

- Таким образом, результаты плановой проверки оставляют желать лучшего, - главврач сверилась с лежащим перед ней документом. - Педиатрия: нехватка мест. Елена Юрьевна, у вас голова имеется? Тогда какой, не побоюсь этого слова, гений догадался укладывать восьмерых в шестиместную палату? Мне любезно на это указали!

- Инфекция ведь, Мария Васильевна, - пролепетала заведующая педиатрией, чьи белые-белые волосы и тоненькая шея придавали хозяйке сходство с одуванчиком. - Каждый день новых деток привозят, класть некуда…

- У вас инфекция, - перебила Крамолова, - а у меня потом разборки. Думаете, они с нами шутки шутят? Поругали и простили? В общем, ничего не знаю. Делайте что хотите, но извольте соблюсти санитарные нормы. В противном случае, Ваша должность, уважаемая Елена Юрьевна, окажется вакантной.

Серебристо-стальные глаза главврача просверлили пожилую женщину, после чего Мария Васильевна вновь обратилась к бумагам.

- Идем дальше, по пути наибольшего сопротивления. Хирургия, к вам претензии посерьезней. Скажите, Дмитрий Олегович, с каких это пор… Воропаев, куда вы смотрите?!

Гневный окрик приковал к нему взгляды всех собравшихся, но Артемий Петрович и бровью не повел. Чтобы смутить его, нужно было очень постараться.

- Я смотрю на задний двор, - любезно пояснил он. - Любопытнейшее зрелище.

Радостные вопли, до этого заглушаемые Крамоловой, ворвались в конференц-зал сквозь заклеенные на зиму окна.

- Что там происходит? – главврач одним прыжком подскочила к окну.

Заведующие по безмолвному сигналу занимали удобные места. Снежная баталия приближалась к своей кульминации, но исход был практически предрешен.

- Артемий Петрович, ваши интерны в самой гуще, - поделилась Татьяна Федоровна из гинекологии, - особенно шустренький старается. Ай-яй-яй, прямо в лоб! Бедный Романов!

- Ставлю на Романова, - не согласился зав хирургией, - Ваш шустренький просто не знает, с кем связался.

- Ну, может и…

- ПРЕКРАТИТЕ!!! – трубный глас Крамоловой заставил их подскочить. - Марш работать! Всех – всех! – из этой шайки отловить и доставить ко мне! Если хоть кто-нибудь удерет – выговор, каждому!

- Предлагаете бежать сейчас и получить снежком по макушке? – безмятежно отозвался Воропаев. - Тогда вы первая, Мария Васильевна. Вы ловите, мы связываем, кто успеет удрать – вычисляем по красным ушам и очумелому виду. Не лучше ли дождаться конца перерыва, а то по морозу бегать как-то несподручно…

- Марш работать, – уже спокойнее повторила Крамолова. - А вас, Штирлиц, я попрошу остаться.

Пряча улыбки, заведующие разошлись. На Марию Васильевну было жутко смотреть.

- Ты что себе позволяеш-шь, а? Совсем страх потерял?

- Спрячь клыки, кислота капает. Ты и впрямь собралась их ловить?

- Разумеется, - мрачно подтвердила главврач и вновь подошла к окну. - Честное слово, как дети малые! Одно слово, что врачи.

- Теоретически, перерыв на обед можно использовать как угодно. Что вешать им будешь, начальник?

Крамолова махнула рукой. Было бы на кого вешать, а причину она придумает.

- Недопустимое поведение – раз, неподобающий вид – два… Чего ты ржешь? Между прочим, твой выговор с лишением премии я уже сочинила, осталось только его оформить.

- С какой это радости? В народных забавах я не участвовал, покрывать никого не стану, - он фыркнул, вспомнив недавний курьез с Соболевой. - Вы относитесь ко мне предвзято, Мария Васильевна.

Главврач его почти не слушала, пристально вглядываясь в маленькую женскую фигурку.

- Ишь, скачет как коза на выпасе! Мозгов нет, зато ноги длинные.

В устах Крамоловой, чьи ноги стояли вплотную к модельным стандартам, подобная фраза звучала забавно, а промелькнувшая нотка ревности и вовсе была неуместной.

- О ком это ты? – полюбопытствовал Воропаев.

- Не важно, - она взглянула на часы. - Без шести час, пора идти.

- Мое присутствие обязательно? Предупреждаю, я слабонервный.

- Обязательно, обязательно. Впрочем, - женщина вдруг улыбнулась и царапнула ногтем полировку стола, - в моей власти освободить от участия в инквизиции и даже выговора. Премию, не обессудь, выдать не смогу.

- Чего же ты хочешь взамен, Фемида?

- Самую малость: честного ответа на вопрос из разряда нескромных.

- Боюсь предположить, какой вопрос ты считаешь нескромным, - признался зав терапией.

- Так я спрашиваю?

- Рискни здоровьем.

- Когда ты «смотрел на задний двор», то любовался кем-то конкретным, - главврач не спрашивала, а утверждала. - Слишком заинтересованным выглядел, сосредоточенным, на серую массу смотрят иначе. Кем именно любовался, если не секрет? А то есть у меня предположение, - она задорно подмигнула ему и замурлыкала: - «Кардинал был влюблен в госпожу Д’Эгильон. Повезло и ему... откопать шампиньон». Ли-лон-ли-ла, Воропаев? Могу спеть дальше, кажется, там было что-то про бульон.

Она знает. Холодный пот не прошиб, но на миг Воропаев испугался. Впрочем, от Машки, которая блефует в покер с видом полной невинности в степени святой наивности, можно ожидать всего, чего угодно.

- Твоя самоотверженная любовь к советскому кинематографу и конкретно к этому фильму достойна восхищения, а вот с категорией вопроса ты ошиблась. Готовь костры, инквизиция, через пять минут подойду.

- Я и не сомневалась, - мурлыкнула Крамолова, обращаясь к закрывшейся двери. – «Что хранит медальон госпожи Д’Эгильон? В нем не то кардинал, а не то скорпион...»

***

- Что могу сказать? - Дэн вымученно улыбнулся. - Могло быть и хуже.

Я согласилась с ним, а вот у Толяна, Севы и остальных имелось другое мнение. Главврач мочалила нас минут сорок, кричала, давила на психику, сюсюкала... К концу «любезного приема» чувствовала себя раздавленным лимоном. Быть может, бесчисленные теории об энерговампирах не совсем ложны?

- Ведьма, - Оксана была готова расплакаться, - настоящая ведьма! Что мы ей сделали?

- Ладно, Ксюх, не реви, - ободряюще прогудел Малышев. - Поорала, и хрен с ней.

- А как она смотрела! - поддержала подругу Кара. - Впору найти дерево и удавиться!

- Ну не удавились же? А больничку украсить – фигня, до Нового года времени много.

- Допрыгались, суслики? – осведомился подошедший Воропаев. - Один крикнул, все поддержали. И не стыдно, Романов? Детский сад, младшая группа…

- Артемий Петрович, хоть вы не давите, - жалобно попросила Оксана. - Мы все поняли и осознали.

- Отвернитесь, Щербакова, а то я сам расплачусь. Будете знать, как под Крамоловскими окнами выплясывать. Скажите спасибо, что она морально подготовилась, по вдохновению вас бы закопали.

- Утешили, - вздохнула я. - Плакаты самим рисовать или магазинные сгодятся?

Глава девятая

Еще один Артемий Петрович

Ёлка – это дерево, у трупа которого в Новый год веселятся дети.

NN .

- Никанорыч, помоги гирлянду повесить! – крикнула Галина и прислушалась.

Ей не ответили. Откуда-то сверху доносилось сопение, потрескивание и загадочное бульканье. Потянуло спиртным.

- Никанорыч, ты меня слышишь?

- Слышу, слышу. Обожди чуток, хозяйка, детальку прилажу, - отозвались со шкафа. - Последний штрих… Я гений, гений, гений!

Галина изящно спрыгнула с табурета, оставив гирлянду болтаться на одном конце. Чуяло сердце, не зря Никанорыч конфеты из новогодних кульков таскал! Причем, выбирал все самые невкусные и по одной, по две волок к себе в «берлогу». Она еще удивлялась: откуда вдруг такая сверхъестественная любовь к сладкому? И вот с утра пораньше Кулибин забрался к себе на шифоньер, предварительно ограбив ящик с инструментами на отвертку и плоскогубцы, и вдохновенно чем-то гремел. Дело раскрыто: вредному домовому удалось вернуть к жизни самогонный аппарат. На всю квартиру несет!

- Ты в своем уме? – закашлялась Галина. – Выставит ведь на балкон с твоей самогонкой и прав будет.

- Не дам! – испугался домовой. - Закусаю! Ключи спрячу! Все шнуры-провода позапутаю!

- Не поможет, - ведьма осмотрела гирлянду, прикидывая, куда ее лучше прицепить. – Вспомни-ка прошлый год: всю душу вложил и сам же потом разбирал. Понравилось в морозилочке?

- И то верно, - Никанорыч нахохлился, как больной воробей. - Никакого уважения к покровителю дома! Злые вы, уйду я от вас!

Женщина улыбнулась, но промолчала. Уйдет он, как же! На худой конец, ключи проглотит, книжки на самолетики пустит, муку рассыплет или шнуры запутает, но родного угла не покинет.

- Смеешься? Эх, Галина Никола-а-авна, хоть ты пожалей батюшку! Колдани ветерку или тайничок какой. Я ж всю душу… - залебезил домовой, приземляясь на плечо хозяйки.

- А гирлянду повесишь?

- Повешу! Хоть одну, хоть сто, хоть мильон! Только не выдавай меня хозяину, – заглянул в глаза Никанорыч. Нелепый, всклокоченный, с отливавшим синевой носиком, он щурился так умильно и так смешно заламывал ручки, что Галина не выдержала и согласилась.

- Ладно, буйный дух, твоя взяла. Спрячу, но, чур, до Нового года. Дед придет – ему подаришь.

- Хорошо! Да я за неделю столько запасов сделаю!..

Никанорыч был тертый калач, поэтому сразу юркнул в подпол за бутылками, не обернувшись на возмущенное: «Эй, а гирлянда?!» Надо ковать железо, потом хозяйка может передумать, а то и вовсе отправить мышей пасти, она такая.

- Умом мужчину не понять, - сказала Галина гирлянде и приклеила набившее оскомину украшение с помощью магии. Баланс, считай что, на нуле. К соседям, что ли, сходить, соли попросить? Соседка у них скандальная, Силой плещет – бери, не хочу, вот она и берет по дешевке.

Ведьма, не глядя, прыгнула на диван и ойкнула: не менее вредный, чем домовой, супруг «забыл» под подушкой очередной том «Войны и мира». Ну, почти: «Тихий Дон, том второй». Странный он. Мало кто в наше время листает классику, разве что школьники, но те, как известно, рабы обстоятельств и пятибалльной системы. Муж же запоем читал Толстого, Достоевского, Шолохова, а Булгакова – так вообще до дыр. Лишь однажды Галина нашла у него «Унесенных ветром», где карандашом были подчеркнуты следующие строки: «Она не сумела понять ни одного из двух мужчин, которых любила, и вот теперь потеряла обоих. В сознании ее где-то таилась мысль, что если бы она поняла Эшли, она бы никогда его не полюбила, а вот если бы она поняла Ретта, то никогда не потеряла бы его». Интересно, кто же эта таинственная Скарлетт, сумевшая заставить ее мужа вернуться к старой привычке выделять главное? Или, быть может, никакой Скарлетт нет, и у нее просто разыгралось воображение?

Супруг вел себя как обычно, задерживался строго по графику, а чужеродным парфюмом от него пахло не больше, чем медикаментами. Никаких смс-сок, двусмысленных звонков, никаких посиделок с дружками (Печорин не в счет, Печорин – это святое), рыбалок, бильярдов и саун, но Галина всё равно тревожилось, а ведь женское чутье не подводило еще ни разу. Разрешив благоверному завести любовницу, она прибегнула к древней, как мир, тактике запретного плода. Иными словами, ребенку хочется орать и носиться, только пока мама тащит домой на буксире из шарфика. Но стоит только отпустить шарфик и сказать: «Бегай, сынок!», как сынок пробежит максимум метра три и назло маме вернется домой, уверенный, что победил. Поводок упрямства куда надежней шарфика, особенно когда в него вплетены принципы.

Пушистая сосна мигала огоньками гирлянды, и вместе с ней мигали прозрачные балерины, пухлявые снеговики в черных цилиндрах, расписные шары и пряничные домики. Такой красивой новогодней елки у них не было со свадьбы: муж ненавидел пего-зеленые древесные «мумии», продаваемые под видом сосен, поэтому для Пашки было куплено искусственное, наполовину лысое чудовище, которое наряжали чисто символически и поскорее убирали с глаз долой. Каково же было изумление Галины, когда супруг появился на пороге с этим разлапистым изумрудным чудом, так вкусно пахнущим хвоей, что даже слюнки потекли!

- Это что? – ведьма ткнула в дерево наманикюренным ногтем, будто бы нуждалась в разъяснении. – Ты где его взял?

Ответ был заглушен радостным визгом сына и охами-ахами свекрови.

- Одуванчик полевой, лекарственный, представитель семейства Сложноцветных, - с серьезной миной ответил муж. – А где взял, там больше нету. Не глупи, Галка, лучше найди мне синее ведро в белую крапинку, у него еще ручка погнутая.

- Зачем?!

- Надо.

Пока они втроем искали ведро, деятель культуры отволок елку в гостиную, ухитрившись не сломать ни одной веточки и не засыпать палас хвоей.

- Подожди, а подставка? И у нас игрушек нет, - вешать на красавицу мятые пластмассовые или треснутые стеклянные игрушки было бы просто кощунственно.

- Минуту терпения, вагон понимания, - он зафиксировал дерево в вертикальном положении, проверив, что не падало и не качалось. – Так, к зеленой не подходить, трогать только глазами. Я сейчас вернусь.

Через несколько минут в расширенное, углубленное и особым образом сплюснутое ведро засыпали грунт, смешанный с чем-то похожим на пепел.

- Давай я помогу.

- Не лезь под руку!

- Она что, расти будет? – Пашка хлопнул в ладоши. – Ну ты, пап, даешь!

- Будет. Место ей под корни дадим…

- В ведре?! – в один голос спросили свекровь и Галина.

- А для чего, по-вашему, на свете существует пятое измерение? Расширим.

- Лучше б ты так квартиру расширял, - пробурчала ведьма.

- Да хоть сейчас. Меня посадят, зато совесть будет чиста.

Ведро сосне понравилось. Она расправила и без того пышные ветви, занимая собой половину гостиной. Павлик с бабушкой и спустившийся по такому поводу Никанорыч восторженно рылись в пакете с конфетами, мишурой и игрушками, Профессор примерял красный колпак Санта-Клауса. Галина присела рядом с супругом, который, сидя на полу по-турецки, любовался делом рук своих, и тоже взглянула на дерево. Но если маг просто смотрел и думал о чем-то приятном, то в беспокойном мозгу рыжей ведьмы щелкал гигантский калькулятор.

- Сколько ты на всё это потратил, только честно? – раздраженно прошептала она.

- Семейный бюджет не пострадал.

- А чей пострадал?

- Мой, - так же раздраженно ответил он, - но не пострадал, а устроил семье праздник. Переживу как-нибудь. Инцидент исчерпан?

- Вполне, - и всё же не помешает проверить «черный банк».

Муж одарил ее понимающим взглядом. Любитель он скорчить такую рожу, будто в одиночку постиг все тайны мироздания и ни с кем не поделится.

- Да не брал я твоих денег, Галка. Как висели в спальне, приклеенные к «Утру в Провансе», так и висят. Я даже не помню, сколько там: двадцать шесть или двадцать пять пятьсот тридцать.

Кончик уха у Галины стал ярко-малиновым, а щека, наоборот, побелела. Ведьма сдула лезшую в глаза челку, но медные кудри упрямо падали на лицо. Подстричь и выпрямить, безотлагательно, завтра же!

- Извини, - выдавила она, совершив над собой усилие. Трудно извиняться, когда ты ни в чем не виновата, однако кто-то же должен сделать первый шаг.

Он кивнул, принимая куцехвостое извинение. Глупо ожидать от супруги большего, чем это вымученное «извини», и так пыхтит обиженным паровозом. «Ты у нас взрослый самостоятельный индивид, - сообщало пыхтение, - и вправе сам решать, на какой ветер швырнуть свои средства». Отношение Галины к финансам было трепетным, и муж на нее не обижался. Чужих денег он бы всё равно не взял, какую сумму бы не прилепила благоверная к «Утру в Провансе».

На кухне свекровь вместе с Пашкой ваяла карнавальный костюм к завтрашнему утреннику. Сын вздыхал, крутился, широкополая шляпа Кота в Сапогах то и дело сползала на глаза. Бабушка мучилась с плащом, подгоняя его по длине.

- Позволю заметить, любезная Марина Константиновна, - мяукнул Профессор Бубликов, - что вы неверно поместили хвост. Анатомически он должен находиться ниже.

- Повно, я уве пвефыла, - булавки в зубах бабушки мешали ей ответить внятно, - отфарывать не фуду!

- Ерунда, бабуль, - Павлик лихо сдвинул шляпу набок, - хвост как хвост, нормальный хвост. А ты, Бублик, лучше помоги, принеси шпагу.

- Ну, знаете, - фыркнул черный котяра, - я профессор философии и русской словесности, без малого доктор наук…

- Да какой из тебя профессор? – хихикнул мальчик. - Обычный кот, только говорящий.

Бубликов выгнул спину и зашипел, не в силах сносить подобную наглость.

- Молодой да ранний, - профырчал он. - Ставлю в известность, юноша, что если бы не Ваша эксцентричная матушка…

- Осип Тарасович, кто старое помянет - тому глаз вон, - в кухню заглянула Галина. – Я ведь тогда еще извинилась. Кто ж знал, что наговор необратимый?

- Головой надо думать, Фильчагина! – кот постучал себя по лбу. - Го-ло-вой! Экзамен мне сорвали, в кошачью шкуру засунули. И как я только на вас в суд не подал?!

- Так заявление не приняли, - с улыбкой пояснила ведьма. - Никто не понимал, чего вы хотите, голос-то позже прорезался…

В прихожей хлопнула дверь. Позабыв и про хвост, и про шляпу, Пашка кинулся туда и едва не споткнулся в неудобных сапогах. Бубликов шмыгнул следом. О профессорском достоинстве он помнил, но свежую сельдь и сметану уважал больше.

- Папка! – мальчик с радостным воплем повис на отце.

- Привет, сынок. Классные у тебя сапоги.

- Я не понял, где моя сметана?! – возмутился кот. - Не далее как вчера вы поклялись…

- Профессор, сметана в магазине, - пояснили ему, - вечером будет. Я на минутку, документы взять. У нас аврал.

- А что такое «аврал»? – полюбопытствовал мальчик.

- Аврал, Пашка, это караул и кошмар в одном лице плюс выходные коту под хвост... Прошу прощения, Профессор.

- Значит, я правильно поняла, и на Новый год тебя можно не ждать? – в дверях, скрестив руки на груди, стояла Галина.

- Ну почему же, любовь моя? Новый год – это святое. Пашка, слезь с меня, опаздываю… Ма, привет! – крикнул он в кухню.

- Здравствуй, сыночек. Кушать будешь?

- Не успею, Печорин в машине ждет.

- Так пригласи его, вместе покушаете, - предложила Марина Константиновна. - Мы с Галочкой как раз борщ сварили.

- Нет, ма, в другой раз. О, ч-черт…

Телефон в кармане куртки заиграл «Et si tu n’existais pas» Джо Дассена.

- Слушаю! Добрый! Что? Третья полка сверху, самый край, пятнадцатое число. Не за что, на место потом вернете. Нет, не отпущу, отрабатывайте. И завтра, и послезавтра и до тридцать первого, - он возвел глаза к потолку. - Нет, нельзя... Да какая мне разница, хоть королева Англии! Извиняю. И вам того же!

- Забавная мелодия, - протянула Галина. - Кто звонил?

- Тебе фамилию-имя-отчество и год рождения? – пробурчал маг, надевая ботинки.

- Желательно.

- Пупкин Кантемир Львович, пятьдесят второго года, и думай что хочешь.

- Веселая у тебя работа! – позавидовала ведьма. – Чем же провинился мсье Пупкин, раз ты его куда-то там не отпускаешь?

- Стянул с моего стола твое фото и на него молился, - не остался в долгу муж. – Влюблен по уши. Страдает, чахнет с тоски, мечтает о встрече. Грозит удавиться на собственных подтяжках.

- Клоун! – со злобой бросила Галина и удалилась в спальню.

Дождавшись, пока хозяева разбегутся по своим норкам, из гостиной выглянули Бубликов и Никанорыч.

- Э-хе-хех, - не по-кошачьи вздохнул профессор, - нашли из-за кого ссориться, из-за неполноценной великовозрастной личности! Пупкин, Пупкин... Какая нелепая фамилия!

- Шляпа, какой Пупкин? – удивился домовой. - Голосок-то женский был, вот хозяйка и взбеленилась.

- Думаете, она слышала?

- А кто ее знает, Галину Николаевну? Может, и не слышала, но наверняка подумала.

Никанорыч достал из-за пазухи кусочек сала и с наслаждением понюхал.

- Дернем по рюмашке-другой, а, хвостатый?

- Что вы себе позволяете? – задохнулся от негодования кот, огляделся, повел усами и уже тише добавил: - Разве что по одной…

***

Залитая летним солнцем поляна, травинки щекочут босые ноги. Пахнет клевером, вишней и еще чем-то неуловимым, приятным. По моей руке ползет красная божья коровка, добирается до большого пальца и взлетает. Счастливого пути!

- Тебе никогда не хотелось убежать?

Откладываю законченный венок. Головки одуванчиков, как маленькие солнышки, перемежаются другими цветами. Красиво, горжусь собой.

- Нет, не хотелось, - отвечаю почти честно. Один раз ведь не в счет? Накручиваю на палец прядку – не мышистую, золотисто-русую. – Я счастлива.

- Откроешь секрет?

Смотрит так серьезно, словно от моего ответа зависит его дальнейшая судьба.

- Да запросто. Для того чтобы жить и радоваться, нужно только две вещи: жить и радоваться!

Нахлобучив ему на голову венок, с хохотом убегаю. Мчусь со всех ног, но он быстрее. Возмездие настигает у края поляны и сбивает с ног. Земля очень теплая, почти горячая. Проигрываю в неравной борьбе.

- Слезь с меня! – пытаюсь лягаться, но получается плохо. – Ты тяжелый!

- Не ври.

- Не вру... Хорошо, вру. Но всё равно слезь.

- А волшебное слово?

- Быстро!

- Не слезу, пока не извинишься, – заявляет эта ехидна.

От удивления перестаю дергаться.

- За что, интересно? – освободив правую руку, вынимаю из темных волос остатки одуванчиков. Венок потерялся по дороге. Жаль, он мне нравился.

- За ехидну, самодура и за Artemisia absinthium (Горькая полынь, - лат., прим. автора) Только твой извращенный ум мог такое придумать!

- Что поделать, излишки образования, - весело поясняю я и аккуратно сдвигаюсь. Отползти удается не больше чем на пару миллиметров. - Ладно, ладно, сдаюсь! Извини, я больше не буду.

- Извинения приняты.

- И?..

- Что «и»?

- Что-то я не вижу результатов.

- И не увидишь. Я пошутил.

Однако вопреки собственным словам он перекатывается на бок, увлекая меня за собой. Мы дурачимся, возимся в траве, пока льняной сарафан и рубашка с джинсами не оказываются перемазанными. Пыльные, зелено-желто-пятнистые, хохочущие. Из моих волос торчат травинки, он – не лучше, но нам на удивление хорошо.

- Какие мы чумазые...

- Ой, тоже мне трагедия! Один раз живем.

- Не замечала за тобой, - смотрю на него снизу вверх. Неплохой вид.

- Не замечала чего?

- Такого легкого отношения к жизни.

Он корчит гримасу. Смеюсь.

- Это всё ты, - жалуется, - обратила в свою нелепую веру. Так что теперь я живу... и радуюсь.

Мы целуемся, так просто и естественно. Никогда не понимала этого ритуала – поцелуев, от которых положено трепетать, закатывать глаза и умирать от счастья. Думала: от чего умирать-то? А всё, оказывается, потому, что я никого не целовала по-настоящему.

Губы на губах, белая лямка сползает вниз, за ней – вторая. Он целует мои плечи, ключицы, очень медленно, чуть покусывая кожу у косточек. Приятное тепло пробегает по телу, и я вся подбираюсь. Немного щекотно. Он обнимает меня, упираясь подбородком в макушку. Тихонько вжикает «молния» сарафана, кончики пальцев пробегают по спине. Вздрагиваю. Неужели сейчас мы?.. Ох, нет.

- Не переживай, - пальцы движутся вверх-вниз, мой сарафан сползает еще ниже, – мы немного пролетели с местом встречи. Сны – очень бредовая штука.

- Сны? – переспрашиваю. Украдкой щипаю предплечье – остается красное пятно, но в целом ничего не меняется.

- Я снюсь тебе. Элементарно, Ватсон.

- Это многое объясняет, Холмс, - ворчу, чтобы скрыть смущение. – Кстати, почему это ты снишься мне, а не наоборот?

- Потому что большинство моих снов касательно тебя имеют несколько иной сценарий.

Ему смешно, я же краснею, как майская роза. Сценарий, сценарий... Умеет же слово подобрать! Чтобы понять, какой именно «сценарий», не нужно быть Царем Сновидений.

- Угу, тот самый сценарий, - подтверждает с ленцой, - где мало смысла, зато куча содержания.

- И кто из нас после этого извращенец? – интересуюсь.

- Да оба.

Кашляю. Возражений почему-то не находится.

- А сегодня ты сама пришла ко мне и зачем-то вытянула сюда. Не ожидал.

- Я не планировала...

- Конечно, нет, - он прижимает меня чуть крепче. – Над снами мы властны только в определенной степени.

- Нет, я не то хотела сказать. Мне хорошо здесь, очень-очень, правда! – хотя это, наверное, неправильно. Так не должно быть. – С тобой...

- Спасибо, - он касается моего рта быстрым поцелуем, как на прощание. Отводит за ухо непослушный локон. – Всё-таки я был прав. Жаль, что ты ничего этого не вспомнишь...

- Доброе утро, страна! Проснись и пой! – Анька будила меня, бесцеремонно сдирая одеяло и щипая за босые ноги. - Подъем, подъем, кто спит, того убьем!!!

Все смешалось в доме Облонских: мысли и образы дробились, сливаясь меж собой – не разберешь, кто и где. Какая-то часть меня по-прежнему жила там, в иной реальности.

- Верка, подъем! – повторила сестрица. - На базар не успеем.

- Базар? Какой базар?

- Здрасьте-приехали! За икрой кто пойдет, Пушкин? Вставааай!

Я зевнула, постепенно просыпаясь. Сон, всего мгновение назад бывший явью, тускнел и ускользал от меня. Что же там было? Не помню. Кажется, лето, и вишней до сих пор пахнет…

- Верка, ты опять спишь!

***

Городской рынок в предновогоднюю пору напомнил мне чемпионат по выживанию: обезумевшая толпа стремится любой ценой заполучить желаемое… и выжить. Количество жертв и тяжесть повреждений остаются за кадром, а в роли призов выступают заветные продукты и подарки. Скажите, что мешает закупиться недельки за полторы до праздников? Вот и я не знаю.

Мама к всенародному буйству подходила ответственно: составляла список необходимого и забрасывала десант в лице папы, Анютки и приехавшей меня числа так двадцать третьего. Вариант идеальный, и волки сыты, и овцы целы. Но в этом году система дала сбой: папа обещал вернуться не раньше тридцатого, да и все остальное навалилось... Короче говоря, нас с сестрой поставили перед выбором: либо топайте сами, либо встречайте праздник с консервами, запивая их лимонадом. Для вкуса можно всё майонезом полить, ибо сей полезный продукт никогда не кончается.

Не буду описывать наши рыночные мытарства, они бы чудно смотрелись в любом триллере. Скажу только, что через два с лишним часа очередей, толкотни и матюгов почем зря мы походили на двух спешно размороженных снегурочек. Сходство довершали туго набитые, грозящие вот-вот лопнуть пакеты и снег на ушанках.

- Ну и куда теперь? – Аньке удалось перекричать толпу. - На маршрутку?

Мои руки дрожали от неподъемной тяжести, а до автовокзала идти и идти, если по дороге не затопчут. Прижавшись к стене, стали думать, как выбраться.

- Счастливые люди, - сестрица завистливо вздохнула, глядя на ползущие мимо заснеженные автомобили, - медленно, з-зато тепло. Так что д-делать будем?

- Ань, берем пакеты и бежим, другого выхода не вижу.

- Каким м-местом, интересно?! У меня п-пальцы не с-сгибаются…

- Тогда будем ждать глобального потепления. Или чуда, - шутка вышла натянутой, сестра даже не улыбнулась.

- Ну, глобального потепления не обещаю, а вот с пакетами помочь могу, - к нам приближался Артемий Петрович. В отличие от двух замерзших ушанок, он был чист и нетронут, как снег в Альпах. Наверняка на машине.

- З-здравствуйте. Вы нас очень выручите…

- Успеем расшаркаться, - прервал он меня. - Берите по одному, остальные возьму сам.

С легкостью лавируя в толпе – от нас требовалось лишь не отставать, – Воропаев добрался до машины и открыл багажник. Сгрузив туда свои ноши, нырнули в тепло. Артемий Петрович поколдовал над печкой и повернулся к нам.

- Вот теперь здравствуйте.

- Добрый день…

- Здрасьте, - откликнулась Анька с заднего сиденья. - Вовремя вы, пятка мне в глаз! Еще немного, и полный писец! Задыбли, как цуцики, хоть бери и до весны закапывайся.

Воропаев принял эту эмоциональную тираду как должное.

- Спасибо. Что бы мы без вас делали? - искренне сказала я.

- Вы вогнали меня в краску. Анна Сергеевна, полагаю?

Мне ничего не оставалось, как представить их друг другу.

- Рад знакомству. Так куда, говорите, вас отвезти?

- Ну что вы, - забормотала я, - мы сами как-нибудь, на маршрутке…

- Еще чего! – возмутилась сестрица. - Дрейфуй, раз умная такая, а у меня до сих пор ноги не отмерзли!

Захотелось пристукнуть девчонку на месте. Вот у кого язык вперед летит, мозги не поспевают! Искоса взглянула на Воропаева: как ему такая широта мышления?

- Увы, Вера Сергеевна, вы в меньшинстве, - серьезно сообщил мой начальник.

Он набрал кому-то, сообщил, что отъедет на полчаса, и вернул телефон в карман пальто.

- Алиби для гостей с Марса. И всё-таки, куда?

- Свобода, двенадцать, - сдалась я. – Каких-то двадцать минут…

- Или сорок маршруткой. Справа смотрите!

В Центре мы прочно засели в пробке. Бестолковое автомобильное стадо блеяло, гудело, ругалось. Суббота, народ домой спешит, вот и срываются. Увидев, с какой скоростью движутся маршрутки, мысленно поблагодарила провидение и Анину бестактность. Как оказалось, зря.

- Интересное у вас имя. В истории вроде был один Артемий Петрович, Волынский - похвасталась эрудицией сестренка, - то ли при Анне Иоанновне, то ли при Елизавете.

Ох, если она сейчас вспомнит, что стало с «одним Артемием Петровичем», пиши пропало.

- Точно! - просияла маленькая поганка. - Пока жена была в Москве, он совратил молдаванскую княжну из свиты царицы и его казнили!

Самообладание Воропаев сохранил, но машина предательски вильнула.

- Всё было не так, - быстро сказала я, оборачиваясь к сестре. - Кабинет-министр Волынский участвовал в заговоре против Бирона. Ни о какой княжне там речи не шло.

- Разве? Ты мне сама вроде книжку подсунула, «Дом изо льда»…

- «Ледяной дом», - машинально поправила я.

Аукнулся-таки Лажечников, в самый неподходящий момент. Немало слез в свое время пролито над историей Волынского и Мариорицы, а ведь прежде ни одна книга не заставляла меня плакать. Кому расскажешь – засмеют.

- Не слышал, - признался Воропаев, следя за дорогой, - но теперь буду опасаться иностранных шпионок. Спасибо, что просветили.

- Да не за что, обращайтесь, - милостиво кивнула Анютка. - Здесь направо, потом налево.

Покупки нам не только довезли, но и донесли до самой квартиры. Возражения не принимались, благодарности возвращались обратно.

- Не знаю, как вас благодарить, - сказала я, едва сестрица скрылась в своей комнате. Кое-кого ждет очень серьезный разговор!

- Ерунда, - отмахнулся Артемий Петрович. - Считайте это компенсацией за отгул двадцать седьмого, если вам так удобней.

Значит, всё-таки накрылась встреча Сашки медным тазом, зря надеялась. Обидно! Но раз сказал, что не отпустит, можно не надеяться: баланс справедливости работает в обе стороны, на то он и баланс.

- Вы уж извините Аньку, - я старалась избегать взгляда Воропаева. - Никого не стесняется, что на уме, то и на языке.

- Правильно делает. Молдаванская княжна, надо же! Полистаю историю на досуге, врага надо знать в лицо. Не смею задерживать, Вера Сергеевна, счастливо оставаться

- Может, чаю попьете? – отважилась предложить я. – Холодно на улице.

- Мои полчаса истекли, а точность – вежливость королей, - он вдруг подмигнул мне. - Но за приглашение спасибо.

Закрывая за ним дверь, зачем-то заперла замок на два оборота, будто боялась, что Артемий Петрович передумает насчет чая и вернется. Глупость несусветная, зачем ему возвращаться? Его ждут. Как жаль, что его ждут... Как же повезло тем, кто его ждет…

Я провела пальцами по мягкой дверной панели. Вернись, ну хоть из-за какой-нибудь мелочи! Пускай по радио объявят, что началось глобальное потепление, что к нам приезжает президент, что ученые нашли лекарство от всех болезней, и ты сочтешь своим долгом сообщить мне об этом… Боже, о чем я вообще?! Какой президент, какое глобальное потепление?! Откуда только взялось это совершенно неуместное «ты»?

В дверь постучали, и я подпрыгнула. Замок заедал, будто нарочно не желая поворачиваться. На пороге стоял Артемий Петрович, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Бровь Воропаева взметнулась вверх, он оглянулся на квартиру напротив, хмыкнул, вновь повернулся ко мне и заговорчески шепнул:

- Вы тоже их видите?

- К-кого? – пискнула я.

- Санта-Клауса, его маленьких эльфов, Роберта Паттинсона с букетом алых роз и Смешариков. Видимо, все они стоят за моей спиной, раз вы так испуганно и восхищенно улыбаетесь. Вот, в машине забыли, - Воропаев протянул мне мобильный телефон в чехле, - потом еще скажете, что продал и не поделился.

- Наверное, из кармана выпал, - смущенно сказала я. Улыбаюсь? Да, и впрямь улыбаюсь. Как ненормальная. – Большое спасибо.

Глава десятая

Лебединая песня французского комода

Законы подлости исполняются без промедления.

Л. Крайнов-Рытов.

Во вторник утром позвонил Сашка и похоронным голосом сообщил, что билет пришлось сдать из-за проблем на факультете. Долго извинялся, и, кажется, не только за билет. Поклявшись быть тридцатого, болтал без умолку, ругал неорганизованных преподов, передавал приветы от общих знакомых и в конце занудным тоном осведомился, не заглядываюсь ли в его отсутствие на местных аборигенов. Банальный вопрос на долю секунды выбил из колеи, а возмущенное: «За кого ты меня принимаешь, Погодин?!» оставило на языке горьковатый привкус. Сашенька, миленький, родненький, приезжай скорее! Дров наломала – складывать некуда.

После вчерашнего эксцесса я дрожала мелкой дрожью. Опозорилась так опозорилась, вспомнить стыдно. И почему я вечно во что-нибудь влипаю? Неприятности – те же мухи, а мухи редко ошибаются.

Долго ждала звонка будильника, не дождалась и только потом вспомнила, что накануне сама его отключила.

…Отлежитесь, придете в себя, а потом думайте, сколько душе угодно…

Отгул законный, но события, послужившие тому причиной!..

Накануне

Новогоднее украшательство близилось к завершению, оставались только часть холла и ординаторская. Проинспектировавшая рабский труд Мария Васильевна осталась почти довольна и разрешила закончить работу завтра.

- Пойдемте, что ли, кофе попьем? – предложил Дэн. – Время до ухода скоротаем.

Ярослав отказался, намекнув на недописанный отчет, а у Толяна была назначена встреча с санитарами на почве «общих интересов». Понятно, каких: опять завтра в черных очках нарисуется.

- Все меня кинули, - огорчился Гайдарев. - Хорошо хоть Соболева – человек, не то, что некоторые. Правда, Вер?

Понятия не имею, кто тогда дернул меня за язык, но кем бы ни была заведующая языками астральная личность, добра и счастья она мне не желала.

В ординаторской поставили чайник, заварили кофе. Приложив палец к губам, Дэн жестом фокусника извлек на свет божий хитро спрятанную вазочку с шоколадками.

- Что-то негусто, - опечалился коллега, - до нас уже пошарили. Инна их никогда не пересчитывает. Ясное дело, что все знают и втихаря жрут.

Мы выпили три кружки в общей сумме, когда Дэн вдруг спросил:

- Ты с кем Новый год встречаешь?

- Дома, с семьей. Папа обещал вернуться, да и Сашка приедет.

- Сашка – это который, типа, жених?

- Жених. А ты наверняка отметишь в каком-нибудь ресторане с друзьями…

- Не, один, в квартире. Мои предки летят на Мальдивы и проторчат там до февраля, а сеструха уже третий год сидит в своей Германии. Друзья... Да пошли они все! Короче, моя тенденция праздников – гордое одиночество.

Странно, и не похоже, что врет.

- Я думала, у тебя полно друзей. Неужели совсем не с кем встретить?

- Ни с кем из так называемых «друзей», - Гайдарев изобразил пальцами кавычки, - ничего отмечать не хочется. Им лишь бы нажраться на халяву, а Новый год, Восьмое марта – до лампочки. Надоели. Мне хочется праздника, а не масштабной пьянки, понимаешь?

Понимаю. И почему все считают Дэна самовлюбленным придурком? Из-за папаши-бизнесмена, собственной иномарки, фирменных шмоток и новых гаджетов раз в неделю? На самом деле, богатые тоже плачут. Исчезни нескончаемая кредитка, и все друзья растворятся, как сахар в чае. Раз деньги есть главное мерило ценностей, то чего ожидать, если в один прекрасный день их не станет? И ценно ли вообще то, что куплено?

Расчувствовавшись, не заметила, как Денис взял меня за руку. Мягко так взял, ненавязчиво. Очнулась, когда его ладонь крепко стиснула пальцы.

- Ты чего? – я попыталась высвободить руку. Не дал.

- Вер, а давай вместе Новый год встретим? Я приглашаю.

- Прости, Дэн, у меня другие планы.

Он продолжал сверлить взглядом, как голодная дворняжка – тарелку свиного фарша.

- Только представь: ты и я, вдвоем, в нашем распоряжении вся квартира и двадцать восемь видов коллекционного шампанского! – соблазнял Гайдарев. Глаза его при этом блестели как недобро.

- Представляю. Дэн, я ведь сказала, что другие планы, никак не могу. Мне, правда, очень жаль. Спасибо за кофе, а теперь извини, я должна идти…

- Птичка дома не кормлена? – усмехнулся он, полуобняв меня за талию.

- Крыска не выгуляна. Дэн, пусти!

Знала бы, чем всё закончится, ни за что бы ни пошла! Но откуда я могла знать?! Это же Гайдарев, в его вкусе стервозные брюнетки вроде Ермаковой, но никак не «чулочницы» вроде меня.

- Уйми свои верхние конечности!

- Куда же ты, солнышко? Мы еще не закончили, - путь к двери был безжалостно отрезан.

Метнулась в сторону – он тенью за мной. Сердце трепыхалось где-то в горле. «Синдром жертвы» - адреналин «забивает» собой остальные гормоны, и, оказавшись в ловушке, ты теряешь способность трезво мыслить.

- Дэн, роль злодея тебе не к лицу, - я старалась говорить спокойно. - Давай сделаем вид, что ничего не было, и разойдемся по-хорошему.

Моя жалкая попытка уладить всё мирным путем показалась ему забавной.

- А в какой роли я бы тебя устроил? – промурлыкал Гайдарев, подходя ближе.

Меня медленно теснили от двери, не оставляя шанса удрать. Безжалостный и абсолютно трезвый Дэн вселял в душу какой-то животный ужас. Он прекрасно понимает, что творит, и сожалеть о содеянном не станет.

Из горла вырвался мышиный писк:

- Чего ты хочешь?!

Вместо ответа он попытался поцеловать меня и заработал пощечину. Практику мне в терапии обеспечили – о-го-го! Удар вышел неожиданно сильным и подарил мгновение форы, но только мгновение. Дали коснуться двери, после чего рывком оттащили обратно, едва не вывернув руку.

- Отпусти! Живо!

- А вот кричать не надо, солнышко, всё равно не услышат, - заявил Денис, не ослабляя хватки. - Никому нет до нас дела, малыш.

Не покидало ощущение фальши. Будто не Гайдарев, а злобный демон в его обличии силком удерживает в ординаторской, нарочно причиняя боль.

- Я н-не узнаю тебя, Дэн.

Он «нежно» швырнул меня на диван.

- Сам себя не узнаю, - Гайдарев накрутил на палец прядь моих волос, - но сейчас меня больше волнуешь ты. Никому не отдам, поняла?! – он резко дернул прядь, заставляя вскрикнуть. – Хорош извиваться! Ломаешься, как какая-нибудь гребанная девственница. Стремно выглядит.

Денис сошел с ума, другого объяснения не находилось. Выход один: нести всякий бред, чтобы отвлечь его. На мне халат, в халате телефон. Кому последнему набирала? Не важно, только бы не отнял…

- Хорошо, хорошо… Дэн, я сделаю всё, что ты скажешь, - мне аккомпанировали зубы, - но...

- Снимай линзы, - приказал он.

- Что?

- Линзы. Снимай, - Гайдарев освободил мои руки, давая возможность выполнить приказ, но продолжая внимательно следить за мной.

Сняла, правда, не с первой попытки: трудно подцепить линзу лежа, да еще и вслепую.

- Дай сюда, - он швырнул тонкие пленочки куда-то в сторону. – И посмей еще хотя бы раз напялить эту серую гадость. У тебя очень красивые глазки, солнышко, только красненькие немного.

Я заскулила.

- М-можно задать вопрос?

- Если только один, - он улегся поудобнее, прижимая меня к дивану. - Спрашивай, детка, до утра я совершенно свободен.

- На самом деле, у меня много вопросов, - пробормотала я. - Почему ты вдруг воспылал ко мне столь… ммм… нежными чувствами?

Он принялся расстегивать пуговицы на моем халате. Подавив панический вопль, удержала его руку и кокетливо хихикнула. Станиславский бы не поверил, но Дэн купился.

- Так не пойдет! Ответь сначала, а потом уж…

- Всё, что захочешь. Почему воспылал? – он затряс головой. – Короче, я давно понял, что люблю тебя, но боялся сказать. При одной мысли, что ты достанешься кому-то еще, становится страшно. И мерзко, как в душу харкнули. Хочется убить тебя, себя, его... Отомстить за всё. Ненавижу!

Мамочки! Разве можно так быстро слетать с катушек?! Денис Гайдарев, симпатичный веселый парень с выводком безобидных заскоков, не может никого убить! Да и слова какие-то ненастоящие, шаблонные. Как картонки.

- О ком ты говоришь?

Но Дэн был слишком занят своими планами мести, хватка ослабла. Воспользовавшись этим, осторожно повернулась.

- Не ерзай, - мрачно посоветовали мне, - иначе продолжу, наплевав на все вопросы.

- Н-не буду. Так о ком ты говорил?

Телефон лежал в правом кармане, а руку с этой стороны крепко держит Гайдарев. Что же делать?

- Я знаю, что он любит тебя, а ты – его. Этот гад тебя не достоин, слышишь?! Он никогда на тебе не женится, и пальцем не коснется! Не позволю!

Дэн принялся целовать меня, больно и грубо, жадно шаря руками по моему телу. Посреди хаоса мыслей набатом гудела самая глупая: «Чем ему Сашка-то не угодил? Они разве знакомы?» Помогите, кто-нибудь! Не может быть, чтобы вокруг не было ни души!

Плача от унижения, кое-как оттолкнула его, с трудом дотянулась до мобильника и набрала первый номер в списке вызовов.

- Помогите!

- О, Верка! Привет, мать. Чего там у тебя? – глуховатый басок Толяна.

- Толик, я в орди…

- Ах ты дрянь! – моя голова мотнулась в сторону. Телефон совершил полет и обиженно хрустнул. - Обдурить решила?! Убью!

Он схватил со стола нож – хотели бутербродов нарезать, а хлеб кончился, - замахнулся и…

- Пожалуйста, не надо! Дэн!

- ТЫ ЧТО, ГНИДА, ТВОРИШЬ?!

В ординаторскую ворвался Малышев в компании трех рослых санитаров. Вчетвером они оторвали от меня Гайдарева, позволив вскочить на ноги. Скорей бежать, куда угодно!

Я летела, не разбирая дороги, пока не столкнулась с кем-то и, похоже, сбила его с ног.

Спрятавшись в первом попавшемся туалете, защелкнула шпингалет и сползла на пол. Меня трясло. Дрожащими руками застегнула блузку и порванный халат. Слез больше не было, только в груди булькало что-то. Скуля как побитый щенок, я спрятала лицо в ладонях. Это сон, страшный сон, нужно проснуться, и всё закончится... Куснула себя за руку – не помогло. Не знаю, сколько просидела так: час, два или целую вечность.

Кто-то вошел в туалет и прикрыл за собой дверь. Всё-таки нашли! Затихла, но непроизвольное шмыганье и хриплые выдохи сдали со всеми потрохами. Резко, как затвор винтовки, клацнул шпингалет, меня подхватили на руки. Слабо дернулась и обмякла: делайте что хотите, а лучше просто убейте, чтобы никому не досталась.

Очнулась я в каком-то помещении, укрытая до подбородка теплым покрывалом. Голова разламывалась на куски, глаза болели и слезились от неяркого света. Постепенно привыкая к освещению, различала предметы смутно знакомого интерьера. Летний пейзажик на стене я точно видела, вспомнить бы еще, где. С губ сорвался тихий стон, комната поплыла куда-то влево.

- Потерпите, сейчас полегчает.

Кто-то осторожно протер мой лоб и виски влажной тряпкой. Мир перестал кружиться, только слегка покачивался, как поезд. Я прищурилась, моргнула и лишь после этого сумела разглядеть сидящего передо мной человека.

- А…

- Лучше молчите, - посоветовал Воропаев. - Всё в порядке... вещей.

Предупреждая просьбы, он поднес к моим губам кружку с водой. Выхлебала всё до последней капли и совладала, наконец, с голосом:

- А где… Денис?

- В ближайшее время мы его не увидим.

- Что с ним… было?

- Трудно сказать. Похоже на конкретное психическое расстройство, - неохотно ответил Артемий Петрович. - Что делать – ума не приложу.

Сдерживаемые слезы прорвались наружу, смывая дамбу адекватности. Почему, почему это происходит со мной?! Чем я провинилась, кого обидела? Я ревела белугой, мечтая поскорее провалиться сквозь землю. Только бы не видеть и не слышать, не смотреть людям в глаза. Все многолетние старания насмарку, а ведь я так хотела... так старалась...

- Вера Сергеевна, блин! Мне тоже жалко Гайдарева, давайте плакать вместе. Вера Сергеевна, - Воропаев обнял меня, быстро и крепко. – Ну, всё, всё, кончайте сырость разводить.

- Я и не развожу-у-у!

Не отдавая себе отчета, уткнулась лицом в его халат и заплакала еще горше. Пока я ревела, он гладил мои волосы и вздрагивающую спину, шептал что-то невнятное, ободряющее. Так поступали родители, когда я маленькой кричала во сне.

Рыдания стихли сами собой, сменились икотой и негромкими всхлипами. Замерла в объятиях Воропаева, боясь пошевелиться. Белая «жилетка» промокла насквозь, ее украшали разводы потекшей туши. Теперь я должна ему новый халат.

- Успокоились? – зав терапией отстранился и протянул мне платок. С перепугу показалось, что он извлек его прямо из воздуха.

- С-спасибо.

Утерла зареванные глаза. Со стороны, небось, красота неописуемая.

Воропаев внимательно следил за мной. Он беспокоился... Конечно, беспокоился! В его отделении едва не произошло зверское убийство, любой бы забеспокоился. Вот только... он выглядел ужасно усталым, таким... непривычно беззащитным. Воропаев, который держит марку, что бы ни произошло!

Мне вдруг захотелось обнять его, чисто по-дружески. Вот как он меня минуту назад...

Пришлось задушить это чувство в зародыше. Понимала, что не оценит.

- Артемий Петрович, что же теперь б-будет?

- А что будет? Поедете домой, отлежитесь денек, придете в себя, а потом думайте, сколько душе угодно. Земля-то вертится, значит, жизнь продолжается, а вам еще ординаторскую наряжать.

- Но… как мне теперь ходить сюда? – задала я один из тревожащих вопросов.

- Спокойно, подняв подбородок повыше. О сегодняшнем ЧП знают не больше десятка человек, да и те не станут молоть языком: повезло с контингентом. Анатолий Геннадьевич спасал вашу жизнь, будучи весьма навеселе. Полагаете, он будет болтать?

Да уж, если бы не Толян, лежать сейчас моему трупу в морге, анатомам на потеху.

- Я попросил Антипина, он вас отвезет. Идти сумеете?

- Конечно.

«Конечна» не вышло: ноги дрожали так, что не только идти – стоять не представлялось возможным. Опустилась обратно на кресло-переростка, чувствуя себя холодцом. Ни рук, ни ног, ни костей, ни мышц – одна сплошная трясущаяся масса.

- Можно я еще чуть-чуть у вас посижу?

- Хоть до утра, - стиснув зубы, разрешил Артемий Петрович.

Он, наверное, торопится, а тут я - «инвалид, ножка болит». Попытка номер два с опорой на диванную спинку. Если помогут и поддержат, добреду.

С усталого лица Воропаева не сходило скептическое выражение.

- Не стройте из себя мученицу, - посоветовал он и с тяжким вздохом подхватил на руки. - Предупреждаю сразу, ничего личного. Представьте меня грузчиком, себя – каким-нибудь антикварным комодом времен Луи XIV, и не отвлекайтесь от образа.

Никогда прежде мужчины, не считая папы в далеком детстве, не носили меня на руках. Жаль, что Воропаеву противно: его аж передернуло, бедного.

- Артемий Петрович, я тут подумала…

- Поздравляю вас. О чем же?

- Смеяться не будете?

- А я похож на идиота? Не стесняйтесь, говорите. Мы, идиоты, любим узнавать новое.

- Когда Дэн и я сидели в ординаторской, на минуту показалось, что вместо него был кто-то другой. Будто его… ну не знаю, загипнотизировали или… заколдовали.

- Заколдовали, говорите? – без улыбки переспросил Артемий Петрович. – Интересно девки пляшут! С чего вы так решили?

- Им словно кто-то управлял, - немного смелее продолжила я. - Жесты, манеры, многие слова – чужие. Вот вы говорите, психическое расстройство, а ведь не мог человек так измениться! Оно бы проявилось обязательно, кто-нибудь бы точно заметил. Мы общались, и всё было в порядке. Это потом он... как с цепи сорвался.

Воропаев перехватил меня поудобнее. Антикварные комоды, даже времен Луи XIV носят иначе, или я ничего не понимаю в мебели.

- Колдовство – это антинаучно, Вера Сергеевна, а гипноз... Сами посудите, кому понадобилось гипнотизировать Гайдарева? Скорее всего, вам просто показалось на нервной почве.

- Вы, наверное, правы. Дэн вел себя как ненормальный, нес всякий бред про безумную любовь и про то, что не позволит Сашке на мне жениться, а ведь они даже не знакомы.

- Смахивает на навязчивую идею. Гайдарев имена называл?

- Нет, только повторял… э-э… что-то вроде «я знаю, что ты любишь его, а он – тебя. Этот гад тебя недостоин» и про женитьбу. А, еще что-то про месть.

- Ишь ты, какие нынче психи пошли, - в словах Артемия Петровича не чувствовалось веселья, - несчастные и благородные. Постарайтесь не думать об этом, а лучше вообще забудьте. Он не понимал, что говорит.

Усадив меня в машину, Воропаев сказал на прощание:

- Удивляюсь я вам. Думал, шок как минимум, а то и хуже, но вы молодцом держитесь, догадки какие-то строите. Значит, хорошо всё будет. Удачи!

***

Никанорыч взял из колоды две карты и зевнул в бороду. Крыть выброшенных Профессором королей ему нечем, разве что у хозяина расклад получше выйдет. Маг виновато развел руками: не вышел.

- Бито? – мяукнул кот, крутя хвостом. Он уже знал, что выиграл.

- Забираю, - вздохнул домовой. – Опять твоя взяла, хвостатый.

- Десять-шесть-пять в мою пользу, - подвел итог Бубликов. - Удача не на вашей стороне, милейшие, но не печальтесь: кому не везет в игре, тому повезет в любви.

- Давайте в покер, - коварно предложил мухлевщик Никанорыч, - на желание.

- Вы играйте, а я пойду, покурю - маг сгреб карты в одну кучу и вышел на лоджию. Никанорыч и Бубликов последовали за ним.

- Вы-то куда?

- Мы с тобой. Хоть бы курточку набросил, батюшка, простудишься ведь, - хлюпнул носом домовой.

- Не простужусь. Брысь в квартиру, без вас тошно!

Оконная рама с неохотой, но поддалась, и на лоджию ворвался свежий морозный воздух. Третий час ночи, однако город не спит. Дома семафорят друг другу квадратами окон: то один квадрат вспыхнет, то другой, то с десяток погаснут разом. Крупными хлопьями валит, повисая на проводах и голых ветках, снег. Опять метель. Мир погружается в слепую белесую пелену. Царство обывателей, мирно спящих в собственных постелях; обывателей, наивно уверенных в завтрашнем дне.

«Когда-то и я был уверен, а теперь… Жизнь играет со мной, как кошка с мышкой, гонит в одном ей известном направлении, чтобы, в конце концов, всадить когти. Сожрет ведь, зараза, и не подавится. Далеко не все мышки доживают до старости: их много, а кошке надо что-то кушать, вот она и кушает...

Глупо всё это – кошки, мышки. Я не кошка и не мышка, я бессовестный черный кот, который только и ждет момента, чтобы стянуть чужую ветчину. Трется о ноги, мурлычет, усыпляет бдительность, но чуть зазеваешься – хвать! Одна беда у кота – застарелая язва желудка, как проглотит ветчину – сразу смерть, и ему, и ей... Ветчина, еще лучше! Странные сравнения на ум идут, по большей части кровожадные. Куда ни глянь, кто-то кого-то лопает. Плохая тенденция. Вроде поужинал, так нет ведь! А всё потому, что кое-кто слишком слабохарактерный: нет чтоб закрыть холодильник и заглушить голод какими-нибудь менее опасными продуктами. Ну что вы, так же неинтересно! Надо пренепременно вернуться к холодильнику, стоять и пялиться, пялиться, пялиться, исходя слюной. На кого я становлюсь похож с этой своей паранойей? Знаю, что нельзя, и от этого хочу еще больше. Запретный плод сладок. И как только Елене удалось не сорваться? Встретить, не сорваться и добровольно отказаться? Ни помех, ни условностей: он был холост, она – тогда еще свободна. Абсолютная, безоговорочная, всеобъемлющая, грандиозная и на все оставшиеся буквы алфавита взаимность! Уж не загнали ли вы душу дьяволу, Елена Михайловна?»

Он курил, не замечая холода, вглядывался в ночную мглу, но нужный дом отсюда не увидеть. Желание мчаться туда неожиданно стало болезненной потребностью. Взглянуть одним глазком и спать спокойно. Парш-шивая рефлексия! Давно пора лечиться.

- Не было печали – черти накачали, - буркнул он вслух. - Вот же угораздило!

Впрочем, когда ты не считаешь совесть добродетелью, а потекшую крышу можно залатать и потом…

- Эй, ты чего удумал?! – Никанорыч, готовый превратиться в сосульку, упорно торчал на морозе. Следил, как бы прихрамывающий на все извилины хозяин не натворил глупостей. Старый, добрый, заботливый Никанорыч.

- Проветрюсь и сразу вернусь, - пояснил маг, набрасывая принесенную-таки домовым куртку. Ботинки нашлись здесь же, в одной из коробок. - Не валяй дурака, Никанорыч, иди в тепло.

- Дурак здесь только оди-ин… - остаток фразы потонул в вое ветра.

Крылья открылись с привычным хлопком. Птицей незаметнее, конечно, но в такую погоду и страуса бы снесло. Спасал тот факт, что немногие будут вглядываться в небо поздней ненастной ночью. Правда, и самому не видать ни зги, но помимо зрения в арсенале еще целых шесть чувств. Найдет.

«На лицо заметная деградация, - подумал он, едва не поприветствовав лбом рекламный щит. – Вот что бывает, когда думаешь не тем местом»

В окне седьмого этажа горел свет. Тоже не спится? Немудрено. Главное, все живы и здоровы. Рискнуть и заглянуть в гости? Я тут, знаете ли, мимо пролетал…

Свет в окне вдруг погас, колыхнулась штора. Пришлось спешно нырять вниз. Что за дебильная привычка сидеть на подоконниках в три часа ночи? Дебильнее только кружить в метель перед окнами, потому что вдруг захотелось.

Войти? Не войти? Не хватает только ромашки. Стена не проблема, сквозь стены он ходит с пятнадцати лет, если не свободно, то без особых физических неудобств...

Не вошел, чем несказанно удивил сам себя, мысленно уже миновав тонкую стенку. Казалось бы, ничего сверхъестественного – зайти, взглянуть и выйти, но что-то удержало.

Он вернулся домой ближе к пяти, мокрый, хоть выжимай. Щиты спасали от снега, ветра и холода, вот только снег таял, пропитывая щит, а вместе с щитом и одежду. Могущественная магия! Бессонная ночь давала о себе знать, но результатом безумной прогулки стал ответ на вопрос: «Что делать дальше?» Простой как табуретка план должен сработать, осталось только продумать детали.

Глава одиннадцатая

«Я к вам пишу – чего же боле?»

Празднование Нового Года – это прощание с иллюзиями, встреча с надеждой и мечтой.

К. Кушнер

Любовь не приходит к идиотам: ей это не интересно. Она приходит к самодостаточным, уравновешенным личностям - и делает из них идиотов!

NN.

Я достала из гардероба темно-сапфировое платье-футляр, примерила и осталась довольна. То, что надо: строго и одновременно нарядно. Светлый пиджак сюда, найти в закромах подходящие туфли, волосы уложить, синяк на щеке замазать, и замечательно будет.

- Ты уверена, что хочешь пойти? – в десятый раз спросила мама.

- Не уверена, но должна. Всё в порядке, честно.

Невольно задумалась о превратностях судьбы и законе подлости. Грабли ударили во второй раз, да так, что искры из глаз посыпались. Но во всём этом была и положительная сторона: я сходила в парикмахерскую и вернула родной русый цвет вместо болезненного мышистого, не стала открывать надоевшие серые линзы, а старушечьи блузки и юбки затолкала подальше в шкаф. Раз маскировка не сыграла отведенной ей роли, какой смысл дальше себя уродовать?

- Кому должна, тому прощаешь! – не сдавалась матушка. - Подумаешь, корпоратив. Они там и без тебя отлично обойдутся!

- Мамуль, не сгущай краски. Сегодня полноценный рабочий день, а корпоратив – только к нему приложение. Воропаев меня с костями съест, если не приду.

- Передай этому Воропаеву, что если он тебя хоть пальцем тронет, его съем я!

Засмеялась, представив подобное действо.

- Не надо, мама, нам Петрович живым нужен. Посмотри, эти туфли сюда пойдут?

- Нет, возьми лучше кожаные... Не узнаю тебя, дочь, - решилась на последнюю попытку родительница. - А как же Сашенька? Ты бы успела его встретить, не будь этого мероприятия. Неужели никак нельзя отпроситься?

Напоминание о Сашке укололо виной. Куда подевалось нетерпение, с которым я ждала этой встречи? Дни считала, клеточки в календаре раскрашивала... В разговорах с женихом я всё чаще умалчивала о главном, а продолжительность самих разговоров заметно сократилась. Раньше мы могли болтать часами, ни о чем, лишь бы слышать голоса друг друга, но в последнее время будто стремились поскорее отдать дань вежливости и повесить трубку

- Пробовала, не отпустят. Меня теперь одну не оставляют, - невесело улыбнулась я, - Толик ходит по пятам, как приклеенный, на благодарности и просьбы не реагирует. Честное пионерское, мелькну там, покручусь и домой. Ты же меня знаешь. Поезд вечерний, постараюсь успеть.

В зеркале отражалась незнакомка, симпатичная, даже красивая. Туфли на каблуках прибавляли росту, а платье выгодно оттеняло глаза. И не сказать, что расфуфырилась, просто выглядела презентабельно. Молодая успешная женщина, а не бесцветная моль неопределенного возраста: то ли старшеклассница, то ли пенсионерка.

- «“Неописуемо”, - сказала собачка, глядя на баобаб», - сестрица подняла вверх большой палец. - Будь я каким-нибудь «пэрспективным» холостяком, сразу кинулась бы делать предложение мозгов и печени. Или чего они там обычно предлагают?

Решив пошиковать по случаю праздника и каблуков, я вызвала такси. Половину пути машина с «шашками» преодолела легко, с кошачьей ловкостью лавируя меж собратьями, но на подъезде к Центру образовалась пробка.

- Не повезло, красавица, - лысоватый старичок-водитель в сердцах хлопнул ладонью по рулю, и наше такси жалобно гуднуло, - надолго застряли. А всё эти праздники, будь они неладны!

- Я думала, что таксисты, наоборот, любят праздники.

- Из-за надбавок, что ли? – он промокнул клетчатым платком вспотевшую лысину. – Любим. Дерем с людей, как черти, но случается и постоять. Вроде не в Москве живем, а попробуй, выберись из такой вот за… сады.

- Вы правы, - я взглянула на часы. Тикают, бесстыжие, считают драгоценные секунды.

- Если спешишь, пешочком пройдись. Погода хорошая.

- Чудесная, - согласилась я, ставя ноги поудобнее, однако колени упирались в жесткое переднее сиденье, как ни сядь. Малогабаритный салон – гордость отечественного автопрома, - но иногда лучше прийти с опозданием, чем не прийти совсем.

Снегопад принес с собой не только смех и радость, но и гололедицу. Люди падали с незавидной регулярностью, наш травматолог Кузьма Кузьмич Дюрть перевыполнил все нормы по вправлению вывихов и наложению гипса. Рискни я сейчас выбраться из машины, и тесное знакомство с Кузьмой Кузьмичом плюс новогоднее веселье в травматологии обеспечены.

Таксист высадил у больницы в половине девятого, посигналил на прощание и укатил. На душе старательно зарывали ямки с сюрпризами полосатые кошки. Вроде бы вышла из дома на полчаса раньше и опоздала не по своей вине, но всё равно тоскливо.

- Здрасьте, Авдотья Игоревна, - поздоровалась я.

- Здрасьте, здрасьте... А ну-ка погоди-ка! Подь сюды! – старшая сунула мне в руки пачку пожелтевших карточек. – Отнеси Воропаеву. Он вчера просил, но пока нашли, пока отметили... А ты, гляжу, принарядилась, - она лукаво подмигнула. – Ладная ты девка, девка хоть куда. И опоздала, небось, поэтому? Марафеты наводила?

- Есть немного, Авдотья Игоревна.

- Тогда в нагрузку оттарабань Карташовой накладные, третий день лежат. Зачем ко мне притащили – непонятно.

Накладные я занесла сразу же («В Багдаде всё спокойно, не сомневайся») и поплелась получать нагоняй. Понурив голову и натянув на лицо самое искреннее раскаяние, постучала в дверь «Багдада». Пару секунд было тихо, потом я услышала осторожные шаги и тягучий насмешливый голос:

- Вы достучались в ординаторскую терапевтического отделения. Если вы по делу, которое наивно считаете срочным, стукните один раз; если вы Карина Валерьевна, стучите дважды, берите ножки в ручки и бегом марш капать Пирогова С.С., ну а если вы бессовестная, безответственная, наиредчайшая разгильдяйка, которая клялась мне и божилась, что «этого больше никогда не повторится», стучите трижды.

Зажав рот ладонью, дабы не выдать себя хихиканьем, стукнула один раз.

- Не врите и стучите, как положено.

Постучала. Вошла. Вспомнила, что жутко раскаиваюсь.

- И долго это будет продолжа?..

Пауза была очень короткой, будто он просто поперхнулся или вдохнул поглубже, запасая воздух для обличающей тирады. Благодушный настрой испарился мгновенно. Я узнала, какая я безалаберная, что гуманизм уголовно наказуем, что чем чаще идешь людям навстречу, тем активнее они болтают ногами, которые свесили с твоей шеи. Что часы – не просто блестящая штучка со стрелочками, что совесть раздают по талонам, и если кое-кто успел посеять свои, то он, Артемий Петрович, всегда готов одолжить лишние. В общем, я успела узнать много чего, пока стояла на пороге и краснела, как школьница. Не оправдывалась, ибо бесполезно.

Товарищи-интерны, по-лягушачьи лупая глазами, жестами спрашивали друг у друга, who is it? Некто смутно знакомый… Точно, знакомый! Тем более, Воропаев зовет этого «некто» Соболевой, Верой Сергеевной и «упитанно-невоспитанным организмом», а Воропаевы, как неприятности и мухи, ошибаются крайне редко.

Спустив пар, Артемий Петрович выгнал из ординаторской звезд немого кино, отобрал карточки и, не оборачиваясь, махнул на дверь – не задерживаю, мол.

- У Малышева спросите, куда Вы и к кому. Прием окончен.

Мне стало обидно. Не за разнос – мы люди привычные, а за подчеркнутый игнор. Руководитель в своем репертуаре, однако со стороны всё выглядело так, словно ему противно даже взглянуть на меня. Дурацкая учительская тактика! «Вера, ты меня очень огорчила. Ты не знаешь, что такое дифракционная решетка, и еще на что-то претендуешь!» Кстати, из-за физики у меня единственная четверка в аттестате.

Я мысленно досчитала до пяти. Сердиться тут бесполезно, обижаться – тем более. Воропаев есть Воропаев, и он вовсе не самодур и не железный. Мало ли, что случилось у человека? Зато, надеюсь, теперь ему полегчало, а другим не поплохеет.

- Артемий Петрович…

- Вера Сергеевна, не будите во мне зайчика! Идите.

- Я хотела сказать спасибо за…

- Пожалуйста, приходите еще, а теперь брысь с глаз моих.

Он уткнулся в принесенные карточки, водя пальцем по строкам и что-то невнятно бормоча. Вот тебе и новогоднее настроение!

***

Мы с Толяном задержались у хронического гастритника. Проконтролировав, чтобы Селичеву поставили капельницу, выскочили из палаты и поняли, что серьезно опаздываем. По дороге присоединился Ярослав, такой же забывчивый трудоголик.

- Дэна не хватает, правда? – невольно вырвалось у меня.

Несмотря на то, что между нами произошло, мне его недоставало. Словно исчезла какая-то важная составляющая, и наша непутевая команда перестала быть единым целым.

Интерны переглянулись.

- Ты жалеешь его? Ты?!

- Звучит странно, но да. Не знаете, где он сейчас?

- Откуда? Никто не знает… Ладно, ребя, шевелите булками, и так опоздали…

Веселье было в самом разгаре. Нас увлекли к столу, усадили куда придется и вручили по бокалу с игристым вином. Заглянувшая на огонек Мария Васильевна, уже весёленькая, готовилась произнести тост.

- Прошу внимания! – раскрасневшаяся главврач с голубой мишурой на шее строго зыркнула на своих подчиненных.

Все застыли, готовые внимать, один лишь Сева втихаря сунул под стол котлету. Приблудный кот Скальпель, раскормленный медсестрами до размеров бегемота-карлика, благодарно мяукнул.

- Этот год, как вы знаете, оказался для нас непростым. Много всего произошло бла-бла-бла, но я хочу сказать…гхм... Короче, сегодня мы провожаем уходящий год, открывая двери для нового. Кто знает, каким он будет? Да никто! Но, надеюсь, что гораздо лучше и удачнее предыдущего, чтобы без «бла-бла-бла». Аппчхи! Спасибо, Р-романов... О чем я говорила? А! Так выпьем же за то, чтобы каждый из нас достиг всего, чего он хочет достичь. За успех!

Все дружно чокнулись. Сологуб флегматично жевал осетрину с бутерброда и осоловело хлопал глазами, Карина после седьмого бокала лезла целоваться ко всем подряд, Малышев на пару минут исчез, как джин, и вернулся с бутылкой пива – корпоратив в терапевтическом отделении шел полным ходом. Евгения Бенедиктовича, который прокрался было незамеченным, отловили и снабдили шампанским с бутербродом вприкуску. Вскоре стоматолог целовал Карину.

Тосты следовали один за другим, вина лились рекой. Сегодня только тридцатое, а подавляющее большинство успело напиться в хлам. К стыду своему признаю, что не шибко выделялась из общей массы. Три неполных бокала подействовали как десяток: игристое вино щекотало в носу и желудке, искрилось в голове мириадами разноцветных пузырьков. Пьяна я не была, во всяком случае, не в общепринятом смысле этого слова. Не хихикала, не брызгалась, не говорила откровенных тостов, но чувствовала, что способна на любой подвиг. Эдакое возвышенное состояние. Вдруг захотелось отыскать мою бывшую физичку и высказать ей всё, что думаю по поводу занижения оценок и нерешаемых контрольных; просветить декана о причине заваленного курсовика... Иначе говоря, «с ума все поодиночке сходят, это только гриппом вместе болеют». Душа наслаждалась праздником и требовала приключений. Градус повышался каким-то невообразимым образом: я хмелела без вина.

Тонущий в алкоголе разум кричал, что пора с этим завязывать. Увлеклись-де маленько. И вообще, мне давно домой надо. Выпью водички, подышу свежим воздухом и баиньки... то есть, домой поеду. Баиньки! Смешно-то как!

Когда я пробиралась меж танцующих, обнимающихся, хохочущих коллег, поймала на себе чей-то взгляд. Артемий Петрович, только что беседовавший со своим замом Натальей Николаевной, глядел безо всякого одобрения. Пре-зри-тель-но глядел! В руках он держал бокал, к которому едва ли притронулся. А ведь Воропаев никогда не позволит себе напиться. Даже мое взбудораженное спиртным воображение отказывалось рисовать пьяного Воропаева... Ой, да ну его! Может, печень слабая, вот и не пьет! Поду-у-умаешь, образец добродетели! Добродетельней видали.

За весь вечер (до того, как я перестала адекватно реагировать на мир) он сказал мне два слова: «Прекрасно выглядите». Не обнаружив верного спутника-сарказма, поначалу растерялась и не знала, как реагировать на комплимент. Ждала продолжения с подтекстом, не дождалась и растерялась еще больше. Определенно, это был вечер новых открытий…

Выпив воды, поиски которой отняли довольно много времени, решила уйти по-английски и незаметно выскользнула в коридор. Попрощалась с Оксаной – ей выпало дежурство и автоматическое неучастие в гуляниях, - и направилась в сторону ординаторской, чтобы забрать дубленку. В голове продолжались танцы, поэтому сидящего на подоконнике человека узнала не сразу. Услышав шаги, он обернулся.

- Вы преследуете меня, Соболева? – с досадой спросил Воропаев.

Эт-то кто еще кого преследует!

- Да нет, я за шубой, - покосилась на зажатую в его пальцах сигарету. - Здесь же вроде нельзя курить.

- Не «вроде» - нельзя, но те, кто мог бы запретить, заняты поглощением шампанского в промышленных масштабах. Им не до того.

- А вы, значит, поглощение не одобряете?

Вместо ожидаемого: «Не пойти ли вам, Вера Сергеевна?..» получила спокойный ответ:

- Терпеть не могу. Пьяные компании – горе не мое. И вы вроде бы тоже от них не в восторге, - крохотная пауза, - были.

- Хто пьяная, я пьяная?! Это вы... это вы просто пьяных не видели!

- Пьяных, Соболева, я повидал предостаточно, - Воропаев скривился, как от зубной боли. - Вы не пьяны, хотя едва ли назовешь вас трезвой. Три четверти на четверть: для серединки на половинку слишком много, а для пьяной слишком мало.

Он замолчал и отвернулся. Я не спешила заполнять паузу.

- Знаете, чем человек отличается от свиньи? – вдруг поинтересовался Артемий Петрович.

Наморщила нос, припоминая. Кажется, слышала что-то такое…

- Если напоить свинью, человеком она не станет, - торжествующе объявила я.

- Совершенно верно. Стоит ли тогда вообще пить?

Забавная ситуация: прямо по коридору – разгар новогоднего веселья, а мы торчим в ординаторской и рассуждаем о вреде пьянства. Ну ладно, он рассуждает.

- Если следовать вашей логике, то и курение – зло, - решила поддеть я, пользуясь «тремя четвертями» и праздничной безнаказанностью, - однако вы всё равно курите.

- Идеальных людей не бывает, – сухо проинформировал Воропаев, - а курю не из удовольствия, уж поверьте.

- А из-за чего тогда?

- Из упрямства. С зубодробильным дарованием общались? Он любит рассуждать на тему юношеского максимализма. Не знаю, как там насчет максимализма, но глупости у меня было в избытке. Глупость, Соболева, это единственная болезнь, не поддающаяся лечению. Всё остальное теоретически излечимо.

- Бросить не получается?

- Сила есть, воля есть - силы воли не хватает. Намного проще травиться, чем страдать в отсутствие сигареты. В жизни и без этого дерь… дряни хватает, - мрачно усмехнулся Артемий Петрович.

- Вы боитесь страдать?

- Нет, доктор, не боюсь, просто не хочу. Можно грызть себя до потери пульса, как вы, давать советы и ни одному из них не последовать. Прием окончен?

- Да, Артемий Петрович, оплата на кассе. Приходите еще.

Его смешок был почти не различимым.

- Вы необычный человек, Вера Сергеевна. Дерзость и робость, самоотверженность и малодушие, альтруизм и эгоизм, упорство, граничащее с упрямством, завышенная самооценка и, само собой, неуемная жажда справедливости. В каждой женщине должна быть загадка, но вы у нас целый сборник, где выдран листок с ответами. Начинаешь распутывать – натыкаешься на новые и новые нитки. Процесс увлекательный и практически бесконечный.

- Пфф! К чему это вы? – пьяненький мозг отказывался переваривать данную информацию, только кокетливо хихикал.

- Составить впечатление о человеке можно по нескольким деталям. Вы – неприятное исключение, не единственное, разумеется. Многие ваши поступки невольно ставят в тупик.

- Какие, например? – полюбопытствовала я.

Не каждый день узнаешь о своей исключительности, тем более из уст человека, который в грош тебя не ставит и не устает повторять, что «настолько бестолковый организм в его практике встретился впервые».

- Например, сегодняшний. Мы договорились считать, что вы пьяны на три четверти. Так вот, на три четверти пьяная вы стоите и с умным видом слушаете галиматью из моих уст. Зачем?

- Не знаю. Может, только вы не позволяете мне уснуть пьяным сном.

Воропаев кивнул, доставая новую сигарету.

- Всё возможно под этой луной. Эх, Вера, Вера, не знаю, какого черта я влез в твою судьбу и какая роль отведена мне в дальнейшем, но скучно точно не будет, - последнюю фразу он адресовал самому себе, будто позабыв о моем присутствии.

Понимание пришло неожиданно, выбираясь из закоулков души, где до этого сидело и робко покашливало. Тот факт, что порой мешал спать по ночам. Факт, который я отказывалась принимать или принимала неверно. Захотелось смеяться, бегать и вопить от радости. Пьяный мозг потирал ладошки и побуждал к активным действиям.

- Ладно, Соболева, пришло время прощаться, - зав терапией слез с подоконника. - Увидимся в следующем году. Желаю вам научиться отличать черное от белого и знать меру в распитии алкогольных напитков. Пригодится.

- Артемий Петрович? – чуть слышно позвала я. Правду говорят, что пьяным море по колено.

- Что?

- Я вас люблю!

***

Он поперхнулся, закашлялся. Я спешно налила воды из графина (не зря стоит, как раз для таких случаев) и трясущейся рукой протянула начальнику стакан. Осушив его двумя большими глотками, Воропаев прикрыл глаза и выдохнул:

- Никогда. Больше. Так. Не делайте!

- Простите, что испугала…

- «Испугала»?! – свистящим шепотом переспросил он. - Если это шутка, то оч-чень смешная! Момент выбирали или экспромт? Смерти моей хотите?

- Но это не шутка! Я действительно…

- Теперь вижу, что вы по-настоящему пьяны, - оборвали меня на полуслове. - Ничего не говорите. Вызывайте такси и езжайте домой, к друзьям, на Венеру, куда хотите – мне всё равно. Главное, уезжайте.

- Но…

- Соболева, прекратите балаган, - отчеканил Артемий Петрович. Мгновенная вспышка прошла, и Воропаев снова стал собой. - Если вы хоть немного уважаете себя и меня, то уйдете. Или дадите пройти.

Жалела ли я о вырвавшихся словах? Не в этот вечер. Шампанское сослужило добрую службу: оно позволило говорить напрямую, не задумываясь о последствиях. Другого шанса сказать ему не будет, банально не наскребется смелости.

- Можете считать меня ненормальной надравшейся дурой, но я всё равно скажу!

- Что ж, послушаем, - Воропаев с подчеркнутой серьезностью уселся в кресло.

Дорого бы отдала за возможность узнать, о чем он думает.

- Слушайте. Вы сами - исключение из всех правил. Это трудно объяснить. В тот день, когда вы… когда я обвинила вас в предвзятом ко мне отношении, мы наговорили друг другу много гадостей... о, я вас просто ненавидела в тот момент! Но я сказала правду... не знаю, сказали ли правду вы... И то, что по мор... эээ... по лицу заехала, не жалею! – мотнула головой, демонстрируя всю серьезность намерений. – Вы это заслужили. Мне надо было доказать... что я не никчемная. Вы ведь не были недовольны мной с тех пор. Не были, правда?

Он кивнул, то ли поддакивая, то ли и впрямь со мной соглашаясь.

- Во-о-от, - торжествующе протянула я, - а женщину вы во мне всё равно не видели. Я для вас вечно этот... как его там?.. унисекс, средний род. Продукты мне – несли, на руках – несли, а ж-женщину увидеть – ни-ни! Да я...

- Вера, вы пьяны. Сколько пальцев показываю?

- Да идите вы!.. – я покачнулась. – Со с-своими пальцами...

Но неожиданно мысли прояснились, я моргнула.

- Три пальца, - сказала я своим обычным трезвым голосом. Даже, кажется, рассмеялась. – Вы на удивление не развращенный человек.

Выражение Воропаевского лица впору было запечатлевать для потомков. Моих, чтобы гордились.

- Я ничего не понимаю, Соболева. Вы всегда такая, когда душевно примете на грудь?

Из коридора донеслось: «ТОЛЬКА-А-А РЮМКА ВОДКИ НА СТОЛЕ-Э-Э-Э!!! ВЕТЕР ПЛАЧЕТ ЗА ОКНО-О-О-ОМ!!!..» В мелодию не попадали, но пели от души.

- Нет, это всё вы... Вы сводите меня с ума, - по щекам заструилось что-то горячее. – Я не напиваюсь... не напивалась. Артемий Петрович...

- Сядьте, посидите, тогда, может, ум и вернется, - резко бросил Воропаев. – И уймите, наконец, свои крокодильи слезы. На свете нет ничего более отвратительного, чем в дупель пьяная женщина. Худшее любовное признание за всю историю человечества, зато отличный фарс. Не знаю, на что вы рассчитывали, «для храбрости» обычно выпивают в три, а то и в четыре раза меньше.

- Артемий Петрович, я люблю вас. Знаю, что это звучит глупо и очень-очень странно, но я действительно люблю вас, всем сердцем... Вы спасли мне жизнь, и...

- Замолчите, или я заткну вам рот силой, - предупредил он. – Вы не понимаете, что сейчас говорите. Умолкните, ради Бога!

Умолкла

- Знаете, - через силу улыбнулся Воропаев, - мне повезло, что вы не додумалась написать письмо. Как у Пушкина, помните: «Я к вам пишу - чего же боле?..»

Я продолжила, глядя ему в глаза:

Что я могу еще сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать…

«Письмо Татьяны к Онегину» я прочла почти целиком, запнувшись на строчке: «И суждено совсем иное…». Артемий Петрович был в шоке. Пожалуй, африканское племя мумба-юмба в набедренных повязках или Всадники Апокалипсиса на костлявых конях не поразили бы его больше.

- Контрольный выстрел! Скажите честно, вы специально учили?

- Вы спросили, помню ли я Пушкина. Что мне еще сделать, чтобы вы поверили?

- Езжай домой, как человека прошу, - от отчаяния он перешел на «ты». - Фарс не сделает чести ни тебе, ни мне.

- Значит, фарс? Простите за то, что отняла у вас время. Счастливо оставаться!

Прихватив дубленку, вышла из ординаторской. Обернулась лишь однажды, не удержавшись: Артемий Петрович остался сидеть, стиснув ладонями виски. Он не последовал за мной, даже не попытался. Хотя что я о себе возомнила?

Глядя сквозь мутное стекло такси на проносящиеся мимо огни города, я никак не могла забыть выражения его лица: недоверчивое, потерянное, испуганное, немного смущенное. Конечно, он испугался - такое «неформатное» поведение выбьет из колеи любого. Мучила ли меня совесть? Должна вас огорчить: одурманенная винными парами, она проспала сном праведника до самого утра. Оценить последствия предстояло позднее.

Глава двенадцатая

Под бой курантов

Говорят: под Новый год

Что ни пожелается -

Всё всегда произойдёт,

Всё всегда сбывается.

С. Михалков.

Утром тридцать первого я познакомилась с похмельем. Народные перлы вроде «голова трещит подобно спелому арбузу», «пустыня Сахара» и «во рту точно кошки нагадили» при всей избитости имеют вполне реальную основу. Оказывается, я принадлежу к категории людей, которых развозит уже с третьего стакана. Или с четвертого? Ох, как голова-то болит…

- Привет любителям гулянок! Плеснуть рассольчику? – насмешливо спросил знакомый голос.

- Лучше пристрели меня!

- Тяжелый случай, - вздохнул Погодин. - И сколько ты вчера выдула?

Неопределенно пошевелила пальцами. Числа «три» и «тридцать три» казались в тот момент практически равными. У первого одна троечка, а у второго две.

- Горе ты луковое, - Сашка провел рукой по моей встрепанной макушке. - Не умеешь пить – не берись.

- Не буду. Саш, а ты давно здесь? – язык ворочался с трудом.

- Со вчерашнего вечера. Когда мы с Сергей Санычем, замерзшие и голодные, ввалились с сумками в надежде на ужин, то обнаружили лишь преспокойно дрыхнувшую тебя. Повезло, что Светлана Борисовна была дома.

Погодин напоминал ходячую укоризну. Раскаяние изобразить еще успею, а сейчас нужно встать, умыться, одеться и... Нет, сначала умыться. События вчерашнего вечера всплывали в строгой очередности. Банальный рабочий день, потом корпоратив. Все вокруг пьют и смеются, я тоже пью и смеюсь. Какие-то тосты, пара танцев на уровне приличий. Потом я ухожу… ухожу… сворачиваю в ординаторскую и… Ой-ёй-ёй-ёй!

- Сашенька, миленький, если ты меня хоть капельку любишь…

- То что? – насторожился жених.

- Пристрели меня!

В комнату заглянула Анютка.

- Есть идите. Ну и вид у тебя, госпожа Бухаренко, - хихикнула сестрица.

Мне было не до смеха: вспомнилось всё до последнего слова. Отожгла ты, Вера Сергеевна, не по-детски отожгла! Билет в Америку, на Крайний Север, на Марс - куда угодно, лишь бы подальше!

- Ань, ты, случайно, не в курсе? – шепнул сестре Сашка.

- Я думала, это ты, - суфлерским шепотом ответила она.

- Тебе, Анна Батьковна, завещаю заначку на черный день, а тебе, друг мой Сашка, – «Справочник врача общей практики», - уныло поведала я. - Вот увидите, меня прикопают до конца этой недели.

Не давая никаких пояснений, прошлепала в ванную - топиться. Может, хоть это исправит Самую Большую Глупость моей жизни. Щедро плеснув в лицо холодной водой, уставилась на отекшую физиономию в зеркале. Запомни, пожалуйста, милая Вера: пить не только вредно, но и опасно, поэтому больше ни грамма, ни полграмма, ни миллиграмма! Зареклась, а толку-то? Слово ведь не воробей, поздно ловить.

Я выключила воду, присела на бак с грязным бельём и подперла голову рукой. Как выбираться из ловушки, в которую загнал зеленый змий, ума не приложу. Закрыв глаза, прислушалась к ощущениям. В голове катались бильярдные шары, а вот в душе поселилось странное теплое чувство, даже приятное, не будь мне так неловко… Дожили! Глубокий вдох, вы-ы-ыдох, повторили упражнение! Только не говорите… Я не могла влюбиться, слышите?! Тем более узнать такую чудную новость вчера.

- Это бред, поняла? – строго сказала я отражению. - Временное помрачение рассудка и ничего больше. Не выдумывай!

Разговор с самой собой – верный признак сумасшествия. То ли еще будет!

- Ты там не утонула? – Сашка. Беспокоится за меня, переживает.

- Уже выхожу!

Взбитые в пену мысли потекли в другом направлении: надо ему рассказать. «Представляешь, милый, я тут вчера в любви призналась. Как кому? Своему начальнику, который терпеть меня не может, троллит по любому поводу и всерьез убежден в моей никчемности. Нет, что ты, всё отлично: все живы, все здоровы. Только будь добр, купи мне билет до Америки в один конец, а паспорт сама как-нибудь сменю…». Если решусь рассказать ему это, придется поведать и об остальном, иначе какое может быть доверие?.. Ох, не о том думаю, надо решать проблемы по мере их поступления.

Кого я пытаюсь обмануть? Не вчера и даже не позавчера новость выплыла. Трудно сказать, когда именно. Я бежала от пагубных дум, как крыса с тонущего корабля, с головой окуналась в работу, рисовала и не сразу распознала симптомы. Разум во весь голос кричал о моей глупости, аморальности, инфантильности, а сердце мурлыкало одному ему известный мотив. М-да, какая тут Америка? Антарктида, однозначно: охлажу неуемные фантазии.

Вариант спустить дело на тормозах отпадал сам собой. Я не сумею притворяться, что ничего не произошло, а уж Воропаев и подавно, не тот человек. Объясниться всё равно придется, только поймет ли он? После всего что произошло …Всё, что было – не больше, чем череда случайностей…

Мысли по местам теоретически расставлены, остается лишь признаться самой себе: не раскаиваюсь и не жалею. Стечение обстоятельств позволило осознать то, о чем на трезвую голову побоялась бы заикнуться: я влюбилась, глупо, безнадежно и так не вовремя. Насмешка судьбы! Устаканившаяся личная жизнь медленно, но верно летела к чертям.

Интересно, многие принимают с похмелья судьбоносные решения, или это одна я такая неправильная? Не ошибся всё-таки Артемий Петрович, до «взрослого адекватного человека» мне как до Луны трусцой: хотелось бы, но пока не осуществимо.

***

Новый год – всего лишь дата, случайно выбранная людьми из череды других в качестве повода собраться вместе и напиться. Хохмы про мистическое 1 января придуманы не на пустом месте. Назвать это праздником язык не повернется. Что есть праздник? Нечто хорошее, радостное, выделяющееся из массы серых будней, читай: отдых от повседневности. «Главная функция праздника — социокультурная интеграция той или иной общности людей», иначе - объединение. Мы же частенько воспринимаем Новый год как досадную обязанность, требующий соблюдения ритуал, цепочку поверий вроде: «не утопишь гостей в оливье – счастья тебе не будет». Я, конечно, утрирую. Не все такие, только некоторые.

К обычаям и традициям отношусь и буду относиться с уважением, но байки о «новой жизни» переваривать отказываюсь. Верить, что, проснувшись следующим утром, ты оставишь все беды и несчастья в прошлом – не наивность даже, диагноз. Дереализация отдыхает.

Верю-то я во многое, в первую очередь в то, что видел или могу сделать сам. Но никакая магия не избавит нас от проблем, как не крути. Это уже утопия.

Он взглянул на исписанный карандашом лист, усмехнулся невесело и обратил бумагу в пыль. Дневников он не вел, не испытывая особой тяги к сочинительству, и потому предпочитал уничтожать случайные улики. Лучшим местом для хранения мыслей является голова, бумага в большинстве случаев – товарищ сомнительного свойства.

Пригревшийся у батареи Профессор зевнул во всю клыкастую пасть.

- Скоро полночь. Не пора ли к столу? – спросил кот.

- Иди. Я еще посижу.

- Хандрите вы опять, надо с Дедом посоветоваться, - протянул Бубликов, мазнув лапой по острому уху. - Он вроде обещал заглянуть.

- Придет, куда денется, – пожал плечами маг. - Зря, что ли, Никанорыч своё «произведение» ваял?

- Вы знали?! – удивился Бубликов.

- Догадывался. А насчет хандры ты ошибаешься, любезный Осип Тарасович. Я не хандрю, я ностальгирую о днях былых.

- Только вы, не сочтите за грубость, способны вспоминать о минувшем за четверть часа до нового года, - вздохнул кот. - Радоваться надо.

- Радости у нас выше крыши, хоть вагонами грузи. Знать бы еще, что со свалившимся счастьем делать.

Бубликов, дипломированный философ, в тот поздний час был расслаблен и настроен миролюбиво.

- Делать нужно то, для чего рождена всякая тварь - жить, - мурчал он. - Не усложняйте ситуацию. Вопрос: «Что делать?» наиболее любим вами, но однозначного ответа на него не отыскать и за всю жизнь.

- Спасибо на добром слове, - хмыкнул хозяин. - Слушай, в голову вдруг пришло: ты ведь можешь попросить Деда вернуть тебе человеческий вид. Не пробовал?

- А смысл? – отмахнулся Профессор. - Привык я к вам, к дому вашему, да и к шкуре своей черной привык. И потом, куда идти? Жил я одиноко, семьей не обзавелся, ни родственников, ни друзей не имел. А вы, часом, не гнать меня собрались? – вдруг испугался он.

- Нет, конечно. Не обращай внимания, это так, игры разума, - признался маг.

- Странные игры у вашего разума, - кот вспрыгнул на стол и уставился на часы. - Без девяти минут. Запаздывают.

- Ты ведь знаешь их, бывают в двадцати местах одновременно, иначе не успевают. Издержки производства.

Звонок в прихожей тренькнул в ритме «Маленькой ёлочки». Так мелодично заявлял о себе лишь один человек… персонаж. Новый год заранее вступал в законные права.

***

Мы напоминали примерное семейство из мультфильма, собравшееся за новогодним столом в ожидании чуда. Папа покуривал трубочку и улыбался в усы, мама пыталась покрасивей расставить кулинарные шедевры, Анюта украдкой таскала бутерброды с икрой. Наполеон умильно глядел из-под стола, пришлось поделиться колбасной нарезкой: праздник как- никак. Занимавшая законное место бутылка шампанского вызывала у меня нехорошие ассоциации. «Пить или не пить?» - вот в чем вопрос.

- Мамань, садись, щас к нам обращаться будут, - сказала сестренка, отложив бутерброд.

Экран телевизора мигнул, явив зрителям Красную площадь, и в следующую минуту президент Российской Федерации начал свою проникновенную речь. Я слушала об успехах и переменах, о возрождении и укреплении экономики, будущем и надеждах, о здоровье и благополучии, но была очень далеко от всего этого. Универсальное новогоднее желание давно припасено: я хочу счастья для себя, друзей и близких. По-моему, в понятие «счастье» по умолчанию включено и здоровье, и успех, и любовь – всё то, что люди обычно желают друг другу в праздники.

Бьют куранты. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть всё будет так, как должно быть! И счастье, чуть про него не забыла…

- Чтобы всё у нас было хорошо, - шепнул мне Погодин.

- Дамы, с Наступившим вас! Александр, - папа чокнулся с каждым по очереди.

- С Новым годом!

На улице взрывались петарды, трещали и щелкали салюты. Город кричал, свистел, ревел, провожая уходящий год и встречая новый доступными ему способами. Анька обычно закупалась салютами, дабы в минуты всеобщего крышеходства внести свой посильный вклад, но сегодня она осталась с нами, снисходительно пояснив:

- Я девушка взрослая, пусть малышня бабахает.

Сделали вид, что забыли, как в прошлый раз кое-кому едва не выбили глаз петардой (Леша Козликов постарался, соседский бандит). Взрослость надо уважать.

- С Новым годом, любимая.

- С Новым годом…

Мы спрятались на кухне и, отдернув занавеску, смотрели на росчерки салютов в ночном небе. Взмывающие вверх ракеты разлетались золотыми, алыми, бирюзовыми брызгами, искрами, звездами. Буйство красок радовало взор долю мгновения и гасло, чтобы зажечься вновь. Сашка обнял меня за плечи.

- Вер, нам надо поговорить, - тихо, но твердо произнес он.

- Сейчас? Может, лучше подождем до завтра… ой, уже сегодня?

- Нет, лисенок, лучше не ждать. Давай оставим все недомолвки в ушедшем году, пока он еще не совсем ушел, – рассмеялся Погодин.

Хорошо знаю эту улыбку, да и «лисенком» меня называют в исключительных случаях: если набедокурила или умолчала о чем-нибудь важном. Неужели догадался?

- Саш, я…

В дверь постучали, громко так, уверенно, заглушая взрывы за окном.

- Я открою! – крикнула Анька.

Щелкнул замок.

- Ой, - необычайно робко пискнула сестрица. - А вы к нам?

- Квартирой ошиблись, - предположил мой жених, - бывает…

- ВЕРКА, САШКА, ШУРУЙТЕ СЮДА! – сестра буквально захлебывалась восторгом. - К НАМ ДЕД МОРОЗ ПРИШЕЛ, НАСТОЯЩИЙ!!! Со Снегурочкой, - восторженный вздох.

Впервые слышала у Анютки подобные интонации: бесконтрольного, детсадовского счастья.

- Ты что-нибудь понимаешь?

- Н-нет…

В коридоре обнаружился высокий седовласый мужчина в красной шубе, с мешком и белой как снег бородой. Ладонь в алой рукавице сжимала самый настоящий посох! Не ту обмотанную фольгой палку а-ля «утренник в младшей группе», а увенчанную стилизованным месяцем трость неизвестного материала с серебристо-белым отливом. Раритет, не иначе.

К Деду Морозу жалась светловолосая девчушка чуть постарше Аньки, в белой шубке и шитой серебром шапочке. При виде нас она застенчиво улыбнулась.

- Принимайте гостей, хозяева! – сказал Мороз строгим, но добрым голосом. - Припозднились мы, но лучше поздно, чем никогда.

Мамины брови поползли на лоб.

- Это что, акция какая-то? «Бесплатный Дед Мороз»? – ляпнула она.

Гости не на шутку обиделись.

- Почему сразу «акция»? – тяжко вздохнул дедушка. - Нужно было прийти, вот и пришли. Подарки отдадим, и до свидания. Эх, недоверчивый народ пошел…

- Проходите, пожалуйста, - мне стало неловко. - Дорогими гостями будете.

- Спасибо, красна девица.

Сняв валенки (белоснежные, без единого пятнышка), новогодние родственники прошли в гостиную. Покрытая изморосью борода деда казалась донельзя настоящей. Хорошо подготовились, и школьники бы поверили. Вон Анька до сих пор смотрит оловянными глазами, в зрачках – радость пятилетнего ребенка. Это у Аньки-то!

В ответ на предложенные отцом «Березку» и шампанское Мороз категорично заявил:

- Благодарю, на сегодня мне хватит. Чем только не поили: вином французским, настойками вишневыми, самогоном домашним. Не хочу по дороге домой в сугроб свалиться. А Гурочке вообще пить нельзя, растает.

Спиртным от него совсем не пахло. Девочка прыснула в ладошку.

- И не говори, дедушка, знатный нынче был самогон! Еле выпроводили тебя, так буянил

- Постыдилась бы, егоза! Посмотрю я на тебя в моем возрасте…

Во время их беззлобной пикировки скепсис родителей дал течь. Мама с подозрением относится к любому малознакомому человеку, но сказочные гости обладали просто феноменальной способностью вызывать симпатию.

- Смотри, Вер, как бы не уволокли чего, - одними губами шепнул Погодин. - Аферисты всегда добренькие, а потом ищи-свищи.

Дед Мороз смерил нас внимательным взглядом, хотя слышать последних Сашкиных слов определенно не мог.

- Отогрелись мы у вас, захлопотались, а поздравить не поздравили. Подай-ка мне, внученька, мешок с подарками… Вы ведь хорошо вели себя в прошлом году, э? – старик погладил густую бороду, морщинки у светлых глаз обозначились четче. - Сережа Соболев, кто такой?

- Я, - смущенно сказал папа.

- Последнее письмо датировано тысяча девятьсот семидесятым годом, - он сунул руку в карман шубы и достал пожелтевший клочок бумаги, на котором прыгали выцветшие буквы, - «Здравствуй, дорогой Дедушка Мороз! Пишет тебе ученик четвертого «А» класса Сергей Соболев. Как твои дела, дедушка? Здоров ли ты? Надеюсь, что у тебя всё хорошо. Дедушка Мороз, в этом году я вел себя хорошо: помогал маме, учился на четверки, почти не дрался (Мишка Киреев сам виноват). Ты можешь подарить мне еще один пионерский галстук, а лучше два? Только чтоб они были волшебные и не терялись, а то я постоянно забываю, куда положил свой галстук, и мама огорчается. С Новым Годом, дедушка, с новым счастьем! С. Соболев, двадцатое декабря 1970 г.»

- Откуда у вас это письмо? – испуганно спросил папа. - Именно в семидесятом я не отправил его, перестав верить в Деда Мороза…

- А почему?

- Ну-у, - смутился достойный родитель, - мать объяснила, что пионеру вроде бы не полагается. Я ревел, но отправить письмо так и не решился.

- Вот, Сергей Александрович, держите ваши галстуки. Обещаю, не потеряются.

Папа дрожащими пальцами развернул протянутый сверток. Два красных галстука, совсем как в советских фильмах про пионеров.

- Чудеса! – крякнул отец, смахнув скупую мужскую слезу. Галстуки он бережно завернул в бумагу, чтобы после спрятать в ящике стола.

- Света Зимоненко, есть такая?

- Есть, - добродушно усмехнулась мама. - Признаюсь, что письма писала, но не отослала ни одного.

Мороз развернул другой клочок бумаги, гораздо менее выцветший и более аккуратный.

- Дату не назову - не подписали, а сам, честно говоря, и не припомню… Кхе-кхе. «Дорогой Дедушка Мороз. Я снова пишу тебе письмо, но не отправлю его, потому что я уже взрослая. Мои подруги говорят, что никакого Деда Мороза нет, в тебя верит только малышня сопливая, а я не хочу быть малышней! Дедушка Мороз, я знаю, что ты не придешь, но мне бы очень хотелось иметь толстую-претолстую книжку с картинками, как у Тони Ивановой. Дедушка, ты ведь волшебник, подскажи, где можно купить такую книжку? Обещаю, что буду хорошо-хорошо себя вести. Поздравляю тебя с праздником! Не болей, дети тебя очень ждут. Света Зимоненко, одиннадцать лет» - дед ласково глянул на маму и достал из мешка подарок. - Вот твоя книжка, Света. Проверь-ка, не ошибся ли я?

- «Волшебные сказки», - она не верила своим глазам. - Те самые…Но как? Откуда?

Старик проигнорировал расспросы, шаря в кармане шубы. Он вынимал то одну, то другую бумагу, но нужной не находил.

- Непорядок, Александр Викторович, - притворно вздохнул он, - нет вашего письма. Неужто выронил по дороге?

- Так откуда же ему взяться? - растягивая слова, сказал Сашка. - В сказки я никогда не верил, а в Деда Мороза – тем более. Интересно, как вы выкрутитесь? Не по сценарию дело пошло, вот незадача!

Неподдельное презрение, я бы даже сказала отвращение, заставило всех присутствующих вскинуть головы. Не выпускавшая из рук книжку мама взглянула на Погодина как на врага народа. Зачем он так? Люди стараются…

- Выкручиваться, милостивый государь, я не буду. Нет для вас подарочка, и точка, - в светлых глазах Деда плясали льдинки, однако голос оставался доброжелательным. - Аннушка, голубушка, - сестренка замерла, не дыша, - твоего письма у нас собой нет, но желание мы исполним…

Взвизгнули сразу обе, Снегурочка – от страха, Анютка – от восторга: на широкой ладони чародея сидели две крысы, белая и черная. Совсем махонькие, крысята.

- Какая прелесть!!!

Судя по маминым поджатым губам, прелесть – понятие растяжимое.

- Но, дедушка, у нас кот, - поникла Аня. - Слопает ведь.

- Не съест. Эти сорванцы постоять за себя сумеют… Ох, черти! Держи!

Крысы рванули в разные стороны, только мелькнули хвосты и лапки. Торжествующий мяв кота, притаившегося было под диваном, заглушили сестрицыны вопли:

- Фу, гад такой, нельзя! Сашка, не стой, вон белый к тебе бежит! – она почти ревела.

Погодин удерживал рычащего, сопящего, рвущегося на волю Бонапарта, который успел пройтись по руке когтями. Кот клокотал закипающим чайником, выл, но вывернуться не смог. Родители вдвоем сдвигали древнюю тумбу, куда секунду назад забились «подарки». Анька пыталась помочь, но больше мешала, а Снегурочка взобралась с ногами на диван и сидела тихо-тихо. Порядочным девушкам полагается бояться мышей, будь они хоть трижды сказочными героинями.

- Красна девица, есть разговор важный - Дед Мороз. - Не для чужих ушей разговор.

Пожав плечами, вышла с ним в коридор. Никто нас не хватился, слишком заняты были. Гость поманил меня в кухню и беззвучно закрыл двери.

- Прости уж за канитель, - покаялся он, хитро улыбаясь. - Больно резвые мышки попались, не удержал.

- Вам нужно было всех отвлечь, - догадалась я. - Но зачем?

- Умница. Чтобы подарок отдать да разъяснить без посторонних.

Он протянул мне маленькую бархатную коробочку, в каких обычно дарят украшения.

- Открывай, не бойся!

Внутри оказалась серебряная подвеска: снежинка изумительной красоты. В центре кулона мерцал драгоценный камень, такие же, только меньше – по краям.

- Простите, но я не возьму, - она наверняка кучу денег стоит. Кто это у нас дорогими подарками разбрасывается? – Вышло недоразумение.

- Никакого недоразумения, - заупрямился Мороз, пряча руки в карманы. - У меня ошибок не бывает. А если скажу, кто передать велел, возьмешь?

- Нет, не возьму. Лучше скажите, кто вы такой.

- Не признала до сих пор? - подмигнул он мне. - Мороз Иванович, можно просто Дедушка Мороз. Тружусь главным зимним магом уже… э-э-эм…довольно долгое время, да примерно столько же до этого людям вредил. Раскаялся, как видишь, теперь лишь добро творю.

Похоже, дед настолько вжился в роль, что не вспомнит свое настоящее имя. Паспорт, что ли, спросить?

- Не веришь, - понимающе кивнул артист. - Очи ясные тебя выдают. Уговаривать не буду, но снежинку назад не возьму.

- Послушайте, Мороз Иванович, - взмолилась я, - это очень дорогая вещь, а вы даже не сказали, кто ее прислал…

- Не дорогая, - перебили меня, - а практически бесценная. Ты держишь в руках седьмую снежинку второго тысячелетия.

- ???

- Ну, смотри. Первого января две тысячи первого года снег шел? – требовательно спросил Дед.

- Не помню. Наверное, шел.

- Эта снежинка упала на землю седьмой, Кузнецы Ледяного Ветра вместе с Мастерами Чудесных Вещиц огранили ее и превратили в кулон, понимаешь?

- Нет, не понимаю, - честно призналась я. - Как можно огранить снежинку? – хотя гораздо уместнее здесь бы звучал вопрос о Мастерах.

- Сложно это, не буду тебе весь процесс описывать, - заюлил дедушка. - Если о свойствах вкратце, сей талисман исполняет желания.

И как прикажете реагировать? Когда перед тобой стоит пожилой, вполне вменяемый человек и с убежденным видом порет горячку – это нелепо. Прибавьте еще костюм Деда Мороза, до смешного натуральную бороду и чудо ювелирного искусства в вашей ладони, и вы меня поймете.

- Тебе придется поверить, девочка. Обычно я сам решаю, кому и что подарить, но с тобой случай особый: снежинка выбрала тебя, и никуда от этого не деться, - Мороз Иванович спокойно смотрел мне в глаза.

- Почему? Поймите, я обычный человек, всякие потусторонние миссии, артефакты и прочее не для меня, - голос бодрый, уверенный, но убежденности я не чувствовала. - Предположим, что всё это правда. Снежинка волшебная, бесценная и каким-то мистическим образом «выбрала» меня. Для чего? Какое желание я должна загадать?

- Заветное. Но не во зло, ни в коем случае не во зло, - дед говорил быстро, проглатывая окончания слов, будто боялся не успеть. - Амулет по сути своей нейтрален, служить может и Белым, и Черным, Живым и Мертвым, добрым и злым. Он способен изменить Прошлое, властен над Настоящим, лишь одно ему не ведомо – Будущее. Отнять Снежинку нельзя, но можно принудить владельца, угрозами ли, шантажом – не важно. Главное, что слово твое весомым будет.

Подвеска тускло сияла на моей ладони, становясь то теплой, то прохладной.

- Способен изменить прошлое, - задумчиво повторила я. - А как же пресловутый эффект Бабочки? Весь мир из-за меня прахом пойти может, жутковато как-то.

- На этот случай предусмотрено вот что: кара за направленное во зло желание падет на тебя на том же самом месте, - потер нос дедушка. - Если же некто принудит, и загадаешь ты непотребное, то он и насморка не подхватит, а тебе платить за всё.

Совсем хорошо. Может, отказаться по-быстрому? Садистов в жизни хватает.

- Будем считать, что я вам поверила. Но всё-таки, кто меня так осчастливил?

- Одной судьбе ведомо, - пожал плечами гость, - я выступаю в роли посредника, не более того.

- То есть вы действительно Дед Мороз? Живой, в смысле, настоящий? И Снегурочка тоже?

- Настоящий. Доказать смогу, когда уходить будем. А что Снегурочка? Внучка единственная, любимая, ребенок совсем, хоть и давно живет на свете. Сказки-то не на пустом месте создаются.

- Правда, что вы приходите только к хорошим детям?

- Дети, свет мой Вера, не делятся на плохих и хороших. Каждый ребенок достоин своего подарка. Я прихожу ко всем, но войду лишь туда, где готовы меня принять. С кем водятся волшебники? С тем, кто в них верит, иначе никак. Вера в чудо не зависит от возраста, положения в обществе или еще чего-нибудь; она или есть, или нет, - Снежинка мерцала в такт его словам. - Твоя сестренка, например, верит. И в чудеса, и в домового, и в Деда Мороза, только никогда в этом не признается. С тобой сложнее: без прямых доказательств да без логического обоснования шагу не ступишь. Есть у меня один знакомый товарищ, из того же теста…

- По-моему, это вполне нормально, - буркнула я. - В омут с головой одни психи бросаются.

- В век технического прогресса проще признать существование машины времени, чем банального лешего, - сухо кивнул дед. - Но, тем не менее, над машиной до сих пор бьются, а лешаков в любом лесу полно. Эх, даже дети перестают верить в сказку, и с каждым годом мой список сокращается на сотни фамилий. Скоро за три часа смогу обходить, друзей да знакомых. Хоть запрись у себя в избушке на заслуженном покое!

Стоять в родительской кухне и беседовать с настоящим Дедом Морозом вдруг показалось вполне обычным делом. Поверила я безоговорочно: невозможно так играть, как не изворачивайся. Еще письма эти…

- Что-то долго они мышей ловят. Вы, случайно, время не замедлили?

- Самую малость.

Гость вдруг завозился, покрутил головой, подошел к окну.

- Заждались, белогривые. Утро чуют, на волю хотят. Хочешь взглянуть?

Он сделал быстрое движение ладонью, будто срывал невидимый занавес. Я моргнула, и за окном материализовались сани, запряженные тройкой лошадей. Белые как снег кони были прекрасно видны с высоты нашего этажа, я различила богатую упряжь и алмазные копыта, отбрасывающие на снег радужные блики. Мимо волшебного экипажа сновали люди; кто-то ухитрился пройти сани насквозь и не заметить этого.

- Разве никто их не видит?

- Только мы с тобой. Маг посильнее различил бы, а так никто… Девица-красавица, - лукавые морщинки у глаз Мороза проступили особенно явно, - не найдется ли у вас в закромах морковки? Мой лимит чудес на сегодня исчерпан, а белогривым еще скакать и скакать.

- Есть морковка, - я открыла холодильник и зашуршала кульками. - Вам сколько?

- Сколько не жалко. Аппетит у нас на шестерых.

В итоге я отдала ему весь кулек. Дед поклонился, пожал руку и сказал на прощание:

- Снежинку носи, не снимая, от бед тебя убережет и верный путь укажет. Одно запомни, девочка: ничего не бойся, никто не заставит тебя зло творить, коли сама того не захочешь. Встреча у нас с тобой, кажись, не последняя, свидимся еще. Сестру не обижай!

Он тепло улыбнулся мне, ударил об пол ледяным посохом… и пропал. Растаял в воздухе, без грома, искр, дыма и прочей атрибутики исчезновений. Осторожно выглянула в коридор: Снегурочка кивнула мне и, подхватив опустевший мешок, исчезла.

- Верка, ты где была? – удивилась Анюта. - Смотри, каких крысок мне дядя Семён припер! - она крепко держала за хвосты пищащие «подарки».

Дядя Семён, наш сосед сверху, был известным на весь двор пропойцей и дебоширом. Своеобразное у Мороза чувство юмора, прямо как у моих знакомых интернов.

- Белого в твою честь назову, - мечтательно пропела сестрица. - Вы с ним похожи, одна и та же морда!

На лицах домочадцев – ни следа удивления. Сказочный визит стерся из их памяти начисто, чего не скажешь о моей. Есть о чем подумать, и большая часть догадок – из ряда вон.

Новогоднее возбуждение постепенно сходило на «нет». Анька вместе с крысами спряталась в своей комнате, чтобы обустроить новых любимцев. Завтра-послезавтра понадобится клетка: зверьки, судя по всему, из семейства особо непоседливых.

Сашка как-то странно глядел в мою сторону, но, не сказав не слова, вышел на балкон. Я решила помочь матери убрать со стола и заодно систематизировать факты. Итак, что мы имеем? Соболева В.С., двадцати четырех лет и семи месяцев от роду, получила в подарок неизвестно от кого и неизвестно за каким надом артефакт сомнительного свойства – это раз. Она понятия не имеет, верить странному деду или не верить – это два. И, наконец, шестое чувство подсказывает, что странности и необъяснимости еще не закончились. Одна фраза «Встреча у нас с тобой не последняя» чего стоит! А ведь сегодня я не выпила ни капли!

Психологическая задачка: к вам в квартиру забирается эльф (гном/тролль/дракон - нужное подчеркнуть), объявляет вас наследной принцессой королевства Фигзнаетгде и зовет с собой, королевству вроде как помощь нужна. Пойдете? Отбросив мысли о маньяках, ворах, гипнотизерах, потому что эльф самый что ни на есть натуральный?

Цепочка с подвеской разогрелась в кармане, реагируя на ход мыслей. Машинально коснулась ее: чуть теплая, остывает. Что ж, принимаем как есть и по доброму примеру Скарлетт откладываем мысли на завтра.

- Мам, - решилась спросить я, - ты что на Новый год загадывала, лет в десять-одиннадцать?

- Ох, так сразу и не вспомнишь, - отмахнулась она, - наверняка ерунду какую-нибудь. А почему ты спрашиваешь?

- Просто интересно. Письма Деду Морозу писала?

- Писала, конечно, но всякий раз складывала в ящик стола. Они копились-копились и в итоге выбрасывались. Зачем хлам складировать? Впрочем, - протянула мама, отлавливая салфетки, - одно или два я тогда сохранила, на память.

- И где они сейчас?

- Надо поискать. Ты не передашь мне салат? В холодильник уберу…

Спорю на зарплату, отцовский ответ окажется подобным. Понятно, что ничего не понятно! Мама помнит о письмах очень приблизительно, а Дедушка не счел за труд и отыскал одно. Волшебник!

Уже стихли залпы салютов, родственники улеглись досыпать, а я всё сидела на подоконнике своей комнаты и вертела в руках подарок. Кулон горел в темноте слабым, чуть расплывчатым светом. Чтобы сотворить такое чудо, нужно быть Мастером: хрупкая, изящная подвеска казалась настоящей снежинкой, застывшей в серебре. Заветное желание? Не знаю, есть ли оно у меня. Благополучие и определенность вряд ли подойдут для мистического амулета. Впрочем, сроки никто не обговаривал, придумаю что-нибудь.

Погодин вернулся около трех часов, хмуро пожелал спокойной ночи и долго возился, устраиваясь на раскладушке.

- Сань, ты что, обиделся?

- Нет, Вера, - тяжелый вздох. - Ложись спать, утром поговорим.

Звучит многообещающе. Чувствую, разговор нам предстоит нелегкий.

Улеглась я в чем была - домашнем свитере, трико и шерстяных носках. Стоило голове коснуться подушки, как щеку царапнул посторонний предмет. Включив светильник на тумбочке, с удивлением разглядела бумажный ком. Анька, что ли, резвилась? Основательно смято, от души. Разворачивая бумажку, едва поборола искушение зашвырнуть ее на шкаф, но любопытство победило. Хватило одного взгляда на разглаженные листки, чтобы понять: сестренка тут не при чем. Неразборчивый почерк, кошмар любого непосвященного человека; твердые, решительные буквы, огромный «хвост» у буквы з и крохотный у д - этот почерк я узнаю из тысячи.

Моя дорогая Вера!

Я знаю, что не должен называть тебя так, но ты никогда не увидишь этого письма, а, значит, некому уличить меня в фамильярности. Хотя было бы забавно начать этот бред укуренного с обращения “Глубокоуважаемая Вера Сергеевна”, тогда здесь присутствовала бы некая закономерность. Зачем пишу, для чего? Хотел бы я знать! Ничем абсурднее в жизни не занимался и сейчас чувствую себя ужасно глупо, но, наверное, всё же стоит однажды написать, чтобы после порвать и забыть. Бумага всё стерпит, заранее ей соболезную. Не мастак я сочинять такого рода послания, вернее, я вообще не мастак сочинять, так что будь готова к тому, что меня занесет не в ту степь. Нет, ты лучше просто будь готова, ко всему. Это в качестве вступления и “Минздрав предупреждает”.

Наш разговор в ординаторской. Каюсь, ни разу не усомнился в твоих словах, для человека под градусом ты слишком подробно цитировала Пушкина. Но сейчас наверняка протрезвела и винишь себя непонятно в чем. Не надо, я всё прекрасно понимаю. Сама атмосфера пьянки постфактум наталкивает на откровение. Я бы тоже выдал тебе всю подноготную, поддайся вдруг на уговоры братьев меньших и хлебни лишнего.

Твое признание - как снег на голову, странно и дико. Прямо в лоб. Открытие, верно? Почище, чем у Колумба с его Америкой. Ты и я, романтика, лютики-цветочки… (на этом месте чихнул, значит, правда). Как минимум странно, но ты рассудила иначе. Всё-таки женская логика – это дебри Амазонки. Нет, хуже, ведь из дебрей можно выбраться живым. Видишь, не получается думать об этом серьезно. Я смеюсь, следовательно, я существую.

Это влюбленность, Вера, вполне нормальная и легко объяснимая наукой вещь. Химическая реакция, гормональная буря. Влюбиться несложно, снизойти до необременительного служебного романа и того проще, но мы оба понимаем, что это неправильно. Скажу больше: опасно. Ни твои, ни мои чувства ничего не изменят, слишком многое, прости за пафос, поставлено на карту. Нельзя разрушать то, что строилось долгие годы. Одному черту известно, чего мне стоило это построить. У тебя есть жених, у меня – семья. Не те мы люди, чтобы находиться в “подвешенном” состоянии. Рано или поздно наш служебный роман выйдет за пределы случайной интрижки, и тогда как минимум четверо останутся несчастными. Ты хочешь этого? Я нет.

Говорят, благими намерениями дорога в ад вымощена. Мои намерения по отношению к тебе были самыми что ни на есть благими: раз судьба решила столкнуть нас, выбраться из этой передряги достойно и внести посильный вклад в твое обучение. Помочь там, где это возможно, пускай я не учитель. Чтобы ничего лишнего, пришли-ушли, задача-решение, иногда подзатыльник, чтобы не зазнавалась. Не прикипать душой, не преступить границу этики, но вышло иначе.

Трудно сказать…

Сашка завозился во сне, что-то пробормотал. Я вздрогнула и машинально скомкала письмо. Лишь услышав ровное дыхание, распрямила бумагу.

…Трудно сказать, когда это случилось: спустя месяц, два или больше. Не понял, дурак, что попал, да не пальцем в небо. Ты ухитрилась войти в мою жизнь и прочно обосноваться в ней, перевернуть всё с ног на голову. Р-раз, и накрепко. А я (несколько слов были зарисованы, не разобрать) благодарен тебе. Так мало людей, ради которых встаешь по утрам и ползешь в нашу психлечебницу, и не потому, что обязан, а просто чтобы увидеть. Обменяться парой бессмысленных фраз, сказать что-нибудь колкое – привычка, почти как утренняя зарядка. Смешно, но я не представляю, что когда-то входил в ординаторскую и встречал там Ермакову или Сотникову. Такое странное чувство, что мы знакомы много лет, что ты всегда существовала в моей жизни, добрый искренний человечек. Сложно объяснить. Это как стоять на крыше, когда потом тебя нечаянно толкнут, и ты будешь лететь, лететь, зная, что в один прекрасный миг расшибешься в лепешку. Если это простая химия, что же тогда любовь? Если влюбленность, почему ты так нужна мне?

Каша в голове, ненавистная овсянка! Сказать хочется много, и чтобы непременно в глаза, наплевав на всех и вся. Не в моих правилах мечтать о несбыточном, но, увы и ах, мечты – единственное, чем можно владеть, не рискуя быть понятым превратно. Все мы, как ни крути, существуем в тесной клетке условностей. Не нахожу за собой сил сломать ее. Я трус, ведь если бы по-настоящему хотел быть с тобой, никакие решетки бы меня не остановили. Значит, клетки – это вовсе не клетки, это коконы, в которых мы прячемся от своих желаний. В коконе тепло и комфортно, за коконом холодно и страшно. Кем-кем, а бабочкой мне точно не стать – я, в крайнем случае, трескучий овод.

Любовь – что за ерунда? Ну, имя есть старинное русское, ну песни поют безо всякого смысла. Любовь к родителям, любовь братская, дружба – тоже в какой-то мере любовь. А любовь к женщине, когда не поймешь, то ли банально одержим и прямая тебе дорога в уютный дом с мягкими стенами, или действительно хочешь уберечь ее от всех напастей? Такую любовь не зря сравнивают с болезнью, но это единственная зараза, которую не хочется лечить. В мире до сих пор нет «антивлюблина», а жаль: спрос был бы грандиозным. Ампутация-то не всем по духу и по карману.

Я люблю тебя, Вера, моя въедливая маленькая зазнайка. Люблю, как не любил еще ни одну женщину. Ничего не могу с собой поделать, люблю и в душе надеюсь на чудо. Необъяснимо, но факт: ты снишься мне через раз, а порой и каждую ночь. Тяжело просыпаться и узнавать, что сны – не явь. Это больно, черт подери! Оказывается, у меня есть душа, и не та, что от слова “душить”. Оказывается, она может болеть, и если болит, то гораздо сильнее плоти. Человек устроен очень недальновидно. Доминируй в системе тело, мы бы заботились только о нем и никогда ни в чем не сомневались.

А теперь серьезно («а сейчас стихи»). Ты должна быть счастливой, слышишь? Счастливой без меня, с человеком, который достоин тебя и собирается жениться. Это не самоуничижение, лишь здравый смысл. Неосторожные слова не должны толкать на край. Мы встретимся, объяснимся, и всё будет как раньше. Чужие люди, чужие жизни. Правильно и логично.

Заканчиваю весь этот бред укуренного. Психиатры славно повеселятся, листая на досуге мой диагноз. Прости, если сможешь, милая моя девочка, хотя бы попытайся простить. Даже такая циничная скотина, как я, не поставит под удар любимого человека. Герой-любовник из меня хреновый, а вот тиран с заскоками - вполне. Не будем ломать стереотипы, пройдем курс лечения, пока вирус еще можно выгнать.

P . S . Не поздравляю с Новым годом, потому что все пожелания и так сказаны. У тебя всё будет хорошо, не может быть иначе.

Я сидела, как громом пораженная. Вновь пробежала глазами лист, цепляя отдельные строчки.

…Трудно, когда это произошло, спустя месяц, два или больше…

…В мире до сих пор нет «антивлюблина», а жаль: спрос был бы грандиозным…

…Я люблю тебя, Вера, моя въедливая маленькая зазнайка. Люблю, как не любил еще ни одну женщину…

…Ничего не могу с собой поделать, люблю и в душе надеюсь на чудо….

Не-воз-мож-но. Вопросы, сотни вопросов петардами взрывались в голове. У меня галлюники? Это такая новогодняя шутка? Где скрытая камера? Но вся эта кутерьма шла скорее побочным фоном. Заветные листы подрагивали в руках, щеки горели огнем, а по спине, наоборот, побежал приятный холодок, будто кто-то водил по позвоночнику чуткими, чуть прохладными пальцами.

Еще одно чудо, скоро привыкать начну. Так ведь не бывает... Деда Мороза не существует, кулоны не светятся, письма не появляются из ниоткуда, а Воропаев... Воропаев не может меня любить.

Рационализм в панике прятался под кровать, уступая место вере во что угодно. Письмо Онегина к Татьяне, первое, последнее и совершенно безнадежное. Он любит, но отказывается…

«А не сговорились ли они все?» - фыркнул рационализм из-под кровати. Слабенько, едва слышно фыркнул. Сморгнув слезинку, я крепко зажмурилась, приоткрыла один глаз. Письмо не исчезло. Настоящее оно, сердцем чувствую, и, к графологу не ходи, написано Воропаевым. Столь сумбурно, саркастично, по-воропаевски. Только зачем? Не мог он вот так, просто... Да, в конце концов, КАК ОНО ВООБЩЕ СЮДА ПОПАЛО?! Чертовщина какая-то, и неизвестно, что больше «из ряда вон» - появление Деда Мороза или это письмо. Но, Боже, как мне хотелось ему поверить…

Страстные слова? Кому они нужны?

Бред укуренного? За этот бред я готова простить ему многое.

…люблю тебя…

Я глубоко вдохнула и лишь после этого поняла, что плачу. Всё, финиш. Тихо шифером шурша, едет крыша на всей скорости. Если Воропаев всё это нарочно провернул, чтобы отомстить за вечер признаний, то я его... просто-напросто убью!

- Ты до сих пор не спишь? – сонно спросил Погодин. - Ложись, поздно уже…

- Сашка…

- Ну чего?

- Я не смогу выйти за тебя замуж…

Часть II . Любовь

Если спросишь, легко ли навстречу

Против ветра и против течения,

Я тебе ничего не отвечу:

Это всё не имеет значения.

Я хотела почти невозможного,

Всё мечтала, но где же ты раньше был?

Я совсем не скучаю по прошлому: я боюсь потерять настоящее.

Е. Польна .

Глава тринадцатая

Вампиры по вызову, или котенок с улицы Лизюкова

Иные последние известия от того так и называются, что отражают всё самым последним образом.

Л. С. Сухоруков

Тридцать первого декабря каждого года мсье Печорин традиционно проводил в компании бутылки-другой-третьей. Виски, коньяк, мартини, водка – в этом плане вампир был всеядным. Стыдясь напиваться без повода, он наверстывал упущенное в праздники. Исключение составляли лишь периоды глубокого душевного падения. Одиночество – гордое ли? – порой тяготило Печорина, но в свои худшие дни он был самодостаточен и существовал автономно, довольствуясь обществом выпивки и телевизора.

- А чего у нас в мире делается? – спрашивал он у початой «Березовой рощи», выуживал из-под дивана пульт и включал новости. Если новости не находились, их заменял кулинарный канал.

Вдохновившись кулинарными изысками, он шел на кухню и готовил «что-то там под таким-то соусом с гарниром из фиг-знает-чего» из подручных материалов. В большинстве случаев «что-то там» выходило несъедобным, и горе-кулинар угощал творением соседей, вероломно маскируя его под восточный деликатес. Соседи кисло улыбались и кормили «деликатесом» собаку, экономя тем самым на корме для Тузика.

Печорин вообще был личностью экстраординарной. Он мог подскочить в полчетвертого утра с твердым намерением вести здоровый образ жизни, натягивал на уши лыжную шапочку и отправлялся бегать вокруг дома. Рвения хватало на круг-два, и горе-спортсмен, стряхивая повисшего на пятках Тузика, возвращался домой, согревался коньяком с добавлением кофе и утешал себя тем, что начинать надо с малого. В следующий понедельник кругов будет три.

Однажды осенью Печорин купил рояль. Совершенно новый, белый концертный рояль с похожей на одинокий парус крышкой. На рояле он играл сызмальства, и те самые соседи, чей Тузик питался кулинарными изысками, пару дождливых вечеров наслаждались «Лунной сонатой», «Маленькой ночной серенадой» и «Ave Maria». Но потом вампир променял Бетховена на Круга, а Моцарта – на Сукачева, и вдохновенно бил по клавишам, вспоминая «Владимирский централ». Соседи тихо молились: их бабушка битый час «курила трубку». Вскоре, правда, рояль был продан за бесценок, но хозяева Тузика еще долго вздрагивали всем телом, заслышав знакомые мотивы.

Случался в жизни Печорина и благотворительно-альтруистический период. Он перечислил солидную сумму на счет Фонда помощи инвалидам войны, кормил бездомных кошечек «Фрискасом», переводил старушек через дорогу, совершенно бесплатно доносил людям покупки и даже изображал Бабу-Ягу на детсадовских утренниках. Но прекрасный порыв иссяк быстрее, чем ушел с молотка белый рояль: вампир понял, что один-единственный человек физически не сможет помочь всем нуждающимся в помощи, деньги давно кончились, а в садике его разоблачил знакомый мальчик: «Дядя Пецёлин, у тебя баладавка отклеилась!». В папулю малыш пошел, что поделать?

Инесса возникла на горизонте два года назад. Она успешно сымитировала собственную смерть и по официальным данным считалась убитой. Многочисленный и не самый знатный род оплакал горячо любимую дочь и забыл о ней. Вампирша получила долгожданную свободу... и ушла в загул.

Утолив первый голод, Инесса вспомнила о воспитании и долге. Нервная, как молодая пантера, она пыталась обуздывать кровожадность, в итоге срывалась и шла у нее на поводу, но постепенно умнела. Начала появляться в обществе, работала у знакомых... кем придется. Нападения стали спланированными и не выходили за рамки вампирской этики.

Бытие вампиром не слишком устраивало Несс, даже более того – не устраивало совсем, но и к людям она приближаться не хотела. Ни одну жертву не удостаивали жалостью. Формально, люди – это продукт питания, рассуждала Инесса. Многие из них жизни не мыслят, например, без макарон по-флотски, но что-то она не замечает особых сантиментов по отношению к расчлененной, перемолотой пшенице и несчастным животным, из которых сделали фарш.

Печорин случайно обнаружил вампиршу в московских лабиринтах и, недолго думая, забрал с собой. Места у него было много, опыта по воспитанию молодых да нравных – и того больше, оставалась безделица – сообщить другу. Он, Печорин, конечно, поклялся голодных котят, несчастных щенков с больными лапками и птичек с перебитыми крыльями домой не таскать, но... Опальная аристократка покорила суровое вампирское сердце.

Маг поначалу удивился, что с ним советуются, а когда увидел, кого друг юности тащит в берлогу, презентовал коробку вакцины от бешенства, пожелал счастья в личной жизни и попросил не выключать голову. Он думал, что вампирша – явление временное. Ошибся. Такие как Несс пар не создают и на одном месте долго не задерживаются – они по природе кочевники, однако нравная красотка предпочла сломать стереотип и у Печорина задержалась.

- Мне всё равно, где он там и с кем! – кричала Рейчел в трубку. Что бы ни натворил гражданский муж, она звонила его лучшему другу и только ему, даже если требовалось просто узнать как дела. – У меня своих дел по горло! Зачем он мне сдался, скажи на милость? Я свободная женщина!

- Рейчел, вы ведь хотели помириться, разве нет? – спрашивал маг на ломанном английском. Вампир рядом только фыркал. – Что-то помешало?

- Да, хотели, пока этот... этот... Аррр! Пусть гуляет, - жестко бросила она, - нагуляется – вернется. Приму, никуда не денусь, только обязательно помучаю, это полезно. Если Жене нравится думать, что мы расстались только из-за моей наивности, прекрасно! Но он свинья, можешь так ему и передать.

Впрочем, было бы нечестно не упомянуть, что появление прекрасной вампирессы возымело и положительный эффект. Печорин, вынужденный контролировать и себя, и воспитанницу, серьезно сократил потребление горячительных напитков. Всерьез они напились лишь однажды, но по счастливой случайности город уцелел, а три студентки отделались легким испугом.

От приглашения друга заглянуть на огонек он отказался по собственной воле - сказывались натянутые отношения с Галиной Николаевной и ощущение собственной неуместности. Не хотелось портить людям праздник болезненно-голодным видом, да и период обострения приходил аккурат к концу месяца.

Новогоднюю ночь вампир провел в компании Несс, а утром его разбудило громкое шкворчание и отчаянное шипение. Потирая гудящую голову, Печорин прокрался на кухню, чтобы обнаружить там матерящуюся Инессу. Девушка и единственная в квартире сковорода сражались не на жизнь, а на смерть.

- И что это будет? – полюбопытствовал вампир, опираясь о дверной косяк.

- Яичница, - она гордо подняла сковородку, где просили пощады четыре яичных «глаза».

- Молодец, хвалю, - улыбнулся Печорин, - только в следующий раз не забудь об одной ма-а-аленькой детали.

- Это какой? – насторожилась девушка. Она смутно чувствовала подвох.

- Скорлупу лучше выковыривать до, чем после.

Он осторожно цеплял вилкой творение юной кулинарки, когда Несс вдруг насторожилась, подобралась и зарычала, обнажая тонкие клыки.

- Ты чего?

- У нас запланированы гости? – вопросом на вопрос ответила вампирша. - Кто-то только что взобрался на балкон.

- Пять баллов за чутье, девочка, - похвалил вкрадчивый голос, - а тебе, Йевен, отрежет голову любой человечий маньяк.

Печорин даже не обернулся.

- Кого я вижу, дядюшкин прихвостень с родственницей! - уронил он, продолжая работать вилкой. - Не доброе утро, мы вам очень не рады.

В тесной кухне возникли двое, мужчина и женщина, в одинаковых костюмах цвета «мокрый асфальт». Похожие друг на друга как две капли воды они были единым целым: двигались синхронно, оценивали обстановку, прикидывали возможности жертвы.

- Танечка-Ванечка, за какие такие заслуги вы почтили ничтожную обитель своим высочайшим присутствием? По-русски говоря, чего вы здесь забыли? – зевнул хозяин квартиры. - Несс, отбой! Они сожрут тебя прежде, чем ты скажешь: «Добро пожаловать!».

- Пусть попытаются, - фыркнула та. - Я их не боюсь…

- «“… но стратегически отступаю” - мяукнул львенок, наткнувшись на стаю гиен». Где ты нашел эту зверушку? – спросила женщина с пренебрежительным хмыком.

- Где нашел, там больше нету. Танечка, солнце мое, ты, никак, хохмить научилась? – подивился вампир, удерживая рычащую Инессу. - Оставь мне мой хлебушек и займись отловом уголовников, тебе это гораздо лучше удается.

Татьяна скрипнула зубами, но промолчала, предоставляя слово брату.

- Ты ждал гостей, Йевен? Мы пришли, да не с пустыми руками.

- Умираю от счастья! Хладный трупик Рейгана при вас? Нет? Тогда считай, что с пустыми. Разрешаю выйти вон!

- Нам не до смеха, приятель, - не спрашивая разрешения, вампиры присели на свободные стулья. - Три новости, и все омерзительные. С какой начать?

- С наименее омерзительной, Ванятка, - Печорин со вздохом отодвинул тарелку. Похоже, накрылся его завтрак медным тазом: ищейки не забегают на чашечку чая, а Хромовы – тем более.

- Выпить не предложишь?

- Самим мало, - отрезал он. - Ближе к делу, товарищи!

- Как знаешь. Вот это, - Иван Хромов бросил на стол фотографии, - мы обнаружили в течение месяца в семи различных городах. А это, - еще одно фото, - позавчера вечером. Борис решил, что медлить нельзя.

Вид окровавленных, растерзанных тел в каких-то жутких развалюхах заставил поежиться и ко всему привычного Печорина. Несси сдавленно охнула, прикрывая ладонью выдвинувшиеся клыки.

- И кто это нагадил?

- Взгляни на знаки на полу, - с непроницаемым лицом посоветовала Татьяна.

- Руны, руны, руны. Вон та, если не ошибаюсь, обозначает жертву, - вампир ткнул пальцем в нижний угол снимка. – Эта… гхм… эта похожа на древнеегипетский символ вечной жизни.

- Члены Сообщества пришли к похожему выводу, - кивнул Иван, бесстрастно разглядывая изображения. - Автограф мы можем лицезреть тут.

Печорин тихо присвистнул.

- Бестужева, мать ее так! Совсем страх потеряла! Есть шанс понять, где она «отличится» в следующий раз?

- Логика серийной убийцы – отличная тема для диссертации, Йевен, но необходимо быть либо гением, либо серийным убийцей. Эксперты разводят руками, зацепок нет. Выбор городов, скорее всего, случаен.

- Ладно, отбросим этот вариант. А другие новости?

- Дарья под колпаком, но угрозы не видит. Ее заботят амурные делишки, а не собственная безопасность, - пожала плечами Татьяна. - Маги! Им, видно, ни к чему инстинкт самосохранения. Новость третья: мы узнали, почему не удается отследить Ирен, вот только Сообществу от этого не легче.

- Я весь внимание. Шапка-невидимка или сапоги-скороходы?

- Слово «тролльф» тебе о чем-нибудь говорит? Она использует одного из них.

- Тролльф? – нахмурился Печорин. - Мы с Гриней пару раз на них охотились, пока его не сцапали за браконьерство. Меня, как помните, отмазал Бориска, Гриню выпустили под залог. В общем, Тролльфы Обыкновенные, в простонародье – канализационные эльфы, живут везде, где есть сток. Но, Ванька, как можно использовать тролльфа, а?

- Их ауры скрывают мага лучше любой экранки. Клин клином вышибает: любое колдовство можно засечь, но тут… Мы ее просто не видим.

- Не шутя! Никогда б не подумал связаться с этими тварями, себе дороже, - Печорин поскреб небритый подбородок.

- Почему? – спросила помалкивавшая Инесса. Во всех этих дрязгах с беглой ведьмой она понимала мало и не особо стремилась разбираться.

- Мне пересказывали лекции одной дипломированной колдуньи, и я прекрасно помню, сколько горя с ними хлебнули маги. Каждый тролльф чуть ли не с рождения наделен навязчивой идеей: он раб и ничтожество, его народ силой загнали под землю. В принципе, так оно и есть. Стать рукой правосудия – заветная мечта любого грязного эльфа. Ему можно внушить что угодно, загораживаясь благим делом, однако тролльфы не терпят обмана. Стоит им сообразить, что колдун мутит воду, эльфики собираются в кучу и… э-э-э… доступно объясняют, почему он не прав. Один в поле не воин, но когда их много…

Вампиры передернулись. Всем им доводилось встречаться с эльфами канализации. Миролюбивые, слабые с виду существа почти собирались в большие кланы, однако потенциалом обладали внушительным. Организованные восстания тролльфов прекратились около пяти веков назад, а вот их эксплуатация жаждущими халявы магами не иссякла и по сей день. Сообщество, как правило, избегало подобной практики. Гусь свинье не товарищ, высшая нежить не будет зависеть от низшей. Вампирская братия не любит выносить сор из избы и даже союзы с чародеями заключает крайне неохотно.

- И четвертая, бонусная новость, - белозубо улыбнулся Иван. Один из его верхних клыков был короче остальных. - С сегодняшнего я и Татьяна контролируем ваш город – особое распоряжение господина Рейгана. Денька через четыре прибудет подкрепление в числе пяти боевых двоек.

Челюсть Печорина некрасиво отвисла. Вот тебе и визит Донорской службы! Только кучи мертвых «ищеек» им не хватало!

- А где Маши будут спать? Надеюсь, не тута? – спросил он, нашаривая взглядом мобильник. Чем раньше предупредить, тем лучше. Дело пахнет жареным.

- Не волнуйся, у тебя не останемся, - обнадежила Татьяна, внимательно следя за вампиром. - Кому звонить собрался?

- Бабушке, единственной и любимой, - буркнул тот, отсчитывая гудки. – Поздравлю старушку с новым счастьем.

Три – сброс, шесть – сброс, снова три… Трубку никто не взял. Три – сброс, шесть – одинаковый результат. Точнее, никакого результата.

- Правильно, нормальные бабушки первого января спят. Потом перезвоню, - беззаботно поведал он. - Яишенку хотите, ребята?

***

Разговор, которого я ждала и одновременно боялась, в конце концов, состоялся. Сашка не стал ходить вокруг да около, а напрямую спросил:

- У тебя кто-то есть?

- Сань, я давно хотела тебе сказать, но не знала…

- У тебя кто-то есть? – с нажимом повторил он.

Погодин не умел скрывать эмоций, и сейчас они просто зашкаливали. Он ревновал к каждому столбу, маскирую ревность заботой, что нередко ему удавалось. Пришлось смириться с этим единственным (как я думала) серьезным недостатком родного человека: никто не идеален, а ревнует – значит любит. Опять же, достоинства умаляют. Но теперь, под яростным взглядом Отелло, чувствовала себя виновной во всех грехах.

Чего я совсем не ожидала, так это смеха. Нервного, с оттенком истерики, хихиканья.

- Я, видите ли, тороплюсь к ней, - выдавил Сашка. - Мчусь, как ненормальный, мечтая поскорей облегчить душу и покаяться, а она… она уже с кем-то снюхалась! Охренеть просто!

- Покаяться? – непонимающе переспросила я.

- Ну да, - смех постепенно затихал. - Проснулся утром с Миленкой, думал, сожрет меня совесть. Неделю мучился, не знал, как тебе рассказать. Поймешь ли? Простишь? Клял себя на все лады… Как оказалось, зря, - Погодин скривился, едва сдерживаясь чтобы не плюнуть под ноги. Была у него такая нехорошая привычка.

- Миленка Истомина? Рыжая такая? – ляпнула я, не подумав.

- Да хоть лиловая! Разве в этом дело? Я не хотел, Вера, не хотел, понимаешь?!..

- Это она заставила, - грустно кивнула я. - Связала и долго пытала. Кого ты обманываешь? Если бы не хотел…

- АХ, Я ЕЩЕ И ВИНОВАТ?!! – Сашкин голос сорвался на визг. - А ты у нас, значит, святая! Блаженная!! Великомученица хренова!!! Сама тут…

- У меня ничего и ни с кем не было. Думаешь, поставила бы перед фактом? Это…

- Ты говорила, что любишь меня, две недели назад, - перебил он. – Врала?

- Нет!

- Тогда объясни мне, моя драгоценная невеста, с кем ты успела сойтись за четырнадцать дней? Ты всё знала, так? Какая-нибудь тупая подружка позвонила. Эта, лопоухая, вечно в косухе ходит, как ее там… Симакова?

Я покачала головой. Сашка с размаху всадил кулаком в стену, но боль не отрезвила. Наоборот, Погодин распалялся всё больше.

- Значит, это была хваленая бабская интуиция. Я хотел поговорить в первый же вечер, но ты свалила на свою паршивую работу. Затем вернулась, бухая, - он смаковал каждое слово. - Силой напоили? Заставили? А потом я едва не решил, что ты кого-то прирезала! «Ой, что вчера было! Ой, зачем я это сделала? Ой, меня прикопают»! Скажешь, не было ничего?!

- Ничего не было, - руки дрожали, пришлось сунуть их в карманы. - Вот ты какой, северный олень! Орешь, будто это я спала с Истоминой…

- Я жалею об этом, а ты – нет, - злобно выплюнул он, - говорю при первой возможности, а ты… Почему ж не перед свадьбой, зайка? «Знаешь, милый, я выхожу замуж. Только не за тебя!» Почему сейчас? Не завтра, не через год?! Или муж всегда узнает последним?

- Сашка, остановись, - взмолилась я, - мы пока не женаты. Я не изменяла, клянусь, и в мыслях не было. Ты прав, стоило сказать раньше, но… Я люблю другого человека, и если ты хоть немного ценишь то, что между нами было, сможешь простить. И отпустить.

- Вы уронили шпаргалку, маркиза! Слова-слова-слова, одни слова! Бу-ков-ки! Ты живешь в своем идиотском мире, где пасутся розовые пони! Только вот жизнь, Верочка, в основном черно-серая! Ты у нас вся чистенькая, наивная, дерьма не замечаешь, а вот оно!..

Теперь я отлично поняла Воропаева. Когда перед тобой стоит невменяемый человек и талдычит об одном и том же, становится страшно. Погодин ослеплен ревностью и злостью, поэтому говорит то, чего на самом деле не думает.

Вины с себя не снимаю: напортачила и возмущение заслужила, но зачем открыто смешивать с грязью?! Зачем оскорблять? «Идол пал с пьедестала», его не поднимешь и тряпочкой не оботрешь.

- Вер, ну перестань. Посмеялись, и хватит, - обманутый жених спешно включил заднюю передачу. - Подумаешь, влюбилась! С кем не бывает? Я, если хочешь знать, раз двадцать влюблялся после нашей встречи, но ведь не ушел, остался. С тобой остался! Это пройдет, обязательно пройдет, ты перебесишься и поймешь, какая была глупая. Давай я помогу его забыть? Переживем вместе, как делали всегда…

От сладковато-жалобного тона во рту стало гадко, захотелось почистить зубы. Глупая, значит? Наивная овечка? Зачем терпел тогда, если всё так безнадежно?

- Спасибо, добрый повелитель! – поклонилась в пояс.- И за что мне, презренной, милость-то такая? Не умереть бы от радости!

- Хорошо, хорошо, - Сашка поднял руки в фальшиво-примиряющем жесте. - Объясни одну вещь, и расстанемся по-человечески. Какого фига строила из себя недотрогу? Ну послала бы, сказала напрямик… Про запас держала, да? «А вдруг не выгорит?» Выходит, ты не только лгунья – ты еще и лицемерка, - он вновь рассмеялся. - Все вы одинаковые, лишь бы к богатеньким свалить. Стервы!

- Ты не слышал ни единого слова, - я нащупала письмо в кармане кардигана, словно пожала ободряющую руку. - Дорогих мне людей немного, по пальцам пересчитать, и ты всегда входил в их число. Не разрушай этого, Саш, не надо. Я виновата - знаю, но молчать больше не могу. Или тебе будет приятней, если я останусь и всю жизнь…

- Будешь представлять на моем месте другого, - закончил он. - Нет, легче мне не станет. Но твою ж дивизию!..

- Прости.

- Ясно-понятно, великая любовь. Ты хоть сама в это веришь?

Верю. И буду бороться, пока есть за что. Спасибо, что понял, Сашка, всё-таки я не ошиблась в тебе. Порох в бочке остался цел, пускай и подмок изрядно.

- По ходу пьесы, наши чувства изжили себя. Тебе нужны букеты, рестораны, поцелуи в Ницце, а я не смогу этого дать. Я человек простой, и желания у меня скромные.

- Дело совсем не в Ницце.

- А в чем? В единении душ, трепете сердец и прочей любовной дребедени? – прищурился Погодин. - Тут явно пролетал НЛО. Мечтающая о единении душ Верка – нонсенс. Что, скарлатины и аллергии больше не вдохновляют?

Махнула рукой. Всё еще злится, уповает на благоразумие. Напрасно. Момент, когда он стал для меня героем второго плана, безвозвратно потерян. Лелеять синицу, мечтая о журавле? Жестоко и нечестно по отношению к синице: она-то думала, что искренне любима. Прости, если сможешь, хотя бы попытайся простить.

- Что ж, повод сказать «пока-пока» у нас весомый, - вздохнул Сашка, ероша кудрявые волосы. - На свадьбу пригласишь?

- Я вряд ли выйду замуж, Сань.

- Ого, а чего так? Женатый? Силенок не хватит отбить?

Я дернула плечом.

- Не переживай, разберусь. Я рассказала без надежды на сочувствие, просто пора поставить точку. Не смогу притворяться, что всё хорошо и замечательно.

- Ладно, проехали. Родичам твоим сразу скажем, или пусть сперва от праздников отойдут?

- Не знаю, посмотрим, - с души точно камень свалился, нехилая такая каменюка.

- Давать тебе время одуматься бесполезно, верно?

Та относительная легкость, с которой он воспринял разрыв, говорила о многом. Во-первых, наши чувства действительно изжили себя, оставив взамен привязанность. Я не смогу прекратить любить Сашку как друга и брата, вычеркнуть его из жизни, ненавидеть. А во-вторых, так будет лучше для нас обоих. Как говорила Катерина Тихомирова, не хочу начинать семью с обмана – противно.

Возможно, я пожалею о своем поступке. Возможно…

- Учти, - серьезно заявил Погодин, - я ничего не простил и когда-нибудь отомщу. Извиняться не буду, не заслужила. Превозносить за честность тоже не буду: гордость пока имеется. Если что, ты в курсе, где меня найти. Дура ты, Верка, но я всё равно тебя люблю. Как ни странно…

- Спасибо, что понял.

- Не понял и не пойму никогда, - отрезал Погодин, хмурясь. - Вязать тебя, что ли? Так сбежишь к своему герою. Мне мои нервы дороже.

Условились, что в Москву Сашка вернется, как планировал. Родителям сообщим перед самым отъездом, дабы не устраивали разборки. Представляю, как огорчится мама: она-то его давно в сыновья записала.

- На глаза матери лучше не попадаться, - прочел мои мысли бывший жених, - сбежавшая невеста – позор на седую голову до пятого колена. Как думаешь, Миленка за тебя прокатит? Перекрасить, приодеть…

Следующие полчаса он удирал зайчиком, получая по всем местам диванной подушкой. Чтобы Миленка Истомина представлялась таким ангелом, как я?! Это не месть, это свинство!

***

Через несколько дней, подустав от бестолковых блужданий по квартире, постновогодних комедий и переливания из пустого в порожнее, решила наведаться в больницу. На людей посмотреть, себя показать, а заодно извиниться перед кое-кем, если удастся его встретить.

Не удалось: мы разминулись. Всезнающая Кара рассказала, что Воропаев был здесь с четверть часа назад. Покрутился, покомандовал и исчез в неизвестном направлении.

- Когда появится, не знаешь?

- Славка, который Сологуб, с ним последний разговаривал. Сходи спроси, может, в курсе, - посоветовала медсестра и стрельнула глазами. - А тебе зачем, подруга? Соскучилась?

- Безумно, - буркнула я, отворачиваясь. - Жить без него не могу! Сплю и вижу.

- Ладно тебе, Верк, не злись. Все знают, что он не подарок. Хотя-а, - мечтательно вздохнула Карина, - такие мужики на дороге не валяются. Ка-ак зыркнет иногда – аж всё внутри трусится. Жаль, что занят, а то взялась бы посерьезней.

- Ну, удачи, - я заметила бредущего в нашу сторону Сологуба и помахала ему. - Славик, привет!

- Доброе утро, - парень смущенно косился на Карину, накрашенную как два десятка готовых к войне индейцев. - А я вот тут иду…

- Мы видим, - нелюбезно перебила медсестра. - Ты с Воропаевым болтал, тушканчик?

- Болтал…хм… слабо сказано. Обратился насчет характеристики, так меня не только послали по витиеватому адресу, но еще и нагрузили, - поделился бледный от негодования Сологуб. - Цитирую: «Чтоб на всякую ерунду не распылялся!». А ведь продвижение по карьерной лестнице – это очень важно. Начинать нужно уже сейчас, с первой, так сказать, ступени…

- Слава, киска, не нуди, - надула губы Кара. - Девушкам это неинтересно. Вот если бы ты уточнил, куда именно послали…

Поспешила оставить парочку наедине. «Тушканчик» давно неравнодушен к Карине, смущается в ее присутствии, краснеет. Помогает по мере сил, забывая про себя любимого. Казалось бы, ценить надо порывы, но Ярослав мало похож на принца из сказки. Карина же мечтает о парне с лицом Брэда Питта, фигурой Дэвида Бэкхема, интеллектом Эйнштейна и деньгами Билла Гейтса. Ах да, еще он должным быть добрым, забавным, интересным, заботливым, уметь готовить как заправский шеф-повар и любить ее и только ее до гробовой доски. Вряд ли на Земле родится подобный уникум, но медсестра не теряет надежды.

- Соболева!

Я чуть не споткнулась посреди коридора. У всякого здравомыслящего человека нашего заведения выработан четкий рефлекс на голос Крамоловой, причем вырабатывается он непроизвольно, вне зависимости от расположенности главврача. Удивительно, что она помнит мою фамилию.

- Доброе утро, Мария Васильевна.

- Раз уж вы здесь, пройдемте. Есть разговор.

Выгнав из кабинета секретаршу Сонечку – бедная девушка всего лишь принесла смету, – Крамолова указала мне на стул.

- Садись.

Соединившись с испуганной секретаршей и приказав никого не впускать, мадам соизволила опуститься в собственное кресло. С черными, как вороново крыло волосами, светлой кожей и серебристо-серыми глазами, она казалась красавицей, но только на первый взгляд. Отталкивала нехватка душевного тепла. Подчиненные прозвали ее Кровавой Мэри; на мой взгляд, тут больше подошло бы «Снежная Королева».

- Хотела поговорить с тобой наедине, - стремительность, с какой главврач перешла на «ты», смутила. - Не удивляйся: «выкаю» я редко, от этого нос чешется.

Мария невозмутимо разглядывала меня от макушки до кончиков пальцев. Взгляд главной оставался бесстрастным, однако идеальные брови в недоумении изогнулись. Жутко хотелось проверить, не грязное ли у меня лицо, и застегнуты ли пуговицы. С подобным анатомическим (иначе не скажешь) интересом столкнулась впервые. Первичный осмотр интернами – цветочки.

- Вы хотели о чем-то поговорить? – напомнила я, чтобы заполнить паузу.

- Хотела дать совет. Он сможет уберечь от разочарований. Многих разочарований.

Томительные паузы, взгляды с намеками – психологические приемы Крамоловой не давали сбоев. Вот только на меня уже давил, не раз и не два, другой персонаж, выработав тем самым стойкий иммунитет к воздействию. Поначалу ты оскорбляешься, начинаешь копаться в себе и стремишься что-то доказывать, но рано или поздно принимаешь это как должное.

- С удовольствием его выслушаю, Мария Васильевна, - легкая улыбка в противовес. - Ваша мудрость у нас на вес золота.

- Зря подлизываешься. Мой совет прост: включи голову и сбавь обороты.

Сильно смахивает на «закрой клюв и не каркай». Неужели есть повод?

- Не стоит играть с огнем, Соболева. Заигравшись, он сожжет тебя и не заметит. Пепел же хорош только в качестве удобрения, - ни к селу ни к городу заявила главврач.

- Что вы имеете в виду?

- Иногда правду лучше не знать. Скелеты в шкафу есть у каждого, но далеко не все решатся их продемонстрировать. Подумай, нужно ли тебе такое счастье?

Она терла друг о друга подушечки большого и указательного пальцев, вызывая дурацкую ассоциацию с мухой. Снежинка на цепочке вдруг потеплела.

- Сфинксы любят говорить загадками, прежде чем проглотить путника, - спокойно ответила я. - Не знаю, как там насчет огня, но игра в «Угадайку» никогда не была моим хобби. Если я чем-то помешала вам, скажите напрямик, угрожать любой горазд.

- Да кому ты можешь помешать? – фыркнула женщина, царапая полировку стола. - Решить проблему легче, чем червя раздавать. Не скрою, ты меня раздражаешь с того самого дня, как… впрочем, не важно. И откуда ты только взялась?

Знаете, любезная Мария Васильевна, до сегодняшнего дня я относилась к вам вполне нейтрально. За всем этим бредом скрывалась причина личного плана. Понять бы еще, чем я так насолила Крамоловой. Мы и виделись-то не больше пяти раз.

Она подошла к окну. Снег, не прекращавшийся с Нового года, лежал нетронутым на крышах и карнизах, сверкая на солнце. Главврач, прищурившись, смотрела куда-то вдаль и бормотала:

- Когда имеешь всё, и всё тебе подвластно… Иди, Соболева. Не дошло от меня – жизнь объяснит. Потом не говори, что не предупреждали.

- Прошу прощения за отнятое время. Всего вам доброго!

Она вздрогнула, но головы не повернула. Аудиенция окончена.

Оказавшись в пустом коридоре, я вытянула из-за воротника цепочку. Подвеска мерцала, пульсировала и упорно не желала остывать. Среагировала на «ты меня раздражаешь»? Стянув ее, со вздохом сунула в карман. Своенравное украшение, горит при любой возможности, и в большинстве случаев тревога ложная. Вот и думай теперь, грозила мне опасность или нет?

***

Мороз и солнце, день чудесный! Градусов десять ниже нуля, ни ветерка. Город не спешил пробуждаться от праздничной спячки, только дворники упорно сгребали снег да редкие прохожие брели по своим делам.

Маршрутки ходили с перебоями, поэтому я решила не мерзнуть на остановке и пройтись. Особо не торопясь, заглянула в супермаркет за хлебом, сосисками для Бонапарта, апельсинами и печеньем. Когда до дома оставались считанные минуты, услышала характерное цоканье. Так и есть, с сапога отскочила набойка. Вот ведь зар-р-раза! До квартиры как-нибудь доцокаю, но сапожки придется сдать в ремонт. Жаль, жаль.

Едва я успела поудобней перехватить пакет, как кто-то нерешительно окликнул:

- Девушка, вы не подскажете, как пройти на улицу Гагарина?

За спиной никого не обнаружилось, по сторонам – тоже, лишь у входа в супермаркет сидел большой черный кот. Послышалось, что ли?

Стоило мне сделать шаг вперед, зов повторился:

- Девушка, вы, наверное, сами не местная?

Раздраженно обернулась, готовая высказать шутникам всё, что о них думаю, и застыла соляным столпом. Сомнений быть не могло: говорил кот. Ма-ма!

- Ты… говоришь? – суеверным шепотом спросила я. Еще бы через плечо поплевала!

Котяра виновато развел лапками.

- Увы. Прощу простить за беспокойство, но мне действительно нужна ваша помощь.

Вот и разумные зверушки пожаловали! Хотя после всего, что успело приключиться, порог удивления значительно снизился. Надо лишь уточнить, не явился ли он забрать мою душу? «Мастера и Маргариту» в свое время читала, но читала невнимательно. Чем там у них заведовал Бегемот?

Убедившись, что за нами наблюдает полная тетенька в лисьей шапке, я свернула во дворы и позвала:

- Кис-кис-кис! Домой, Мурзик.

Понятливый кот не заставил себя уговаривать и семенил рядом. На бегу он забавно поджимал лапы, будто привык гулять в особой обуви, но сегодня надеть забыл. Живет же у кого-то такая прелесть!

Лавочка у подъезда – любимый наблюдательный пункт, – пустовала, дети и мамаши с колясками тоже отсутствовали. Поймав себя на оглядывании местности, достойной разведчика или параноика, смахнула снег со скамейки.

- Позвольте узнать ваше имя, добрая незнакомка, - мяукнул кот. Он нет-нет, да водил носом, принюхиваясь к пакету. Сосиски почуял?

- Меня зовут Вера.

- Осип Тарасович, - он протянул лапку в белом «носочке». Весь черный, как из дымохода выбрался, а лапы белые.

- Сосиску хотите?

Встреча стоила мне полпачки «кошачьей радости» и апельсина. Аппетит у зверька оказался поистине человечьим.

- Благодар-рю! Я ваш вечный должник, Вера.

- Не стоит. Говорите, вам нужна улица Гагарина?

- Да-да, - обрадовался новый знакомый, - мы проживаем именно там.

- Но Гагарина на другом конце города. Как вы здесь-то оказались?

Котяра сконфузился, но в итоге признался:

- Моя хозяйка… мррр… довольно эмоциональная женщина. Она старается держать себя в рамках, но минувшим вечером Галина Николаевна поссорилась с супругом, и… О, это было весьма бурно и очень-очень страшно! Вынужден признать, что струсил и, едва распахнулась дверь, убежал. Как я корю себя, Вера, как корю - вы представить не можете, - вздохнул он, задумчиво лизнув лапу. - Я ведь кот. В определенной мере, конечно, но всё-таки…

- Разве коты не должны бояться?

- Коты, любезная, не должны бояться ведьм. Это противоестественно.

Нужно было видеть, что стало с Осипом в следующий миг! Он заорал дурным голосом, прижал уши и юркнул под лавочку, пытаясь зарыться в снег.

- Что я наделал? Зачем проболтался? Да отсохнет мой гнусный язык! – мяучил Тарасович из-под скамейки. - Теперь мне конец!

Пришлось вытаскивать его и спешно заверять, что ничего не слышала. Нервные клетки не восстанавливаются, и мне совсем не улыбалось стать свидетельницей кошачьего инфаркта.

- Почему вы так испугались? Мало ли, какие бывают причуды…

- Вы не понимаете, - его голос прерывался мяуканьем. - Больше семи лет назад я дал слово молчать, не выдавать нашей тайны. Не слишком много по сравнению с крышей над головой, раз идти больше некуда. Выдать себя людям – уже позор, но у меня просто не было иного выхода…

- Успокойтесь, Осип Тарасович, - я погладила его по макушке. - Можете подождать здесь, пока я занесу пакет и переобуюсь? Или лучше зайдете в квартиру, согреетесь?

- Мне не холодно, - пробурчал кот. Пушистый хвост бил его по ногам.

- Тогда я вернусь через пару минут и провожу вас.

Дома была только мама. Анька намылилась в гости к одной из многочисленных подружек, а мой несостоявшийся жених приобретал в райцентре ботинки и новую куртку. Московские замашки Погодина не позволяли ему довольствоваться минимумом.

Захватив теплый платок (кота укутать: врет ведь, что не замерз), вернулась во двор. Осип ждал на прежнем месте, ходил туда-сюда, грустно чихал и мучился виной. Похоже, в очереди за совестью мы стояли вместе.

Маршрутка шла практически пустой, так что можно было разговаривать вполголоса. Завернутый в платок Тарасович смотрел на меня, как на ангела земного, но больше молчал, боясь выболтать другие тайны. То, что нормальная реакция на говорящих котов должна разительно отличаться от моей, вряд ли приходило ему в голову.

Мимоходом вспомнила прочтенную о кошках литературу. Увезенное на десятки километров животное способно отыскать дорогу домой, если на пути нет реки. Однако данный кот, по собственному признанию, является котом лишь в определенной мере. Хозяева заколдовали? Спросить постеснялась. Ему и так несладко.

Мой найденыш наверняка чувствовал себя иностранцем, заброшенным в чужой город без карты, средств связи и знания языка. Даже хуже: он понимал речь «туземцев» и мог говорить сам, но спросить дорогу без крайней необходимости не имел права - неведомая хозяйка постаралась.

- Осип Тарасович, почти приехали, - шепнула я задремавшему коту. - Вы в каком доме живете?

- Дом, дом… - задумчиво протянул он, почесывая лапой в затылке. - Двадцать третий? Нет, тридцать третий. Точно, тридцать третий дом!

В этом районе мне приходилось бывать не больше трех раз. Дома в основном пятиэтажки, девяти этажей практически нет, зато деревьев больше и клумбы как в Центре. Назад, назад к природе! Сейчас, конечно, особых различий не наблюдается, зато летом красиво.

Нужный дом-девятиэтажку я нашла без помощи Тарасовича. Гвалт во дворе стоял такой, что хотелось заткнуть уши: местная ребятня под родительским конвоем высыпала на прогулку. Ко мне подбежал мальчишка лет шести-семи, в зеленой шапке с помпоном и красными от мороза щеками.

- Тетенька, вы тут кота не видели? Черный такой, лапки белые, - с надеждой спросил он. - С утра ищем.

- Павлик, не надо бросаться на людей, - укорила его строгая пожилая дама. - Извините, девушка…

Осип Тарасович мылом выскользнул из моих рук. В царящем вокруг гаме никто из посторонних не услышал ликующего крика:

- Марина Константиновна, любезная вы моя! Юноша!

- Бублик? Нашелся! – радостно пискнул ребенок и, перехватив зверька поперек живота, крепко-крепко прижал к себе.

Женщина с недоверием глядела на меня. Надо же, не кричу, в обморок не падаю.

- Это вы его нашли? – на всякий случай спросила она.

- Да. Возвращаю в целости и сохранности. Не теряйтесь больше, Осип Тарасович.

- Большое спасибо, - взгляд дамы оставался таким же напряженным, а на языке крутился вопрос.

- Спасибо, - серьезно кивнул мальчонка, кого-то мне сильно напоминавший. - Ба, пойдем домой. Бублик голодный!

- Погоди минутку. Простите, не знаю вашего имени…

- Вера, можно просто Вера.

- Верочка, не зайдете к нам выпить чаю? Морозно на улице, - ласковая улыбка Марины Константиновна перечеркнула строгий вид, но не лишила подозрительности.

«Хочет узнать подробности», - вздохнула я и как можно простодушнее ответила:

- С удовольствием.

Глава четырнадцатая

Исповедь Ёжика

Покаяться хорошо, но лучше не грешить.

Английская пословица.

Я допивала вторую чашку чая с вкуснейшим лимонным пирогом, когда Марина Константиновна нерешительно сказала:

- Мне, право, стыдно об этом спрашивать, но раз Профессор доверился вам... Получается, что вы тоже… - она смущенно ковыряла ложечкой пирог.

- Бабушке интересно, ведьма ты или нет, - перевел мальчик, болтая ногами.

Он пододвинул к Бубликову блюдце с вареньем, куда котяра ловко макнул кусочек бисквита. Профессор сидел почти как человек, на специально подложенной подушечке, разве что чая не пил.

«Должен признаться, что в нашем доме коту за общим столом сидеть не положено, - пояснил мне Бубликов, взбивая подушечку лапами. – В сущности, оно и правильно, не место коту за столом, но Марина Константиновна – добрейшей души человек, иногда позволяет мне некоторые вольности».

- Паша! – шикнула бабушка.

Дабы не смущать ее еще больше, честно призналась:

- Нет, я не ведьма.

- И не вампирша? – весело фыркнул Пашка.

- И не вампирша, и не русалка, и не кикимора. Неужели похожа?

Мы, не сговариваясь, прыснули со смеху.

- Это не смешно! – Марина Константиновна хлопнула ладонью по столу, пытаясь угомонить внука. - Тогда я совершенно ничего не понимаю!

Пришлось поведать им историю о знакомстве с котом (оказавшимся заколдованным профессором философии), рассказать в общих чертах о Снежинке в подарок. Мне верили, вселяя надежду на прояснения некоторых деталей.

- Выходит, говорящие коты для вас в порядке вещей? – с иронией уточнила Марина.

- Нет, конечно, просто моя жизнь всё больше напоминает программу «Необъяснимо, но факт», - вздохнула я. - Одни вопросы, никаких ответов, а факты налицо.

Мальчик еще немного покрутился на кухне, стянул кусок пирога и убежал в детскую, захватив с собой кота. Судя по заговорческим взглядам, которыми обменялись эти двое, у них намечались дела как минимум государственной важности.

Удобно, наверное, иметь такое домашнее. И поиграет, и сказку расскажет, и песенку споет, и поговорить можно. Почему они не расколдуют его? Бедняга здесь в четырех стенах, как в тюрьме: ни войти по доброй воле, ни выйти.

С другой стороны, Осип Тарасович не выглядел обиженным, напротив, искренне радовался возвращению в «тюрьму». Радовались и домочадцы. Но человек, профессор... Это же насилие над личностью!

- Моя жизнь никогда не станет прежней, - озвучила я любимую Элкину фразу.

- Прекрасно понимаю вас, Верочка, - Марина Константиновна сняла очки. Без них ее глаза казались больше. - Мистические явления – неотъемлемая часть моей жизни, и от этого никуда не деться. Смирилась с ними за тридцать с лишним лет, привыкла. Помню, муж мой, Царство ему Небесное, смеялся: «Ты, Маня, чудесная женщина, чудеса за тобой след в след ходят». А какая я чудесная? Обычная, самая обыкновенная. Наверное, сына имел в виду, только спросить уже не удастся.

- То есть ваш сын…

- Да, - сухо кивнула она, - хотя назвать его колдуном язык не повернется. Таких людей поискать: ничего для себя, всё для других. Работа эта окаянная с утра до ночи. Сегодня, к примеру, ни свет ни заря вскочил и умчался куда-то. Дело, говорит, срочное, вопрос жизни и смерти. У него все дела так – «вопрос жизни и смерти». Каждую минутку свободную с Павлушкой проводит, но внуком чаще я занимаюсь. В сентябре Паша в школу пойдет, тогда полегче станет.

Правда о том, что в нашем городе живут волшебники, казалось фантастической. Одно дело Дед Мороз с рабочим графиком «сутки через триста шестьдесят четыре», а совсем другое – обычные с виду люди, вынужденные вести двойную жизнь.

- А сами вы как относитесь к... – не зная, как лучше сказать, чтобы не обидеть, я щелкнула пальцами.

- Да чего уж там? – замахала руками Марина. – Спокойно отношусь, привыкли мы. Трудно только поначалу, когда не знаешь, что к чему. Был бы рядом понимающий человек... – она вдруг страшно побледнела и поставила на стол свою чашку.

- Вам нехорошо? Может, нужно...

- Нет-нет, всё в порядке! Не обращайте внимания, это на погоду, - вдова встала из-за стола, подошла к шкафчику с лекарствами. Сердечница, заметно по оттенку кожи, синеватым ногтям и губам. - Невесту сын под стать себе искал, - продолжила меж тем Марина Константиновна, глотая лекарство, - он не говорил, но я всегда знала: чтобы дети были без склонностей к… ммм… чародейству. Галочка – хороший человек, добрая, понимающая девочка, но со сложным характером. Между ними не было особого накала, скорее, нечто сродни привязанности, да и познакомились в том возрасте, когда кровь всё реже ударяет в голову... Знаете, сама я сторонница такого мнения, что замуж нужно выходить головой, а не сердцем. Обязательно должен присутствовать расчет: подходим ли мы друг другу? Хорошо ли нам будет вместе? И, главное, хватит ли нам средств для содержания семьи? Важен трезвый расчет, понимаете?

- Понимаю, - серьезно сказала я. За всем этим скрывалась какая-то личная трагедия, и Марине было необходимо поделиться ею хоть с кем-нибудь.

- Думаете, зачем я всё это говорю? Не повторяйте моих ошибок, девочка, не лезьте вы в омут! Сейчас это кажется вам игрой: магия, исполнение желаний, забавные зверушки, только потом… придется платить. Мой долг не так уж огромен, но тяну его до сих пор. Видеть, как твой ребенок мучается – величайшее наказание.

Закончить ей помешал звук хлопнувшей двери.

- Галя пришла, - испуганно шепнула Марина Константиновна. - Чур, я вам ничего не говорила! Тс-с-с!

- Пашка, ноут на родину! Не «мам», а быстро, - раздался в соседней комнате резкий женский голос. - Грохнешь опять отцовские папки – заступаться не буду.

- Ну ма-а-ам, - обиженно протянул ребенок, - Рита обещала по камере звонить…

- Ладно, сиди, раз Марго обещала, - сдалась мать. - На зарядку поставить не забудь.

В кухню заглянула рыжеволосая женщина лет тридцати шести, ухоженная, накрашенная, благоухавшая салоном красоты. Возраст выдавали руки и, пожалуй, тени под карими глазами, что не спрятать косметикой. Ведьма двадцать первого века. Цепкий, как челюсти бультерьера взгляд остановился на моей физиономии.

- Здравствуйте, - она изобразила приветливую улыбку крокодила.

- Галя, это Верочка. Она нашла Профессора, - спешила представить нас вдова, чувствуя себя не в своей тарелке. Побаивается невестку.

- Галина Николаевна, - шоколадные глаза женщины стремились проникнуть в душу. Надеюсь, колдуньи не умеют читать мысли.

- Приятно познакомиться, - пробормотала я, - но мне и вправду пора. Спасибо за чай, Марина Константиновна.

- Не за что, - засуетилась та. - Если будет возможность, заходите. Познакомлю… - она оборвала себя на полуслове, поймав красноречивый взгляд невестки. - До свидания!

Не знаю, захочу ли когда-нибудь вернуться сюда. Один человек будет точно не в восторге от подобного визита, а искать врагов среди ведьм… Я не самоубийца.

Пашка не заметил моего ухода, погрузившись в увлекательный виртуальный мир. Взглянув на него еще раз, сообразила, кого мне упорно напоминает ребенок. Сообразила и тут же отбросила эту идею. Ерунда, разве что какое-нибудь очень-очень дальнее родство.

***

В центре города, на третьем этаже гостиницы, где ютились в основном «командировочные» да гонимые влюбленные, лежал в одноместном номере Денис Матвеевич Гайдарев. Подобно Гончаровскому Обломову, он лежал безо всякой необходимости или особых к тому показаний, а просто, чтобы никуда не идти. Какая-то сверхъестественная апатия сковала волю Гайдарева и заставила потратить всю имевшуюся при себе наличность на гостиничный номер, хотя до родимого дома было рукой подать.

«Зачем я? Что я? Кому я нужен?» - меланхолично рассуждал Денис, следя за спускающимся с потолка пауком и потирая скулу. Подаренный Толяном синяк налился желтизной, но болел до сих пор. Из-за чего подрались? Денис не вспомнил бы и под страхом смерти, однако запрет на появление в больнице отпечатался в памяти, как собачья лапа на свежем асфальте – надолго, вплоть до следующей укладки.

Паук, наконец, спустился и теперь бодро шагал по одеялу, приближаясь к руке Гайдарева. Тот не глядя смахнул его и перевернулся на другой бок. Бессмысленность собственного существования заставляла делать гадости окружающим. А у паучка, возможно, была цель в жизни, жена, дети. Интересно, пауки женятся?

Зоологические гипотезы Дэна прервал скрип открываемой двери. Горничная, больше некому. «Молодой человек, освободите номер, мне убрать надо. Вы уже неделю не выходите... Ну, не знаю, спуститесь вниз, прогуляйтесь там», - всякий раз блеяла одна и та же девушка. Менялся только срок затворничества.

В дверях действительно стояла горничная, но совсем другая. Знакомая Гайдарева напоминала овечку – светловолосая, кудрявая до неприличия, с каблучками-подковками и круглыми оловянными глазами, а эта была маленькая, темненькая, черноглазая и ядовитая

- Никуда не пойду, - пробурчал Денис. - Потом уберешь, не убудет…

Девчонка сузила глазки и насмешливо хмыкнула. Насчет убытков она бы поспорила.

- Заткнулся б ты, Ёжик! - посоветовала она, закрывая за собой дверь.

Апатию Гайдарева как рукой сняло. «Ёжиком» его звал узкий, очень узкий круг лиц, человек в десять. С легкого язычка Жанны прозвище гуляло по больнице, но прижилось лишь среди своих. Дэн – Ёжик, Ярослав – Тушканчик, все остальные – по умолчанию Суслики.

Горничная не выглядела знакомой, он бы точно ее запомнил.

- Не узнал? – усмехнулась гостья.

- Не-а, - Денис уселся на кровати, чтобы лучше видеть. Он был заинтригован.

Девчонка тем временем осмотрела номер, заглянула во все углы и даже потрогала картину с видом на разводные мосты.

- У входа два шкафа, на этаже еще один. Здесь три «жучка» и камера. Основательно тебя пасут, Ёжик, - восхитилась она. - Новые технологии, будь они неладны!

- А зачем тогда?.. – удивился Дэн.

- Не боись, всё временно дезактивировано, - успокоили его. - Включится, когда уйду.

- Слушай, кто ты такая? Мы раньше не встречались?

- Я ужас, летящий на крыльях ночи, кошмар твоего разума и далее по списку. Сиди, где сидишь. Але-оп!

Фигурка девушки на миг стала расплывчатой, вытянулась, черты лица исказились…

- ВЫ?!

- Ожидал кого-то другого?

- Вы… вы… это… к-как? – заикаясь, пробормотал Гайдарев. – Офигеть!

- Нет времени объяснять. Лучше скажи мне, милый ребенок, в каком ухе... э-э... что ты тут делаешь?

- Лежу.

- Это я и сам вижу. С какой целью?

- Да без особой цели, - честно признался Денис. - Хочется лежать, вот и лежу.

- Хорошо, что только лежать! Свернуть тебе шею готовы как минимум пятеро, но пятая уже простила. По-моему, зря.

- А за что мне шею-то сворачивать? – подозрительно спросил Дэн.

- Только не говори, что ничего не помнишь!

Тот пожал плечами – не скажу, мол.

- Этого стоило ожидать... Вообще не помнишь или, как в КВНе, последние три буквы?

Гайдарев задумался. Воспоминания смазывались, последняя неделя и вовсе в тумане.

- Помню, как ехал на работу, зашел. С Каринкой потрепался, у Малыча сигаретку стрельнул, дешевую такую, без фильтра… - медленно перечислял Дэн.

- Подробности оставь анатомам, - перебили его. - До какого времени помнишь?

- А вам зачем? – запоздало нахмурился Денис.

- Для диссертации, блин! Раз спрашиваю – значит, надо.

- На часы я не смотрел. Примерно до четырех, плюс-минус час.

- Плохо. На амнезию грешить не будем, а плавно перейдем к «с кем виделся». Тайчук, Малышев, кто еще?

Голова Дэна начала побаливать, но он стиснул ее руками и упрямо вспоминал. Апатию временно подавила чья-то более сильная воля.

- С Каринкой поболтал, сигарету у Толяна стрельнул, Игоревна велела истории оттащить… Э-э-э, с Соболихой столкнулся, она с кем-то по сотику тренькала. Сологуба видел – верняк…

Подробное вспоминание имело двойную цель: исключить другие варианты и потихоньку вернуть Гайдареву память.

- Стоматолог, болтливый такой, забегал. Верка ему новости рассказывала, спрашивала что-то, - уже увереннее продолжал Дэн. – Ржали, как кони. Орлову на процедуры отвел, она в пространстве плохо ориентируется. А потом… потом все вместе за мишурой всякой пошли, для коридоров… Дальше не помню.

- Quod erat demonstrandum (что и требовалось доказать – лат.), - вздохнул незваный гость. - Остальные ушли, тебя попросили задержаться. Слово за слово, тыры-пыры, визуальный контакт, и готова навязчивая идея. Совсем перегрелась, болезная!

- Кто? – не понял Гайдарев.

- Конь в пеньюаре! Точнее, кобыла…

- Так вы расскажете, что произошло?

- Сам потихоньку вспомнишь. И тебе будет очень, очень стыдно, - он бросил взгляд на наручные часы. – Мое время истекло, через три минуты включится камера.

- Эй-эй-эй, постойте, - Гайдарев вскочил с кровати и попытался удержать посетителя за плечо. - А мне-то что делать?

- Самый оптимальный вариант – заявление об уходе, перевод в другое место. Через пару дней тебя окончательно отпустит, сможешь соображать, тогда придешь и напишешь, что по собственному желанию.

- По-другому никак? – поник Денис, пряча руки в карманы.

- Увы и ах, чистить память стольким людям одновременно – перспектива тупиковая. Как не странно, мне даже жаль: ты не безнадежен. Дури в башке многовато – это да, но дурь легко выбивается. Главное, что в черепной коробке есть жизнь.

- Спасибо на добром слове, - Гайдарев выдавил из себя улыбку и протянул руку.

Рукопожатие было твердым и быстрым, после чего мужская фигура вновь стала женской.

- Удобно, наверное, в сауну к бабам лазить, – лениво протянул бывший интерн терапевтического отделения. - Это типа фокус такой, обман зрения? Не поделитесь секретом, вдруг пригодится?

- Вот встретимся лет через сорок... пять, когда перестанешь думать о бабах, расскажу, - пообещала «горничная». - До скорого, Ёжик! Не болей.

Стоило двери номера закрыться, как побежденная апатия придавила Дэна грязной рыхлой массой. Он улегся на кровать, сложил руки на животе и уставился в потолок.

Чудом уцелевший паук снова полз по одеялу. Цель у него была одна: добраться до кроватной спинки, раскинуть сети и ждать. А дальше... Что дальше? Так далеко пауки не заглядывают.

***

Я бродила по квартире, будто Кентервильское привидение, из комнаты в комнату. Мне не сиделось, не лежалось и не стоялось - только ходилось. На вопросы отвечала невпопад, огрызалась, вздрагивала от любого резкого звука. Анютка покрутила пальцем у виска и уселась пересматривать фильмы с молодым американским актером, находившимся на пике своей популярности. Ровесницы сестрицы сходили по нему с ума и втихаря копили деньги на билет до Лос-Анджелеса. Анька же, бесконечно далекая от какого-либо фанатизма, смотрела за компанию и пыталась понять, что (цитирую) они все находят в этом стрёме? Ее крысята, Вера и Анфиса, сидели на коленях хозяйки и грызли рафинад. Звери оказались поистине ручными, не желали сидеть в клетке и не отходили от сестры ни на шаг. Аня собиралась тайком носить их в школу, пугать одноклассниц. Бонапарт смирился и жевал гречку, мама махнула рукой: «Пускай живут». Все были счастливы.

Сашка глядел на мои хождения по мукам, вздыхал, но молчал. Послезавтра он уедет в Москву и вряд ли вернется, сам так решил. Объяснительную речь составляли вместе, дабы вышло убедительно, и теперь она, заново отредактированная и переписанная начисто, лежала в ящике моего стола. Завтра сядем разучивать.

Когда я в очередной раз вползла на кухню, помешала ложечкой давно остывший чай и снова встала, мама решительно загородила проход и потрогала мой лоб.

- Мокрая, как мышь, - с ужасом констатировала она. - Руки (дай руку!) ледяные. У тебя упадок сил, ложись в постель немедленно!

- Мамуль, со мной всё хорошо, правда. Просто немного устала.

- Не спорь с матерью! Я знаю, что говорю.

Для мамы я навсегда останусь несмышленышем, за которым нужен глаз да глаз, и высшее медицинское образование тут не помощник. Любимая маменькина присказка: «Вот будут свои дети, тогда вспомнишь меня». А будут ли? Пресловутые мальчик и девочка после разрыва с Сашкой казались чем-то очень далеким.

Мама с папой хотят внуков – вполне естественное желание, вот только вместо дочерей-продолжательниц рода у них есть хроническая старая дева, окончательно и бесповоротно упустившая шанс на персональный ошметок женского счастья, и законченная феминистка, торжественно поклявшаяся на Семейном кодексе, что замуж не выйдет и страдать ради улучшения демографии не собирается.

В постель я всё же легла. Провела рукой по лбу – влажный, противный, и руки почему-то ломит. Может, мама не так уж неправа?

Окажись вдруг рядом Карина, подняла бы меня на смех по одной простой причине: я действительно соскучилась. До боли, до дрожи в животе хотелось его увидеть. Если не его самого, то хотя бы фотографию, но изображений у меня как раз-таки и не было…

Выпутавшись из одеяльного кокона, бросилась к столу. Дырявая голова! Альбом ведь с собой забрала, не рискнула надолго бросать в ординаторской. Да где же он? Вот! Спешно пролистала страницы, невольно задержавшись на портрете Дениса. Лохматый, беспечный, с сигаретой в зубах. Душа любой компании, мот и рисовщик. «Свой парень», «золотой мальчик». В груди кольнуло: где он сейчас, что с ним? Никто ничего не знает или просто не хочет говорить. В больнице его не хватает, очень... Коря себя за трусость, перелистнула страничку.

Искомые рисунки нашлись быстро, последний датирован двадцать восьмым числом. С портрета на меня глядели знакомые глаза, изумрудно-зеленые, пусть на карандашном наброске и не видно. Открытое лицо, волосы слегка взлохмачены, на губах играет легкая улыбка – столь редкая гостья для моего сурового начальника. Нет, смеялся Воропаев часто, улыбался и того чаще, но обычные его проявления эмоций иначе как ухмылками не назовешь. Было в них что-то горькое, непонятное, иронично-пренебрежительное. Таким, как здесь, на портрете, я видела его лишь однажды.

Найденное на подушке письмо перечитывала постоянно. Столько раз, что успела выучить наизусть. Случайно ли оно появилось, преднамеренно ли – не знала, но помнила каждое слово, каждую букву и запятую, каждый «хвост» и крючок. Не появись оно, я бы никогда не решилась на перемены. Жалею ли, что всё так вышло? Однозначно, нет. Я рада, что всё так вышло, и дело даже не в любви. Просто моей истории вдруг стало тесно в рамках детской сказки. Пропало то ощущение неправильности, наигранности, будто бы жизнь – спектакль, где все старательно читают текст, наивно полагая, что живут и чувствуют, хотя на самом деле лишь играют роль. Чужую роль. Я действительно хочу прожить свою жизнь без шпаргалок, суфлеров и сценариев. Тьфу на сценарии!

Видимо, влажность обманчива, и у меня был жар. Очень сильный жар, на уровне бреда. Я вдруг всерьез уверилась, что буду жить долго и счастливо, и не с кем-нибудь, а с Воропаевым! Всему отделению известно, что Воропаев женат. Число детей, правда, доподлинно не зафиксировано. Одни утверждают, что взрослая дочь; другие клянутся, что маленький сын; третьи готовы подтвердить под присягой, что детей двое и скоро родится третий. Спрашивать напрямую, понятное дело, мало кто решался, а посвященные загадочно молчали…

Я застонала в голос. Да какая разница, сын или дочь?! Семья есть семья, и если я влезу туда без мыла и собственными руками всё разрушу, он никогда мне этого не простит. Любовь! Он сам назвал ее болезнью, патологией, а, значит, планировал вылечить в ближайшем будущем и забыть, как страшный сон. Будь реалисткой, Вера: сказки без сценария нет, есть только твоя внезапная мигрень и богатое воображение. Будь сильной, останься в стороне. Переболей, это всего лишь вирус. Надо позвонить ему и сказать, что на корпоративе я была пьяна, не знала что несу. Лепетать в привычном верособолевском духе, слезно просить прощения – делать всё, чтобы мне поверили. Так будет лучше для нас обоих.

Зубы стучали в такт, хотелось умереть прямо здесь, не муча других и не мучась самой… Да что со мной такое?! Решимость таяла с каждой секундой, поэтому пришлось взять телефон и ледяными пальцами листать контакты.

На том конце ответили не сразу. Пятый гудок, седьмой, десятый… Я уже собиралась сбросить вызов, когда Воропаев взял трубку.

- Алло, - голос хриплый и как будто сонный.

- Здравствуйте.

- Вы в курсе, который час?

Из любопытства глянула на часы: 18.26. Улыбнулась и поспешила сообщить ему об этом.

- Тогда простите. День какой-то сумасшедший, замотался и отключился, как только домой пришел, - он не смог подавить зевок. - Что-нибудь случилось?

Хотелось спросить: снилась ли я ему?.. Вера Соболева, о чем ты думаешь?! У тебя к нему дело, думай только о деле!.. Интересно, а во сне мы на «ты» или на «вы»?

- Артемий Петрович, мне нужно с вами поговорить.

- Как понимаю, речь пойдет не о политике и хорошей погоде? – знакомая иронично-дразнящая интонация стукнула молотком по хрустальной мечте.

- Нет, просто хотела сказать…

- Вера Сергеевна, я не любитель решать важные вопросы по телефону. К тому же, сейчас я мало что соображаю, - признался он. – Если вы будете так любезны дождаться моего пробуждения…

- Я поняла. Извините.

- Да не кладите вы трубку! - ощутимо поморщился Воропаев. - Давайте встретимся завтра и уладим все дела насущные. Когда вам будет удобно?

Когда угодно! Как можно скорее, сию же минуту…

- До пятницы я абсолютно свободна.

- Прекрасно. В трех минутах ходьбы от нашего заведения есть кафе, там еще ателье напротив…

- «Анна-Луиза»? – уточнила я.

- Да-да, «Анна-Луиза». Вы не против?

- Конечно, нет.

- Тогда встретимся там, в десять.

Мы обменялись парой бессмысленных по своей сути фраз и простились до завтра. То, что Воропаев не захотел объясняться по телефону, наводило на мысли. Не был готов или действительно предпочитал личную встречу? В любом случае, нам предстоит расставить все точки на i, так что глупо бояться. Чему бывать, тому не миновать.

Минутный разговор с человеком, никоим образом не связанным со всей этой мистификацией, был подобен бальзаму для свежих ран. Я уснула, успокоенная, не подозревая, что завтрашний день твердо решил перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Глава пятнадцатая

Теоремы и следствия

Быть владельцем тайны много приятнее, чем выдавать её.

Х. Л. Борхес.

Поставленный на восемь будильник звенел на разные лады, пока с раскладушки не сполз Погодин и не нажал кнопочку. Сипло буркнув что-то в знак благодарности, натянула на нос одеяло. Всю ночь я ворочалась, металась во сне и теперь чувствовала себя отвратительно. В горле скреблась новорожденная простуда, а голова будто увеличилась в размерах. Вспомнив, зачем, собственно, просыпалась, я осторожно-осторожно высунула руку. Холодно!

Утро, начавшееся как-то криво, и не думало менять гнев на милость. На ходу заедая парацетамол гречневой кашей, я наступила на хвост коту, обожгла палец кипятком, из-за ерунды поссорилась с мамой, полчаса искала по углам джинсы, чтобы обнаружить их в шкафу сестры... Из дома выскочила злая, сонная и горячая, как печка. Не хватало еще опоздать на маршрутку!

Как назло, народу набилось – не протолкнешься. Многие пытались и получали по шее морально и физически. Тощая тетка с писклявым дискантом прошлась по моим сапогам да еще и выматерила за это. Предпочитая не связываться с истеричками, я забилась в дальний угол и терпеливо ждала окончания поездки. Обладательница дисканта уже обрабатывала лысого мужичка, по какой-то неведомой причине не пожелавшего уступить «даме» место. Мужичок демонстративно смотрел в окно, а когда настырная тетка тронула его за плечо, указал на свой рот, дернул за мочку уха и веско шевельнул бровями.

- Да не тронь ты его, - посоветовала тетке другая стоящая. – Не видишь, глухонемой?

Тетка оставила мужичка в покое. Даже буркнула, кажется, что-то извинительное.

Из маршрутки я выпрыгивала на ходу, не оборачиваясь на визги и пожелания долгой счастливой жизни. Решено: откажу себе во всем, перейду на хлеб и воду, но машину к лету куплю и в автошколу запишусь. Общественный транспорт придумали больные клаустрофобией, не иначе. Восстановили, как любит говорить Воропаев, баланс мировой справедливости.

На той же остановке вышел «глухонемой», стянул зубами перчатку, достал из кармана старенькую «Nokia» и направился к фотоателье, выясняя с кем-то отношения.

Ближе к «Анне-Луизе» пришлось сбавить шаг. Что я скажу, что отвечу – неведомо, четкий план с пунктами-подпунктами так и остался на стадии разработки. Вдохновение – не мой конек, а на чугунную голову тем более. Знать бы, что ждет и есть ли во всем этом смысл? Ну и типичное женское: «Врал он мне или не врал?».

У входа в кафе я поскользнулась и непременно упала бы, не подхвати кто-то под локоть.

- Смотреть под ноги иногда полезно, - Артемий Петрович. Вечно он выскакивает, как черт из табакерки!

- Здравствуйте, - я последовала его совету: уставилась под ноги. Жизнь будто нарочно выставляла перед ним в невыгодном свете и хихикала из-за угла. Пора бы привыкнуть.

- Сделайте лицо попроще, - то ли велел, то ли посоветовал Воропаев, галантно придерживая перед мной двери, - а то будто на казнь идете.

Знатоки ценили «Анну-Луизу» за приятную атмосферу и отсутствие толпы посетителей. Освещение здесь неизменно приглушено, персонал обходителен и приятен, а цены не поднимаются выше средних. Будучи старшеклассницей, частенько заглядывала сюда с Элькой выпить горячего шоколада и поболтать о девичьем. С годами посиделки прекратились, но приятные воспоминания о них сохранены до сих пор.

Юркая официантка в накрахмаленном переднике подлетела к нашему столику.

- Доброе утро! Что будете заказывать?

Воропаев молчал, предоставляя мне возможность выбирать первой.

- Будьте добры, кофе со сливками, без сахара.

- А вам? – девушка заискивающе улыбнулась моему начальнику. Слова о приятности персонала беру назад: за семь лет он изменился не в лучшую сторону.

- Мне то же самое, - рассеянно ответил Воропаев.

- Просто кофе, без ничего? – огорчилась доблестная служащая, кареглазая блондинка с неестественно пухлыми губами и тонюсенькой талией. Иметь такой размер бюста при такой талии просто неприлично! - У нас есть классные пирожные с кремом и…

- Нет, спасибо. Просто кофе.

- Вот поэтому, - шепнула я, когда официантка отошла, - терпеть не могу ходить в кафе. Вот эти вот раздражают.

- Учту на будущее, - он проигнорировал мой выпад. - Так о чем вы хотели поговорить?

Что и требовалось доказать, Вера Сергеевна. Неверно профессию выбрали: вам бы сказки писать, с такой-то фантазией! Напридумали не пойми чего, накрутили, а интерес к вам, оказывается, самый что ни на есть деловой. Праздник женской логики лишь усилил головную боль. Кровь прилила к щекам.

- Я хотела извиниться. Честное пионерское, не знаю, что на меня нашло. Я вообще не пью, - лицу стало еще жарче. - Этого больше не повторится, обещаю…

Воропаев прищурился.

- Скажите, чего вы так боитесь? Ни съем я вас, только понадкусываю.

- Я не боюсь – мне стыдно за ту детскую выходку.

- Оч-чень интересно. Стыдно за пьянку или… ммм… вашу пылкую речь?

Ладони взмокли от нервного напряжения, сердце предательски колотилось. Ну и как ему объяснить? Я не идиотка и знаю, как устроен мир. Меня пригласили из банальной вежливости, если хотите, душевного настроя. Сказать по телефону: «Чихал я, Соболева, на вас и ваши любови!» ему воспитание не позволяет, а поговорить во избежание дальнейших недоразумений надо. Не шарахаться же мне от него до конца дней своих? Нам ведь еще вместе работать.

- Вы сердитесь?

- Когда я сержусь, Вера Сергеевна, то обычно кричу. Сейчас я не кричу, следовательно, не сержусь, - в глазах Воропаева плясали чертики. Я буквально видела, как они машут хвостами и дразнятся. - Озадачили вы меня, но злиться на это – увольте. С кем не бывает?

- Со мной не бывает, - твердо сказала я. - Представить страшно, что вы могли подумать! На пьяную голову, как последняя…

Блондинка, наконец, принесла кофе. Я вцепилась в свою чашку слабыми руками, только бы чем-нибудь занять их.

- Зная вас, Соболева, про «последнюю…» я мог подумать в последнюю очередь. Считайте это неудавшейся шуткой, ошибкой молодости, белой горячкой – чем угодно, только спите спокойно. Припоминать вам еще и это... Я не настолько камикадзе.

Уж не жалеет ли он? Чаши весов дрогнули, соизмеряя тяжесть. Рискнуть и сказать правду? Или оставить всё как есть ради его – да и собственного – душевного покоя?

- Жалею только о том, что напилась, - скороговоркой выпалила я. - Если опустить эпитеты и пламенную речь, всё сводится к одному. Я действительно…

Ответный взгляд, красноречивее любых эпитетов, умолял оборвать фразу или изменить ее концовку, но я не поддалась:

- …люблю вас.

- Вы хоть понимаете, что это неправильно?

- Понимаю, - вздохнула я.

- Неуместно?

- Угу.

- Глупо?

- Разумеется.

- Безрассудно?

- Еще как…

- Нелепо, - утвердительно сказал он.

- Ага.

- Да, в конце-то концов, это невозможно! Поймите, упрямая вы…

- Почему невозможно? – сцепила пальцы в замок. - Разве я марсианин, снежный человек, бездушная кукла без права на чувства? Я ведь ни на что не претендую, не требую любить меня в ответ...

- Боже, пошли мне терпения! Когда женщина говорит, что «ни на что не претендует», она претендует на всё и даже больше! Оставив в стороне пафос и оскорбленную гордость, на минутку представьте: в глубине души – где-то о-очень глубоко, – я тоже вас люблю. Планеты встают буквой «зю», у нас появляется шанс, и мы им пользуемся. Дальше что? Радужные дали и смерть в один день? Чушь собачья! Вы не знаете меня, я не знаю вас – да мы просто взвоем друг от друга. Но это лирика. Можно было бы сказать, что вы придумали себе идеальный образ, пошли на поводу девичьих фантазий и прочие тыры-пыры. Но какой к черту образ?! Поверьте, какие бы цели по отношению к вам я не преследовал, морочить голову собственной практикантке туда не входит. Я жить хочу!

- У нас появляется шанс? – недоверчиво переспросила я. – Значит, вы меня любите?..

- Я дзен-буддист, Вера Сергеевна, - выкрутился Воропаев, - мы обязаны любить весь мир. Мне жаль разбивать вашу хрустальную мечту, но я воспринимаю вас сугубо как младшего товарища по службе, - добавил он безжалостно. – Се ля ви.

Ну, дзен-буддист, ты сам напросился! Не хотела ведь, так заставил.

Я поступила отчасти подло, но не упустила возможности вернуть удар. Не зайти с козыря после такой откровенной лжи было бы... недальновидно.

- «Говорят, благими намерениями дорога в ад вымощена. Мои намерения по отношению к тебе были самыми что ни на есть благими: раз жизнь решила столкнуть нас, выбраться из этой передряги достойно и внести посильный вклад в твое обучение. Помочь там, где это возможно, пускай я не учитель. Чтобы ничего лишнего, пришли-ушли, задача-решение, иногда подзатыльник, чтобы не зазнавалась. Не прикипать душой, не преступить границу этики, но вышло иначе», - по памяти процитировала я, с каким-то моральным удовлетворением отметив, как побледнел Артемий Петрович. – Дальше продолжать?

- Не понимаю, о чем вы.

- Значит, продолжаю. «Трудно сказать, когда это случилось: спустя месяц, два или больше. Не понял, дурак, что попал, да не пальцем в небо. Ты ухитрилась войти в мою жизнь и прочно обосноваться в ней, перевернуть всё с ног на голову. А я благодарен тебе. Так мало людей, ради которых встаешь по утрам и ползешь в нашу психлечебницу, и не потому, что должен, а просто…»

- Достаточно! Бумажку на родину! – он требовательно протянул руку.

- Какую бумажку?

- Которая лежит в вашем кармане. Живо!

Пальцы сомкнулись на письме. Попробуй, отними!

- Пожалуйста, отдайте мне этот чертов листок. Верну, если уж вы на него молитесь!

Я покорно протянула Воропаеву сложенную вшестеро бумагу. Затасканную – многие слова на сгибах вытерлись. Не догадалась переписать, дура…

Читать он не стал, хватило взгляда мельком. Возвращать, впрочем, тоже не спешил. Соврал! Только и умеет, что врать! А я поверила.

- Где вы это взяли?

- На подушке нашла.

- На чьей подушке? – не отставал Артемий Петрович.

- На своей! – я всхлипнула, схватившись за голову. Глазные яблоки пульсировали под веками. Давно мне не было так плохо.

Теплые пальцы не быстро, но настойчиво отвели в сторону мою ледяную руку. Коснулись лба, и неспешность пропала.

- Ненормальная, ты вся горишь! – прошипел Воропаев.

- Просто голова болит, - промямлила я. Не убирай руку…

- Странно, ты не красная, глаза не блестят. Что еще болит, кроме головы?

- В горле... немного першит.

- Не тошнит?

- Чуть-чуть.

- «Чуть-чуть»! Смотри на меня.

Воропаев на миг прикрыл глаза, после чего смерил меня пристальным, пронизывающим до самых печёнок взглядом. Зеленый, синий, лиловый, охра, оранжевый, желтый – глаза меняли свой цвет! Я зажмурилась, и контакт прервался.

- Твою ж бабушку!

Вот-вот!

- Пойдемте, у нас не больше часа.

- Никуда я не пойду! - седьмое чувство внутри меня, ответственное за головную боль и душевную мерзость, противилось изо всех сил.

- Пойдете, или вынесут вперед ногами!

Артемий Петрович ухватил меня за руку – попытка рвануться плодов не принесла, – и повел к выходу, что-то говоря и улыбаясь. Я рванулась – удержал. Официантки получили щедрые чаевые и с умилением глядели нам в след. Сволочи! Чтоб вас...

- Не думайте так громко, умоляю, - прошипел мне на ухо Воропаев. – Вас мама не учила, что мысли материальны? Обычно мамы на этом повернуты.

- Артемий Петрович, мне плохо, - я тщетно взывала к нему, пытаясь высвободить локоть. – Отпустите! Домой поеду, таблетку выпью…

- Вера, - неподдельная тревога в интонации Воропаева заткнула мне рот. - Домой нельзя: через час вас вырубит, еще через два вы очнетесь, но это будете уже не вы.

- Что же делать? – меня повело. Чертовщина какая-то!

- Шевелить ногами. Если тяжело, обопритесь на меня. И постарайтесь не упасть в обморок.

Я плохо помню, что было дальше. Ощущение летящей по трассе машины, от запаха бумажной «ёлочки» выворачивает наизнанку… Холодно… Кто-то накидывает на плечи пальто, обнимает меня. Я утыкаюсь носом в ворот. Запах приятный, знакомый…

…меня тянут куда-то, несут на руках…

- Еще немного, потерпи. Почти пришли…

Я верю ему. Еще немного, и станет легче. Только не бросай меня…

***

Очнулась в горизонтальном положении, закутанная в одеяло по самые уши. Пальто, кажется, до сих пор на мне. Болело буквально всё, особенно сильно – затылок. Глаза открывались еле-еле, щелочками, пришлось довольствоваться тем, что осталось. Помимо меня в комнате как минимум двое: один неподвижен, второй ходит туда-сюда. Под его ногами поскрипывает пол, ничто не скрадывает шагов.

- Ты что, совсем охренел?! – свистящий, смутно знакомый шепот. Я точно встречалась с его обладателем. - Решил из Белых сразу в Черные? Не, я, конечно, одобряю, но не со своих же интернов начинать! А препираться с ними ко мне – вообще наглость! Ты хоть представляешь, как нам повезло?!..

- Печорин, не мороси. Куда мне было деваться?

- …Танька-Ванька только-только отчалили, обещали вернуться! Пересечетесь – нам всем кирдык!

- Я понимаю.

- Да ни… фига ты не понимаешь! Что с ней? «Потом расскажу» - не ответ.

- Её прокляли, трехдневным на три поколения.

- Нифига се! - это я еще смягчила. - Брешешь?!

- Какое там?

Мое телодвижение не осталось незамеченным.

- В себя приходит. Крепко ее не любят, раз кидают трехдневное, - уже спокойнее продолжал собеседник. - Не двухнедельное даже, трехдневное!

- Это я виноват, проглядел.

- Машенька подсуетилась? – строил догадки ходящий. - Больше вроде некому. Чем ей ребенок-то не угодил?

- Ребенок…

На лоб легла знакомая ладонь.

- Температура спала, «дырку» в ауре я залатал. Просыпайся, ребенок!

Всё, что я смогла сделать, это слегка приподнять веки.

- Ты жива? Хотя вопрос глупый…

- Да, - губы пересохли, а горло драло нещадно.

Комната плыла на пароходе, вместо сидящего рядом человека – размытый силуэт.

-Мдя-а, - протянул Евгений Бенедиктович. Я всё-таки его узнала, но сил удивляться просто не осталось, - тяжелый случай, постельный режим не поможет…

Стоматолог вдруг булькнул и умолк, резко так, будто рот ему захлопнули. Мысленно поблагодарила исполнителя: звуки пульсировали в голове, заставляли морщиться.

Некоторое время – не берусь назвать точную цифру, – мы провели в молчании, лишь негромко гудело что-то в соседней комнате. Поданную безо всяких просьб воду выхлебала с такой жадностью, точно не пила неделю. Стало легче, удалось открыть глаза. Пароход причалил к берегу, комната на месте. Воропаев бледен, как смерть, Евгений Бенедиктович пытается разжать склеившиеся челюсти.

- Лучше?

Кивнула, продолжая смотреть на стоматолога. Челюсти разжались, противно клацнув.

- Б-б-благодарю покорно, - прошипел тот. - Чуть главное достояние мне не сломал. Друг называется! С-с-сволочь неблагодарная!

- Может, кто-нибудь объяснит, что всё это значит?

Друзья-приятели переглянулись. По лицам видно, не горят желанием просвещать.

- Мы-то можем, - вздохнул Печорин, ощупывая пострадавшую челюсть, - вот только объяснение вам не понравится.

- Не понравится? – горько усмехнулась я. – А кому это интересно?

- Это ты на нее так влияешь, - с укором сказал Бенедиктович, не встречаясь со мной взглядом. - Была тихая послушная девочка, о достоинствах личности рассуждала…

Воропаев угрюмо молчал. Со стороны могло показаться, что ему всё равно. А я казалась себе «Титаником», встретившим роковой айсберг. В пробоину хлещет вода, пассажиры бегут, еще не зная, что им не спастись. Гаснут огни, играет оркестр. Лайнер стонет и раскалывается пополам…

- Значит, вы…

Щелкнул замок в прихожей. Снежинка на цепочке обожгла кожу так, что я вскрикнула.

- В спальню, быстро, - одними губами шепнул Печорин. - Это Инесса.

Опоздали: в гостиную заглянул вышеупомянутый персонаж, жгучая брюнетка с фарфоровым личиком и глазищами в пол-лица. Несчастная любовь с фотографии.

- Ой, а я думаю, кем это у нас так вкусно пахнет, - сапфировые очи остановились на мне. Пушистым ресницам не удалось скрыть плескавшийся в зрачках голод.

- Несси, не надо, - Печорин будто бы невзначай приблизился к нам, подталкивая к спальне. - Я ведь учил тебя, что гостей есть нельзя.

- Почему нельзя, Женечка? Ты учил, что надо делиться. О, поняла! – она радостно хлопнула в ладоши. - Ты притащил ее, чтобы отомстить? Ладно-ладно, признаю: я погорячилась и зря сломала шею тому бомжу. А зачем он кричал: «Вампир! Вампир!»?

Оказывается, нет предела совершенству. Мой старый знакомец – приятный, образованный мужчина в самом расцвете сил, – просто-напросто упырь. Хоть не эльф, по бедности и то хорошо.

- Ах, какие звери и без охраны! – умилилась вампирша, словно только что заметила Артемия Петровича. - Мое обещание помнишь? День «х» настал.

- Я весь дрожу и обливаюсь холодным потом, - признался Воропаев и загородил меня собой. - Давай, рискни здоровьем!

«Она отвлеклась, лови момент и беги» - прозвучал в голове четкий приказ.

Добраться до спасительной двери не я не успела: реакции Несси можно только позавидовать. Одно движение, и она бросилась, чудом не вцепившись в мое горло. Пять сантиметров спасли мне жизнь, а толкнувший в сторону Воропаев подарил бесценные секунды.

Запереться изнутри, подбежать к окну, закрыть форточки – мало ли кто может влезть снаружи? Я сползла вниз по стене и, сжавшись в комочек, ловила звуки из гостиной. Это уже не смешно! Смерть во цвете лет не входит в мои планы.

- У-у-у! Р-р-р-рар!

- Вот почему нельзя есть гостей, золотце. Ай, больно же!

- Убью! Разорву! Не могу так больше, надоело! – рычание сменилось бабьим хныканьем. - Не хочу бороться, когда вокруг столько…

- Понимаю, детка, но таков наш удел, - вздохнул Печорин.

- Как трогательно, - прошипел незнакомый голос. - Наставление на путь истинный, покаяние блудной овцы.

По ту сторону двери затихли, даже Несси перестала скулить. Не понимая, что там происходит, я приникла к замочной скважине.

- Свет очей моих, Ванечка, - первым очнулся стоматолог. - Пост оставлять нехорошо, дядюшка с работки-то попрет!

- Ты по уши в дерьме, Йевен, - констатировал тот, кого назвали Ванечкой. - Общение с непотребными, разглашение тайны, убийство. Камера Бестужевой как раз свободна, пойдешь по всем трем статьям. Наскребется на люкс. Мы устали закрывать глаза.

- Какое убийство?! – возмутился Печорин. - Меня в морг не пускают по впечатлительности! Могу справку показать!

- Убила твоя подопечная, над которой официально оформлено опекунство, - теперь говорила коротко стриженная поджарая женщина.

- Вот ведь крысы канцелярские! – ругнулся вампир.

- В спальне человек - девушка, - продолжил Иван, ухмыляясь. Я отпрянула от двери. - Кто такая?

- Она не при чем, - Воропаев. - Вы не имеете права ее трогать.

- Прав у нас предостаточно. Отойди от двери, живо!

- А если нет?

«Вера, слушай внимательно - в том самом голосе ни следа паники, лишь напряженность. - Когда они выбьют дверь, убегай. Инесса не тронет. Беги из квартиры, как можно дальше отсюда…»

«А как же вы?»

Удивительно, но он услышал.

«За нас не переживай. Как только окажешься на улице, лови такси, маршрутку, любую попутную. Бумажник во внутреннем кармане»

- Идиот, - с притворной грустью вздохнула женщина. – Никто не докажет, что ты не бестужевский шпион, а просто мимо проходил. Наш общий дружок Печорин, если вздумает лезть, погибнет во время освобождения заложников. Мистер и миссис Рейган переживут эту тяжелую утрату…

Дверь громко кракнула, в комнату кто-то ввалился. Предупрежденная, я рванула к выходу. В крови кипел адреналин, обострились все инстинкты. Женщина бросилась было наперерез, но взвизгнула и отшатнулась, словно ее обожгли.

- Твар-р-рь!

- Взаимно!

Квартира оказалась не просто запертой: замок на двери отсутствовал, а до этого кто-то любезно помог ей заклинить. Только ласточкой в окно. Пятый этаж… Размазывая по лицу слезы бессилия, я пыталась выбраться из ловушки. Найденный на кухне стул развалился с четвертой попытки, а ничего достаточно тяжелого под рукой не нашлось. Западня.

В гостиной царил настоящий ад: что-то гремело, трещало, падало. Звенели стекла, лилась вода (разбили громоздкий аквариум), но ни один из сражавшийся не издавал ни звука.

Крик боли ударил по ушам, еще один, и еще… На автопилоте бросилась туда, но была отброшена невидимой преградой. Двери защищены с обеих сторон.

- Услуга за услугу, - демонический хохот женщины. - У нас с Иваном срастется, а вот у него…

Силы были изначально неравны, вампиры просто разминались. Я до крови искусала костяшки пальцев, пытаясь побороть рвущийся наружу вой. Звонить в полицию нельзя: вампиры порвут ее, как Тузик грелку. Что же делать?! Снова крик. Снежинка! Обжигая пальцы – подвеску точно раскалили в горне, – хрипнула:

- Остано…

Всё смолкло. Желание сработало?

- Вызов принят. На крыше торгового центра, в полночь, - прерывающимся голосом сказала вампирша.

- Оружие за тобой. Мне всё равно, - бестелесный шепот Инессы.

- Ты подписала свой приговор. Пощады не жди.

Я сидела на полу прихожей ни жива ни мертва. Вход в комнату неожиданно вспыхнул ярким светом и погас. Преграда исчезла, а, значит, монстры ушли.

- Несс, ты… зачем? – пораженно спросил Евгений.

Вместо ответа тренькнуло уцелевшее окно. Инесса тоже ушла…

Опомнившись, я бросилась в гостиную. Разгром помещичьей усадьбы: всё, что можно было разбить, разорвать или сломать, разорвано, сломано и разбито. По комнате на законных правах гулял ветер. Тюлевые занавески висели клочьями, храня следы когтей; из обивки дивана, на котором я совсем недавно лежала, выхвачены целые куски, кое-где обнажены пружины. В жалких остатках аквариума плескалась золотая рыбка, ее товарки прыгали в лужицах на полу. Обои, как в дешевых боевиках, заляпаны неестественно-алой кровью. Но намного хуже было то, что к ней примешивались болотно-зеленые пятна. Кровь вампиров? Посреди всего этого безобразия, окруженный мусором и битым стеклом, стоял Евгений Бенедиктович. Он с каким-то детским изумлением смотрел в развороченное окно и на ощупь вправлял вывихнутую руку. Других видимых повреждений, не считая пары мелких ссадин, на стоматологе не наблюдалось.

- А где?…

Он тупо уставился на меня, махнул здоровой рукой в сторону улицы, а потом, спохватившись, – на спальню. Случившееся потрясло его. Печорин впервые не знал, что сказать. Или не мог.

Опочивальня выглядела не лучше: сплошное разрушение и кровь, всюду кровь. От ее количества потемнело в глазах, но я влепила себе пощечину и поспешила к Артемию.

- Ты?..

Не тратя времени на пустые разговоры, осмотрела его. Свитера, считай, нет, одни дырки; пропитавшаяся кровью майка прилипла к ранам, пришлось разрезать ее найденными тут же ножницами. Мне впервые повезло: ножницы резали ткань, а не жевали ее.

Собравшись с силами, Воропаев оттолкнул меня левой рукой. Правая повисла плетью.

- Уйди, я сам…

Я упрямо покачала головой. Льняную простынь пришлось нарезать на широкие полосы и начать перевязку. Магия магией, дорогой мой начальник, но за это время вы потеряете вторую половину крови.

В четвертинку двери виноватым котиком заскребся стоматолог.

- Ты как, Тёмыч?

- Ничего… если я… не отвечу?

Импровизированные бинты из моих рук выдрали и тут же сунули обратно. Вампир кивнул и уточнил:

- Молока побольше, коньяка поменьше? Уже бегу!

Я крутила жгуты и накладывала давящие повязки. Раны затягивались на глазах. Самые мелкие исчезали бесследно; те, что поглубже, оставляли багровые полосы. Не тратя силы на косметический ремонт, Воропаев останавливал кровь и просто стягивал края глубоких порезов. Мои повязки сослужили добрую службу, помогли не усугубить положение.

- Спасибо… - полувздох-полустон.

Дрожащими руками ощупала его. Сломано ребро, вывих плеча. Артемий молча терпел боль, только сильнее закусил губу. Кричи он во весь голос, было бы легче. Еще немного, и я сама закричу. В душе поднималась злость на уродов, сделавших ему больно. Садисты! Ван Хельсинга на вас нет!

- Не плачь, - слабое касание запястья, - я сейчас тоже заплачу.

Слезинки ползли по щекам, срываясь с подбородка, но я рассмеялась. Раз шутит, жить будет.

- Вам нужно лечь, - заявила не терпящим возражения тоном. - Приподняться сможете?

- Куда я денусь?

Уложив Воропаева на кровать – она почти не пострадала, разве что спинку украсили сюрреалистичные царапины, - потеплее укутала пледом. Едва различимые до этого волны дрожи переросли в озноб. Так ведь не должно быть? Лихорадочный блеск зеленых глаз подтверждал мою догадку.

- Я вызову «Скорую»…

- Нет! – на отчаянный возглас ушли все оставшиеся у него силы. - Нельзя никого… звать… Просто… посиди здесь… рядом…

- Артемий Петрович! Пожалуйста, не надо спать! – он никак не отреагировал, и я по-настоящему испугалась. - Артемий Петрович!

- Говори со мной, не молчи... Еще несколько минут… станет легче…

Слова застревали в горле, но я говорила. Рассказывала, как люблю его, обещала, что всё будет хорошо, грела дыханием похолодевшие пальцы. Он дышал тяжело, прерывисто, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы убедиться в моем присутствии.

Постепенно меловые щеки порозовели, дрожь прекратилась. Дернулась, когда Воропаев крепко сжал мою ладонь. Живой, слава Богу, живой!

- Надеюсь, ничего не перепутал, - Печорин подкрался незамеченным, держа в руках стакан с молочно-карамельного цвета жидкостью. – Помогите-ка мне, Вера. Голову придержите, лады?

«Делай, как он говорит. Надо вывести остатки яда».

Я придерживала голову Воропаева, пока вампир поил его жидкостью из стакана.

- Не п-пронесет?

- Не должно, я селедку не добавлял. Вдохни и выдохни.

Он закашлялся, прикрывая рот ладонью.

- Э-э, а вот обратно не надо! Вера, принесите водички!

На кухню меня посылали еще дважды: набрать в пиалу теплой воды и найти чистые полотенца. Наткнувшись на открытую бутылку коньяка, сделала глоточек. Гадость какая! В нормальном состоянии даже не притронулась бы, но сейчас мне требовалось успокоиться. Новый глоток побежал по пищеводу приятным теплом. Всё, хватит, так и спиться недолго. Хотя в моей теперешней реальности это меньшее, чего следует ожидать. Я, заляпанная чужой кровью, чуть было не съеденная, совершенно разбитая, стою посреди кухни, чьим хозяином является вампир. Пустяки, с кем не бывает? Гораздо печальнее, что подобные казусы грозили превратиться в традицию.

***

- Давно мечтал сделать ремонт, - признался Печорин, отжимая тряпку. - Эксперименты с дизайном, эстетический гипноз! В том углу поставить гробик на колесиках, в этом – котел с раскаленным свинцом. В центре будет алтарь (свечи и трупы прилагаются), а на стенах… ммм… на стенах я бы повесил орудия пыток, щипцы там всякие, ножики…

Я молчала, сметая в кучу мелкий мусор. Вампир продолжал разглагольствовать, протирая заляпанные поверхности и спотыкаясь об обломки. Мы гнули спины уже больше двух часов, но комната по-прежнему напоминала поле битвы.

- По-моему, кровь на обоях смотрится очень даже романтично. Давайте оставим?

Не услышав вопроса, машинально угукнула. Голова была забита совсем другим.

- Да, Вера, беру свои слова обратно: у вас определенно есть вкус! Не знал, что вы такая кровожадная.

Захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. То, что случилось, было виной его вампирских дружков, а Бенедиктович даже не чешется! Ума не приложу, как он будет объясняться с соседями (не услышать царившего здесь ада мог только глухой), вставлять выбитые стекла и... Да проще сказать, чего делать не придется!

Отшвырнув веник – толку от него никакого, – я решила проведать Воропаева.

Артемий Петрович лежал на спине и выглядел значительно бодрее, однако на его фоне бледность ищеек как-то терялась.

- Ругаетесь? – улыбнулся он. - Печорин тот еще гусь.

Я присела на краешек кровати.

- Вы бы лучше поспали.

- На пенсии отосплюсь. Помогите-ка мне…

- С ума сошли?! Не вставайте, - попытка удержать его была встречена неласковым взором.

- Разве я похож на умирающего?

Пришлось согласиться, что не похож: умирающие обычно менее болтливы. Заметив, что Воропаеву холодно, достала из шкафа одеяло. Как после бомбежки, ищем уцелевшие вещи.

- Почему вы не ушли? – вдруг спросил он, испытующе глядя на меня.

- Дверь заклинило.

- Ну а что помешало уйти после?

Пытается найти объяснение, но не может, и это его бесит. Интересно, беги я со всех ног, запрись в квартире, осуши все запасы пустырника и заикайся до конца жизни, это было бы более нормальным, уместным? В тот момент меня заботило только то, чтобы все остались живы и по возможности здоровы. Потусторонние убийцы не очень-то отличаются от обыкновенных, знаете ли.

- Я не смогла уйти, - если не самый прямой ответ, то самый честный.

- И каковы впечатления? – выдавил он. - Вдохновляют?

- Впечатляют. Свались всё разом, было бы хуже, а так… - я усмехнулась с деланной беспечностью. - Меня готовили постепенно, хотели они того или нет.

- Как вы вообще влезли в это? – недоумевал Артемий.

- По официальной версии виноват Дед Мороз…

Я рассказала практически всё, начиная с новогоднего визита и заканчивая черным котом.

Воропаева особо интересовала сцена в кабинете Крамоловой. Вспоминая все мыслимые и немыслимые подробности, я окончательно запуталась и начала повторяться.

- Пальцами вот так делала? – Артемий потер друг о друга кончики большого и указательного.

- Постоянно. Говорила о всякой ерунде…

- Постарайтесь вспомнить, - не отставали от меня, - это важно.

С каждой новой фразой он мрачнел всё больше.

- Кого-то ждет оч-чень серьезный разговор, - процедил мой начальник. - Людей, не понимающих слова «нет», надо топить. До них и с сотого раза не дойдет.

- А что такое «трехдневное на три поколения»?

- Особый вид проклятия. Большинство из них родовые, за редким исключением. Трехдневное - значит, начинает действовать к концу третьих суток. Про поколения, думаю, понятно: распространяется на проклинаемого, его детей и внуков.

- Гадость какая! – содрогнулась я. Мало того, что главврач нашей больницы – колдунья, она еще и проклинает направо-налево!

- Увы, об руку с хорошим часто идет плохое. Не все ведьмы злые, как не все собаки кусачие, но встречаются разные экземпляры… Ф-фу, до сих пор привкус во рту!

Он выпил три стакана воды и успокоился. Понимаю, сама молоко не люблю, а уж с коньяком... Как объяснил Печорин, вампирский яд что с клыков, что с когтей, действует очень быстро. Жертва не стонет и не корчится, разве что под конец, прежде чем заснуть на целые сутки. Причина в составе яда: его молекулы легко связываются с гемоглобином и, мутируя, летят ко всем органам и тканям. Мало разорвать связь – надо еще вывести продукты распада. Молоко с коньяком – то, что доктор прописал. Об остальных компонентах мне, понятное дело, не рассказали. Хорошенького понемножку.

- Ох!

- Что? – испугалась я. – Где болит?

Он откинул одеяло. С левой стороны, чуть пониже ребер, багровела длинная полоса. Кожа вокруг покраснела и начала воспаляться. Заживлением там и не пахло.

- Давайте обработаю.

Воропаев кивнул и поморщился. Я же тем временем принесла пиалу, куда набрала теплой воды взамен остывшей, намочила обрезок простыни и осторожно, боясь потревожить, приложила к больному месту. Спиртного в квартире Печорина было много, а банального спирта нет. Не коньяком же обеззараживать! Должна быть какая-то мазь... Вспомнила! В сумочке лежит тюбик, я брала его для Эльки: та отморозила щеку, катаясь на лыжах. Мазь нашлась в потайном кармашке. Похвалив собственную предусмотрительность, выдавила немного на ладонь и принялась втирать. Запах специфический, не спорю, но помогает здорово. Практически панацея.

Когда я коснулась обнаженной кожи, по телу Воропаева пробежала дрожь. Опять знобит? Потянулась было за одеялом, но хрипловатое «не надо» заставило отдернуть руку и поднять глаза. Лучше б я этого не делала! В его взгляде плескалось тоска, отчаяние, стремление исчезнуть отсюда как можно скорее, и одновременно с этим что-то такое, заставляющее кровь стучать в висках и пульсировать на кончиках пальцев. Сглотнув, вновь уставилась на порез. Нашла о чем думать! Человеку помощь нужна, а тут я со своими фантазиями. Уши горели немилосердно, в комнате стало жарко, точно весна наступила раньше срока. Я поймала себя на том, что уже не просто втираю, а глажу, ласкаю, поднимаясь всё выше…

Судорожный вздох, и он резко отодвинулся, набросил на себя одеяло, укутался посильнее.

- С-спасибо, но в следующий раз давайте обойдемся без массажа.

Смысл сказанного дошел до меня не сразу. Массажа? О-о-о!

- Простите, пожалуйста, - попятившись, выскользнула в гостиную.

Печорин на кухне ругался по телефону. Окна он завесил тяжелыми бордовыми портьерами, вследствие чего дуло не так сильно как раньше. Схватив первую попавшуюся тряпку, принялась возить ею по стене, но лишь размазывала подсохшие пятна. Стыдоба! Я вспоминала, какое удовлетворение доставляли простые прикосновения, возможность находиться рядом, чувствовать тепло… У-у-у, что же я делаю?! Получается, меня тоже надо топить, слова «нет» не понимаю! Но это ощущение… несравнимо ни с чем. На короткий миг мне даже показалось, что ему нравится.

Глава шестнадцатая

Жизнь продолжается

Если не можешь изменить ситуацию, поменяй свое отношение к ней.

Житейская мудрость.

Сашке не хотелось уезжать. Он трижды порывался сдать билет и трижды останавливал себя в последний миг. На его подвижном лице читался яркий спектр чувств: стремление уехать и жгучее желание остаться, облегчение и беспокойство. С одной стороны, кроме дружбы нас больше ничего не связывало, но с другой… Легко ли взять и порвать те ниточки, что удерживали рядом не один год?

Но заветный час прощания наступил. Обледеневшая платформа маленького вокзала, поезд до Москвы, окутанный облачками пара – так не похоже на наше последнее расставание. Прошло чуть больше четырех месяцев, а кажется, что целая вечность.

Погодин в своей новой куртке и шапке-ушанке смахивал на пингвина. Он тер варежкой красный от мороза нос и тщательно подбирал слова. Слова не подбирались.

- Пока? – подсказала я, зябко ежась на ветру. По платформе гуляли сквозняки, забирались за воротник и подвывали для настроения.

- Пока, - согласился Сашка. - Не обидишься, если буду звонить? Хотя бы первое время, пока не привыкну.

- Что ты? Конечно, звони. Буду рада.

- Ёшкины кошки, как всё по-дурацки вышло! Теперь я уезжаю, ты остаешься, а встреча последняя, - в сердцах сказал он. Вокзал склоняет к откровенности. - Что делать, куда бежать? Непонятно.

- Сань, - я по привычке поправила торчащий ворот его куртки, - торжественные речи сказаны, оплеухи розданы, отношения выяснены – всё в порядке очереди. Давай не будем травить душу. Можешь не верить, но мне будет тебя не хватать.

- Да знаю я, знаю… Только, Вер, как я могу уехать, не узнав, на кого тебя оставляю? – он прищурился. - В больницу не пустила, ничего толком не объясняешь. Вот вчера, например, где ты была?

- Мистер Отелло, ваш поезд отходит, - натянуто хихикнула под испытующим взглядом. - Ладно, это было не свидание. Далеко не свидание.

- Темнишь ты, Верка, - вздохнул Погодин, но от дальнейших расспросов воздержался.

- Не переживай. Обещаю не бросаться из крайности в крайность и переходить дорогу только на зеленый свет…

Поезд свистнул, готовясь к отправлению, и Сашка до хруста ребер стиснул меня в объятиях, поцеловал в подбородок.

- Верка моя, Лиса Патрикеевна, удачи тебе! Не поминай лихом.

- И тебе удачи, надежда российского здравоохранения! Будешь в наших краях – забегай.

Дань вежливости: по собственной воле он не вернется. Уже на ступеньках Погодин заговорчески подмигнул.

- Не завидую типу, который женится на вас, сударыня. Характерец тот еще, не дай Бог!

- Помнится, раньше это вас не останавливало, - парировала я. - Миленке привет!

Теперь мы квиты. Пустота в груди, связанная с нелегким признанием и чувством вины, заполнялась тихой радостью и – что греха таить? – облегчением. Долги прошлому отданы, обида поделена на двоих. Все сделали то, что должны были сделать. Моя глупость не должна портить жизнь другим.

Я не знала, что ждет меня дальше и старалась не заглядывать в будущее, но уже сейчас искренне желала Сашке счастья, ведь он как никто этого заслуживает.

***

Вливание в рабочий ритм после зимних праздников проходило болезненно, с лязгом и скрипом. Медсестры огрызались, лаборанты плевались, уборщицы забывали инвентарь где попало, больные жаловались и утаивали симптомы. В общем, типичные будни.

Артемий Петрович собрал нас в ординаторской и порадовал новостью: с сегодняшнего дня работа в парах и тройках окончена, начинается индивидуальная практика.

- Если кто-то рассчитывал и дальше паразитировать на мозгах соседа, - выразительный взгляд в сторону Толяна, - вынужден огорчить: сейчас каждый из вас на счету. Каникулы прошли бурно, статистика по происшествиям неутешительная, одних отравившихся полсотни. Эпидемии же вообще никогда не кончаются, поэтому советую взять ноги в руки и пахать на благо родины. Приступайте!

Подтверждая сказанное, на столе высилась внушительная стопка историй болезней.

Я почти не слушала Воропаева, следя за его лицом. Ни следа усталости или кровопотери, обычное спокойно-сосредоточенное выражение. Не верится, что еще вчера он балансировал между жизнью и смертью.

- Соболева, вы во мне дырку просверлите. Что-то не понятно? Спрашивайте, - вернул к действительности строгий голос.

- Нет-нет, я просто задумалась.

- Думать хорошо, а задумываться вредно – дарю идею. Церемонии окончены, по своим постам шагом марш. Расчехляйте спицы, бабуськи, они вам пригодятся.

Едва дождавшись, пока Сологуб и Малышев уйдут делить больных, спросила:

- Как вы себя чувствуете?

- Замечательно, назло доброжелателям, - рассеянно ответил Артемий Петрович, роясь в шкафу. - Где же она, где же?..

- Бок не болит?

- Вашими стараниями – нет, - ухмыльнулся зав терапией. - Хотели продолжить курс лечения?

Негодующе уставилась на своего начальника. Зачем он так? Воспоминания о вчерашнем до сих пор перед глазами, усугубления не требуют.

- Именно с таким лицом дедушка Ленин взирал на буржуазию. Я лишь имел в виду, что мне стало легче, а вы о чем подумали? – фыркнул Воропаев.

- Вы ведь умеете читать мысли, - с вызовом ответила я. - Прочтите, не стесняйтесь!

- Мыслей, Вера Сергеевна, я читать не умею, а если б даже и умел, то не стал бы: они у вас на лбу написаны, огро-о-омными такими буквами. Не всегда приличные, смею заметить.

Понятия не имею, чего он добивается, но людей из себя выводит мастерски. Ему бы мастер-классы проводить, отбоя от желающих не будет!

- Вы… вы… да вы просто…

Артемий Петрович с издевательской вежливостью подождал продолжения, не дождался и продолжил сам:

- … на коленях должен ползать после всего, что вы для меня сделали. А я мало того что не ползаю, так и еще и унижаю ваше достоинство. Вы неисправимы, Соболева. Ничего особенного вчера не произошло – со временем вы это поймете.

- Значит, свою жизнь вы не цените?

- Я ведь уже сказал «спасибо», что еще вам от меня требуется?

Конкретно от него мне ничего не требуется, благодарность не в счет, но игнорировать вчерашние события – всё равно что залить бетоном стенку между нами. Как раньше никогда уже не будет, неужели неясно? И к письму он больше не возвращался…

- Не думаю, что пойму это даже со временем, - ответила я, - но принимаю правила игры.

- Ну а я, живя нынешним днем, с прискорбием сообщаю: сегодня мне предстоят два не шибко приятных разговора, и оба по вашу душу.

От удивления перестала сердиться.

- По мою душу?

- В прямом и переносном смысле. Нужно же выяснить причину нежной «любви» к вам со стороны Марии Васильевны, - сухо проинформировал Воропаев, - во избежание дальнейших недоразумений. Таскать вас по улицам в полумертвом состоянии – удовольствие ниже среднего, на любителя.

- А второй разговор?

- Меньше знаешь – крепче спишь. Идите, Вера Сергеевна, ваши больные скоро плесенью покроются.

Нет, я так не играю! Обращается со мной как с ничтожеством и потом еще чего-то требует. Про игру на равных не слыхали, Артемий Петрович? Могу набросать планчик.

Вслух я, разумеется, сказала совсем иное:

- Пробу плесени к отчету приложить?

- Ценю понятливых, - улыбка мимолетно коснулась его губ. - Успехов в труде и обороне.

***

Крамолова сочиняла письмо главе администрации, особо смакуя фразы «довожу до вашего сведения», «требую принять меры» и «настоятельно рекомендую», когда дверь ее кабинета распахнулась. Находившаяся под властью музы главврач спросила, не поднимая головы:

- Кого там черти принесли? Я занята, не видите?!

- Придется вам отложить дела, Мария Васильевна.

Экран ноутбука прощально мигнул и погас, не соизволив сохранить документ. Писательские муки улетели в молоко. Утробный вой женщины сбил пролетавшего за окном воробья.

- Ты мне за это заплатишь! – со злостью прошипела она. – Целый час на него убила…

- Смотри, как бы саму не убили, - предупредил Воропаев. - Многие готовы, только свистни.

- Интересно, интересно. И кто ж это у нас такой наглый?!

- На безнаказанность надеешься? Напрасно. Я не Вера, вумными словами не ограничусь.

- Ах, Вера, - сменила тон женщина, ломая прямо по центру попавшийся под руку карандаш. - Могла бы и догадаться, кто приложил лапку к ее чудесному спасению. Жаль, хорошее получилось проклятье, качественное.

- Чего ты добиваешься? – раздраженно спросил зав терапией. - Гены бушуют, или виной всему индивидуальные особенности?

- Гены, дорогой мой, понятие малоизученное. На кого из славных родственничков ты намекаешь?

- И твои родственнички, и их гены мне нужны как слону валенки. Вопрос на миллион: у тебя совесть есть?

- Совесть, Воропаев, это рудимент, атавизм и прочие отсохшие органы, - торжественно объявила Мария Васильевна. - Закон природы «выживает сильнейший» мне как-то больше по душе. Дает простор фантазии.

- Делаем вывод, что совести нет. Тогда предупреждаю в первый и последний раз: еще одна подобная выходка – пеняй на себя.

- Ты мне угрожаешь? Фи, фу и фе. Если я захочу чего-то добиться, не остановишь. Не дорос пока, - с чувством превосходства сказала ведьма. – А твое участие в судьбе девчонки как минимум непонятно. Откуда тебе знать, может, она мне на ногу наступила в автобусе? Или первой пролезла в очередь за колбасой?

- Ты не ездишь в автобусе, - с отвращением сказал Артемий Петрович, - а за колбасой посылаешь домработницу. В куклы не наигралась, девочка-видение?

- Перегрелся? Какая девочка?

- Из песни. Ее еще зовут Дашей. Даша-Маша, очень похоже.

Крамолова втянула воздух сквозь сжатые зубы. Выстрел попал в десятку.

- И давно ты знаешь?

- Давненько. Думала, сменишь ФИО и адью? Сама говорила о скелетах в шкафу, которые сваливаются в самый неподходящий момент. Не одна ты такая сообразительная.

- Прикидываешь, за сколько можно выдать меня мамочке, - через силу усмехнулась женщина. - Не ожидала, не ожидала. Ходячее благородство потеряло актуальность?

- Даже не думал о шантаже, - отсутствующе произнес зав терапией, - просто довожу до сведения: вампирам известно больше чем достаточно. А раз знают вурдалаки, то и она наверняка в курсе.

- Сама как-нибудь разберусь! Ты мне зубы не заговаривай, говори прямо, чего надо. Время не резиновое, - спохватилась главврач.

- Я буду краток. Оставь Веру в покое.

- Надо же, «оставь Веру в покое»! Ни золотые горы, ни алмазные прииски, а покой Соболевой! Как это мило!

- Слюну сглотни, а то отравишься, - ничуть не смутился Воропаев. Пойманная в ловушку змея всегда шипит и бросается, важно не дать ей шанса укусить, - лишний труп за душой мне без надобности…

Крамолова сложила пальцы домиком.

- Зачем скрывать то, что и так видно? Я понимаю, ты молодой, кровь кипит, жена опротивела, а тут она - глупенькая, наивная девочка, влюбленная в тебя по уши! Куда уж тут устоять?

Язык во рту на долю секунды потерял чувствительность, но ведьма сбросила «заморозку» усилием воли.

- Старый трюк. Что, правда-матка глаза режет? Тьфу!

Она изящно поднялась со своего кресла, грациозная, как дикая кошка. И такая же опасная.

- Я ведь женщина, Воропаев, а мы, женщины, умеем это видеть, так распорядилась природа. Ты хочешь ее.

- Новости из Временных лет Повести!

- Ответ положительный, - Крамолова переместилась к шкафу. – А любишь?

- Ты выучила новое слово, тетя Маша? Мало знать, надо понимать.

- Ответ отрицательный. Тогда что тебя останавливает? Некая туманно известная дама по имени Мораль?

- У меня достаточно гибкие моральные принципы, - усмехнулся он. – Ответ неверный.

- Но положительный. Позволь напомнить тебе наш разговор…

Артемий Петрович сделал то, чего главврач ожидала от него в последнюю очередь: громко, безудержно расхохотался.

- Больной? Хватит ржать!

- Браво, кардинал Ришелье, вы переплюнули себя. Надежда умирает последней? В твоем случае она скончалась на пороге роддома. Подыщи другую палочку для битья, благо, выбор достаточный. За деньги люди стерпят всё что угодно.

- Да ни один из них…

- Не утрируй, незаменимых сапиенсов нет. В крайнем случае, всегда есть просто хомо. Лично я согласен на ничью.

- А я нет! – повысила голос ведьма.

- Хозяин - барин. Хорошая ты баба, Машка, только упрямая, - он засмеялся и добавил: - Praemonitus praemunitus («Кто предупрежден, тот вооружен» – лат., прим. автора).

- Посмотрим, посмотрим, - процедила Мария Васильевна. - Как бы это оружие не сыграло против тебя.

***

Во время перерыва наша компания привыкла собираться вместе, обедать и заодно советоваться друг с другом насчет диагнозов. Вот и сегодня Ярослав отловил меня у регистратуры и поволок в буфет, тараторя на ходу:

- Соболева, рассуди нас, а то эта форма жизни упрямится!

- Ага, рассуди, - прогудел Толян, плетясь следом. – А то эта глиста ученая мне весь мозг проела…

- В виду отсутствия предмета поедания данное умозаключение можно счесть субъективным, - Сологуб высунул язык и поправил очки. Зрение Славки неуклонно сползало в «минус». – В общем, проблема такая: Плешакова жалуется на боль в области поясницы, справа от позвоночника. Козе понятно, что почки! А этот козё… индивид уперся и твердит, что печень…

- А чо, нет? – ворчал Малышев. - Тошнит ее и колбасит, волком завывает! Скажешь, не печенка?

- Вы такие простые! Анализы назначили?

- Обижаешь! Он, - тычок в сторону Толяна, - ей целый список показал. Выбирайте, мол, какие больше нравятся! Умора!

- А чо? Плешаковой же сдавать, не мне, - оправдывался Толик, пихнув Сологуба для профилактики. - Лишних назначу – жаловаться пойдет…

Случай жалоб действительно имел место быть. Малышев, тогда еще молодой и зеленый, не признавал никаких анализов кроме общего крови да на белок в моче. Назначал всем, независимо от симптомов. И выплывал же! Но не всё коту масленица: у одного из больных вместо предполагаемого отравления «совершенно случайно» обнаружили аппендицит. Не буду вдаваться в подробности, однако после воспитательной беседы Артемий Петрович, дабы не разменивать талант на бездарность, составил Малышеву краткий список анализов на все случаи жизни.

Неискушенный коллега воспрял духом и с того самого дня назначал своим пациентам все двадцать девять пунктов. Представьте себе бабулю с давлением, ложащуюся на плановое капание. Приходит, никого не трогает, а тут на тебе - определяют ее к Толику. Давление? Ой, как хорошо, то есть, тьфу ты, плохо! Анализы? Всегда пожалуйста, записывайте! И идет бедная женщина в очередь, десять видов крови давать, из которых половина – для беременных. Как не сдать, если доктор прописал? Доктор врать не будет…

К сожалению, далеко не все такие сознательные. Интерн случайно напоролся на больного с высшим медицинским образованием, то ли врача, то ли профессора - уже не припомню. Он-то понимал, что к чему, а Толик нет. Да здравствует скандал! Воропаев, правда, отнесся к эксцессу философски: список отбирать не стал, справочники посоветовал и дату проверки назначил. Пришлось Малышеву унизиться до зубрежки и держать экзамен в назначенный срок. Так что теперь наученный горьким опытом коллега демонстрировал больным перечень и только отмечал выбранное. Пока никто не жаловался.

Отойдя к стене, чтобы застегнуть ремешок на туфле, я не сразу поняла, почему вдруг умолкли парни. Подняла голову: навстречу нам бодрым шагом двигался Гайдарев.

- Привет, ребят! – натянуто улыбнулся он и протянул руку.

Пожимать не спешили. Голливудская улыбка угасла.

- Да ладно вам, - с обидой сказал Дэн. - Я увольняться пришел, рады? Знаю, что гадом был, но не всю ж жизнь ненавидеть! Скажи им, Вер.

- Мне одному охота ему врезать или как? – картинно закатил рукава Малышев. - Верку хоть постыдился бы приплетать!

Славик изучал пятно на полу, я молчала. Денис не выглядел огорченным, оскорбленным или терзавшимся виной, разве что в глазах нет былого задора.

- Вон сколько рыцарей, Соболева, - хмыкнул он, избегая моего взгляда, - и все пекутся о твоей чести. Хорошо устроилась, надежно, только меня-то к подонкам не причисляй. Знаю же, что простила…

- Простила, - я не стала отнекиваться. - Уволиться сам решил или помогли?

- Считай, что помогли решить. А, какая теперь разница? - махнул рукой Гайдарев. - Судить не стали, и на том спасибо. Я, чесн говоря, даже рад, что ухожу. Найду местечко поспокойней, безо всяких… гхм… странностей… Удачи вам, хе-хе!

- Видали урода? – оживился Сологуб, стоило Денису скрыться за поворотом. - Ни извинений, ни раскаяния! Пример морального разложения личности под влиянием эндогенных факторов, среди которых доминируют эгоизм и природное свинство!

Толян выразился определеннее:

- … недоделанный!

- Зря вы так, - вздохнула я, - он действительно ни в чем не виноват.

- Ну да, - хмыкнул Ярослав, - виной всему низменные желания. Они толкали, а Дэн сопротивлялся.

Рада бы объяснить, да нельзя: не поверят и запрут в комнате с мягкими стенами. Интересно, сам Гайдарев осознает произошедшее или ему любезно помогли забыть? Насколько я поняла, Дэн и вправду стал жертвой колдовства, а маги ревностно хранят свои тайны.

Обед прошел в полном молчании. Я вспоминала те безоблачные времена, когда мы вчетвером были одной командой, ошибались, ругали Воропаева, отбывали наказания. Первые дни практики. Словесные перепалки по поводу и без; снежная битва, за которую так досталось. «Уже втроем, уже у нас потери…» Грустно как-то…

- Верк, не переживай, - с неожиданной для него проницательностью сказал Толик. - Если нервничать из-за каждой сволочи, никаких нервов не хватит – эт я тебе как врач говорю!

***

- Итак, что конкретно вы хотите узнать?

Ответила не сразу, созерцая кипы макулатуры на столе, стульях и прочих когда-то свободных поверхностях. Обустраиваем музей письменности? Артемий Петрович проследил за моим взглядом.

- Не удивляйтесь. Зачем впустую молоть языком, если можно заняться полезным делом? Нам с вами предстоит разобрать эти богатства. Те, что больше пятилетней давности, сдадим в архив, от четырех лет до года – секретарям, полгода и меньше – оставим здесь. Чего тут только нет, мама дорогая! – Воропаев пролистнул случайную папку. - История болезни некой Ждановой Виктории Владимировны, план эвакуации при пожаре и «морской бой». В общую кучу собрали, умники!

- А что эти бумаги у вас делают? – удивилась я.

- Пылятся, других мест же нет. Сразу разбирать лень, вот и накапливаются потихоньку.

Сортировка документов – работа нудная, рутинная, особой сосредоточенности не требует. Гляди на даты и раскладывай себе. Лучшего момента для разговоров о сверхъестественном и не придумаешь.

- Спрашивайте, - подбодрил Артемий Петрович, хватая сползавшую кипу, - во избежание недоразумений. Первое впечатление – главный враг, а оно вышло далеко не блестящим.

- Вы только не смейтесь, - попросила я и достала из кармана сложенный вчетверо листок. - В Интернете нашла.

- Представляю, что вы могли там найти. Давайте.

Он развернул бумагу, пробежал ее глазами… Отдать должное, не рассмеялся, лишь брови взлетели вверх.

- Всегда считал, что Интернет – большая помойка, но получать подтверждения неприятно. Вслух прочесть, что ли? Может, тогда поймете, – предложил Воропаев.

На бумаге было выведено буквально следующее:

Колдуны -

(ведуны, ведьмаки, кудесники, чаровники, чернокнижники, в русских средневековых источниках - волхвы) - в мифологических представлениях славян и других народов люди, наделённые сверхъестественными способностями влиять на жизнь человека и явления природы (для сравнения: ведьмы). Считалось, что колдуны наводят порчу на людей и скот (порчельники), сеют раздоры между людьми, делают заломы в поле, губя урожай, насылают непогоду, мор и тому подобное.

Колдуны могут быть оборотнями (в том числе являться в виде Огненного Змея к любовнице-ведьме, превращаться в вихрь и т.п., для сравнения: русское средневековое название колдунов — облакопрогонники) и превращать людей в животных. Распространены сказания о колдуне, разгневанном тем, что его не пригласили на свадьбу, и превратившем весь свадебный поезд в волков.

Сверхъестественными способностями колдунов наделяет нечистая сила: они заключают договор с чёртом (расписка пишется кровью), им служат чертенята, непрестанно требуя для себя работы; чтобы передохнуть, колдуны вынуждены давать чертям «трудные задачи» — вить верёвки из песка, собрать развеянную по ветру муку и т.п. Для заключения договора с чёртом и колдовства считалось необходимым ритуализованное инвертированное поведение; чёрта вызывали в нечистом месте — в бане, на перекрёстке дорог; колдунов можно узнать в церкви — они стоят спиной к алтарю; колдуны срезают колосья в поле, уничтожая урожай, вниз головой — за ноги их держит нечистая сила. С приближением смерти нечистая сила мучит колдунов, не давая им умереть, пока те не передадут своих способностей наследникам. После смерти нужно вбить в труп колдуна осиновый кол, чтобы колдун не стал упырем.

- Вы хоть сами в это верите? – беззлобно спросил мой начальник. - Если да, то и сотня задушевных бесед не поможет. Сломать такой культурный барьер мне не под силу.

- Я уже не знаю, во что верить, – буркнула я, отправляя смету за двухтысячный в «архивную» стопку. - Всё так запутано!

- Будем распутывать. Начну с того, что любое колдовство основывается, прежде всего, на научных знаниях. Пример из жизни: лечение ран. Без основ анатомии, физиологии, хирургии ничего не сделаешь, ровным счетом ничего. В кино обычно как? Махнул палочкой, крикнул: «Абракадабра! Сим-селябим! Крекс-пекс-фекс!» и управился. Если бы…

- То есть для того чтобы владеть магией нужно учиться?

- Постоянно. Больше знаешь – меньше шансов кончить жизнь, залипнув в стене или отравившись, - пояснил Воропаев. - Интуитивные выбросы прекращаются лет в восемь-десять, а чтобы колдовать по желанию, надо, опять-таки, представлять как.

- А после десяти одаренных детей отлавливают и запирают в волшебные пансионы? – строила догадки я.

- Распространенный миф, - поморщился он. - Подобная практика решила бы многие проблемы, существуй она на самом деле. Школы, вернее, Академии - по одной на страну, и попадают туда либо гении, либо те, чьи родители Крезы. Легко догадаться, что одаренных всегда достаточно, а гениев значительно меньше.

- Сколько платят за обучение?

- Продайте в рабство весь наш персонал, добавьте немного и наскребете на год. Может быть, смотря во сколько оценят товар.

- Шутите? – поразилась я. - Сколько ж детей там учится?!

- Без недоборов. Страна большая, а амбициозные личности – не мамонты, не вымрут. Диплом Академии Магии – это джек-пот, билет в жизнь первого класса. За тринадцать лет узнаешь больше, чем львиная доля ученых за всю жизнь, при наличии у них средств, оборудования и соответствующих условий. Зато нагрузки там – будь здоров, и коррумпированность практически отсутствует. Хотя деньги вертятся хорошие, тут не поспоришь.

Я пыталась переварить информацию. Не состыковывается: откуда ему знать подробности, если в Академии он, по собственному признанию, никогда не учился?

- Мне повезло, - поспешил развеять сомнения Воропаев, - быть знакомым с человеком, имеющим этот самый диплом. Биологию в моей школе преподавала Белая ведьма. Она и взяла на себя труд давать частные уроки, совершенно безвозмездные к тому же.

- Не понимаю, - призналась я. - Вы говорили, что диплом является билетом в жизнь. Тогда зачем человеку, потратившему столько времени, сил и средств на изучение магии, работать школьным учителем? Бессмысленно.

- Я сам всегда удивлялся. Елена Михайловна – долгих ей лет жизни – маг-универсал, Учитель с большой буквы и прекрасный человек. Способности феноменальные: она обучалась бесплатно и получала стипендию, что говорит о многом. Думаю, она выбрала профессию по велению сердца и вряд ли жалеет об этом.

- Вы с ней общаетесь?

- Как бывший ученик с учительницей. Последний раз виделись лет пять назад. Я перебирался из Рязани сюда, а её пригласили работать в городок с погодным названием. Елена терпеть не может перенаселенность, поэтому согласилась не задумываясь.

Вот вам, пожалуйста, пример преданности своему делу, альтруизма и так далее. Не каждый бы смог.

- А деление на Белых и Черных идет по какому принципу? Одни добрые, другие злые? – задала я следующий вопрос.

Артемий Петрович сначала поправил ближайшую к нему стопку, добавил к ней два листка и только потом ответил:

- Будь так, как вы говорите, мир давно утонул бы во зле.

- Почему?

- В настоящее время на тридцать Темных приходится один Светлый. Сделайте элементарные вычисления и поймете.

- Тогда какой принцип лежит в основе?

- Аккумуляции энергии, в народе ее чаще зовут Силой. Темные черпают Силу извне, Светлые создают сами. Хотя, - протянул Воропаев, - учитывая, что брать энергию можно либо из материальных источников, либо от других людей, Темные формально совершают зло. Прибавьте к этому, что большинство источников выпито досуха. Поэтому Черные маги в основном паразитируют на людях и предпочитают селиться в крупных городах. Мегаполисы для них – мечта, отрицательной энергии через край. Затеряться легче.

- Значит, в нашем городе живут только Светлые? – уточнила я.

- Как и в любом другом правиле, имеются исключения. За примерами ходить не надо: язык повернется назвать Марию Васильевну Белой?

- Не повернется. Она будто силы тащит, выходишь из ее кабинета – точно выпили тебя, а взамен какой-то гадости налили.

- Вот-вот. Интуиция заставляет держаться от подобных людей как можно дальше, но с корабля бежать особо некуда. Увольняться решаются немногие, а начальница-стерва, как притча во языцех, никого не удивит. Она это понимает и совсем потеряла совесть. Похожий способ избрала моя жена. Заряжается от соседки сверху, и все счастливы: из склочной крикливой дамы откачивают негатив, орет она меньше. Дом ищет благодетеля, но никогда не найдет, - улыбнулся Артемий Петрович.

Подавив всколыхнувшееся в душе чувство, робко спросила:

- Вы тоже… ммм…

- Присасываюсь к живым источникам? Нет, выдыхайте, я Светлый.

Гора с плеч, честное пионерское! Сколько он успел бы выпить из меня за время знакомства, представить трудно.

- Окружающих сей факт, конечно, утешает, а меня – не очень… Не смотрите вы так, в виду имелось совсем другое. Моральная сторона понятна: люди не страдают, и сам от них не зависишь. Но, как считаете, с чего вдруг такой резкий контраст в численности?

- Темным приспособиться легче?

- Совершенно верно. Легче в том плане, что пополнить резерв можно в любой момент, в первый попавшийся магазин зашел – и пожалуйста. В современном ритме очень удобно. Годится всё: эмоции, чувства, желания. Тараканы всеядны, и они процветают. Физический контакт – вообще кладезь, через прикосновение можно получить доступ к Жизненной Силе. Правда, это как раз-таки и порицается.

- Потому что наносит наибольший вред?

Он взглянул на меня даже с некоторым уважением.

- Именно. Раз перескакиваем с пятого на десятое, поясню. Срок жизни каждого из нас определен, и с этим ничего не поделаешь. Подключаясь же к Жизненной Силе, выпиваешь не просто секундную энергию – ты вытягиваешь из человека года. Некоторые в пятьдесят выглядят на двадцать пять, а некоторые – наоборот. Одна из причин такой несправедливости.

Неужели есть личности (не могу я назвать их людьми), готовые ради молодости красть самое дорогое – жизнь?!

- Что касается Светлых магов, - как ни в чем не бывало продолжил Артемий Петрович, - для пополнения резерва существует один-единственный способ, исключая источники: здоровый сон и правильное питание, как бы нелепо это не звучало. Болезнь, переутомление, обезвоживание, и ты бессилен, поэтому мы не болеем. Инфекциям просто не за что цепляться, вот и летят мимо. Плюс большой, но относительный. По той же причине я терпеть не могу ночные дежурства, на следующий день всех поубивать хочется. Опять же, организм у каждого свой: кто-то подремал два часа, и как огурчик, а кому-то и десяти часов будет мало.

- Вам, например, сколько требуется? – полюбопытствовала я.

- Засекал ради интереса. Семь-восемь часов, однако верхней планки нет.

За увлекательным разговором мы и не заметили, как разобрали всю макулатуру.

- Рекорд, - удовлетворенно подвел итог Воропаев. - Оценили метод? КПД если не стопроцентный, то близко к нему.

- Дальше не расскажете?

- К счастью - или к сожалению? - данная тема практически неисчерпаема. Зависит от того, какие именно аспекты жизни вам интересны. Пожалуй, повторить попытку стоит, самого главного-то я не сказал. Увлекся лирическими отступлениями.

- Завтра? – с надеждой спросила я.

- Вы забываете о непосредственных обязанностях, - укорил он, - да и я человек подневольный. Не раньше следующей недели. Черт побери, не думал, что когда-нибудь буду болтать об этом. Однако вы у нас, интерн Соболева, ни рыба ни мясо, так что… лишь для вашей пользы. И для безопасности окружающих, - последнюю фразу он буркнул себе под нос, но я услышала.

- Спасибо. Помочь отнести документы?

- Зачем эксплуатировать женщину, когда поблизости слоняется толпа мужчин? – неожиданно подмигнул мой начальник. - Найдется, кому подработать носильщиком. Всего доброго.

Взглянув на часы, обомлела: половина седьмого! Время пролетело незаметно. Всегда бы так!

Артемий Петрович выжидающе смотрел на меня. Правильно, нечего в дверях торчать.

- Спасибо, - пробормотала я и вышла.

То ли вправду знания – сила, то ли мне просто нравилось говорить с ним, но настроение в тот вечер было на высоте. Мистификация постепенно обретала смысл, что не могло не радовать. Может быть, в следующий раз я наберусь смелости и задам вопрос, интересующий больше всех остальных. Может быть…

Глава семнадцатая

Заветное желание Моргарта Громова

Человеческая свобода – это не бескрайний выбор бескрайних решений. Свобода – это обычно выбор из двух, противоречивых таких решений.

Емец Д.А.

Дом номер шестьдесят шесть на окраине издавна славился дурной репутацией. Большинство квартир не имели хозяев, а находящиеся в частной собственности апартаменты в основном пустовали. Молодые семьи или одинокие пенсионеры, сумевшие выгадать жилье за бесценок, съезжали через пару месяцев, а то и недель. Наведывались сюда и телевизионщики, и «Охотники за приведениями», снимали обшарпанные стены, брали интервью, но уезжали не солоно хлебавши.

- Вот за стенкой кто-то скребется, - утверждала словоохотливая старушка, одна из немногих обитателей строения. – Как прийду с магазина, так начинается: у-у-у, а-а-а! Сил моих больше нету!

Так и стоял дом, слепо таращась пустыми окнами, лишь в четырех или пяти квартирах теплилась жизнь.

Марк Олегович Громов, щуплый мужичок трудноопределимого возраста, семенил по пустынной улице и рассеянно мурлыкал услышанный в маршрутке мотивчик. Современной музыки он не понимал, но эта мелодия проникла глубоко в сердце, даря мир и покой своей бессмысленностью. Кожаный портфель, которым Марк Олегович помахивал в такт, потускнел от времени и в нескольких местах протерся. Но именно портфель да, пожалуй, грязно-коричневый пиджак были теми драгоценностями, с коими их хозяин не согласился бы расстаться за все блага мира: пиджак сохранял личину, портфель отводил любопытные взгляды и маскировал ауру.

Чем меньше шагов оставалось до шестьдесят шестого дома, тем сильнее дрожали кривоватые пальцы и тем громче играл в голове мотивчик. Он не смог ничего поделать, хозяйка останется недовольна.

- Госпожа, я потерял контроль над ситуацией… - квакал Громов. - Нет, лучше так: моя повелительница, ситуация вышла из-под контроля. Я пытался, пытался всё исправить… Что же делать? Да, нужно что-то делать…

Близоруко щурясь (в этой ипостаси он должен был носить очки), Марк Олегович разглядел пятно света на уровне третьего этажа. Хозяйка вернулась раньше, и Ульяна наверняка с ней. Скорей бы подготовили девчонку! Он получит право уйти на покой, выполнив свою миссию. Госпожа отблагодарит, и тогда он, Моргарт, возвысится над собратьями и поведет их к свету, к свободе, к равноправию! Мечты-мечты…

Лампочка в подъезде вновь перегорела, но привыкшие к отсутствию света глаза прекрасно видели в темноте. Шесть этажей, железная решетка, и он в квартире. Из-под двери гостиной выбивалась полоска голубоватого света, были слышны голоса. Мгновенная тишина: его присутствие не осталось незамеченным.

- Входи же, не стой столбом!

В центре комнаты перед громадным зачарованным зеркалом застыла высокая фигура в сером плаще. Капюшон откинут, пшеничного цвета волосы рассыпались по плечам. Как в двести девяносто два выглядеть на пятьдесят? Спросите ведьму.

Брови женщины нахмурены, тонкие покусанные губы кривились в улыбке. Она, не отрываясь, смотрела в зеркало, но поприветствовала слугу легким кивком. Доброе слово и кошке приятно, а услуги Моргарта и его собратьев были поистине неоценимы.

- Как трогательно, - прошипела колдунья, обращаясь к стеклу, - и как предсказуемо. Впрочем, другого я не ожидала.

В прозрачной глубине зеркала мелькали фигуры. Звук не передавался, да он и не нужен. Что есть слова? Сотрясение воздуха без цели и смысла, гораздо приятнее читать эмоции.

- Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи: кто на свете всех хитрее, всех умнее и сильнее? – Ирина была настроена лирически. - И кому тогда, мой свет, умирать во цвете лет? Покажи ее!

Изображение дрогнуло, пошло рябью. Ведьма, а вместе с ней и Моргарт, жадно вглядывались в сидящую за столом женщину. Злая, уставшая, она что-то яростно писала, подносила к губам кружку, то и дело хватала трубку телефона и бросала обратно.

- Бедная, бедная Дашенька, - сочувствие слов Бестужевой не коснулось ее хрипловатого голоса. - Дети обречены на те же ошибки, что совершали мы в свое время. Ведовство не сумело помочь мне, и тебе не поможет. Здесь иное, естественное, заложенное изначально. Вороти назад!

Мечтательное выражение вернулось вместе с предыдущей картинкой. Боясь пошевелиться, Громов следил за каждым движением бровей госпожи. Такую Ирину он лицезрел впервые.

- Чудесная игра природы, верно, Ульяна?

- Не могу сказать точно, хозяйка, - пробормотала съежившаяся в кресле девушка. - Миниатюру я видела лишь однажды, но… определенное сходство есть.

- Сходство? – расхохоталась Ирен. Фонарь во дворе качнулся, но устоял. - В первый раз я не поверила собственным глазам. Решила, что теряю рассудок, что Мир Иной случайно упустил свою жертву, однако нет… История повторяется. Достаточно, зеркало!

Стекло погасло, позволив вспыхнуть оплывшим свечам на столе. Бестужева не признавала электричества, являвшегося, по ее мнению, никчемным изобретением лишенного чудес бытия.

- Как видишь, Моргарт, мне удалось зачаровать зеркало, - женщина любовно погладила резную раму. - А чем можешь похвастать ты?

- Госпожа, я потерял контроль над ситуацией, - затараторил Марк Олегович, - Дарья Порфирьевна…

- Избавь меня от подробностей! Когда ты достанешь Niveus?

- Но, миледи, разве сила Niveus не была использована? – подала голос Ульяна, отводя удар на себя.

Девушка жалела недотепу-эльфа, да и общее ярмо плена накладывало определенный отпечаток. Пятеро в лодке, не считая ведьмы и тех, о ком Ульяна не знала. Только догадывалась.

Но отвлечь Ирину оказалось не так-то легко.

- Нет, иначе давно бы растворилась в небытие… Так когда? Или ты предлагаешь явиться самой и сделать это лично? - вкрадчивые интонации Бестужевой электризовали воздух.

- Она не отдаст! – жалобно пискнул Моргарт и попятился. - Вы же знаете, что я не могу никого убить…

- Ничтожество, жалкий червяк, недомерок! Трогать ее как раз-таки нельзя! Исчезнет девчонка – не будет Восьмого элемента, а без данной составляющей ритуал потеряет всякий смысл! – Ирина сжала кулаки и разжала их. - Думаешь, что мешает приступить прямо сейчас? Место известно, элементы намечены, Niveus рядом, только руку протяни… Восьмой элемент – главный ключ к вратам. Гораздо важнее амулета, потому что получить его – один шанс из ста. Малейший просчет, и планы насмарку. А, что с тобой разговаривать?

Громов дрожал осиновым листом. Восьмой элемент, Десятый – для него всё едино. Магию эльф ненавидит, магов терпеть не может, однако от Ирен не уйти. Не единожды возникало искушение выдать ее Сообществу, но вампиры не берут под протекцию. Цена предательства заоблачна – кому как не Тролльфу Обыкновенному об этом знать?

- Тебе повезло, Моргарт, - уронила ведьма. - Даю последнее поручение, не выполнишь – пеняй на себя. Ты должен помешать моей дочери любой ценой. Сначала помешать, а затем помочь.

- Но…

- Не выполнишь – пеняй на себя, - угрожающе повторила Ирина. – Моё зеркало не всесильно. Следи за каждым ее шагом, за каждым письмом, запиской. Хочу знать всё: куда ходит, с кем встречается, что задумала. Дарья мешает, вот только убрать ее не можем, пока не можем. Помни, что я тебе сказала. А сейчас вон!

Ульяна, о которой на время забыли, поставила блокировку на нежелательные мысли. Настоящей ведьмой ей никогда не стать, но элементарные приемы усвоены прочно. Девушку в зеркале она узнала и поразилась превратностям судьбы. Ирен всё решила, у них не будет даже иллюзии выбора. Главное – ритуал, и не важно, сколько жизней придется искалечить.

Ульяна выдохнула через нос. Она воспользуется своим шансом и предупредит, когда окажется на свободе, хочет того Ирина или нет. Не ради бестужевской дочери-эгоистки, о нет! Та и сама готова шагать по трупам. Ради себя, ради справедливости. Ради мужа.

***

На следующее утро к нам нежданно-негаданно нагрянула комиссия. Как потом выяснилось, в курсе была одна Мария Васильевна, но она предпочла не сообщать о таком «пустяке».

- К нам едет ревизор. «Всё должно выглядеть естественно, без показухи!» - передразнил Воропаев. – Она сама хоть представляет, как это? Не иначе как грядет сокращение.

- Дела-а, - протянул Ярослав. - Артемий Петрович, а нам-то что делать?

- Исчезнуть на ближайшие два часа. Ваш отряд смерти в программе не предусмотрен. Можете пересидеть в сестринской – там всегда работа найдется, - только на глаза не попадайтесь, как людей прошу! Идите, Сологуб. Если Малышева встретите, просветите на данную тему. Для вас, Соболева, есть особое поручение.

Он протянул мне непрозрачный пакет.

- Отнесёте Печорину, он предупрежден.

- И потом в сестринскую?

- Не будем устраивать перенаселение. Вот ключ, обходными путями доберетесь до моего кабинета. На столе увидите стопку тетрадей. Почитайте, вам это будет интересно. И не забудьте закрыть за собой дверь.

- Артемий Петрович, почему мы не можем работать, как планировали? – полюбопытствовала я. - Думаете, не справимся? Комиссия ведь не первая…

- Вам нужен прямой ответ, или кривой сгодится?

- Желательно, прямой.

- Дело не в вас, - Воропаев потер висок, - предчувствие какое-то нехорошее. Может, и ерунда оно всё, но на душе погано. А интерны нынче слишком дороги, чтобы ими разбрасываться. Вот переведут вас в другую больницу, и что тогда? Я ж от счастья с ума сойду!

- Тогда ни пуха ни пера вам, - улыбнулась я.

- К черту!

Печорин ставил пломбу важному с виду субъекту и не слишком обрадовался визиту.

- Если не горит, обождите в приемной, - буркнул стоматолог вместо приветствия. - Ну и зубы у вас, товарищ! Завидую зеленой завистью.

«Товарищ» что-то невнятно промычал в ответ: вата мешала. Вампир на качество не скупился и ваты всегда клал под завязку.

- Евгений Бенедиктович, мне только пакет отдать…

- Я же сказал, обождите! Потолкуем на вечные темы.

Никуда не торопясь, ожидала в приемной. Вопли важного субъекта доносились из-за приоткрытой двери. Не такие уж и завидные зубы оказались. Или я опять не углядела сарказм?

- Ну чего вы орете?! Больно? Как это больно?! После третьего укола, дорогой мой, болеть там уже просто нечему, - втолковывал Печорин, перекрикивая визг аппаратуры. - Не притворяйтесь, вы роняете себя в моих глазах!

Когда пациент, постанывая и держась за щеку, выполз из кабинета, Бенедиктович разрешил мне войти. Он был заметно не в духе.

- Давайте сюда свой пакет, - велел стоматолог, стягивая перчатки. – Вот ведь народ пошел, Ванька их покусай! По-русски говорю, что зуб пропащий, надо выдрать и заменить. А он: «Нет, пломбируйте, как хотите!» Раз в месяц является, как призрак усопшей тетушки, за новой пломбой. Старые, видите ли, выпадают! А за что им держаться, за что?!

- «Критические дни»? – понимающе хмыкнула я.

- Они, проклятые! Хоть больничный оформляй, - вампир достал с верхней полки пачку томатного сока и фляжку. Поминутно отхлебывая от одной и другой, он постепенно добрел. - Значит, ревизоры к нам пожаловали? Занятно, занятно. Ко мне они заглядывают редко, можете не беспокоиться.

- Да я и не беспокоюсь. Вы бы поосторожнее с коньяком. Мало ли что?

- Без лысых знаю! – фыркнул Евгений. - Не обижайтесь, в ближайшие дней пять я буду слегка не в адеквате. Или слегка в неадеквате, как посмотреть. Излишки производства.

«Критическими днями» вампиры в шутку обзывали период обострения чувства голода. В такие минуты им трудно понять, где заканчивается реальность и начинается… нет, не мечта. Скорее, усиленная борьба. Многие срываются, и большинство обращений приходится именно на этот период вампирской жизни. У некоторых он длится неделю, максимум две, остальным повезло меньше. Печорин, по собственному признанию, страдал последние три дня каждого месяца и полторы недели последующего. И хотя самообладания у него на семерых, нервная система пошаливает.

- Жизнь, друг мой Вера, есть не что иное, как стечение обстоятельств, - вещал стоматолог. - Опоздал на автобус, перевел старушку через дорогу, наступил на ногу гопнику – и пожалуйста, новый виток. А не повстречайся на твоем пути гопник, всё сложилось бы иначе.

- Говорят, на встречу с судьбой нельзя опоздать, - не согласилась я.

- Да, но легко можно отложить до завтра. Другое дело, что терпение судьбы не бесконечно. Пока будете канителиться, ей станет скучно и она уйдет, - загадочно уронил Печорин. - Роковых ошибок не существует, слыхали? Убеждаюсь в этом каждое утро.

- Не все так считают, - я вздохнула, думая о личном. - Многие напряженно ждут подвоха и удивляются, когда он стучит в окно. Вроде как радоваться должны своей предусмотрительности.

- Знал бы, где упаду, соломки б подстелил, - кивнул он, с сожалением сминая пачку. - Хуже разгильдяйства только паранойя. Я вот разгильдяй и горжусь этим, жить как-то проще.

- Ну, вы у нас за рамками обыденности…

- Люблю иезуитские комплименты! Как хочешь, так и расценивай, - хохотнул вампир. - Ладно, Вера, не смею задерживать. Расскажете потом, чего там комиссия разнюхала.

- Евгений Бенедиктович, я тут хотела спросить… В тот день в вашей квартире Инесса…

Стоматолог помрачнел.

- Что «Инесса»? Маленькая дурочка вызвала Татьяну на поединок и проиграла. Кодекс Мертвых не позволяет ищейкам игнорировать вызов, Несс это понимала. Она спасла наши шкуры наиглупейшим образом, и теперь… короче, сейчас ее лучше не трогать.

Стоп-стоп-стоп! Выходит, причиной бегства вампиров стало не мое желание? Подвеска на шее внешне не изменилась, не потускнела и по-прежнему реагировала на неприятности. А я-то радовалась, наивная! Поставив в уме галочку – узнать у Воропаева тонкости насчет вампиро-упырского мира – осмелилась задать вопрос:

- Инесса… умерла?

- Формально она жива, - Печорин скривился, точно вместо коньяка ему подсунули уксус. - Ходит по земле, говорит, мыслит, чувствует, но, в конечном счете… Р-р-р, смерть и то предпочтительнее такой жизни!

Если бы Евгений имел возможность вернуться в прошлое и исправить то, что произошло, он бы сделал это? Отдал собственную жизнь взамен жизни Инессы? Возможно. А жизнь друга? Существует ли она вообще, дружба между вампиром и… не-вампиром?

- Извините, что так вышло…

- Не извиняйтесь, - спокойно прервали меня. Слишком спокойно. В женском варианте от подобного спокойствия отдает истерикой, но Евгений, к счастью, женщиной не был, - вас я бы обвинял в последнюю очередь. Напортачили только с местом и временем, а за язык Несс никто не тянул. Дала бы нам умереть спокойно, и дело с концом. Благородство уголовно наказуемо, жаль, что пока не все это поняли.

Ясно, что пора идти. Печорину необходимо побыть одному, развлечь себя диалогом с бутылкой. Находить успокоение в пьянстве без возможности спиться – еще куда ни шло, а знать, что иного выхода нет… Права была Марина Константиновна: это не игра и не детская сказка, ты или пан, или пропал. Гарантий счастливого конца не дать и страховому агентству.

Евгений Бенедиктович словно почувствовал мое настроение.

- Отставить пессимизм, - велел он, - миром правят оптимисты. Цени тех, кто всё еще с нами, борись за них! Обломай гадов, ставящих палки в колеса, пускай обтопчутся! А сложить лапки и вниз любой суслик сможет. Мне ли учить этому? Крамолова искренне желает твоей смерти, а ты мало того что живешь, так еще и вокруг пальца ее обводишь!.. Ох, зря я это сказал, ох зря…

- То есть здоровых на голову ведьм не существует?! – дрогнувшим голосом спросила я.

- Теоретически, все мы сумасшедшие, просто некоторые удачно маскируются… И потом, где ты видела адекватных чародеев? Навязчивая идея – чуть ли не признак вида, - через силу улыбнулся стоматолог. - С исключением мы оба знакомы, правда, без заморочек тоже не обошлось. Примеры тут излишни: ты о них побольше моего знаешь. Хочешь бесплатный совет имени меня? Дай ему немного времени. Вот увидишь, всё образуется.

***

Тетради, о которых упомянул Воропаев, лежали на самом краешке стола. Ничем не примечательные на первый взгляд, с потертыми обложками и загнутыми уголками, они оказались конспектами. «История магии», «Целительство», «Трансфигурация», «Практическая магия», «Теория магии: возникновение, наследование, развитие», «Растения и их свойства», «Легенды и мифы», «Основные теории метафизики», «Нежить северных и южных широт»… Я устроилась в кресле начальника и углубилась в чтение. С ответственностью заявляю, что при наличии подобной программы согласилась бы не только посещать уроки, но и без сожаления отказалась от выходных! Удивительное рядом. Чем дольше листала «Историю магии», тем толще становилась тетрадь; вскоре она достигла размера хорошей энциклопедии. «Нежить» и «Растения» сопровождались прекрасными иллюстрациями, выполненными другой рукой, и комментариями на полях. Помимо классических вампиров, оборотней, домовых и русалок здесь попадались описание Нетопырей Чешуйчатых, Мавок Подземных и (не уверена, что разобрала правильно) Тролльфов Обыкновенных. С пожелтевшей от времени страницы на меня глядело странное существо с большими грустными глазами, ростом пятилетнего ребенка и острыми, как у эльфа, ушами. Морщинистая кожа, нос картофельных очертаний, руки-ноги не толще веточек – вид хилый и невинный, но почему-то данные твари внесены в раздел Опасных сразу после упырей и перед мавками. Стремясь разобраться в несправедливости, принялась изучать конспект с самого начала.

- Всё читаете?

Я вздрогнула. Артемий Петрович стоит напротив и уже не первую минуту любуется «научным интересом», а я этого даже не заметила. Показали сороке бусики, и она выпала из реальности.

- Ну и как, интересно?

- Очень! Будто читаешь фантастическую книжку, - улыбнулась я, - и одновременно справочник.

- А мне приходилось сдавать всё это в форме тестов и зачетов, помимо основной программы, - пожаловался Воропаев. - Четвертый час ночи, устал как собака, но сижу и зазубриваю, что кол против вампиров вырезают из трехлетней осины, произраставшей недалеко от сельского кладбища, а нетопыри водятся в зоне умеренного климата. При этом нагрузку по биологии и остальным предметам никто не отменял.

- Зато интересно. Не тангенсы-котангенсы, не эволюция позвоночных и даже не спряжение глагола to be.

- Спорить не буду, - отмахнулся он. - Подайте-ка лучше телефон из верхнего ящика. Думал сначала, что посеял, потом вспомнил… Спасибо.

- Комиссия назад не собирается? – полюбопытствовала я, ища нужную страницу в «Теории магии». Там еще схемки были…

- Намеков не понимают, всё ищут чего-то. По нашему отделению пробежались, теперь хирургию разносят. Мэри заперлась у себя и глушит кофе, так что даю команду «вольно», можете вылезать из засады.

Пока разговор течет по нужному руслу, необходимо прояснить очередную непонятку.

- Артемий Петрович, за что она меня ненавидит?

- Кто? – напрягся он. Плохо: когда мой начальник включает дурака, дело пахнет керосином.

- Мария Васильевна. Не наложи она проклятия…

- Хотите сказать, вы бы продолжали жить в счастливом неведении?

- Нет, я хочу сказать, что проклятие – всего лишь следствие. Нужна причина.

Его ответный взгляд можно было расценить и так, и этак.

- Откуда мне знать, чем вы ей навредили? – буркнул Воропаев. - Крамолова как двигатель: заводится с пол-оборота и гонит, пока бензин не кончится. Повспоминайте, где и когда вы с ней сталкивались…

Всё с вами ясно. Знать знаете, но не скажете ни за какие шиши. Только странная картина получается, если сложить известные кусочки. И нелепые реплики, и противные намеки обретают смысл. Поделиться мыслью или не стоит?

- Не стоит. Велосипеда вы не изобрели.

Вот ведь!.. А говорил, что не читает мыслей! Или опять на лбу написаны?!

- Замечательно. Раз над нами больше не висит неведомая опасность, - как можно ядовитее сказала я, - возвращаюсь к своим непосредственным обязанностям. Разрешите идти?

И про генетику спрашивать не буду, обойдусь!

- Не злитесь, Вера Сергеевна, это не ваше амплуа, - насмешливо откликнулся Воропаев. - Повторюсь: мыслей не читаю, просто у вас очень выразительное лицо, эмоции отражает не хуже зеркала. В будущем это может стать проблемой.

- В будущем?

- В вашем дальнейшем будущем, - с готовностью кивнул он. - Умение скрывать чувства - это, если хотите знать, целая наука.

- Тогда вы профессор… нет, академик в этой области! – противным голосом сообщила я. О сказанном пожалела на месте. Всему есть предел, даже наглости.

- Так-так-так, - до дрожи знакомая фальшиво-ласковая интонация, - очередной парадоксальный вывод, и вновь не без оснований. Вскормленный и взлелеянный, можно сказать. Я весь внимание, озвучивайте аргументы.

- Пожалуйста! Вы преспокойно общаетесь с теми, кого ненавидите, пожимаете руки тем, кого бы с гораздо большим удовольствием стерли с лица Земли. Сегодня вы один, завтра другой, послезавтра третий! Говорите одно, думаете совсем иное. Зачем нужны колкие слова и заумные теории, если за ними ничего не стоит? Всё это время скармливали мне красивую сказку, а я покорно глотала и даже решила… - ногти глубоко впились в ладони, заставив умолкнуть. Я и не заметила, как вскочила с места и сжала кулаки.

Морщины боли у его рта постепенно разгладились.

«Накипело? Я понимаю. Решили, что имеете право на откровенность. Что ж, это действительно так. За всё время нашего знакомства я не сказал вам ни слова неправды. Умалчивал – возможно, но не врал. К чему сейчас строить оскорбленную невинность? Для этого нет и не может быть повода, я намеренно не давал его вам. Вспомните»

«Я помню каждую встречу, каждое слово, но это не имеет значения. Если бы вы презирали меня, как стремитесь показать, то не стали бы делать того, что сделали, - я легко выдержала его пристальный взгляд. - Вы могли, не задумываясь, стереть мне память (это вполне осуществимо), но предпочли рассказать, донести, как-то объяснить. Продолжаете подзуживать, хотя, следуя вашей логике, нам нужно общаться как можно меньше…»

«Логика – достояние всеобщее, Вера, на «мою» и «не мою» она не делится»

«Перестаньте! Будь всё так, как мечтаете показать, вы бы никогда не пошли к Крамоловой, чтобы защитить меня, и уж тем более не имело бы смысла разыскивать Гайдарева…»

- Вы знаете об этом? – хрипло прошептал Воропаев. - Откуда?

- Догадалась. Не сразу, но истина лежала на поверхности. Я наконец-то поняла, от чего так рьяно ограждают все встречные-поперечные. Глупо с их стороны.

- Благими намерениями дорога в ад вымощена или что-то вроде того, - вздохнул мой начальник. - Надо было советовать пуститься во все тяжкие. Кто знает, может, и вышел бы из этого толк?

- Советы нужны затем, чтобы было на кого свалить вину в случае провала, - обобщила я известную мысль. - Учатся на своих ошибках, вам не кажется?

- Не вы ли столь рьяно обвиняли меня в пустословии? Тьфу, совсем заговорился! Смысл такой: едва встретившись, мы начинаем обсуждать проблемы мирового масштаба и как-то забываем о главном. Всё «бы» да «бы» да «если бы». Грибов не напасёшься.

- Тогда давайте мыслить материально, - с улыбкой предложила я. - Нужна ваша помощь.

- Раз нужна, показывайте, - он обогнул стол и заглянул мне через плечо. - О, великая наука генетика!

- Магические способности наследуются как аутосомно-рецессивный признак?

- Теоретически да, но не забывайте о теории относительности. К тому же здесь не столько о способностях, сколько об анатомических и физиологических особенностях. Всё это наследуется по одному и тому же принципу.

- Особенности? – я удивленно моргнула. - Какие, например?

- Строение клетки и некоторых внутренних органов, состав крови. Скорость кровотока, сердечный ритм, артериальное давление… А, понятно, до этой тетради вы пока не дошли.

- И… существенные они, различия?

- До пересадки сердца лучше не доходить, действие некоторых препаратов иное. В остальном же не слишком, основная закавыка – сердечнососудистая система. Ладно, переходим к наследованию. Что вам непонятно?

- Если верить схеме, у каждого человека есть… рецессивная аллель магии, - недоверчиво усмехнулась я.

- Только давайте без аллелей, локусов, гомозигот и прочих штучек. Гораздо проще объяснить на уровне начальной школы, чем углубляться в законы Менделя. И я не запутаюсь, и вы сразу поймете. Способности на уровне зачаточных или склонность к ним есть в каждом. Это подтверждают случаи рождения необычных детей в норма… обычных семьях. Вероятность ничтожно мала, куда меньше приведенных здесь двадцати пяти процентов, но она имеется. Пример перед вами.

Артемий Петрович перелистнул страничку.

- В браке носителя с проявляющим признак – читай: мага и человека, – все дети независимо от пола проявят признак. Вероятность рождения ребенка-носителя еще ниже, чем в первом случае: около одного – полутора процентов, но, опять-таки, чудеса случаются. Ну и последний вариант, брак проявляющих признак…

- Дети рождаются носителями?

Он кивнул.

- Либо не рождаются вообще. Подобные браки в большинстве своем бесплодны. Ваше любопытство удовлетворено? Хм, вижу, что нет. Очередной вопрос из ряда вон. Ну задавайте, не первый раз замужем.

- Вы знаете о наследовании и поэтому не хотите, чтобы ваши дети были подобны вам? – я знала, что ступаю на зыбкую, опасную почву. В конце концов, это его личное дело. Кто я такая, чтобы лезть?

- Быть непохожим на остальных очень непросто, - ответил Артемий Петрович, нашаривая слова. - Я знаю об этом не понаслышке. Ребенку намного труднее, чем взрослому: детский коллектив не знает снисхождения, а уж чужака отличит за долю секунды. Когда ты вырастаешь, постепенно учишься подстраиваться, но до этого чудесного дня еще нужно дожить. Вы правы, я не желаю такой судьбы своим детям.

Обернулась: тоска и душевные муки не успели исчезнуть из зеленых глаз. Мне удалось заметить их прежде, чем снова спрячутся в глубине. Он моргнул и сердито взглянул на меня, мгновение слабости миновало.

Мой отец любит повторять, что сильные люди не выставляют свои проблемы напоказ – они их решают. Сочувствие им ни к чему, а жалость и вовсе провоцирует желание схватиться за тяжелый тупой предмет. Я пытаюсь быть сильной, но это не всегда удается. Да и рядом всегда есть люди, которым небезразличны мои проблемы. Боль надо выплескивать, иначе она разъест тебя изнутри.

Воропаев стоял совсем близко, почти касаясь меня. Сделай кто-нибудь из нас полшага, и столкнемся. Умом я понимала, что не должна этого делать, но эгоистка-душа во весь голос кричала, что устала бороться с демонами, устала ломать себе хребет. Всё, что я должна, написано в Налоговом кодексе; всё, что не должна – в Уголовном, остальное на мое усмотрение.

Прежде чем он успел сообразить, что происходит, я поцеловала его. Не ожидавший подобной прыти (или наглости?) начальник дернулся было, но потом ответил. К стыду своему признаю, что весь мой любовный опыт сводился к обниманиям и невинным поцелуям в старшей школе. Любой парень, позволивший себе большее, получал вопль в ухо и весомый «аргумент» в виде подручного предмета в голову. Ну, или куда удавалось попадать.

Здесь же всё казалось настолько правильным, естественным и закономерным, что я позволила себе отдаться на растерзанье чувствам. А они терзали. Рационализм скулил из-под кровати, прощаясь с днями минувшими. Проблемы и предрассудки, окружавшие нас, вежливо отступили на задний план. Я и подумать не могла, что когда-нибудь решусь на такое… безумство? Нет, скорее, подвиг. Проявить инициативу, сломать барьер. Тетрадка шлепнулась на пол. Руки сами обвили его шею, скользнули по затылку, пальцы зарылись в волосы, неожиданно мягкие. Он гладил мои плечи, спину, не прекращая целовать, прижал к себе, точно боялся отпустить. Впервые так близко, так… просто. Гораздо проще, чем я думала. Мы оба слишком долго держались, прячась за красивыми словами, но один-единственный поцелуй стоил тысячи слов. Вот оно, подтверждение подлинности письма, единственное возможное подтверждение…

«Что мы творим? Нет, что я творю?!»

Он резко оторвался от меня и отступил на несколько шагов. На лице недоверие и тот самый, что и после корпоратива, суеверный ужас. Страсть гнали поганой метлой, она огрызалась, но убегала. Что я сделала не так?

«А ты не понимаешь?»

Ожидала длинной яростной тирады, где фигурировали бы вопросы «Зачем?», «Ты хоть соображаешь?..» и «Не забыла ли дома голову?», и готовилась отстаивать собственную правоту, но тирады, как и вопросов, не последовало.

- Зря мы так поступили, - тихо сказал Воропаев. - Мы не должны были этого делать, в особенности, я.

- Но почему? Вы ведь тоже человек…

- Этого больше не повторится, слышите? – он с силой потер лицо ладонями. - Я не допущу поползновений со своей стороны, но и вы будьте добры держать себя в рамках.

- Что я делаю не так? Объясните, пожалуйста… Объясните! Я исправлюсь, честное пионерское, я всё сделаю! Артемий Петрович… Артемий…

- Артемий Петрович, - поправил он. – Вера Сергеевна – Артемий Петрович, вариантов тут не должно быть. Мне гораздо сложнее называть вас по имени-отчеству, чем вам меня, но это мелочи по сравнению… Не важно. Ваши жертвы бессмысленны.

Этим своим «не важно» он меня добил, и не важно, что этому предшествовало. «Не важно», «не можем», «не должны» - одно сплошное «не». Почему не можем? Кому не должны? Разве мы успели кому-то задолжать? Волшебство улетучилось так же быстро, как и появилось, в законные права вступала реальность. Тебе нет места в его мире, дурочка, хоть ты в лепешку расшибись! Давно пора признать это и смириться. Я не заплачу, уйду с гордо поднятой головой, будто так и нужно. Ни слезинки не пророню. Титаническим усилием удалось сглотнуть и не разреветься. Грош мне цена в базарный день.

И вдруг…

- Я люблю вас, Вера, - выдохнул он, - всегда буду любить, что бы ни случилось.

Нелегко дались Воропаеву эти слова. Я так ждала их, мечтала о них, грезила наяву, но желанного облегчения они не принесли. Он признался не для того чтобы дать надежду, просто… считает, что я должна знать?

- Я знаю, но ваши жертвы бессмысленны.

С вымученной улыбкой подняла тетрадь, протянула ему и, не оглядываясь, вышла из кабинета. Ощущение поцелуя не покидало меня, заставляло закрывать глаза, прикусывать нижнюю губу. Мы не должны были этого делать. Но сделали и не жалеем. Я не жалею.

Глава восемнадцатая

Ведьмы оптом и в розницу

Странная вещь сердце человеческое вообще и женское в особенности!

М. Ю. Лермонтов.

Первые выходные нового года я провела в обнимку с одолженными конспектами и сайтом «Хочу всё знать». Артемий Петрович отдал тетради безо всяких вопросов.

- Хоть насовсем, - великодушно разрешил он и вновь куда-то умчался.

Наедине мы больше не оставались, существуя в режиме полного игнора: Воропаев явно избегал меня, а я не искала встреч. Догадывалась, что бесполезно. Тогда-то и поселилась в голове озорная мыслишка, типичный русский «апочемубыинет».

От помощи Интернета пришлось отказаться: он щедро делился ссылками типа «Как стать вампиром», «Как распознать ведьму» и через раз отправлял на форум нового молодежного телесериала о нечисти. Вурдалаки правят миром, упыри вытесняют прекрасных принцев. Я вздохнула и выключила ноут. Толку от Всемирной Паутины маловато.

«Теорию магии», «Практическую магию» и «Трансфигурацию» штудировала с фамильным соболевским упорством, цеплялась за каждый абзац в надежде наткнуться на подсказку. Различного типа превращений пруд пруди: и в животных, и в птиц, и в предметы обихода, но о полном перерождении нигде не упоминалось. «Мифы и легенды» наперебой кричали, что единственный возможный вариант - это пойти в подмастерье к опытной (-ому) ведьме/колдуну и позаимствовать силу. Но, опять-таки, об изменении сущности речи не шло, только о приобретении способностей. Довольно частая практика с немаленьким сроком. Обучусь лет через десять-пятнадцать, подождете? Нет, этот вариант не годился. Похоже, волшебники твердо придерживаются правила: «Где родился, там и сгодился», в нашем случае – кем.

Думай, Вера, думай! А если пойти от противного? Тебе опостылело быть нелюдем и хочется слить куда-нибудь свой магический потенциал, ну теоретически. Тогда почему Воропаев этого не сделает? Вот уж кому опротивело быть не похожим на других. Эх, не сходится что-то…

В таком виде – хмурую, обложившуюся тетрадками и со следами мыслительного процесса на лице, – меня и обнаружили Анька с Эллой.

- Во больная, - выдала подруга вместо приветствия. - Воскресенье, а она учится! Не надоело?

- Верк, Эля по магазинам зовет. Пойдешь? – сестрица прыгнула на кровать. - Будем тратить новогоднюю заначку.

- Во-первых, доброе утро, - буркнула я, - а во-вторых, мне некогда, идите сами… Где же эта схема?

- Опаньки, - присвистнула Элька, хватая «Нежить», - ну и уроды! Ты, мать, никак в мистику ударилась? Опасное это дело, сектанты на счет «три» лохов разводят… Хих! Это че, кикимора?!

- Болотная рыбница. Дай сюда, это не моё!

- А чье же? – прищурилась рыжая бестия. - Анька, ты за сестрой хоть смотришь? Совсем сдает старушка…

- Элла, вы, кажется, собирались по магазинам? – я спокойно собрала конспекты в стопку. - Не мешайте, по-хорошему прошу!

- Анна Батьковна, собирайся, - велела подруга, - через десять минут выступаем.

- Есть, мэм!

- Я, собственно, явилась тебе шею мылить! – продолжила она, стоило сестренке скрыться за дверью. - Это ж как так получается: вы с Саньком разбежались, все давно знают, одна я не в курсе? Непорядок!

- Эль, прости, - почти оправдывалась я. - Забегалась, закрутилась…

- Ну ты даешь! – возмутилась она. - Турнуть любоффь всей своей жизни и не растрезвонить об этом! Хорошо, что маманя твоя проболталась, а то я уже наряд подружки невесты присмотрела. Кайфо-о-овый такой, с вырезом…

- Миль пардон за обманутые надежды, - фыркнула я. - Мы с Сашкой разошлись без скандала, остались друзьями. Все живы, здоровы и счастливы.

Подруга застыла на месте, точно почуявшая зайца гончая.

- А с кем «не друзьями»? Я тебя давно знаю, Вер, просто так ты б его не кинула, корыстная душонка. Нашелся более перспективный вариант? И давно у вас всё? Я его знаю?

- Элла! – я застонала. - Нет! Нет! Нет!

- Чего «нет»?

- На все – нет!

- Зацепило тебя, зацепило. Врешь и не краснеешь! В глазках мечта булькает, щечки алеют, одеваться стала нормально, - загибала пальцы Эля, - в смысле, не как Страшила из страны Оз. Влюбилась, как пить дать! Ну скажи хоть, кто он, и я отклеюсь, - заюлила он.

- Ага, так я и поверила! Не дождешься.

- Верк, ты сволочь! Дай угадаю: глубокомысленный интерн? Поэт-философ? Лаборант с темным прошлым? Сторож дядя Степа, склонный к психоанализу и спиритизму? – терялась в догадках подруга.

- Еще одно слово, и мы поссоримся, - прибегнула я к последнему аргументу.

- Хорошо, хорошо, не хочешь говорить кто – не надо. Если без имен и должностей, у вас чего-нить уже было? Чего ты краснеешь? Не десять лет… Всё настолько плохо? Ой, неужели женатый?!

Помидорный румянец выдал меня с головой. Учитесь контролировать эмоции, Соболева, в будущем вам это понадобится.

- Беда-а. Любить женатого – себе дороже. Будут брошенные жены в дверь звонить, во дворе караулить и кислотой обливать. Дура ты, дура! Разводиться, небось, не собирается? – на всякий случай уточнила Элла. - И то хлеб. Оставь ты это дело, пока не поздно. Поматросит и бросит, а тебе – опять травма…

- Значит так, - процедила я (мерси Артемию Петровичу за мастер-классы), - моя личная жизнь – это мое личное дело. Думаешь, не рассказала бы, будь всё хорошо? Твоя назойливость переходит границу…

- Вер, - испуганно прошептала Элька, - ты, часом, не перегрелась?

- Нет, у меня всё отлично, лучше не бывает! Закрыли тему. По магазинам не пойду, как-нибудь в другой раз. Тебя, кстати, Анька заждалась.

- Точно сектанты. Опутали, голову заморочили, - буркнула она, обидевшись. - Спасать надо человека, а то потом поздно будет.

- Не нужно никого спасать. Это моя жизнь, мой выбор…

- Заладила: «мой, моя, моё»! Не узнаю тебя, Соболева, точно подменил кто.

В своих предположениях Элла оказалась не так уж далека от истины. Прежней Веры Соболевой, отличницы-комсомолки, затюканной девицы, чья жизнь расписана по минутам, больше нет. Зато есть новая я, не уверенная даже в завтрашнем дне, не то что в дальнейшем будущем. Не знаю, на пользу ли такие перемены, но пути назад нет.

Раз не удалось найти в Интернете, книгах и тетрадях, воспользуемся иным, более надежным источником информации. Я сильно рисковала, но эта возможность узнать дорогого стоила. Остается придумать, как убить двух зайцев: узнать то, что требуется, и одновременно не дать понять, в каких целях будет использоваться узнанное.

***

План был обречен на провал с самого начала, и конспирация не помогла. На вопросы об оборотнях Артемий Петрович отвечал без особой охоты, но внятно, а вот стоило мне заикнуться о полной трансформации сущности, сразу насторожился.

- С чего это вы вдруг заинтересовались? – с подозрением спросил он, выглядывая из «режима игнор».

- Ну, откуда-то же взялись первые маги, верно? – затараторила я. - Наверняка от людей произошли. Да и отказаться в случае чего от силы нужно, правильно? Вот я и подумала…

- Вера Сергеевна, посмотрите мне в глаза и честно ответьте: как долго вы придумывали повод? – чуть ли не с отвращением поинтересовался Воропаев. - Хотя можете не отвечать, и так всё ясно. Если бы способ был, уверяю вас, я бы не преминул им воспользоваться. Что касается противоположной трансформации, то и мечтать забудьте.

Я в очередной раз «почемучнула».

- Издеваетесь? Можно внушить собаке, что она курица, но глупо, прошу прощения, ждать от нее яиц. Рожденный ползать летать не будет, не в обиду сказано…

- Хорошо, хорошо, - я смиренно сложила ручки, - Мировой баланс, незыблемое равновесие – это понятно, но ведь вампиры обращают друг друга, и ничего! Про людей и говорить нечего…

- По поводу обращений ступайте к Печорину, разъяснит на пальцах. Это его больная тема. Я же могу сказать одно: если всё так радужно, почему вампиры до сих пор в числе нежити? – зав. терапией в упор смотрел на меня, ожидая ответа.

Открыв рот, тут же закрыла. Действительно, почему?

В коридоре к нам прицепился Ярослав и принялся донимать Воропаева по поводу состояния пациентки из седьмой палаты. Не сходилось у него что-то в результатах.

- Сологуб, вас кто к Лавицкой назначил?

- Так вы вроде и назначили, - промямлил ударник труда, - утром, не помните?

- Не помню. Команда «отбой», Сологуб. Берите в ординаторской ту историю, которая на вас смотрит, и идите работайте. К Лавицкой пошлю кого-нибудь другого.

- Но…

- У вас есть возражения? – прищурился Артемий Петрович.

- Нет-нет. Уже иду.

- Дожили, - вздохнул Воропаев, провожая доблестного интерна взглядом, - родную мать отдал на съедение этому… деятелю. Старею.

- А что с вашей мамой?

- Сердце шалит. Вроде, тьфу-тьфу, ничего серьезного, но провериться не мешает... Значит так, интерн Соболева, предупреждаю в первый и последний раз: разведете бурную деятельность в отношении поисков способа – сотру воспоминания обо всей этой галиматье. В моих силах заставить вас забыть о вампирах, говорящих котах, дедах морозах и прочем, - на полном серьезе заявил он. - До сих пор не сделал этого по одной простой причине: свободу выбора нужно уважать. Но здесь уже дело нешуточное. Способа стать природной ведьмой нет, добрые бабушки могут нашептать всё что угодно, а я не нанимался следить за каждым вашим шагом и спасать вашу любопытную шкурку.

- Как скажете, Артемий Петрович, - поникла я, - просто…

Мой начальник невесело усмехнулся.

- Просто, Вера, ничего не бывает. Отчасти и моя вина, не стоило так упорно просвещать вас. Но, согласитесь, минимальное знание лучше никакого. Пообещайте мне умерить свой пыл и не натворить глупостей. Клятвы, так и быть, не требую.

- Обещаю… Артемий Петрович?

- Что?

- Если б я была ведьмой, вы бы на мне женились? – выпалила на одном дыхании.

Он поперхнулся и, несмотря на то, что никто из посторонних не могут слышать, о чем мы с ним говорим, покрутил головой.

- Не занимайтесь ерундой, - проворчал Воропаев. - После работы задержитесь.

- Дежурство? – печально спросила я.

- Ну что вы, - раздраженно отозвался он, - мы запремся в ординаторской и будем смотреть мелодрамы, обнявшись под пледом! Черт возьми, Соболева, конечно, это дежурство! Для профилактики неподобающих мыслей в рабочее время, курс лечения зависит только от вас.

Ах вот вы как! Моя прощальная улыбка больше походила на гримасу отчаяния. Великолепно! Отлично! Супер! Высший класс, чемпионский разряд! Вам-таки удалось добиться своего, Артемий Петрович: я в этом больше не участвую! Хватит с меня и ведьм, и вампиров, и прочих вурдалаков. Решение окончательное и бесповоротное, слышите?! Надоело хуже горькой редьки. Правильно, хватит заниматься ерундой. Буду делать то, для чего, собственно, и нахожусь здесь – работать.

Почти полдня я продержалась сносно: напросившись на амбулаторный прием, помогала доктору Полянской. Наталья Николаевна, приятная во всех отношениях женщина и неплохой специалист, от помощи не отказалась.

- Ты бы маску надела, - посоветовала Полянская, - вирус ходит.

- На заразу зараза не липнет, - вспомнила я Элькину присказку, - а подцеплю что-нибудь - невелика беда, только другим на радость.

- Ну-ну. Прием – не лучший способ лечения депрессии, - глаза доктора лукаво глядели сквозь модные очки.

- По-моему, в самый раз. Буду думать о чужих болячках, а не о преимуществе кургана перед другими видами захоронения.

- Ого, - рассмеялась Наталья Николаевна, - что нынче заботит наших интернов! И в чем же преимущество кургана?

- Не вылезет, - буркнула я, доставая стопку чистых бланков, - а если и вылезет, то не сразу.

Доктор Полянская ничего не ответила, отставляя каждому право на собственных тараканов (мало ли, какие у людей проблемы?). Маловероятно, что она восприняла всерьез эту чушь, но больше со мной не заговаривала, только по делу.

Череда больных всех цветов радуги (зеленых, красных, бледных, даже синие попадались), чихающих, кашляющих, дрожащих, молодых и старых, спокойных и не очень помогла мне отвлечься. Диагнозы в основном идентичны – тот самый свирепствующий вирус, да кое-кто затянул с празднованием. Новый год плавно перетек в Старый новый год, а там и до Защитника Отечества рукой подать. Можно подумать, что жизнь – это один сплошной праздник!

Постепенно злость на Воропаева стала спадать, проснулось желание язвить и плевать на всё. Подумаешь, какие нежности! Туда не иди, сюда не лезь, это не бери – не человек, а просто ходячий Уголовный кодекс. Откровенность? Стремление уберечь? Не смешите! Да ни разу он не был со мной откровенным, хотел бы уберечь – рассказал бы всё без утайки, не урывками и не по требованию. Как тыкалась вслепую, так и тыкаюсь. Хотя, с другой стороны, никто не просил меня лезть в пекло. Любопытство – не порок, но заводит порой в такие дебри, что Кудыкиным Горам и не снились. Интересно, есть ли они на самом деле, Горы эти? Тьфу, опять я не о том думаю!

Потерпи, оскорбленная гордость (или кого там во мне оскорбили?), переживем лето, и всё вернется на круги своя. Совсем чуть-чуть осталось: сейчас середина января… февраль, март, апрель, май… почему так много-то? Семь с половиной месяцев, целая жизнь! Ладно, будем выкручиваться. Свободное время, которого кот наплакал, потратим на какие-нибудь курсы, те же права можно получить. Важно посильнее нагрузиться, чтобы хребтина трещала и сил на ерунду просто не оставалось. Жизнь продолжается!

***

Закон подлости – самый древний, самый верный и самый непреложный из всех когда-либо созданных законов, я уже говорила? Вы будете смеяться, но стоило мне решиться начать новую жизнь и даже успеть разработать концепцию реализации, как старая жизнь выползла из-под насыпанного кургана.

- Я слышала, тебе нужна помощь.

Чудом удержав дрогнувшую стопку историй, в которых требовалось разобраться на сегодняшнем дежурстве, обернулась. Принесла нелегкая! У двери ординаторской, скрестив на груди ухоженные руки, стояла Мария Васильевна собственной персоной.

- Ваши сведения устарели: никакая помощь мне не нужна, тем более от вас, - я перестала бояться ее после того памятного разговора с Воропаевым. Узнав, что такое Крамолова и с чем ее едят, страх шаркнул ножкой и ушел по-английски, уступив место отвращению.

- Дерзишь? – удивилась ведьма.

- Считаете, у меня есть повод раскланиваться с убийцей?

- Я никого не убивала, - она уставилась на меня с куда большим интересом. - Каюсь: хотела убить в порыве ревности, но ты опять вышла сухой из воды. Браво!

Снежинка в кармане халата (утром я сняла амулет и забыла спрятать в сумку) заметно потеплела, но не раскалилась. Очередное покушение? Где-то это уже было. Странно другое: Крамолова до сих пор не засекла амулет и не приняла мер. Если верить «Практической магии», ведьмы чуют такие вещи на расстоянии.

- Я знаю, кто может тебе помочь.

- Слушайте, оставьте меня в покое! Я выхожу из игры, понятно? Стреляйте глазками и говорите загадками подальше отсюда, - в сердцах грохнула стопкой по столу.

Марию Васильевну громкие звуки не впечатлили. Она развалилась в кресле, закинула ногу на ногу и промурлыкала:

- Просто взять и вычеркнуть из жизни? Не смеши меня, девочка, тебе это не удастся. Силенок не хватит.

- Хватит, если вы уберете свои когтистые лапы! Заряжайтесь негативом в другом месте.

- Ах вот оно что, - усмехнулась колдунья, покачивая стройной ногой, - разумеется, он всё рассказал тебе. Идиот безмозглый! Еще одна обуза на наши шеи. Чем больше грязи, тем сложнее уборка. Ты считаешь себя подкованной и лезешь на рожон. Очень даже зря, потому что одна я во всем этом гадюшнике знаю, как тебе помочь.

- Вам бы слуховой аппарат купить, Мария Васильевна, авось прокатит. Повторяю: помощь мне не нужна, с вашей стороны – тем более!

- А если я скажу, что способ есть, и осуществить задуманное вполне возможно? – она наклонила голову и прищурилась.

- Крысиный яд на лягушачьих слезах? Прыжок с крыши без парашюта? – с издевкой гадала я.

- Разумеется, нет, - обиделась Крамолова. - Можешь не верить, конечно, право твое. Ты ведь не настолько глупа, чтобы пить подсунутую мной гадость. Но способ действительно есть.

- И какой же? – помимо воли вырвалось у меня. Спокойно, Вера, просто для общего развития.

- Я точно не знаю, но могу дать адрес человека, который наверняка в курсе.

- Мария Васильевна, за кого вы меня принимаете? Во-первых, я вам не верю. Во-вторых, вам нет никакого резона плодить конкуренцию. Хотите избавиться чужими руками? Подошлете отморозков в тихом переулке, и поминай как звали, - я постаралась придать лицу скучающее выражение.

- Я могу убить тебя безо всяких отморозков, одним щелчком пальцев…

- Так убейте! Мир вздохнет спокойно, - саркастически хмыкнула я. Страшно не было, только противно кололо в груди. Не колдовство Крамоловой тому виной, а ее слова. Мысль о том, что он всё-таки знал, но намеренно не рассказал, терзала сильнее любого проклятья.

- Нет, Вера Сергеевна, я по натуре исследователь, - поделилась главврач, - гораздо интересней наблюдать за агонией жертвы, нежели за быстрой смертью. Став подобной нам, абсолютного счастья и вечной жизни ты не обретешь, только усложнишь всё еще больше. Да и влечение сократиться в разы - закон одноименных зарядов. Сладок лишь запретный плод, привычный же рано или поздно приедается.

- Вы заинтересованы в этом и, тем не менее, готовы помочь, - я сделала акцент на последнем слове. - Но вы просчитались: я в этом больше не нуждаюсь. Можете праздновать победу.

- И не подумаю, - неприятным голосом сообщила она, - не ты первая, не ты последняя. Решимости хватит на день, самое большее на два, а потом всё начнется по новой. Глазки горят – ты просчитываешь варианты, потому что равнодушных нет.

Она плавным движением поднялась с кресла.

- Выбор за тобой, Соболева. Навестив Клавдию, ты ничего не теряешь: женщина в возрасте, вреда не причинит, колдовство для нее – бизнес, способ заработать. Гадание, предсказание будущего, амулеты, артефакты, целебные настойки и… всякого рода консультации. Она сильный интуитивщик, но в оборотничестве и трансфигурации шарит получше нас. Я терпеть не могу Клавдию как человека, и она отвечает взаимностью, однако как маг… Впечатляет.

- И не надейтесь, я завязала с этим.

- Как знаешь, - главврач сунула мне бумажку. - Вот адрес, ты легко найдешь нужный дом. Скажешь, что по моей рекомендации. Удачного дежурства, Вера, - фирменная крамоловская усмешечка, будто прилипла к губам какая-то гадость. - Ах да, совсем забыла! Будешь планировать визит, Воропаеву не говори. По башке и в мешок, цепями к стенке прикует, но не пустит. Лишние ведьмы ему без надобности, тем более в твоем обличии. Чао!

Листок с адресом жег мне руку. Порвать, выбросить и забыть. «Она ведь ненавидит тебя, дельного советовать не будет, - бормотал внутренний голос. - Вспомни о курсах, там хорошо и уютно, а главное, безопасно! Сдались нам эти ведьмы-колдуны, без них спокойно жили и дальше проживем!»

Рука потянулась к мусорке и… замерла. Снова на распутье. Быть или не быть? Бросать или не бросать? С тяжелым вздохом скомкала бумажку и сунула ее в карман. Выбросить всегда успею. Никто не заставит меня пойти, слышите? Никто и никогда.

***

Они сидят на пирсе, болтая ногами, и бросают в море мелкие камни. Камни ныряют, но тут же возвращаются на пирс, ибо за новыми нужно спускаться на пляж. За ржавой оградой покачивается на волнах катамаран «Елизавета».

- Почему всё так сложно?

- Что именно? – она протягивает руку, на руку садится чайка. Сюрреализм, однако!

- Всё. Вообще всё.

- А по-моему, всё очень легко. Хакуна Матата, и никаких забот!

- Да ну тебя!

Она смеется. Чайка на руке хрипло вторит, щелкая клювом.

- А ну кыш!

Птица взлетает, не преминув клюнуть на прощание. Во снах все чайки умные, а их клевки невесомы.

- Зачем прогнал птичку? – дуется Вера. – Тебе бы всё прогонять…

- Например?

- Меня прогоняешь. Дурака кусок!

- Почему «кусок»? – хмыкает он. – Целый такой дурак. Не прогоняю я тебя, просто… не могу решиться. Вот так взять и перевернуть всё на сто восемьдесят…

- Ты человек подневольный, ага, - она встает на ноги и бросает в воду последний камушек, - но и я не одинокая волчица… была. Если не признаешь Хакуну Матату, надо хотя бы уметь отпустить. Я отпустила.

- Отпустить тебя?

- Или ее. Кто, по-твоему, больше мучается, ту и отпусти. Всё просто, на самом деле, это мы всё усложняем. Понапридумываем себе цепей, обвесимся ими, как новогодние елки, и сидим. А что цепи? Условности. Иллюзии. Нам кажется, что так будет правильнее, но это ошибка.

- Что же тогда правильно?

- Придумать цепи обратно. Не было их, и всё. Понять, чего ты хочешь, именно ты, а не твои цепи. Цепи всегда хотят одного и того же.

Давешняя чайка приземляется на палубу «Елизаветы» и доедает оставленный кем-то попкорн. Другие молча завидуют, но не суются.

- А чего хочешь ты?

- Я?- Вера скидывает сандалии и ласточкой прыгает в воду. – Я ХОЧУ СЧАСТЬЯ!!! А ТЫ?

- Папа. Па-а-ап... Ну пап!

Артемий вздрагивает и просыпается. Перед диваном виднеется нечеткий силуэт. Зрение мага, вопреки распространенным заблуждениям, в темноте эквивалентно человеческому.

- Пашка, ты что ли?

Он шарит рукой по стене, ищет провод лампы. Загорается тусклый свет. Сын морщится и, кутаясь в захваченное из детской покрывало, садится на краешек дивана.

- Что-то случилось? – голос спросонья хриплый.

- Я уснуть не могу, - бормочет Пашка, поджимая босые ноги. - Можно к тебе?

- Залезай.

Мальчик забирается под одеяло, прижимается к отцу. Всё с ним ясно: раньше в детской всегда спала бабушка, а она теперь ночует в больнице. Рвется домой, но ей тяжело бегать туда-сюда. Первую ночь Пашка держался, во вторую практически не спал, вздрагивая от любого шороха. На третью не выдержал.

- Я сначала к маме пошел, - докладывает он, шмыгая носом, - а она не слышит.

Вот уже больше полугода Галину мучает бессонница. Успокаивающие чаи-травы не помогают, на предложение ввести в транс она ответила гордым отказом. «Знаю я твои трансы, буду потом как зомби ходить!» Пришлось довольствоваться лошадиной дозой снотворного с минимальным побочным эффектом. Снотворное действует, но теперь разбудить Галину можно лишь выстрелом из Царь-пушки, и то с третьей попытки.

- С этим надо что-то делать, - говорит Воропаев, имея в виду всё и сразу.

Свет гаснет, только электронные часы продолжают мигать в темноте. 01.58. Сын ворочается, сопит, но вскоре засыпает. На шкафу чем-то шуршит Никанорыч, беспокойная натура которого не дремлет даже ночью. Характерное шкрябание из прихожей: кто-то снова закрыл Профессора на кухне. Дурдом «Ромашка».

- Благодарю, - освобожденный Бубликов сворачивается в ногах, прячет нос в лапы.

- Не стоит.

Постепенно затихает и Никанорыч. Одному Воропаеву не спится в этом сонном царстве. Здравствуй, тысяча и одна мысль! Необходимость что-то делать, что-то решать мешает отключиться.

«А бедная Соболева дежурит» - вдруг думает он. Из всех дырок торчат Верины уши. Не вспомнить о ней Артемий просто не может. Чего на свете не случается, чего на свете не бывает… Закрой глаза, и она появится пред мысленным взором. Улыбается, не робко, не из вежливости, а от души, по-детски искренне. Когда он впервые увидел Веру, то не поверил, что ей двадцать четыре. Семнадцать-восемнадцать, ну двадцать. Чопорный вид и странная одежда совсем не старили ее. Со временем впечатление усилилось. Не Сологуб, не Малышев и даже не Гайдарев бросали ему вызов по малейшему поводу - это делала Соболева. Краснела, бледнела, заикалась, но не отступала. Ее извечный принцип «чтобы всё было по-честному», желание во что бы то ни стало докопаться до истины порой выводили из себя. Рядом с ней никогда не удастся сосредоточиться, вот и приходится нести всякий бред, речь совершенно не орошает извилин…

Их поцелуй в кабинете. Стыдно признать, на она опередила его самое большее на минуту. На полминуты. Оттуда и эти слова про «должны-не должны».

- Я люблю вас, Вера, всегда буду любить, что бы ни случилось.

- Я знаю, но ваши жертвы бессмысленны.

Вернула удар, значит. Ловко. Но какие, к черту, жертвы? Не с его стороны. Артемий не мог прочесть ее мыслей, но дорого бы отдал за такую возможность. Ранка не заживала, сколько ни прижигай. Наоборот, с каждым разом всё больнее. Пустячный порез обернулся заражением крови, теперь либо экстренная госпитализация, либо смерть. А умирать не хочется. Сорвешься однажды, и пропадешь. Тебе оно надо? Посмотри правде в глаза: ты – не ее будущее, как и она – не твое. Чье угодно, но только не твое. У неё ведь жених… был. Разбежались, из-за тебя разбежались. Удовлетворил свое гребаное самолюбие? Легче стало? Нет, не легче. Час от часу не легче! Случайная девчоночья влюбленность подействовала как морковка не осла. Всё ведь просто: замри ненадолго, усыпи бдительность и хватай. Но осел на то и осел, чтобы бежать за веревочкой и кричать. Иа-иа! Доиакался, называется! Не смог вовремя затормозить, на повороте занесло. Подарил девчонке навязчивую идею…

Ее нелепое стремление стать ведьмой ни в какие ворота не лезет. Если из-за него, то он не позволит. Да и вообще не позволит! Это ведь равносильно убийству себя как человека. Единственный возможный способ полного перерождения – убить другую колдунью и забрать ее силу. Причем, не просто убить, а… даже думать страшно! Это карается, жестоко карается. Наверно, всё же стоило рассказать Соболевой, тем самым обрубив все концы, и отбить желание до конца ее дней. Она не поверила, смотрела так, будто он оскорбил лучшие чувства, ударил ее или сделал что-нибудь похуже…

Решено, нужно рассказать без утайки, сообщить нелицеприятную правду безо всяких прикрас. Так будет лучше, для всех.

Глава девятнадцатая

Короли и дамы

- Послушай, - друзья говорят мне на ухо, - Все будет отлично,

не падай лишь духом!

- Все будет отлично, - киваю им сухо.

И падаю, падаю, падаю духом…

Т. Шубина.

Следующий день обернулся настоящей пыткой и борьбой с душевными тараканами. Виной всему треклятая бумажка! Сколько раз порывалась выкинуть ее – не счесть, но каждая новая попытка кончалась неудачей: листок оставался там, где и был, а полчище тараканов радовалось пополнению.

Крамолова, этот демон в обличии человека, оказалась права: невозможно за один день вырвать из сердца привязанность. Я была как в чаду, душа скулила и рвалась с цепи, громадье планов рушилось, а виновник моих мучений даже не соизволил явиться! О, сколько обличительных речей было составлено, сколько моделей поведения разработано… впустую! Уже потом я узнала, что Воропаева спешно направили в Нижний, а инициатором суточной «ссылки» стала Мария Васильевна, но в тот день на Земле вряд ли можно было отыскать человека, которого я бы столь яростно ненавидела. И одновременно любила.

Ребята тщетно пытались развлечь меня. Кара поделилась свежей сплетней: дескать, через месяц-два к нам прибудет новая интерница. Авторитетный источник сообщает, что это будет девушка, обладательница красного диплома со всеми вытекающими. Я вежливо улыбалась, кивала, но при первой же возможности улизнула к своей больной.

Единственным приятным событием стала встреча с Мариной Константиновной. Она обрадовалась мне, точно родной, угостила яблоками и усадила рядом, разговоры разговаривать. Симпатия, питаемая мною к этой женщине, только усилилась, и не важно, чья она мать. И фамилии у них разные!

- Как там Осип Тарасович? – спросила я, хрустя яблоком.

- Не жалуется. Подумаю дважды, говорит, прежде чем снова сбегать, - поделилась собеседница. - Честно говоря, Верочка, представить не могла, что вы здесь работаете.

- Ну, официального разрешения пока нет. Я практику прохожу, интернатуру.

- Вот как, - она облизнула пересохшие губы. - Что ж, надеюсь, у вас все образуется, и разрешение будет получено. Вы ответственно подходите к делу и любите свою работу, это заметно.

Не только работу, но и ее составляющие. О последнем, я, разумеется, умолчала.

Настроение испортила случайная мысль: если бы Марина Константиновна знала, с кем именно ведет беседу, продолжила бы любезничать или отослала куда подальше?

К концу дня я по привычке свернула к кабинету Воропаева, дернула закрытую дверь и только потом вспомнила, что его нет. Настроение упало окончательно. Желание оказаться рядом, высказать всё, что я о нем думаю, а потом броситься на шею, отозвалось почти физической болью. Где же ты, Артемий Петрович?

Воспоминания о нашем поцелуе (первом и, вероятно, последнем) преследовали меня всю ночь, заставляя просыпаться с сердцем в пятках. Под утро мне приснилось возможное продолжение… И раньше снилось, конечно, но никогда так ярко, по-настоящему… Тьфу ты ну ты, гормонально озабоченные школьницы и то ведут себя приличнее! Школьницам простительно, а «взрослым, адекватным людям» - нет.

В порыве отчаяния достала листок Крамоловой, успевший истрепаться за время постоянных доставаний. Судя по адресу, это где-то на окраине города. Съезжу завтра перед работой.

«Надолго же тебя хватило! - издевался внутренний голос. - Денечек повздыхала, и привет. Кто закопал твою гордость? Стоит пальцем поманить, и ты бежишь. Давай, Тузик, принеси палочку! Никто не оценит, песик, зря стараешься. Ты для него игрушка, забавный звереныш…»

Пусть так, но если существует хоть малейший шанс, стоит им воспользоваться. Хотя бы попытаться. Лучше раскаиваться в последствиях, чем сожалеть о несделанном. Это не отпустит меня, не на моих условиях. Будь что будет, но я пойду. За спрос не бьют в нос.

«Нет в тебе гордости, Соболева. Ни капельки, ни каплюсеньки! Это не любовь, если хочешь знать, а навязчивая идея, одержимость. Остановись!»

Так уж вышло, что я разучилась следовать советам, даже своим собственным. «Я даю себе замечательные советы, но никогда им не следую» - пела Алиса в диснеевском мультике. Но вопроса «идти или нет?» больше не стояло: либо рискну, либо сойду с ума. Позже назову это состоянием аффекта, но сейчас я сказала бы проще – любовь.

***

Едва дождавшись утра, наскоро оделась, сжевала что-то, совсем не имевшее вкуса, и вызвала такси. В ожидании машины взобралась на подоконник, обняла руками колени и попыталась собраться с мыслями. Денег с собой брала минимум: требуется лишь консультация, а это не может иметь заоблачную цену. Узнаю, возможно ли, и сразу уйду. На «нет» и суда нет, а вот если вариант существует… Трудно представить.

Таксист, молодой прыщавый парень сонного вида, всю дорогу молча крутил баранку и высадил меня у покосившейся от времени пятиэтажки. Сверилась с адресом: тот самый дом.

- Ждать? – бросил таксист и сплюнул.

- Нет, спасибо.

- Тогда бывайте. Только тут, эта, водилы редко пасутся, случайно не наткнетесь. Телефон хоть есть, чтоб вызвать?

Меня умилило подобное беспокойство. Мужская забота в наше время такая редкость, что за нее становится неудобно и все время хочется благодарить.

- Есть, конечно. У меня тут бабушка живет, - буркнула первое, что пришло в голову.

Он бибикнул на прощание и неуклюже вырулил на трассу. Постояв минутку, я набросила капюшон и вошла в подъезд.

И как здесь только люди живут?! Чуть не растянувшись во весь рост, ухватилась за перила и тут же отдернула руку: кто-то вымазал их в мазуте. Пол загажен до невозможности, самым безобидным и привычным сором были раскисшие окурки. Стены пестрели откровенными признаниями пополам с трехэтажными матюгами. В воздухе стоял теплый, сладковатый запах накопленного за годы мусора. Я осторожно поднималась по лестнице, стараясь глубоко не дышать и ничего не касаться.

Площадка нужного этажа выглядела относительно чистой, а застоявшаяся вонь не казалась такой отвратительной. Выходит, здесь все же могут обитать приличные люди.

«Хороший знак, хороший знак», - уговаривала я себя, не решаясь постучать в потрескавшуюся от старости дверь. Всё мое существо возражало против этого места. Чувствуя, что еще секунда, и я трусливо удеру, мысленно обозвала себя тряпкой и постучала.

Никто не отозвался. Я выждала и постучала снова. Лишь после третьей серии ударов по ту сторону двери зашаркали тапочки.

- Кто тама? – прошелестел старушечий голосок.

- Я… мне… - как об этом скажешь? – Мне нужна помощь.

Молчание.

- Мне посоветовали обратиться к вам…

- И?

- Мария Васильевна Крамолова рекомендовала вас как знающего мага, - прошептала я в щелочку.

Испуганное пыхтение сменилось деловым.

- Идентификатор предъяви!

- Что, простите?

- Идентификатор магии. Или личности, - гаркнула старуха.

- Моей?

- Нет, моей! Марии Крамоловой, шляпа! - мне показалось, или имя главврача она произносила особенно тихо?

Недолго думая, сунула в щелку крамоловский листочек. Авось прокатит.

С минуту бабуля шебуршала бумажкой, кряхтела и бормотала.

- А попозьже прийти было нельзя? Шастают всё, шастают, сделай им то, сделай им это, - запричитала она, не спеша открывать. Понимающе хмыкнула: на бескорыстие и альтруизм надеяться не приходилось.

- Я заплачу.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы явить миру алчные глаза и острый носик.

- Правда? Не надуешь?

- Честное пионерское, - усмехнулась я, помахав перед ведьмой кошельком.

- Мамой клянешься? – вдруг поинтересовались из квартиры.

- Обойдетесь!

- Тогда ступай, откуда пришла! Кыш! Брысь! Фу! Убирайся!

Сумасшедшая! Впрочем, всем бабулькам позволительны милые шалости. Да и не собираюсь я ее надувать, значит, никто не пострадает.

- Хорошо. Клянусь золотой медалью Ульяны Сушкиной, что расплачусь с вами без обмана. Довольны?

Бабуся потерла сухонькие ладошки.

- Довольна, ой как довольна! Заходи, девонька, не стой на пороге!

Куртку, шапку и сапожки с меня буквально сдернули и, не позволяя осмотреться, потянули вглубь квартиры. С неожиданной для пожилого человека силой ведьма втолкнула меня в комнату, вошла следом и заперла за собой дверь.

- Это чтоб не убежала не заплативши! – пояснила старуха, скаля в улыбке беззубый рот. - Я женщина старая, догнать не смогу, так что сама понимаешь!

Кивнула, памятуя о милых шалостях. Пока бабулька плясала рядом, я успела осмотреть гостиную. Скромная, даже бедная обстановка: древние обои с какими-то цветочками, на полу – вылинявший, кое-где проеденный ковер, из мебели – диван, пара кресел, кофейный столик, шифоньер и советский телевизор на тумбочке. Забытые в кресле клубок и спицы, вышитые салфеточки, фотографии в рамках. Никаких трав, склянок с зельями и прочих магических прибамбасов в поле зрения не наблюдалось. От квартиры колдуньи, пусть и пенсионного возраста, волей-неволей ожидаешь большего.

- Не дворец, как видишь, но живем, - угадала мои мысли ведьма. - Ты не стесняйся, милая, садись. Я пока приготовлю всё.

Я послушно опустилась в кресло, не сводя глаз с суетящейся хозяйки. Бабушка – божий одуванчик, таким сразу уступают места в автобусах и пропускают вперед в очереди. Платочек на голове, кофта крупной вязки и цветастая юбка из лоскутков – точно с картинки сошла. Общее впечатление портили глаза – черные, цепкие, до невозможности хитрые, – и будто примерзшая к сухим губам ухмылочка.

Горка предметов на столе тем временем росла: колода карт, лист бумаги и ручка, подушечка с иголками, зеркало, кинжал с чеканной рукояткой, пучок остро пахнущих трав…

- Вот и все, пожалуй, - старуха чинно уселась в кресло, расправила юбку. - А теперь, девонька, расскажи-ка бабе Клаве, зачем ты к ней пожаловала?

- Если вы та, за кого себя выдаете, то должны знать это сами, - с вызовом ответила я.

- Знаю, милая, все знаю, - хихикнула колдунья. - И про ведьмака твоего знаю, и про любовь неудержимую, и про соперницу поганую, чтоб ей пусто, гадюке, было! Ничего от бабы Клавы не скроешь. Желанье твое заветное, пустое, глупое, тоже знаю... Вот только сказочку-то приятней из первых уст послушать, как считаешь?

Не обманула Крамолова, толковая бабуся. Только фиг я ей что расскажу, пусть обломается!

- Раз уж я плачу, то и условия диктовать мне, как считаете?

- Кто ж спорит, голуба моя, кто ж спорит? Не хочешь говорить, так не надо! – чересчур поспешно сказала старуха.

- Я рада, что мы поняли друг друга. А теперь, дорогая Клавдия… э-э-э…

- Можно просто баба Клава!

- Дорогая баба Клава, вы сможете мне помочь?

Ведунья вздохнула, извлекая из воздуха вставную челюсть, ловко приладила ее на место, причмокнула и только потом кивнула.

- Я-то могу, вот только понравится ли тебе жизнь такая?

Не обращая внимания на затопившую сердце радость, грустно улыбнулась:

- Какая? Не таскать продукты из супермаркета? - воровство среди магов идет по отдельной статье. – Людям помогать?

- Ага, и еще минутки считать да от анализов всю жизнь прятаться! – бабуля тактично умолчала о самом главном. - Только ничего не выйдет у тебя, зайка моя!

- П-почему? Вы же сами сказали…

- Знаю я, чего сказала! – рявкнула ведьма на притихшую меня. - Но ты ж как он хочешь быть, Светленькой, а я могу сделать только Темненькой! Как тебе такой вариант, лапушка? Запретов меньше, зато за каждую капельку глотки перегрызать придется. Это я, конечно, утрирую, но поверь: подпитка нужна постоянная, а с каждым днем аппетиты всё больше и больше становятся.

Вот тебе и раз! Я недоверчиво уставилась на бабу Клаву, но та лишь скромно поигрывала ножичком.

- Заруби на носу, девонька: принимаю я один раз и на всю жизнь. Если счас откажешься, а потом раздумаешь, не отыскать тебе боле моей квартирки, так и знай! – промурлыкала она, поглаживая чеканную рукоятку.

Снежинка в дрожащих пальцах оставалась холодной: либо ведьма говорит правду, либо просто не желает мне зла. На мой карман она косилась с подозрением, сопела, но молчала.

- Ты думай, рыбонька, думай, а я пока карты кину, - подмигнула баба Клава. - Может, и надумаешь чего.

- Погодите! Разве вы не можете просто объяснить способ – за отдельную плату?

- Ишь чаго удумала! – сердито фыркнула старуха. Ее настроение менялось с удивительной скоростью. - Профсекретов не раскрываю, даже не проси!

- Только не говорите, что вы единственная, кто знает…

- Единственная, - отрезала она. - Не веришь – как знаешь, удерживать не буду.

Баба Клава освободила место на столе и принялась тасовать колоду, бормоча сквозь искусственные зубы. Карты как птички порхали в кривых пальцах, менялись местами; дама червей была выловлена из общей кучи и продемонстрирована мне.

- Вот она, красавица! Вокруг нее, непутевой, всё вертится!

На первую карту легло еще три. Колдунья перевернула их: три вальта – червей, треф и бубен.

- Эти голубчики рядом с тобой крутились, потому и выскочили, лишь мешают и путают. Одну лямку вчетвером тянули, только каждый – по свою душу да своими средствами. Этот, - ткнула она в вальта червей, - никак места найти не может, все на родню оглядывается. Много имеет – еще больше посеет. Люба ты ему, только не по пути вам, не встретитесь боле. Этот, бубновый, сам себе на уме, лезет везде, но с его стороны не жди беды. Ну а этот, - валет треф ухмылялся в черные усы, - как был дурак дураком, так всю жизнь и останется. Добрый, правда, но проста-а-ак.… Зря мамка молодца Ванькой не назвала, в самый раз было б, - рассмеялась старуха. - В случае несчастья какого зови их, помогут и много не возьмут.

Теперь вальты лежали в ряд, слева от червовой дамы. Колода продолжала мелькать, выпуская на волю еще три карты: дамы треф, пик и бубен. Баба Клава взяла бубновую.

- Соперница твоя, змеюка подколодная. Мечется чего-то, мечется, было счастье – ушло счастье, была любовь – завяли помидоры! Даром своим тяготится, вот и кровь портит. Выскочит она, девонька, когда ждать не будешь, укусит пребольно. Только кто из вас вверх возьмет, не знаю, молчат карты - я молчать буду.

Дама треф выше вас всех стоит, царицей величается. Такая же царица, как я – гусь лапчатый! Собака на сене, сама не ест и другим не дает. Думает, обхитрила, но не тут-то было. Что посеешь, то и пожнешь, в нужный час не отыскать ей защитника. Яблоко от яблони недалеко катится.

Дама пик – черная душа, враг ваш заклятый. Семь бед – один ответ. Во мраке, как рыба в синем море, плавает, окроме себя никого не признает. Козни строит, замысел черный лелеет. Люди ей – мошкара, прихлопнет и не обернется. Не связывайтесь с ней, лапушка, целее будете!

«Мы еще посмотрим, кто кого прихлопнет» - я без восторга взглянула на пиковую даму, олицетворявшую, без сомнения, Крамолову. Мысль стать Темной колдуньей на миг показалась очень даже соблазнительной.

- Первый сброс был на друзей, - бормотала старуха, - второй – на врагов, третий будет на любовь. Р-р-раз!

На столик посыпались шестерки, семерки, восьмерки, десятки… Баба Клава охнула.

- А ну брысь отсюдова! Кыш, кому сказала! Дармоеды! Красивая ты, девка, вот и повылезали. Пшли отсюдова, пшли!

Куда там! Карты бестолково ползали по столешнице, падали на пол, спеша забиться в укромные щелки. Я успела ухватить за краешек бубновую десятку.

- Приятель институтский, - хмуро пояснила ведьма, свистом подзывая «беглецов». - Ходил за тобой, ходил, а в итоге от ворот поворот получил.

- Сашка? – в душе шевельнулось чувство вины.

- А я знаю? Сашки-Аркашки-Ивашки. Многих влюбить успела, а сама теперь только созрела.

Продолжая бормотать, баба Клава сняла еще две карты; остаток колоды исчез в карманах цветастой юбки.

- Мне перевернуть али ты подсуетишься?

- Лучше вы.

- Клиент всегда прав, - пожала плечами бабуся. - Король треф, король червей. Начнем с последнего, что попроще: мужик хороший, справный, добрый, дури в голове немного и, главное, ко все этим шарам-бурам не причастный – такие нынче на дороге не валяются. Любить будет, ценить будет, на руках носить; дом полная чаша, милые бранятся – только тешатся. Одна беда: шибко ревнивый, всё «где да как да почему» терзать станет.

Второй… ох-ох-ох-ох-ох, нелегко тебе здесь будет, рыбонька. Как белка в колесе вертится, везде успеть пытается, а толку – чуть. За двумя зайцами погонишься – от обоих получишь! Тяжко ему, дураку, сам виноват – ценности определи, и шито-крыто будет. Спеси б поменьше, осторожности побольше. Головка на плечах светлая, но больная, ногам покою не дает… Любить любит, но боится: тебя боится, за тебя боится, судьбы, что вам обоим уготована. Сорвется однажды – всю жизнь себя корить будет…

Ведьма одним махом сгребла карты в кучу, спрятала в кулачке и выжидающе уставилась на меня.

- Что, лапушка, угодила тебе баба Клава?

- Угодила, - буркнула я, - много слов и не по делу. Про самое главное даже не заикнулись…

- И-и-и, милая, когда ж это дамы с королями самое главное-то говорили? – протянула бабуся, потирая ладошки. - Они, если хошь знать, будущего не предсказывают, так, возможности и вероятности. А решения человечек сам принять должен, благо, головушка на плечах – чай не капусты кочан. Кстати, - продолжила она, помолчав, - в качестве бонуса могу на деточек бросить…

- Не надо! – поспешила отказаться я. - И вообще, я пришла к вам не за этим.

Старушка перестала улыбаться.

- Что же ты решила?

- У меня с собой нет крупной суммы…

- Осилишь даже с пятью копейками в кармане! Одно слово: да или нет?

Глубоко вдохнула. Всё обернулось не так, как планировалось, совсем не так! Перед внутренним взором качались извечные чаши весов, вверх-вниз, вверх-вниз.… Наконец, одна из чаш с громким лязгом рухнула на пол. Я зажмурилась и прошептала:

- Да.

***

- Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети, - поведал механический голос -дцатый раз подряд.

- Хватит издеваться над девушкой, - посоветовал Печорин, вальяжно развалившись в кресле с привычной фляжкой в руках. Посетителей на горизонте не наблюдалось, поэтому он позволил себе расслабиться.

- Что ей сделается, роботу? – Воропаев не спешил сдаваться, снова и снова набирая номер.

- Я про Соболеву, - уточнил вампир. - Ну опоздала разок, с кем не бывает? А то, что телефон вне зоны доступа, вообще ни о чем не говорит.

- Думаешь?

- Ага-с, - Печорин зевнул и потянулся. - Клык даю, стоит сейчас твоя ненаглядная на остановке, ждет маршрутку и знать не знает, что водитель, падла, аккурат к сегодняшнему утру ушел в запой. Бедная девочка мерзнет, злится, а у сотика как назло села батарейка. Или дома его забыла – тоже вариант. Так что выдыхай, сын мой, и оставь в покое аппарат и его абонента!

Печоринская версия казалась добротной, реальной и вполне логичной, только…

- Что-то здесь не сходится, - рассуждал вслух Воропаев. - Вера без телефона из дома не выходит, а чтоб уж зарядка сдохла…

- Верочка, в отличие от здесь присутствующих, человек. Читай по губам: де-вуш-ка, им позволительно опаздывать и забывать дома мобильники. Это, если хочешь знать, даже нормально и говорит о стандартном мышлении, своевременном развитии и правильной работе головного мозга.

- Ой, лучше молчи! Психиатр упырский! – отмахнулся зав. терапией, пытаясь прогнать тревожные мысли. Воображение услужливо подбрасывало картинки, одна другой ужаснее.

- Я всего лишь пытаюсь помочь, - обиделся вампир. - Кто ж виноват, что твоей интуиции не сидится не месте?

- Ты прав, ты прав, - Артемий машинально достал ключи от машины.

- Куда это ты намылился?

- Не явится через полчаса – поеду искать.

- Валера, ты больной?! – округлил глаза Печорин. - Она, может, только этого и добивается! Сидит где-то и ждет, отомстить хочет за обманутые надежды. Не поддавайся на провокацию!

- Больной здесь ты, - он набрал номер снова, наудачу. Аппарат вызываемого абонента выключен. - Кто угодно, только не Вера.

- Все бабы одинаковые. На твоей могиле напишут: «Ушел в расцвете», - беззлобно заявил Печорин. - Кто-то еще поет о «чисто деловых отношениях»! Стоит ей припоздниться, у тебя душа болит. Ничем хорошим это не закончится, предупреждаю…

– Есть у меня мыслишка, - добавил стоматолог немного погодя. - В соболевском районе один чел живет. Забавный мужик, Эдвардом кличут. Короче говоря, этот самый Эдвард видит твою ненаглядную каждое утро, чуть ли не до работы провожает: она на маршрутке – он на «Жигулях». Сечешь?

- Еще бы! Можешь спросить?..

- Попробую. Так-с, набираем номерок, включаем «громкую» связь и вуаля! Алё, Эдвард?

Громовой голос с сильным акцентом прорезал тишину:

- Здравствуй, дарагой!

- И тебе не хворать! Слушай, брат, тут такое дело…

- Падажды с дэлами, дарагой! Сто лет тибя не слышал! Как жизнь маладая, всё трудишься? Вот вечно ты, мил чалаэк, трудишься! Я тибэ поражаюсь! Ты кагда кушать успеваешь?

- Ох, Эдвард, покушать мне удается не всегда, - вздохнул Евгений, под грозным взглядом Воропаева отключая «громкую» связь. Напрасный труд! Могучий голос Эдварда надрывал динамики с той же силой.

- Не, дарагой, так дэла не дэлаются! Я тибэ скока раз павтарял: гастрыт адреса не спрашваэт…

- Знаю-знаю, не забыл… Эдвард, вопрос жизни и смерти: девушку, которая по утрам маршрутку ждет, помнишь?

- Канэшно, как такую забудэшь! Красавыца, голос как горный мед, фыгуркой лоза, лыцом… карочэ, нэ был бы трижды жэнат, украл бы давно, - мечтательно поведал собеседник и тут же спохватился: - А что стряслось?

- Да видишь ли, на службу не пришла. Мы тут волнуемся: нет ее и нет…

- Как нэ пришла? Пачэму нэ пришла? На моих глазах в машыну садылась, каторая ее около дома ждала…

- Погоди-ка, - удивился Печорин, покосившись на Артемия. Тот лишь плечами пожал. - В какую такую машину? Не такси?

- Вэрно, вэрно, таксы. На час раншэ, чем абычна, уехала. Я ищо сибэ сказал: какой харошый дэвушка! Отвэтствэнный!

- А куда уехала, не видел?

- Извини, мил чалаэк, нэ видел. Кагда найдётся наша красавыца, пазванишь мнэ?

- Обязательно, Эдвард. Спасибо за помощь, - стоматолог бросил трубку. - Ты сам все слышал. Куда могла намылиться наша красавица?

- Понятия не имею. С чего ты взял, что этому Эдварду можно верить? Кто он вообще такой?

- Джигит, натурально, - улыбнулся стоматолог, - а по совместительству скромный вампир. Я ему, Темыч, как себе доверяю. Он Соболеву еще в день ее приезда приметил. До дома провожает чтобы всякая шваль не цеплялась, представляешь?

- Если честно, не очень, - Воропаев потер переносицу. - И почему он Эдвард, раз джигит?

- Эх, друг мой, всё просто, как третья положительная: его зовут Эдик. Эдвард – как раз для нашей организации, не находишь?

Артемий ничего не ответил, скомкано попрощался и почти бегом покинул кабинет. Оставшись в одиночестве, Евгений Бенедиктович включил бормашину. Под привычное визжание думалось легче.

- Если Верочка успела объявиться, я ей не завидую. Совсем не завидую, - поделился он с аппаратом.

***

Ведьма расплылась в фальшивой улыбке, достала из воздуха бумагу и ручку и сунула мне.

- Пиши.

- Это еще зачем? – нахмурилась я. - Вам требуется расписка?

- А как же, милая? – заговорчески подмигнула бабуся. - Это чтоб не надумала обмануть бедную старую женщину. Как бюрократы говорят? Без бумажки ты… мнэ-э… небезызвестный продукт жизнедеятельности, вот!

- Я не собираюсь вас обманывать, - подвигать к себе бумагу не спешила, - но ведь прежде стоит обговорить условия сделки.

- Да какие там условия? – отмахнулась баба Клава, пряча алчно блеснувшие глазки. - Я выполняю заказ, ты расплачиваешься по тарифу.

- Вот! – торжественно объявила я. - Тариф вы мне так и не озвучили. Сколько?

Денег было не жаль, но старуха с неожиданным отвращением уставилась на кошелек, будто перед ней материализовался тот самый продукт жизнедеятельности.

- Ты, милая, кажись, надуть бабулю решила?! – всплеснула она сухонькими ручками. - Кому сейчас ваши бумажки-кругляшки нужны? Мусор один! За ведьмину работу иной валютой платят.

Хорошо, что не успела взяться за расписку!

- У меня ничего нет.

- Вреш-шь, есть!

- Честно, нет, - раздраженно отозвалась я.

- Есть, есть, - настаивала ведунья. - Молодость, красота, удача, счастье, трудолюбие, - загибала сухие пальцы баба Клава, - а, главное, Сила Жизненная. Ею, родимою, всё и меряется. На красоту и счастье твои посягать не буду, а вот Силой изволь-ка поделиться.

…через прикосновение можно получить доступ к Жизненной Силе. Правда, это как раз-таки и порицается.

- Потому что наносит наибольший вред?

- Именно. Раз перескакиваем с пятого на десятое, поясню сразу. Срок жизни каждого из нас определен, с этим ничего не поделаешь. Подключаясь к Силе, выпиваешь не просто секундную энергию – ты вытягиваешь из человека года. Некоторые в пятьдесят выглядят на двадцать пять, а некоторые – наоборот. Одна из причин такой несправедливости…

Я сидела как громом пораженная. Бизнес, говорите? Способ заработать?

- Ты понимаешь, о чем я, верно? – по-змеиному прошипела старуха, вмиг переставая сюсюкать. - Вот и решай: стоит ли любовь всей жизни нескольких лет, или не любовь это вовсе?

Бежать отсюда, бежать, пока не поздно! Он ведь никогда не примет меня в роли ведьмы, тем более – Темной. Это неправильно, мерзко, аморально…

- Что, жалко годков? Вот когда человечек проявляется, не сладкими речами, а делами, - подзуживала баба Клава. - Ведьмой станешь – с лихвой время вернешь, краше прежнего будешь. Жить вечно сможешь, пока род человеческий на земле не иссякнет.

- Вечно жить, говорите? – оказывается, я не разучилась смеяться. - Триста лет и не днем больше.

- Ой, жадная! А тебе трех веков, чай, недостаточно?!

Баба Клава выплюнула какое-то страшное, неразборчивое слово… и вскрикнула. Картины на стене вспыхнули белым пламенем, огонь в мгновение ока переметнулся на обои.

- Стой! Стой!

С прискорбием заявляю: сквернословит эта бабушка почище всех грузчиков, сантехников, гасторбайтеров и прочих знатоков русского языка вместе взятых. Да я таких слов не знаю!

- Вот же…! … … недоделанный! – вопила она, разобрав чью-то родословную до прародителей. - Понавешал! Защитил! Умный самый …!

Защитное поле в действии. Пустячок, а приятно. Я улыбнулась, ощущая знакомое присутствие. Не забыть после поблагодарить, он не обязан был этого делать.

В квартире стоял резкий запах паленого и старого лака. Баба Клава распахнула все окна и, впустив в квартиру морозный воздух, выгнала запах сквозняками. К магии она почему-то не прибегнула, обои так и остались обугленными.

- Убирайся, пока я тебя не убила!

- Крамолова будет счастлива. Она послала к вам в надежде, что я не вернусь ведьмой или не вернусь вообще, - подхватила сумочку, сделала крохотный шаг к выходу. - А говорила, что терпеть вас не может. Выходит, зря.

Спокойно подойти к двери, взяться за ручку…

- Постой, деточка, куда же ты? – всполошилась колдунья.

- Разве не вы велели мне убраться? Вот я и ухожу.

- Ну прости, прости клячу старую, погорячилась маленько, - запричитала она, буквально таща меня обратно к креслу.

- Значит, поможете? – усмехнулась я.

- Помогу, помогу. Только расписка-то всё равно нужна, по протоколу положена, - огорченно вздохнула бабуся.

- Раз нужна, напишу. Диктуйте.

- Форма изложения вольная, но если требуется… Пиши: «Я, фамилия-имя-отчество, год рождения, желаю воспользоваться услугами Лукоморьиной К.Д., принимаю все нижеперечисленные условия и обязуюсь честно оплатить оказанные мне услуги. Подтверждаю, что не имею к вышеупомянутой гражданке Лукоморьиной никаких претензий и в случае возможных недоразумений не намерена призывать ее к ответственности, а также не настаиваю на возмещении возможного ущерба…», - как по книжке тараторила она.

- Подождите минутку, - напряглась я. Ручка замерла над бумагой. - Какой еще «возможный ущерб»?

- Формальность, чистая формальность, лапушка, чтобы не нарушать отчетности, - залебезила старуха, пряча хитрые глазки. - Фирма веников не вяжет! Сколько на свете живу, недовольных не было! Благодарили только, чесслово!

Смотрите мне, гражданка Лукоморьина, в случае чего одна-единственная расписка роли не сыграет.

- …число-месяц-год. Подпись. А теперь давай пальчик, чтобы всё чин-чинарем было!

Я охнула, когда баба Клава глубоко проткнула мой палец цыганской иглой, притворно зацокала и приложила ранку под подписью.

- Вот и всё, милая, - противно оскалилась старуха. - Теперь хошь-не хошь, а заплатить придется. Но о результате труда моего не пожалеешь, слово потомственной ведьмы! Теперь отдохни, голуба, пока баба Клава все приготовит.

- Погодите, а условия?

- Только одно: никому не говори, где я живу, лады? – она ущипнула меня за щеку. Правая половина лица полностью онемела.

Старушка отперла дверь и, хихикая, умчалась на кухню. В квартире что-то звенело, гремело, лязгало и падало; треск искр сменялся нечеловеческим ревом, а тот, в свою очередь – бьющим по ушам визгом. Запахло гарью и паленой проводкой, весь дом сотрясали слабые, но вполне ощутимые взрывы.

- А-а-апчхау!!! Пчхи-хи-кхи! Вот пакость-то! – простонали из кухни. - Чтоб я хоть раз еще эту дрянь готовила?! Но для дела, для дела… Овчинка стоит выделки, ох стоит! Долг платежом красен!

Всё разом стихло, только люстра продолжала раскачиваться и мелодично звенеть подвесками. Баба Клава, как ни в чем не бывало, проскользнула в гостиную, вновь заперла дверь и устроилась напротив меня.

- Маленькие технические неполадки, - проскрипела она и кашлянула пару раз. - А вот то, за чем ты пришла.

На ладони колдуньи лежал прозрачный флакончик размером с грецкий орех, наполненный бледно-лиловой жидкостью. Я потянулась к нему, но бабуля ловко отдернула ручку.

- Куды лезешь, девонька? Сначала стулья!

- Мне сесть, лечь, встать? – голос не подвел, но коленки предательски дрожали.

- Протяни руку.

Стоило ведьме ухватиться за мое запястье, как ее ощутимо ударило током. Мы обе слышали треск разряда.

- Уй! Не пускает, - пожаловалась старуха. - Скажи, чтобы успокоилось, если совсем убрать нельзя. Должно послушаться.

- Как?

- Просто позови.

Пускай не с первой и даже не с пятой попытки, однако мне удалось войти в контакт с магией. Она напоминала золотистое сияние, которое можно не только увидеть, но и пощупать. Она была рада мне, вот только наотрез отказалась впускать старуху. Недовольство поля чувствовалось где-то на грани сознания. Привычное «Нельзя! Не надо!» вызвало лишь грустную улыбку. Пожалуйста, я тебя прошу! Хотя бы ненадолго. Она не сможет причинить вреда, ведь ты рядом.

Сияние полыхнуло и... освободило крохотный участок у запястья в пару сантиметров толщиной.

- Лишнего не возьму, не бойся, - прошелестела ведьма, - не стоит оно того.

Она вцепилась в мою руку, закрыла глаза… Ни заклинаний, ни огненных знаков, ни раскатов грома. Почуяв неладное, я рванулась, но меня будто удерживали в кресле. Сухие шершавые пальцы давили всё сильнее, вытягивая чужую жизнь. Ни боли, ни головокружения – ни-че-го, только внезапно нахлынувшая тоска. Отчаяние.

Поле отшвырнуло старуху прежде, чем она успела оттолкнуть мою руку.

- Злобное какое! – баба Клава погрозила пустоте кулаком. - Честных сделок не признаешь?

Она вложила мне в ладонь пузырек и вытолкнула из квартиры.

- Иди, милая, и про условия не забудь. Выпьешь дома, когда одна окажешься, не позже следующих суток. Проснешься уже другой, - ведунья помахала на прощание, крепко прижимая к себе прикрытую резиновой крышкой непонятную банку. - Привет всем передавай, особенно Дашеньке…

Вытирая слезы, я вышла из подъезда и побрела к остановке. Мороз больно хватал за мокрые щеки, пришлось набросить капюшон. Прислонившись к стене дома, достала зеркальце. Не постарела совсем! Не знаю, сколько лет из меня выкачали, но морщинок не прибавилось.

Включила телефон и ужаснулась: без двадцати двенадцать! Я просидела в логове старой ведьмы почти пять часов! Контрольным выстрелом стала смс-ка: «Вам звонил абонент такой-то» и время последнего звонка. Сорок три непринятых вызова.

***

Такси резво домчало меня до больницы. Водитель, пожилой, усатый, с блестящей лысиной, болтал без умолку, называл «дивчинкой», слушал классику и дымил на весь салон. Я съежилась на заднем сиденье и закрыла глаза. Окружающий мир пролетал мимо побочным фоном, а защитное поле, к которому я отчаянно взывала, хранило зловещее молчание. Обиделось, наверное. Есть за что.

Расплатилась с таксистом, выбралась из машины, вошла в здание больницы, поздоровалась с завхозом Антонычем – всё на автопилоте. В коридоре наперерез мне бросился Печорин.

- Ты где шастала?! – вампир дернул меня за локоть и бесцеремонно поволок куда-то.

Как оказалось, в ординаторскую.

- Вернулась! – прорычал он в трубку. - А шут ее знает, не сообщала! Ждем!

- Соболева, ты… у меня слов нет! – он плюхнулся рядом на диван. - Мы думали, тебя сожрали в темном переулке! Где ты была?

- Перестаньте орать! Мы с вами на брудершафт не пили, и не ваше дело, где я была.

- Будешь сама ему объяснять, - немного остыл стоматолог. - Он уже собирался к твоим предкам заявиться, у вас трубку никто не брал.

- А дома нет никого, - безжизненно отозвалась я. - Папа уехал, мама в гостях в Нижнем, Анька в школе…

- Будешь сама объяснять, - повторил Евгений Бенедиктович.

Воропаев примчался минут через десять-пятнадцать. Думала, удавит на месте, но нет.

- Вы в порядке, - устало выдохнул он.

- В полном. Отсутствовала по личным причинам, можете сделать мне выговор…

- Без советов обойдусь, - буркнул Артемий Петрович.

А что еще он мог сказать? Отчитать за выключенный телефон? Ситуации бывают разные. Отругать за то, что не предупредила? А он мне, простите, кто? Не мама, не папа и даже не троюродный дядюшка.

Почувствовав ментальное прикосновение к ауре – проверял, всё ли в порядке, - возмущенно зашипела:

- Да отстаньте вы со своей магией! Надоели!

Воропаев не обиделся, скорее, удивился.

- Вы чувствуете меня?

Захотелось крикнуть, что после упрямого поля это как раз плюнуть, но я промолчала.

- Оставляю вас, - хмыкнул вампир, - посуду, просьба, не бить: она не казенная.

Вздрогнув от громкого звука, поднялась с дивана и надела халат.

- Кто там у нас по списку, Радищева с пневмонией? Идем к Радищевой, - бодро заявила я, собираясь сбежать по-быстрому.

- Вера Сергеевна, что с вами происходит?

- Ничего. Я прошу прощения за опоздание и обещаю наверстать упущенное. Остаюсь на дежурство, хоть на всю неделю…

- Не надо таких жертв, - прервал он меня, - просто скажите, где вас носило эти четыре часа.

- Личные причины, я же сказала.

В ординаторскую прокрались Сева и Жанна. Увидев нас, они одинаково смешно изменились в лицах.

- Ой, мы, кажется, помешали, - молодой терапевт уставился в пол.

- Вовсе нет, Романов. Я уже ухожу, - прощальный взгляд Воропаева прожег меня насквозь, - Соболева, во время перерыва зайдите ко мне.

- Пренепременно.

Проигнорировала вопросительный прищур Жанны и, усевшись за стол, принялась делать выписки из нехуденькой карточки Радищевой. Любопытное сопение сладкой парочки действовало на нервы, но вскоре и они ушли.

Убедившись, что поблизости никого нет, я поплотнее прикрыла дверь и достала пузырек бабы Клавы. Либо сейчас, либо никогда: во время перерыва его просто-напросто конфискуют. Выпью и проснусь другой? Не верится. Вот она, судьба, холодит ладонь. Прости, что нарушила своё обещание. Так будет лучше, я знаю. Чувствую почему-то. На всякий случай коснулась амулета – холодный, защита тоже спокойна, не колеблется. Значит, пьем. Твое здоровье!..

Ну и гадость! Меня едва не вывернуло наизнанку, но желудок мужественно выдержал испытание. Срок действия не обозначен, чего ждать – неизвестно. Выждала для верности пять минут. Дискомфорт вроде пропал, значит, идем к Радищевой.

Подняться с дивана помешала нахлынувшая тошнота. Что за?.. Без сил рухнула обратно, ставшее ватным тело не повиновалось. Пузырек выскользнул из онемевших пальцев. Застонав от мерзкого чувства внутри, согнулась в три погибели и сползла на пол. Сознание уплывало постепенно, толчками. Последней мыслью почему-то было: «Представляю, что скажут дома…» Я дернулась и провалилась в небытие.

Глава двадцатая

Спящая царевна

…В том гробу твоя невеста…

А.С. Пушкин.

Мать обрадовалась ему, словно не видела целый год. Она всем так радуется. Слушая ее мягкий напевный голос, Воропаев постепенно приходил в себя. Глодавшая его тревога пополам с раздражением сменилась привычным рабочим настроем, а всё то, что привычно, волей-неволей успокаивает.

«Вернулась в целости-сохранности, и то хорошо. До чего же упрямая девчонка! Давно ли глядела на мир кроткими глазами? А тут – на тебе! – характер имеется, да еще какой. Сборник ребусов, - вспомнил зав. терапией давнюю ассоциацию. - Ну ничего, Вера Сергеевна, наш гордый «Варяг» врагу не сдается. Оч-чень серьезный разговор я вам гарантирую».

- Артемушка, я домой хочу, - вернула с небес на землю мать. - Зачем мне здесь бока отлеживать? В конце концов, отдохнуть и дома можно…

- Ма, потерпи немного, - ласково отозвался он, - курс до конца пройдешь, и сразу домой. Пашка, кстати, просился навестить, после садика должны заглянуть. Ты не против?

- Конечно-конечно, пусть приходят! – оживилась ответственная бабушка. - Вы там без меня не голодаете? Галя не всегда успевает готовить…

- Мать, не начинай! Не первый день живем, - Артемий по привычке взглянул на часы.

- Ждешь чего-то? – догадалась Марина Константиновна. - Вот и Верочка такая же: не сидится ей на месте, всё умчаться норовит. Дела, дела…

- Верочка - это которая, Соболева? – зачем-то переспросил Воропаев. Будто в его отделении существовала другая Верочка!

- Фамилии я не знаю. Худенькая, светленькая, она еще практику проходит. Хорошая девочка, добрая, только глаза грустные, нет-нет, а пробежит по лицу тень. Может, у нее несчастье какое?

Ага, одно сплошное несчастье, имя которому Юность Упрямстьевна Воображанова, а источник – он сам. Головокружительные перспективы, во всех возможных смыслах!

- В общем, гражданка Лавицкая, самочувствие в норме, давление в норме? Курс лечения продолжаем, и не смотрите на меня так!

- Почему ты не стал архитектором, адвокатом, инженером, на худой конец? – привычно вздохнула мать. - Плохо я тебя воспитала.

- Не надо драмы, мы хорошо питаемся... О, вовремя напомнила: тебе чего-нибудь привезти?

- Куда еще?! – она открыла забитую продуктами тумбочку. - Соседки объелись и просят пощады. Хоть в столовую сдавай.

- Обойдется столовая. Ладно, ма, мне пора, часам к шести забегу. Режим не нарушать!..

Мобильник в кармане заорал одновременно с ворвавшейся в палату Оксаной. Не вошедшей, не вбежавшей, а именно ворвавшейся, как какой-нибудь тайфун «Милисента» в Соединенные Штаты Америки.

- Артемий Петрович! Там, там… - задыхаясь, пролепетала женщина, - у нас…

- А не пойти бы вам, Мария Васильевна? – едва слышно буркнул Воропаев, отключая телефон. - Успокойтесь, Оксана Александровна, и говорите толком. Что случилось?

- Там… там в ординат… Соболева… того…

Он не помнил, как промчался через всю больницу, до ординаторской и буквально отшвырнул бестолково суетящихся коллег. Людей набилось множество, и все пытались привести в чувство лежавшую на диване Веру. В помещении стоял резкий запах нашатыря: Толян ненароком опрокинул бутылочку.

- Она вроде не дышит… - клацнул зубами Сологуб.

Не поддаваясь охватившей народ панике, Артемий нащупал пульс. Слабый, но есть. Грудная клетка еле-еле двигалась: девушка дышала. На первый взгляд, банальный обморок, внешних признаков инфаркта, инсульта, сердечного приступа и прочего не наблюдалось.

- Романов, нашатырь! Все лишние – брысь!

Пузырек с нашатырным спиртом ему протянула Жанна, но никто не ушел. Стоит за спиной толпа баранов с круглыми глазами, в основном медсестры-первогодки да любимые интерны. Лопочут в панике, врачи! Разбавляла толпу неизвестно откуда взявшаяся тетя Зина-уборщица.

- Я сказал, пошли вон!

- Нашатырь не поможет, Артемий Петрович, - Сологуб. - Ничего не помогает. Мы уже двадцать минут бьемся…

- А РАНЬШЕ НЕЛЬЗЯ БЫЛО СКАЗАТЬ?!

Вера на внешний мир не реагировала, только дышать стала жестче, тяжелее. Воропаев подхватил ее на руки (уже практически привычное для него действо) и, на ходу раздавая распоряжения, понес в ближайшую «одиночку». Приходилось идти небыстрым ровным шагом: любое резкое движение доставляло девушке боль, по меловому лицу то и дело пробегала судорога. Держись, только держись! Дыши!

Он на автомате проверил ауру. Разодранная в клочья, она пылала конвульсивным, пронзительным светом – так ведет себя лампа накаливания, прежде чем перегореть. Края почти потухли, лишь центр продолжал полыхать. Если погаснет совсем – кирдык.

В крохотной одноместной палате Воропаев осторожно опустил Веру на кровать, а сам уселся на единственный стул. Жуткое состояние ауры стояло перед глазами, мешая сосредоточиться. Первым делом следует остановить угасание, всё остальное ждет.

Защитное заклинание, потребовавшее немало времени и сил, было сметено другой, более могущественной силой, поэтому и не сработала тревога… Он подумает об этом после, не теперь… «Штопка» ауры – он никогда не был силен в этом и по неопытности цеплял «за живое», причиняя девушке еще большие муки. Прости меня, родная, я не нарочно. Потерпи, сейчас это закончится.

Всё, что ему удалось сделать, это ненадолго остановить разрушение. Дыхание Веры выровнялось, но оставалось таким же слабым, едва уловимым. Крохотная победа стоила Артемию львиной доли резерва магии, а ведь предстояло еще очень многое.

Ввалившийся интерн Малышев даже не подозревал, какой жуткой смерти сумел избежать.

- Артемий Петрович…

- Что еще случилось?

- Мы тут под диваном нашли, укатился, наверное, - ковшеобразная лапища интерна что-то сжимала. - Короче, вот. Хрен его знает, чо такое! Посмотрите, вдруг важное.

Пустой флакончик из-под духов или лекарства, без этикеток и надписей.

- Девчонки говорят, что не теряли, - прогнусавил Толян. - Выходит, Веркино…

- Спасибо, Анатолий Геннадьевич. Можно попросить вас об одолжении? – прибегать к внушению зав. терапией не рискнул. - Кто видел, что Соболевой стало плохо?

- Да те, кто был, и видели. Чо от меня-то требуется?

- Скажите им, что Вере стало лучше. Ничего серьезного, переутомление и как следствие обморок. Сюда дорогу забудьте. Спросят обо мне – скажите… ч-черт… что уехал по важному делу. Если возникнут проблемы, звоните, пишите, но ни в коем случае не приходите. Ясно?

Одним из главных достоинств Толяна, способным практически затмить недостатки, было умение не задавать лишних вопросов. Когда дело пахло жареным, простодушный интерн схватывал на лету. «Тормоза долго не живут», - считал Малышев, предпочитая быть газом.

- Как скажете. Я тогда пошел?

- Идите. Удачи.

Одной рукой удерживая холодную руку Веры, Артемий достал телефон другой. Заверил мать, что не произошло ничего серьезного, - та места себе не находила, - после набрал Печорина и попросил срочно зайти. Требовалась помощь не-человека.

От страха рвались на лоскуты внутренности, но голова работала четко. Ее отравили? Вполне возможно, быстродействующих химикатов пруд пруди. Предотвратить первую стадию не успели, попытаемся справиться со второй. Для этого нужно узнать природу яда. Вампир поможет. Для Воропаева содержимое склянки ничем не пахло, а пробовать на вкус не имело смысла. Печорин, как своего рода нежить, обладал сверхчеловеческим обонянием и мог что-либо учуять.

- Гадость какая! – чихнул вампир, обнюхав склянку. - Не знаю, что именно тут намешано, но сосновый пепел присутствует и… пчхи, на костный клей похоже! Точно, клей. Отравиться можно гораздо менее извращенным способом! Блин-блин-блин! А-апчхи! Желудок ей промывал?

- Пытался, не в буквальном смысле, конечно. Эффект нулевой, - Воропаев говорил спокойно, однако спрятал в карман дрожащую руку. Пока он рядом, Вера держится, но стоит ему уйти, связь с аурой прервется, и тогда…

- Есть еще вариант: судмедэкспертиза, но это долго. Можно попробовать обратиться к нашим, дернуть за старые ниточки, и результат будет известен через день-два, не раньше.

- Женька, как друга прошу, дерни! Я не смогу вылечить ее, если не буду знать от чего.

Печорин скептически изогнул бровь. В глубине души он не верил, что всё настолько серьезно. Опять женские штучки, будь они неладны!

Лежавшая без движения девушка вдруг тоненько вскрикнула и забилась в конвульсиях. Заговоры, способные облегчить боль, отлетали рикошетом. Лампочка под потолком глухо хлопнула и погасла. Артемий удерживал корчившуюся в муках практикантку, стоматолог приплясывал рядом, не зная, с какого боку подступиться.

- В холодильнике коробка… ампулы… дай одну сюда!

- А шприцы?

- На холодильнике!

Вера дернулась особенно сильно, и зав. терапией буквально рухнул на нее. Печорин нервно хехекнул, откусывая крепкими зубами «верхушку» ампулы. Он умел смеяться не вовремя и плакать невпопад, хотя первое с ним случалось, несомненно, чаще, чем второе.

- Держи ее, аккуратно!..

- Да не могу я, она вырывается! Бешеная какая-то!

- Ты вампир или кто?!

Общими усилиями им удалось обездвижить Веру, и Воропаев ввел ей двойную дозу обезболивающего. Пусть не сразу, но девушка перестала извиваться и затихла. Глядя на то, как зав. терапией укрывает одеялом обмякшее тело, немало повидавший на своем веку Печорин хрипнул:

- Машу ж вать…

- Не затягивай с экспертизой, о большем не прошу. Долго ей не вытянуть.

- Д-да. Уже звоню.

Он долго и упорно уговаривал кого-то по телефону, с одной и той же монотонной интонацией. Собеседник рычал на него, он рычал на собеседника. Артемий уловил несколько обрывочных фраз: «вопрос жизни и смерти», «как можно скорее», «в долгу не останусь».

- Два дня, не раньше, - подвел итог Бенедиктович, - они и так загружены, злые, как… как всегда.

- Спасибо.

- Что ты собираешься делать?

- Дожить до вечера, а там посмотрим.

- Я серьезно, - Печорин упаковал шприцы с ампулами, сунул их на место. - Тебя будут искать и найдут обязательно. Не сдашься по первому требованию – попрут отсюда со всеми вытекающими.

Вместо ответа Артемий поднялся со стула. Мгновение, и в «одиночке» стоят два совершенно одинаковых Воропаева, не отличишь.

- Дохлый номер! Ма Кра знает этот фокус, раскусит в два счета.

- Плевать. К Крамоловой он пойдет только в крайнем случае, а для остальных сгодится. В первый раз что ли?

- Ну, тогда сиди, если что – звони. Пойдем, служивый, трудиться на благо Родины, - кивнул вампир «Воропаеву номер два».

Тот презрительно фыркнул и первым покинул палату. Фантом хранил отпечаток личности своего создателя, а потому имел идентичные привычки, интонации, манеру поведения, походку и действовал так, как мог поступить в аналогичной ситуации его хозяин. Но радужные перспективы портило одно-единственное «но»: при тактильном контакте дольше семи с половиной секунд двойник переставал быть материальным и развеивался. Артемий – что греха таить? – частенько пользовался фантомом, чтобы побывать в двух местах одновременно. Однако чем больше двойников ты создаешь, тем сложнее их контролировать, и получаются они гораздо менее похожими на оригинал, поэтому здесь нужно соблюдать меру. Да и близких людей таким маскарадом не проведешь, они с ходу отличают фальшивку…

День тянулся медленно, секунды не отличались от минут, а часы вообще исчезли. Были периоды до Вериных приступов и периоды после: через каждые полтора-два часа она начинала метаться, стонать, корчиться от боли. Он и время-то теперь измерял в альтернативных единицах – приступах. И в ампулах из холодильника.

Передозировка препаратов могла привести к гораздо более ужасным (Воропаев усмехался про себя) последствиям, он был вынужден использовать малодейственную магию и держать девушку собственными силами. Лечение ауры, снятие боли, «звуконепроницаемость» палаты, фантом – резерв таял на глазах, оставляя взамен пустоту и тянущее ощущение под ложечкой.

«Вот она, универсальная, могущественная магия, безграничное волшебство, - с горечью думал Артемий. - Зачем она, если не поможет, когда ты нуждаешься в ней сильнее всего?»

Тело затекало от неудобного положения, приходилось вставать и ходить по палате. Он ведь никогда не сидел на месте, предпочитая бежать куда позовут, где он будет необходим, заниматься делом и приносить реальную пользу. Сохраняя идеальный порядок в документации, зав. терапией ненавидел бумажную волокиту. Вот и Верочка такая же: не сидится ей на месте, всё умчаться норовит. Вера, Верочка, что же ты наделала? Ради чего?

Не стоило быть гением, чтобы понять: Соболева выпила добровольно, никто не вливал в нее яд силой. Знала ли, что именно пьет? Наверняка. Сумела достать где-то подобную дрянь и, не колеблясь, выпила. Или колеблясь? Ему не узнать об этом. Хотя какая теперь разница?

Немало времени Воропаев убил, «прощупывая» девушку так и этак. Защиту смел кто-то (или что-то), растворил, не оставив следов – теперь в возникновении яда сомневаться не приходилось: изготовлен существом, знающим в этом толк, опытным колдуном или ведьмой… Сердце заныло от страшного прозрения: не получив помощи от него, Вера нашла ее у кого-то другого. Думала, что нашла…

- Ненормальная! Больная! Истеричка! Совсем чокнутая! Эгоистка паршивая!

Услышь она его, вероятно, поделилась бы тезисом о субъективности, несправедливости и предвзятости данного суждения, в своем обычном духе. Он что есть силы укусил себя за руку, чтобы не завыть, как волк на луну. Вой рвался из нутра, не из горла даже – из кишок. Боль отрезвила ненадолго и как раз вовремя: девушку накрыл новый приступ.

***

Малышев выполнил свое обещание – в палату так никто и не пришел.

Ночь принесла на крыльях выбор: не спать совсем, не оставляя Веру ни на секунду, либо позволить себе подремать перед самым рассветом, чтобы восстановить те крохи Силы, необходимые для поддержания заклинаний и контроля над двойником, ведь завтра предстоит делать нового. Кто знает, как яд поведет себя ночью? В итоге Воропаев решил не спать пока хватит сил, а если станет совсем туго, задействовать неприкасаемый источник – преобразовать в магию Жизненную Силу. Он подивился собственной никчемности: играючи выдерживать ночное дежурство, по возможности два, и спечься к концу первого дня. Артемий презирал себя за эту слабость. Организм деловито отключал анализаторы, готовясь ко сну. Он устал и хотел спать… Просыпайся, безвольная ты скотина! Встал и пошел!

Воропаев задернул занавески, заменил лампочку – слабый импульс погоды не сделает. Лицо Веры в тусклом свете казалось безжизненным, словно картонным, светло-русые волосы разметались по подушке. Даже на грани между жизнью и смертью она была красива. Нет, не той общепринятой, «кукольной» красивостью, за которой обычно ничего не стоит, а своей особой, не похожей на остальных трогательной красотой. Совершенная. Чистая, наивная душа, по-детски непосредственная и эгоистичная. Полезла за луной с неба. Ребенок, блин. Дитё дитём. Ангел-вредитель…

Обиженный мозг, которому не дали прикорнуть, взялся за трансляцию воспоминаний.

Он ведь уже видел ее спящей, почти такой же беспомощной. Давно, в ординаторской, когда остался на дежурство, никого не предупредив. Решил, что хватит с него танталовых мук, пора выбить клин клином. Да кто она, в конце концов, такая, эта Вера Соболева, чтобы он, взрослый мужик, до онемения торчал под ледяными струями, как какой-то озабоченный мальчишка? Раньше он не знал, как это больно. Узнал. До сих пор стыдно.

В общем, тогда Артемий был настроен на перемены. Мысли в голову лезли самые крамольные (ежу понятно, кто тут постарался), а жалко… оно у пчелки. Она бы ни о чем не вспомнила, а он сможет преодолеть этот барьер и жить дальше.

В ординаторской горит свет, наябедничала полоска под дверью. Всё трудится. Ответственная… Он прекрасно открывал двери, не издавая при этом никакого шума. Но каково же было удивление Воропаева, когда вместо трудящейся в поте лица Веры Сергеевны он обнаружил просто Веру, мирно сопящую на диване и кое-как укрытую халатом! На столе громоздились документы, к которым едва ли кто-то притронулся, рядом остывала чашка с чаем. На блюдце сиротливо лежала зефирина в шоколадной глазури.

Эта зефирина его добила почему-то. Артемий потер лицо ладонями и беззвучно рассмеялся. Извращ-щенец! Как тебе литовский праздник Обломайтис? Рука-то поднимется на спящую? Или не рука…

Вера спокойно дышала под своим халатом, который практически сполз с нее, и, конечно, не подозревала о возможном покушении на девичью честь. Да что там? Вся решимость куда-то сразу испарилась. Подлец, ох, подлец! Смех один! Не будить же ее, в самом-то деле!

Воропаев присел рядом, зачем-то поправил на ней халат и «повесил буйну голову». Уходить он не собирался. Девчонка завозилась во сне, слегка толкнув ногой своего непосредственного начальника. И что он в ней только нашел? Костлявая, неказистая, личико маленькое, волосы не пойми какого цвета. Размер… хм, размер тоже далек от идеала. Девчонка-школьница, хотя и среди них встречаются вполне себе такие… сформировавшиеся экземпляры.

«Не пойми какие» волосы выбились из пучка, прикрывая маленькое аккуратное ухо и тонкую шею. Он потрогал эти прядки, не касаясь кожи. Мягкие, но точно крашеные. Соболева в своем уме? По доброй воле выбрать такой жуткий цвет… А глаза у нее – линзы, вблизи это хорошо видно.

Верина рука вдруг шевельнулась, поползла по дивану, будто что-то искала. И нашла руку Воропаева. Тот замер, готовый набросить невидимость.

- Это ты?

Забавно…

- Зависит от того, кого вы хотели увидеть. Формально, я это я.

Соболева улыбнулась. Не просыпаясь улыбнулась!

- Значит, ты. Ни с кем не спутать…

Она накрыла его руку шатром ладони. Вдвойне забавно…

- Ты мне давно не снился. Я скучала.

- Разве это сон? – вообще здорово, если она понимает, что спит.

- Конечно, сон, иначе быть не может, - отчетливо сказала девушка. – В жизни мы далеко, почти что на разных планетах.

Теперь понятно, за кого его приняли. За таинственного Александра Погодина, то бишь, за московского жениха. Но с каких это пор Москва – другая планета?

- Я на Марсе, ты на Юпитере? – пошутил Воропаев, чувствуя себя ужасно глупо. – Земля, Земля, я Марсоход-1…

- Не уходи! Это хороший сон. Не хочу просыпаться…

- Надо, Вера, надо. Родина-мать зовет. Это свинство – так внаглую спать на дежурстве.

- Но если я проснусь, ты уйдешь, - жалобно заметила сновидица.

- Вернусь на Марс. Не переживай, - Артемий слегка пожал ее пальцы, - я буду с тобой еще оч-чень долго…

О чем он только думает?!

«Ты будешь жить, слышишь? Хочешь того или не хочешь, но я тебя вытяну. Любой ценой».

Ближе к утру заглянул Печорин и без своих обычных шуточек предложил:

- Давай я подежурю, а ты подремай. Разбужу, если вдруг что.

- Не надо, всё нормально. Двойника видел?

- А как же? – вампир поскреб гладко выбритый подбородок. - Шарится по отделению, типа на посту, не просвечивает вроде… Она хоть как, держится?

- Без изменений, ни туда, ни сюда. То мечется, то замирает. Пробовал чистить интоксикацию – бесполезно, не реагирует.

- Я отдал ту штучку нашим, - поделился Евгений. - Хорошие ребята, толковые, обещали прислать итог завтра утром. Дотянете?

- Деваться нам некуда.

Воропаев встал, немного прошелся. Сидеть было неудобно, постоянно затекала спина.

- Слушай, не майся дурью, пойди приляг! До твоей обители две минуты от силы, успеешь прибежать, - безрезультатно взывал к нему Печорин. - Знаешь, после всего, что между вами было, ты просто обязан на ней жениться. Или назначить неустойку за потраченные нервы и здоровье.

- Да ну тебя, - махнул рукой зав. терапией.

- Не, я серьезно. Нельзя оставлять ее безнаказанной!

Остаток времени вампир вспоминал анекдоты, травил байки и даже описал в деталях знакомство с Верой в поезде.

- Как она Малышева выставляла, на всю жизнь запомню! Представь только: сидит такая хлипкая девица, перед ней – такой громадный амбал, и эта самая девица укатывает его морально. Я, говорит, признана вменяемой и в социальном плане неопасной… Эй, да ты спишь!

- Не сплю, - отозвался Артемий, - просто задумался. А с Малышевым по-другому никак, только давить интеллектом. Хотя он не дурак, просто качественно прикидывается.

Печорин умолк, покачал головой и продолжил бессмысленную болтовню.

К началу рабочего дня девушке стало хуже. Приступы повторялись каждые полчаса и длились дольше, чем раньше. Обезболивающее из холодильника подходило к концу, вампир предложил добыть нового, но Воропаев отказался. Нет смысла глушить боль, если не знаешь, как устранить причину оной. Ситуация складывалась тупиковая: состояние Веры требовало его постоянного присутствия, усталость – следствие магического перенапряжения, – валила с ног, а двойник становился всё прозрачнее. В конце концов, пришлось отказаться от его использования и искать другой выход.

Крамолова затаилась и больше не звонила. Бенедиктовичу удалось выведать, что она уехала в райцентр по делам учреждения, срок возвращения неизвестен. Зам главного врача по лечебной части, к которому не преминул обратиться Воропаев, без удивления подписал просьбу об отпуске.

- К чему такая спешка? – только и спросил Илья Алексеевич. - В начале года…

- Семейные обстоятельства, - зав терапией спокойно выдержал изучающий взгляд. - Мне не нужен месяц, дайте неделю-две.

- До первого февраля, больше не могу, - со вздохом сказал доктор Мельников, ставя кругленькую толстую подпись. - Марья Васильевна скоро вернется, требуйте с нее. Уверен, вам она не откажет.

- Спасибо вам огромное, - Крамолова не дала бы ему и трех дней, Артемий прекрасно понимал это. А замечать сарказм он попросту устал: всем известно, какие слухи ходили о нем и Марии Васильевне.

- Не за что. Идите, раз надо.

Одной проблемой меньше. Оставив все необходимые распоряжения, Воропаев вернулся в палату к Вере, где его дожидался вампир в компании молоденькой девушки чуть старше Соболевой. Артемий вспомнил ее: перевелась к ним после Нового года, мелькнула пару раз и с тех пор на глаза не показывалась. Елизавета Григорьевна Наумова, если память ему не изменяет.

- Эт-то что еще такое?

- У нас опять проблемы, - пояснил стоматолог, косясь на спутницу. - Лиз, поясни ему.

- Артемий Петрович, мы должны оформить Соболеву как пациентку нашего отделения, - пролепетала та, краснея пятнами, - иначе начнутся расспросы. Вы с сегодняшнего дня в отпуске, поэтому…

- Что ты ей рассказал? – спросил зав. терапией, не обращая внимания на детский лепет.

- Самую малость: человеку плохо, нужна палата, тихо и без свидетелей. Рано или поздно пришлось бы сделать это, нравится тебе или нет. А Лизка – наш человек, правда, Лизок?

- Я… я никому не скажу. Когда потребуется помощь, только позовите.

- Обязательно, Елизавета Григорьевна, - лучезарно улыбнулся Печорин, пряча от друга хитрые глаза, - позовем-с. Оформишь нашу красотулю… ммм… как сердечницу, допустим, себя – лечащим врачом, и шоколадно будет.

Наумова, покраснев еще больше, отправилась выполнять приказ.

- Не люблю я людей принуждать, - оправдывался Евгений, - но ради дела… Лизка легко поддается влиянию, да еще и тайно грезит о твоем покорном слуге. Не объяснять же ей, кто я есть на самом деле? Комбинация, достойная дядюшки Рейгана.

- А на человека тебе плевать.

- Почему же? – не обиделся стоматолог. - Просто я смотрю на вещи трезво: можно извлечь выгоду без потерь – извлекаю. Как Верка твоя поправится, доступно объясню Наумовой, что мы с ней не пара, и разойдемся, как в море корабли. Она неплохой человек, но вся проблема именно в ее человечности.

Вампиры, хоть живые, хоть мертвые, не могут быть вместе с людьми. Дело здесь даже не в гастрономических пристрастиях, постоянных искушениях и прочем, а в банальной физической несовместимости. Печорин как никто понимал, что приманивает неопытных женщин, однако не опускался до «неравных» романов даже ради имиджа. Привяжешься еще – отдирай потом, а душа у него на месте, что бы там не думали некоторые.

- Лизка обещала притащить раскладушку, раз боишься оставлять свою ненаглядную. Будет приходить время от времени, чтоб подозрений не возникло, и сможет в случае чего подежурить. Ты у нас всё-таки не каменный.

- Спасибо, - он уже перестал считать, сколько раз за последние дни употребил это слово, - с меня причитается.

- Фигня вопрос, - фыркнул вампир. - Ладно, меня боляльщики заждались с пломбами и кривыми прикусами. Хорошо тебе отдохнуть!

Остаток дня пролетел как в тумане. Воропаеву пришлось позвонить жене, соврать про внезапную командировку. Домой решил наведаться вечером, чтобы взять термос и кое-какие мелочи. Если его увидят в больнице, действительно начнутся расспросы вкупе с проблемами, но четверть часа погоды не сделает. Теперь у них есть Наумова.

Вера лежала без движения, лицо тихое, спокойное. Будто не ее, а кого-то совсем другого недавно терзала боль. Приступы стали для обоих привычными: она не так сильно вскрикивала, он действовал автоматически, не давая страху или панике взять вверх. Страх следовал за ним неотступно; не приступов как таковых, а вероятности, что именно этот может оказаться последним. Эта вероятность постоянно росла.

- Завтра всё станет известно. Завтра мы узнаем, что делать дальше, - Артемий повторял эти слова, точно молитву, не замечая, что говорит вслух.

Беспомощность – мерзкое чувство. Пусть внешне это не слишком заметно, но Вере хуже. Нынешнее состояние выматывает ее, выпивает досуха. Долго так продолжаться не может, кто-то обязательно уступит.

Цепочка с подвеской выбилась из-за ворота блузки. Вот она, причина всех бед, мерцает, будто ничего не произошло. Он машинально поправил украшение, задержав снежинку в пальцах. Взять бы и повернуть время вспять, сделать то, что должен был сделать. Судьба сыграла злую шутку: они разминулись всего на день. Знать бы еще, какая добрая душа сыграла роль благодетеля…

Тихий скрип двери. Елизавета. Смотрит на него со странным выражением, мнется.

- Я вам кофе принесла, - сообщила она. - Весь день тут сидите, не выходите.

Артемий кивком поблагодарил ее и взял кружку. Наумова присела на свободный стул.

- Всё настолько плохо? – кивок в сторону Соболевой.

- Ничего, если я не отвечу?

- Простите, - Лиза ковыряла линолеум носком туфли. - Я могу подежурить, если хотите…

- За предложение спасибо, но не надо. Ступайте домой, Лизавета Григорьевна, поздно уже, - он поставил кружку на тумбочку.

Наумова приспособила туда же пакет.

- Бутерброды, - тихо пояснила она. - Вы себя голодом уморите.

Вера неожиданно вздрогнула, изогнулась, закричала пронзительно. Воропаев удерживал ее на кровати, шепча врезавшиеся в память слова.

- Всё хорошо, всё хорошо, не кричи…

Вскоре лицо девушки перестало подергиваться, морщинки боли разгладились.

- И ч-часто ее так? – белая как мел Лизавета испуганно взирала на неподвижную Соболеву.

- Довольно часто. Идите, Наумова, спасибо за кофе.

Она лишь невнятно пробормотала что-то вместо прощания и закрыла за собой дверь.

«Поездка домой, судя по всему, отменяется, - Артемий вернул на место сбившуюся подушку, погладил девушку по прохладной щеке. - Завтра, завтра мы узнаем, что делать дальше…»

Глава двадцать первая

Десять лет в один день

Человеческие действия и поступки стоит оценивать не с точки зрения материальной выгоды, а с точки зрения времени, которое они пожирают.

NN.

- Доброе утро, страна!

Артемий вздрогнул и проснулся. Перед ним стоял свежий, как огурчик, Печорин с папкой для бумаг в руках. В таких папках следователи обычно хранят уголовные дела. Имелась даже надпись: «Дело №» и прочерк.

- Добрее видали. Что там у тебя?

- Результат экспертизы, - вампир с сомнением взглянул на Воропаева. - Так послушаешь или кофейку налить? Видок у тебя еще тот…

Окончательно проснувшийся Артемий взял документы и просмотрел их, мрачнея с каждым новым словом. Состав образца расписали по пунктам: синильная кислота, мышьяк, углекислота с какими-то дикими примесями, канцерогены, этиловый спирт, частицы вулканического и соснового пепла, волокна растительного и животного происхождения, не поддающиеся идентификации... В графе «составляющие» стояла приписка синей пастой: «Предполагается присутствие плазмы крови неизвестного животного».

- Отпечатки пальцев прогнали по базе данных, - пояснил вампир. - Штучку брали семь человек: Соболева, Малышев, ты, я и трое неизвестных. Никто из них к ответственности не привлекался, наше дело зашло в тупик.

- Кто-то из местных. Знать бы, кто…

- Машка? – предположил Евгений. Он считал это очевидным.

- Она как раз-таки и не при чем. Крамолова не выходила из кабинета во время отсутствия Веры, - голова побаливала после бессонной ночи, мешая думать. - Хотя и вправду не факт.

- Эдвард говорил про такси. Может, стоит плясать оттуда?

- На каком основании? Ментов привлечь для полного счастья? – поморщился Артемий. - Представь на минутку, что мы приходим и подаем заявление: так, мол, и так, отравили, состав яда прилагается, узнайте кто. Предположениями делиться?

- Ладно, не злись, я сдуру ляпнул, - блуждающий по палате взгляд стоматолога остановился на тумбочке. - О, бутербродики! Лизка заходила?

Воропаев кивнул, проверяя состояние Веры. Девушка по-прежнему не реагировала на внешнее раздражение, а дышать будто перестала совсем. Подсчитал пульс: число ударов аналогично вчерашнему, изменений ритма не произошло – он понял это безо всяких приборов. Но что-то всё равно поменялось…

- Слушай, какая-то она не такая, - поделился мыслью Печорин. - В чем прикол?

Щеки запали, под глазами не синева даже – чернота, морщинки на лбу и у рта… Морщинки?!

- Да она старше тебя выглядит, моей ровесницей! За одну ночь постарела?

Последний фрагмент паззла встал на место. Вот почему бессильна магия! Верно составленная отрава на синильной кислоте и крови нежити в совокупности с откачкой Силы дает…

- Летаргис!

- Чего?

- Болезненное состояние, похожее на сон и характеризующееся неподвижностью, отсутствием реакций на внешние раздражители и резким снижением интенсивности всех внешних признаков жизни, - всё-таки знания не проешь и не пропьешь. - От обычной летаргии его отличают причина возникновения и тяжесть последствий.

Вампир потряс головой, отгоняя навязчивые образы.

- То есть Вера запомнит всё, что мы тут говорим и делаем?

- Не знаю. Велика вероятность перехода в стадию комы, а тогда… - к горлу вновь подступила паника. - Наумова на месте?

- Придет минут через двадцать, Лизка никогда не опаздывает.

- Можешь побыть здесь до ее прихода? – Артемий мысленно рассчитывал вектор направления, вспоминал расположение домов. В само здание нельзя, он его совсем не знает.

- Могу. А куда ты намылился?

- К Петровой. Она должна помочь.

Бенедиктович глядел на него с открытым ртом. Коллективное помешательство! Сначала Соболева пьет какую-то дрянь на протоплазме, теперь этот собирается лететь через полстраны, и за чем? За советом!

- Позвонить не судьба? – на всякий случай уточнил он.

- Нет. Если повезет, вытащу ее к нам. Пожелай мне удачи.

- Удачи!

Спонтанные решения не являлись коньком Воропаева, но теперь требовалось именно такое решение. Одна голова хорошо, а две лучше, в случае с Еленой Михайловной – три. В последний раз взглянув на Веру, на застывшего сусликом Печорина, он усмехнулся и растворился в воздухе.

***

Трансгрессия, телепортация – у перемещения в пространстве много имен, но все сводится к одному: оно в сотни раз быстрее полета и в тысячи раз опаснее. Со своими среднестатистическими способностями Артемий совершил не больше десяти телепортаций в жизни, и то по крайней необходимости. На третьей попытке он отделался повреждением плеча, а предпоследняя едва не стоила жизни.

Сегодня же, несмотря на весьма приблизительный вектор, всё прошло как по маслу. Знакомая боль в левой руке – на иные неудобства он просто-напросто не обратил внимания, – и зав. терапией оказался у серого здания в четыре этажа. Самая большая школа города, носящая гордое звание лицея.

Пожилой охранник с плохо скрываемым любопытством оглядел посетителя. Холодина на улице, а этот без куртки или пальто, в тонкой рубашке. Закаляется? На родителя он вроде не похож…

Воропаев понял сомнения доблестного служащего, но не стал их развеивать.

- День добрый. Где я могу найти Петрову Елену Михайловну?

- Так урок у нее, - ответила горбоносая женщина с высветленными прядями, которая мыла полы в холле. - Этаж четвертый, кабинет четыреста первый.

- Спасибо.

- Вы конца урока подождите, - посоветовала уборщица, - осталось-то пять минут.

- Обязательно.

Школа затихла, только со стороны спортзала доносились вскрики и шлепки мячей. По четвертому этажу слонялась компания выгнанных с урока.

- Вот же …., мля, - пожаловался худой как скелет парень лет пятнадцати. - Совсем о…..!

Подумаешь, не выучил, разговаривал, огрызнулся! Да я ее…. Пусть все слышат!

Его спутники, разнузданного вида девица с бордовыми губами и задумчивый субъект в очках, поддакнули.

- Полный п….ц, - согласилась школьница. - Остофигела уже, гадина!

Парень в очках завистливо вздохнул. Его словарь нехороших слов день ото дня пополнялся, но произносить их вслух мешала стеснительность культурного ребенка.

«Да, нам за такое откручивали головы. Чтоб хоть кто-нибудь рот не по теме открыл? Учитель всегда прав» - подумал Артемий, проходя мимо.

Все трое еще долго плевались пеной, недоумевая, откуда взялось во рту жидкое мыло.

Дверь кабинета Петровой была приоткрыта.

- … и третий этап энергетического обмена – стадия анаэробного дыхания, в скобках – кислородного расщепления. Реакция этой стадии осуществляется в митохондриях… митохондриях, Маркова! Новое предложение здесь же: кислородное дыхание сопровождается выделением большого количества энергии и аккумуляции ее в АТФ, - знакомый трубный глас Елены Михайловны разносился по всему коридору. - Через минуту звонок, допишем на следующем уроке. Дома параграфы пятнадцать - семнадцать, до пластического обмена. Сафронов, можешь покинуть угол! Ты тоже, Жукевич! Детский сад на выгуле, в другой раз за дверь пойдете. Бондаренко, задержишься на перемене.

Старшеклассники спешили покинуть кабинет со звонком, осталась лишь одна ученица. Невысокая, со светлой косой до пояса и покаянно опущенной головой, она напомнила Веру.

- Елена Михайловна, можно?

Биологичка сидела за компьютером, спиной к Воропаеву. Не оборачиваясь, проворчала:

- Заходите... Вот тебе тест, кыся моя. Пока не выполнишь, не уйдешь.

- Ну Елена Михайловна, - заныла девушка, утрачивая сходство с Верой, - я его тыщу раз делала, больше тройки всё равно не выходит…

- Выполнишь в тысяча первый, - отрезала женщина. - Дерзай! А вы проходите, садитесь, в ногах правды нет.

- Я вас не задержу.

Она удивленно зыркнула на него из-под очков, плотно сжатые губы дрогнули.

- Настасья, иди.

Нерадивая ученица не верила своему счастью.

- После уроков зайдешь. Брысь! И дверь за собой закрой.

Петрова не изменилась: та же прямая спина, точно аршин проглотила, те же короткие волосы с красноватым отливом, тот же требовательный голос и твердый взгляд. Только морщин прибавилось, а стекла очков стали толще.

- Старею совсем, - спокойно сообщила она, - фон здесь практически нулевой, вот и перестала сканировать. Здравствуй, Тёмушка, давненько я тебя не видела.

Ведьма указала ему на стул.

- Садись. Ко мне сейчас биологи придут, дам им задание и поговорю с тобой.

Химико-биологический класс состоял из десяти девушек. Они подозрительно косились на Воропаева и перешёптывались между собой.

- Так, биолухи, открываем справочник и читаем «Ткани животных», особое внимание уделяем нервной и эпителиальной, - велела Алевтина. - В конце урока спрошу. И тихо мне тут, кто будет губами шлепать – опрос вне очереди. Мила, повернись! Алина Большая, вынь бананы из ушей! Алина Меньшая, убирай телефон! Полина, в свою тетрадь!

Пухлощекая, похожая на хомячка темноволосая девушка бросала на посетителя странные взгляды, однако по первому окрику уткнулась в учебник.

- Зачатки магии, - пояснила Петрова, набрасывая «полог тишины». - Пра-пра-пра-пра с отцовской стороны была ведьмой, но дар не проявился.

- Угу.

- А теперь говори, что случилось. Выглядишь ужасно, краше в гроб кладут!

Артемий вкратце рассказал ей о произошедшем. Женщина хмурилась, поправляла сползавшие на кончик носа очки и задавала уточняющие вопросы.

- Жаль девочку, но что требуется от меня?

- Подскажите, как остановить процесс. Двое суток прошло, это третьи, ей то хуже, то состояние не меняется…

- Прости, перебью, - Елена вертела в пальцах красную ручку. - Приступы прекратились?

- Когда я уходил, всё было спокойно.

- Это значит только одно: началась вторая стадия, летаргис переходит в токсическую кому.

Новый удар. Воропаев не изменился в лице, только ногти впились в ладони.

- Пойми, летаргис – явление малоизученное, в связи с чрезвычайной редкостью проявления, - спокойно, с расстановкой втолковывала Петрова, совсем как на уроках двадцать лет назад. - Теорий масса, эксперименты – к чему скрывать? – проводились, но я не знаю, выжил ли кто-либо из подопытных.

- «Снять может тот, кто наложил». Что если отыскать ведьму, упросить ее, заставить, наконец? – не сдавался зав. терапией.

- Можно попробовать, но времени в обрез. Не дай болезни прогрессировать, иначе…гхм…инвалидность неизбежна. Страдают все внутренние органы и системы, особенно центральная нервная, а это равносильно медленной смерти. Сейчас главное выиграть время. Дабы предотвратить обезвоживание, прокапай ей вот что, - Петрова черкнула пару строк. - Никаких обезболивающих, навредишь только.

Она прикрыла глаза, точно вспоминая.

- Я прибуду, как только освобожусь, взгляну собственными глазами и постараюсь помочь. Большего обещать не могу.

- Спасибо вам огромное…

- Да погоди ты! Дай хотя бы доброе дело сделаю – полечу тебя, а то с ног валишься, - ведьма секунд пять подержала его руки в своих, коснулась висков. - Не дергайся, не увидят они: «полог» универсальный.

Прохладная волна пронеслась по всему телу, отхлынула, и на смену ей пришел целебный жар. Стало легче, головная боль отступила, усталость сняло как рукой. Проснулось чувство голода: Артемий вспомнил, что два дня ничего не ел, разве что Лизаветин кофе можно счесть за поздний ужин.

- Ступай, - Елена Михайловна убрала руки и тепло улыбнулась, - ты нужен там. Удачи!

«Мальчик вырос, - не без грусти подумала учительница, поймав мысленную благодарность, - а кажется, только вчера бросался бумажками, дерзил, оставался после уроков и привыкал к магии. Слишком много ему пришлось пережить, тогда и сейчас. Слишком много…»

Когда дверь за Воропаевым закрылась, немолодая женщина стряхнула с себя оцепенение.

- Ну, хим-био, подготовились? Тогда юбилейный вопрос для Милы: что представляет собой эпителиальная ткань?

***

- У нас опять проблема, - сообщил стоматолог, едва Артемий вернулся в палату.

- Мог бы хоть раз сказать: «У нас всё замечательно». Что за проблема?

- Прислушайся, - скорбный тон Печорина не предвещал ничего хорошего.

Из коридора доносились голоса: детский лепет доктора Наумовой и крики незнакомой женщины. Еще бы драться начали!

- Нельзя туда входить! – защищалась Лизавета. - Ей требуется покой, я вам как лечащий врач говорю!

- Девушка, отойдите с дороги, я вас как мать прошу! – напирала незнакомка. - Моя дочь лежит при смерти, а меня к ней не пускают! Произвол! Беспредел! Отойдите немедленно!

- Теперь понимаешь? – шепнул вампир, изображая петлю на шее. - Если не впустить, она здесь все разнесет. Явилась сразу после твоего ухода, справки навела и привет!

Воропаев ничего не ответил, подошел к Вериной кровати.

- Приступов не было?

- Неа, лежит себе, отдыхает. Объясняю ей, что мама пришла – молчит.

- Скажи Наумовой, чтобы впустила, - он сел на стул, с которым практически сроднился.

- Думаешь, стоит?

- Стоит.

Печорин пожал плечами – у каждого, мол, свои тараканы, - но дверь открыл.

- Заходите, гражданка Соболева. И вы тоже, доктор Лиза.

В палате появилась внушительных размеров дама в белом халате, а за ней – измученная битвой Лизавета. Светлана Борисовна бросилась к дочери, сбивая всё на своем пути.

- Доктор, скажите мне правду: что с Верой? – обратилась она к Воропаеву.

- Светлана Борисовна, первым делом вам следует успокоиться. Присаживайтесь. Женька, уступи место даме! Елизавета Григорьевна, будьте добры распорядиться насчет новой капельницы, - он протянул Наумовой листок с пометками Алевтины.

- Хорошо, Артемий Петрович, - Лиза незаметно поманила Печорина. Тот, бухтя и оглядываясь, вышел за ней.

Совсем не так представлял Артемий знакомство с Вериной мамой: он предпочел бы что-нибудь более дружеское и менее драматичное. Но мы имеем то, что имеем.

- Светлана Борисовна…

- Просто Светлана, не до официоза как-то, - вздохнула женщина, сдерживая слезы. - Простите, сейчас успокоюсь. Ох, аж колотит всю! Анечка вчера позвонила. Веры, говорит, второй день дома нет, телефон выключен. Я на вечерней примчалась, Анютке пустырника накапала и сразу сюда. Да, объясняют, лежит здесь такая, со вчерашнего вечера. Сердечный приступ. Еле номер палаты узнала, представляете? – она всхлипнула.

- Представляю. Светлана Борисовна… тьфу ты, Светлана, у вашей дочери действительно сердечный приступ. Опасности для жизни нет, необходимое лечение проводится…

- Тогда почему не сообщили? И где необходимые аппараты, капельницы, в конце концов? – ринулась в атаку мать. - Бардак у вас тут, честно скажу! Немедленно предоставьте мне результаты, на основе которых был поставлен диагноз! Я имею на это право!

- Ваш муж, кажется, хирург? – спокойно спросил Воропаев.

- Да, нейрохирург. А какое это имеет значение?

- Он наверняка посвящал вас в тонкости мед. обследования. Предъявить результаты сей момент вам никто не сможет, потому что диагноз предварительный…Дослушайте до конца! Состояние больной стабилизировалось, а ваши крики и нервы выздоровления не ускорят. Хотите помочь? Успокойтесь и идите домой. Если понадобитесь, вам сразу сообщат, а дежурство под окнами и распугивание моих сотрудников не принесут пользы ни вам, ни нам.

Воропаев мог быть с ней более вежливым, ходить вокруг да около, юлить, успокаивать, но не стал этого делать. Сейчас ему требовалось как можно скорее выпроводить ее и проверить предположение.

- Ну вы и наглец, доктор! Довожу до вашего сведения, что я поступлю так, как считаю нужным. Надо будет дежурить, ходить сюда дни напролет – буду ходить и дежурить. Мужа подключу, если понадобится. Мы свои права знаем!

Упрямство у них, оказывается, семейная черта.

- Я не хочу воевать с вами, - отозвался Артемий, - да и цель у нас одна: поднять на ноги Веру…Сергеевну.

- Кто вы ей? Верочка упоминала ваше имя, но как-то вылетело из головы.

- Гхм… считайте меня другом семьи. Поверьте, Светлана, я заинтересован не меньше вашего и всего лишь хочу помочь.

- Да-да, понимаю, - пробормотала она, попадая под влияние. - Простите, что сорвалась. Нервы, нервы. Обещаете сообщить, когда станет известно?

- Клянусь. С Аней всё в порядке?

- Слава Богу! Испугалась, конечно, перенервничала, но теперь в порядке.

- Рад это слышать…

Печорин и Лизавета бочком-бочком протиснулись через узкий дверной проем. Штатив капельницы мешался, раскачиваясь, как фрегат в бурю.

- Если нужны деньги, какие-то лекарства, только скажите, - попросила Светлана Борисовна. - Всего вам доброго.

- До свидания.

- Я тебе поражаюсь, - признался вампир после краткого пересказа беседы. - Уболтать и выпроводить, тактично умолчав о самом главном! Она вообще хоть заметила, что Соболева… того?

- Маловероятно. Я отводил ей глаза, - Воропаев затолкал подальше чувство вины перед Вериной мамой. И Анькой: о ней он совершенно забыл. - Кстати, почему ты не на рабочем месте? Внеплановый отгул?

- Что, уже надоел? – невесело хохотнул Бенедиктович. - Сегодня с полвторого, людей мало... Ты-то хоть как, перенесся нормально? Петрова поможет?

- Обещала прибыть, когда освободится, - Артемий колдовал над капельницей, выполняя привычные операции. - Сделай доброе дело, подержи немного.

Говорить о выводах биологички не хотелось, к тому же в голову пришла неожиданная мысль. Что если поделиться с девушкой Силой? Люди переливают кровь, маги – магию, но о подобном способе он ни разу не слышал. Можно ли «разбудить» процессы организма чужой энергией? Сейчас науке это станет известно.

- Эй, ты чего?

- Если поведу себя странно, разрывай контакт, но без причины не суйся.

Прежде чем вампир успел сообразить, что к чему, зав. терапией взял свободную от капельницы руку девушки в свои. Правой обхватил запястье, пальцы левой легли на локтевой сгиб. Холодная, как лед, на фоне белой кожи выделялись дорожки вен.

«Когда придешь в себя, мало не покажется» - мысленно пообещал Воропаев и открыл доступ к сознанию.

Инстинкт самосохранения силен не только на физическом уровне. Как странник в пустыне стремится к живительному оазису, так истощенный организм цепляется за любой источник.

Вера жадно, глоток за глотком черпала Силу, не позволяя перекрыть канал. Пусть не сразу, толчками, но она оживала…

- Стой! Куда?!

Рывок в сторону, и связь потеряна. Он лежит на полу плашмя, где-то рядом ругается Печорин. Мир смешался в аляповатый ворох пятен, не поймешь, где стены, а где потолок…

Две неслабые оплеухи привели в чувство – нашатырю и не снилось.

- Очухался? Поздравляю, вставай!

- Что ты наделал? Я почти нашел ее…

- Одним местом чую, не «наделай» я это, вместо одного полутрупа мы получили бы два! – огрызнулся вампир. – Гений! Какого хрена?! Сначала просто сидел, раскачивался, а потом ка-ак завоешь дурным голосом, и тащит тебя куда-то…Блин, словами не опишешь, эмоции одни! Я лучше жестами покажу…

- Но получилось…Получилось ведь?

Щеки Веры заметно порозовели, наиболее заметные морщинки разгладились. Эффект, как говорится, на лицо. Мгновенный эффект.

- Тридцать четыре - тридцать пять, - зацокал языком стоматолог, - вернулись года три-четыре. Сколько теперь тебе считай сам, раз с математикой хорошо!

- Весь седой, да? – губы сами собой растянулись в дурацкой улыбке.

- Нет, конечно. Так, чуть-чуть совсем. Тебе даже идет, этакий налет изысканности.

- Да ну тебя! – он весело рассмеялся, впервые за эти три дня.

- Я бы не спешил радоваться, Ромео. Повторять опыт ты не будешь – понял? - хотя еще лет десять, и украденное время вернется, - Евгений выглядел обеспокоенным не на шутку. И очень серьезным. - Спустись с небес на землю! Ей снова будет двадцать пять, но летаргия никуда не денется! Хоть сорок лет в нее вкачай – толку не будет, пока внутри живет эта химическая пакость!

Пускай так, но Вере стало лучше! Время выиграно.

- Есть идея, как найти нужную нам ведьму.

- Слушаю, сын мой, - буркнул Печорин. - И как это сделать?

- Аналогичным способом войти в память и выведать адрес. Если повезет, спросить у самой Веры…

- Тёмыч, посмотри на меня осмысленно и задумайся вот над чем: ты держал ее руку не больше минуты, а потерял три года. Чтобы вытянуть все крупицы нужной инфы, потребуется, как минимум, минут пять. Как минимум!

Радость пропала так же быстро, как и появилась.

- Понял теперь? – выдохнул друг.

- Ты прав, у меня совсем снесло крышу. Дождусь Елены, без самодеятельности.

«Что творит с нами любовь? Логика машет ручкой и обещает слать открытки по праздникам» - хмуро подумал Печорин, вспоминая об Инессе. Со дня того злополучного поединка Несс навестила его лишь однажды, уже в новом обличии. Взглянула в глаза, кивнула в ответ на незаданный вопрос и без единого слова исчезла. Больше он ее не видел, несмотря на упорные поиски. Инесса догадалась, что умерла для него, для будущей жизни, и просто боялась быть найденной.

Глава двадцать вторая

Omnia vincit amor (Любовь побеждает все)

Петрова сдержала свое обещание, явившись ближе к пяти вечера в сопровождении седовласого мужчины. Спутник Елены Михайловны был настолько кругл, что, казалось, он не идет, а катится по прямой. Серебряные волосы незнакомца доходили до плеч, умные карие глазки на фоне внушительных щек заставляли вспомнить о хомяках.

- Артемий, это Леонид Илларионович Новёшенький, старший сотрудник РИИЦМа. Он специализируется на магическом сне, - представила гостя ведьма.

- А РИИЦМ – это?.. – протянул отпросившийся по такому случаю вампир.

- Российский Исследовательский институт Целительной магии, - расшифровал Воропаев, пожимая пухлую руку. - Рад знакомству.

- Взаимно, - даже голос Леонида был под стать облику: плавный, неторопливый. Не говорит, а словно песню поет. - А вы, как я полагаю, Евгений? – обратился он к Печорину.

- Совершенно верно.

- Ну-с, посмотрим на нашу пациентку.

Пока старший сотрудник хлопотал над Верой, Петрова отвела Артемия в сторону.

- Я не смогу здесь помочь, прости. Леонид – один из лучших, он защитил кандидатскую по летаргису и его формам. Послушаем, что скажет.

- Откуда вы его знаете?

- Планировала идти работать в РИИЦМ, но не срослось. Он в те годы заведовал моей группой, так и познакомились…

Новёшенький кашлянул, привлекая внимание.

- Что я могу сказать? По словам многоуважаемой Елены Михайловны, патологическое состояние возникло около трех суток назад, и за столь короткий промежуток угнетение прогрессировало. Следовало обратиться к нам сразу после обнаружения, удалось бы избежать неприятных последствий…

- Думайте, о чем говорите! – зашипела на него Петрова. - Чтобы попасть к вам по первому требованию, нужно быть либо всемогущим, либо продать душу дьяволу!

- Сейчас это уже неважно, - обиделся старший сотрудник. - Остановлюсь на том, что удалось понять при визуальном осмотре: истощение, обезвоживание на ранней стадии, потеря жизненных сил, летаргис третьей степени.

- Как третьей?!

- Мне очень жаль, - сложил ручки на животе Леонид. Чуть слезу не пустил.

- Оставьте при себе вашу жалость! – не выдержал Воропаев. - Что можно сделать?

- Единственный возможный способ – это вернуть девушке утраченную жизнь, ни больше ни меньше. Только «родная» энергия способна исцелить ее и вывести токсин. По-другому никак.

Неоценимая помощь, это уж точно! Он стиснул виски. Думай-думай-думай…

- Вот к чему приводит разобщенность, - печально изрек Новёшенький. - У них, - показал он на Печорина, - какое-никакое, но Сообщество. Ор-га-ни-за-ция. У нас же каждый сам за себя.

- О да, самое время поболтать о политическом устройстве!

- Ах да, о времени. Его у вас осталось не так много.

- Сколько? – собственный голос казался ему приглушенным, точно доносился сквозь вату.

Сочувствие сотрудника РИИЦМа было неподдельным. Он уже много лет изучал летаргис и поэтому уверенно определял сроки.

- Час. В лучшем случае, два.

Артемий сел на краешек кровати, вынул бесполезную теперь капельницу. Седьмую за несколько часов: вода в организм не поступала. Печорин, Елена, суетящийся Новёшенький – все они отошли на второй план. Тонкие руки – сожми посильнее, и переломятся, – в его руках. Он снова пытается открыться. Не выходит. На висках импульс сильнее, попробуем так. Терять ему нечего, а время поджимает. Утечка – ну и пусть…

С головой погружаться в чужое сознание Воропаеву еще не доводилось, но вопрос «Да или нет?» здесь не стоял. Четкий план? Увольте! Вернуться обратно, по возможности – с адресом.

Пустота затягивает, цепляется, хочет погасить, растоптать. Жизнь здесь померкла, затянута тьмой. Он ныряет глубже, оставляя позади хаос эмоций, обрывки страхов, образы…Сердцевина, центр. Вот она, здесь!

- Вера, ты слышишь меня?

Тишина.

- Вера!

Звон в ушах заглушает отчаянный крик:

- Где ты? – отдается эхом до боли знакомый голос. - Не уходи!

- Я рядом, моя хорошая. Ты можешь сказать?..

- Адрес, да… Была бумажка но, я ее выбросила... Совсем не помню адреса…

Голос пропадал, его сменяло шипение.

- Ничего страшного, вспомни хоть что-нибудь!

- Дом… там еще рядом… нехороший… на окраине…

- Шестьдесят шестой? С привидениями?

- Да, - благодарно отзывается она. - Соседний двор… Пятиэтажка… на стене нарисовано что-то, уже потом заметила…Четвертый этаж, дверь… дверь налево.

- Пятиэтажка в соседнем дворе, рисунок на стене, этаж четыре, дверь налево? Спасибо! Потерпи немного, я вернусь и смогу тебя вытащить…

- Не уходи! Останься, пожалуйста!

- Я ненадолго, совсем скоро вернусь. Отпускай, ну же!..

Что-то выталкивает его, возвращает к реальности.

- Эй, ты как? – Печорин.

Зрение возвращается постепенно.

- Окраина…

- Мы все слышали. По коням, Петька.

Елена Михайловна и Леонид (глаза как плошки, будто НЛО увидели) решили вдвоем остаться с Верой, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию.

- На машине?

- Ага. Ключи давай, темно уже!

Привычка всегда носить с собой ключи спасла и на этот раз.

Они добрались до запасного входа и оказались на стоянке. «Ниссан», занесенный снегом по самую крышу, приветливо мигнул фарами.

Печорин, этот гений экстремального вождения, домчал по гололеду в рекордные сроки. Зимой темнеет рано, поэтому отыскать нужный дом удалось не сразу.

- Так, вон шестьдесят шестой, - указал вампир. - Соседние дворы, кажется, сюда… Оба-на, вот и рисуночек! Подъезд какой?

- Она не сказала.

- По логике вещей, тот или этот. Куда сначала?

- Давай в этот!

«Этот» - понял Артемий, стоило им войти. Слишком явное присутствие ведьмы, отыскал бы и без знания этажа.

- Слуш-шай, - не привыкший к спринтерским забегам стоматолог пыхтел и отдувался. – А что если она п-потратила Веркину силу?

- Отдаст свою, - и силу, и жизнь, и все остальное, если потребуется. Церемониться с мерзавкой он не собирался. Покусившийся на убийство однажды сделает это снова.

Древняя дверь была чуть приоткрыта, заметно тянуло жженой бумагой, хлоркой и… опасностью.

- Она там, - констатировал очевидное вампир. - Ты глушишь, я вяжу?

- Погоди, - Воропаев тщательно проверил щиты и охранки, поставленные в машине. - Теперь идем.

Предосторожности оказались нелишними: в коридоре их окатило какой-то нервнопаралитической жидкостью без цвета, вкуса и запаха. Дозы вполне хватило бы на парочку африканских слонов и одного жирафа. Друзья застыли на мгновение, после чего прокрались к гостиной. Там полыхала зарево.

Языки пламени пожирали старинные фолианты, сухие травы, кривое раритетное помело. Огонь быстро переметнулся на стены, лизнул обои и заплясал на пыльной мебели. Посреди этого ада стояла старуха и бросала в костер порошки, выливала содержимое банок и склянок. Пламя гудело, выло, словно дикий зверь, меняло цвета. Лицо старой ведьмы в цветных отблесках выглядело отстраненным, чуть ли не мечтательным.

- Ой, соколики мои, явились-таки! – усмехнулась баба Клава, нисколько не удивившись.

Повинуясь ее воле, пламя сомкнулось в кольцо.

- Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Да здравствует инквизиция!

- Мечтать не вредно, - цветное великолепие исчезло, оставив после себя нетронутые стены и мебель, но книги и составляющие зелий были утеряны навсегда. Покрытая копотью люстра теперь горела обычным своим светом. Лампочку не мешало бы сменить…

- Ах ты, пес шелудивый! Колдун проклятый! Чтоб тебя!..

Очередь проклятий, сглазов и необратимых наговоров, ударяясь о невидимую преграду, с треском лопалась, гасла и давала рикошет.

- У-у-у, чтоб тебя! – яростно повторяла старуха. - Нежить!

- Я бы попросил!.. – возмутился Печорин, резво отпрыгнув в сторону. Туда, где он стоял долю секунды назад, ударил штопорный сглаз.

- Может, пора прекратить этот цирк и отдать то, что вы бессовестно украли? – предложил Артемий, театрально зевнув.

- Я ничего не крала! Вот расписка, убедись сам.

Косо выдранный из тетради листок бумаги нахально демонстрировал знакомый почерк и уничтожаться не соглашался.

- И не старайся: всё чин-чинарем, скреплено кровью! – торжествующе хихикнула ведьма. Она уже мысленно садилась в самолет.

Расписка не горела в огне, не тонула в воде и не собиралась рваться. Тогда Воропаев, пропустив неразборчивые имя-фамилию, внимательно прочел текст в надежде найти любую зацепку, невыполнимое условие или неточность. Напрасное усилие! Всё составлено так, что на кривой козе не подъедешь. Услуги оказаны? Оказаны, а какие именно – не уточнили. Претензий не имеем, возмещения ущерба не требуем!

- Убедился? Моя она со всеми потрохами, так что убирайтесь, покуда целы!..

Имя-отчество… фамилия. Он хмыкнул, с трудом сдерживая смех. Как тут не поразиться находчивости и наглости?! Пять баллов, дорогая, я тебя недооценил!

- Чего ты там унюхал? – буркнул Печорин.

- Прочти верхнюю строчку.

- «Я, Вера Сергеевна В…», - он запнулся, недоверчиво протер глаза - «…Воропаева, год рождения, обязуюсь…». Она что, твою фамилию взяла?!

- Ага. К величайшему сожалению, произошла ошибка: Веры Сергеевны Воропаевой не существует в природе; во всяком случае, она не ваша клиентка. Бумага недействительна, будьте добры выплатить неустойку.

По листку пробежало пламя, и он осыпался пеплом на вылинявший ковер. Старуха с проклятиями кинулась к шифоньеру, схватила склянку странной формы.

- Сделаете хоть шаг – разобью! – предупредила она, отступая. - Пущай никому не достанется!

- Не глупите, бабуся, - вампир поднял ладони в примиряющем жесте. - Нашли, где Силу хранить! Отдайте бутылочку, и мы расстанемся друзьями.

- Еще чего! У меня заказ на тринадцать лет, обещали к ночи забрать. Думала, сотру все следы и на Канарах пропишусь, а тут вы! – прошамкала ведьма, одновременно следя за ними и покачивая склянку за горлышко. - Что, припекло? Подыхает? И правильно, дураков надо травить, как крыс! Времечко-то не резиновое, совсем чуть-чуть ей осталось. Отмучается, и всё, счастливей вас, непутевых, будет. Ох-ох-ох, вот куда любови приводят! Что ж ты делать будешь, когда преставится, а, непутевый? В монастырь ведь не возьмут…

Банка вдруг кракнула и с громким хлопком разлетелась на осколки. Бабу Клаву отшвырнуло взрывной волной, со всего размаха шмякнуло о дверной косяк. Она дернулась было, но сразу затихла. Освобожденная жизнь устремилась к ближайшему источнику.

- Ты ч-что, ее убил? – обрел дар речи Евгений. Пара-тройка осколков зацепила его мимолетом, оставив на память порезы.

- Нет, даже не сломано ничего. Пошли скорее, - кровь из рассеченной щеки стекла по подбородку, Воропаев вытер ее рукавом.

- А Сила?

- У меня. Идем.

Держать при себе чужую энергию, не имея возможности ее переработать - всё равно, что набрать полный рот воды: хочется или сглотнуть, или побыстрее выплюнуть.

Обратная путь до больницы показался обоим вечностью. Артемий старался не думать о том, сколько осталось времени. Жизнь Веры могла оборваться в любой момент.

- Нафига ты разнес бутылку? – спросил вампир, барабаня пальцами по рулю в ожидании зеленого сигнала. - Еще немного, и бабуся бы сама сдалась. Или можно было исхитриться подхватить до того как грохнется на пол…

- А она и не собиралась разбивать, - отозвался Воропаев, пытаясь исцелить ранки. - Помнишь, как она к стене отступала? Одна из картин – телепорт, вцепилась покрепче и arrivederci! Не удивлюсь, если одновременно с этим срабатывает какая-нибудь ловушка в квартире, они там на каждом углу.

- И откуда ты только взялся, башковитый такой? – пробурчал стоматолог, следя за дорогой.

- У меня была трудная юность. Насыщенная…

Тот же самый запасной вход, череда этажей, и они в палате. Елена Михайловна руками и магией удерживала бьющуюся в конвульсиях Веру; по скулам ведьмы гуляли желваки, руки ходили ходуном, но она держалась. Леонид пытался облегчить страдания девушки какими-то мудреными заклинаниями. С переменным успехом: она то замирала, то вновь кричала в голос, то плакала от боли.

- Вас только за сме… - начал потный волшебник, плюясь зеленым дымом.

- Помогите усадить ее! Держите на одном месте!

Общими усилиями Петровой и Новёшенькому удалось удержать Веру в сидячем положении. Она не сопротивлялась, конвульсии сменились слабыми судорогами.

«Только бы получилось!» - Артемий дождался нового вскрика, прижался губами к ее губам и резко выдохнул в приоткрытый рот. Чужая Сила скоростным поездом промчалась мимо, вернулась к своей законной владелице…

В распахнувшееся окно ворвался порыв ветра, все присутствующие дернулись от громкого звука. Метель наращивала темп. «Падал прошлогодний снег…»

«Получилось?» - он зажмурился, боясь увидеть вместо Веры Соболевой хладный труп. Минуты тянулись, накручивались, как спагетти на вилку. Почему все молчат? Неужели она умерла?..

Судорожный всхлип, будто кто-то сразу вынырнул со дна на поверхность.

- Египетская сила! – высказалась Елена Михайловна с истеричным смешком (что с ней случилось впервые). - А еще говорят, что чудес не бывает!

Воропаев открыл глаза. Девушка сидела в том же положении, но теперь никто ее не держал. Тяжелое, прерывистое дыхание с каждой секундой возвращалось в привычный ритм.

- Жива, - прошептал он, всё еще не веря. - Жива!

Мокрые от слез ресницы дрогнули, веки чуть-чуть приподнялись. В мутных голубых глазах – безмерное удивление. Неяркий свет палаты слепил с непривычки, поэтому Вера поспешила зажмуриться.

Артемий и сам не помнил, как начал целовать ее в глаза, губы, нос, щеки, упрямый подбородок. Быть как можно ближе, раствориться в ней без остатка, смеяться и одновременно рыдать от радости. Внутри всё дрожало и скручивалось от схлынувшего напряжения, руки алкоголически тряслись, а словно обезумевшее сердце больно било о грудную клетку. Он радовался этой боли

- Живая! Девочка моя, родная, любимая, - бормотал Воропаев, привлекая девушку к себе, зарываясь губами в растрепанные светло-русые волосы. Его она, его! Здесь, с ним! Никому! Ни на шаг не отпустит! Непрошеные слезы текли и текли по щекам, тревожили не до конца зажившие порезы, но Воропаев не замечал этого. Он бы и потопа не заметил…

Вера молча плакала в его объятиях, уже не такая оцепенелая, и постепенно согревалась. Чувствуя, как она касается его подбородка, пытаясь отыскать губы, зав. терапией не выдержал и разрыдался по-настоящему: со всхлипами, уткнувшись лицом в острое Верино плечо. Он уже забыл, каково это - плакать… Слабая ладонь легла на спину, едва ощутимо погладила. На это нехитрое движение у нее ушли все оставшиеся силы, девушка вновь потеряла сознание.

Петрова, до этого, как и другие, притворявшаяся мебелью, подошла и без слов помогла ему уложить Веру.

- Я… мы заменим обморок сном, - тихо сказала Елена Михайловна, смаргивая слезинку, - Ей просто нужен отдых, и тебе тоже. Езжай домой да хорошенько выспись. Жень, сможешь отвезти?

- Разумеется, - Печорин кашлянул, прочищая горло, - хоть сейчас.

- Но кто-то должен остаться…

- Пациентке ничего не грозит, - вмешался Новёшенький. - Мы останемся, если можно. Проконтролируем, вы не волнуйтесь. Энциклопедический случай, феноменальный! Я непременно подам заявку…

- Только попробуйте, - пригрозил Воропаев. – Сами станете этим случаем!

- Но, позвольте… Хотя бы статью-у! – жалобно попросил старший сотрудник.

- Пожалуйста. Колонка некрологов вас устроит?

- Бессердечный человек…

- Всё, хорош буянить! – вмешался Печорин. – Он шутит, Леонид Илларионович, но лучше бы и вправду обойтись без шумихи. Пошли, друг Пиши-Читай.

Но Воропаев оставался до тех пор, пока Вера не заснула спокойно. Чтобы не привлекать внимания, – народ как раз поголовно спешил домой, коридоры битком, - перенесся сразу к машине. Не верится, что всё закончилось…

Бенедиктович молча довез его до дома, вышел следом.

- Я у вас переночую, лады?

Артемий кивнул. Сил ворочать языком просто-напросто не осталось.

Галина и Пашка с аппетитом ужинали и делились новостями, когда в дверь позвонили. Гадая, кого могло принести, женщина открыла. Ахнула, однако в квартиру пустила.

- Мать честная! Ты что, пьяный?!

- Трезвый, трезвый. Я спать!

- Галина Николаевна, у вас, случайно, выпить не найдется? – опустил глазки Печорин. – Случа-а-айно так?

Та машинально покачала головой. Спиртного дома не держали, только прошлогоднюю водку для растирания.

- Жаль, - искренне огорчился стоматолог. - Тогда я тоже спать. Пашка, привет!

- Здрасьте, дядь Жень, - отозвался из кухни мальчик. Он знал, что отец в командировке и потому не вышел. Мало ли что здесь понадобилось вампиру?

Артемий добрался до дивана и, не раздеваясь, рухнул на него, чтобы проспать без снов пять суток подряд. Печорин закрыл дверь гостиной, погасил свет, походил-походил и опустился на пол, прислоняясь спиной к креслу. В одиночку он спал исключительно сидя.

- Никанорыч! Эй, Никанорыч! Никанорыч, эй!

- Чего вам? – буркнул домовой, устав притворяться глухонемым.

- Самогоночки не нальешь?

- Еще чего! У меня нынче День Борьбы с Пьянством, с утра ни грамма! – гордо поведал Никанорыч. - Всё вчера выпил, чтоб не соблазняться.

- Что, совсем нету? – вздохнул вампир

- Совсем. Спите лучше.

- Попадешь к вам в дом – научишься жрать всякую гадость и быть трезвенником, - проворчал Евгений и укрылся сдернутым с кресла пледом.

Никанорыч выждал минут десять, прислушался и нежно погладил припасенную бутылочку. «Зачем делиться, если самому мало?» - справедливо рассудил он и откусил от длинного огурца.

***

За мной гнались. Мерзкая чешуйчатая тварь на кривых лапах дышала в спину, рыча и плюясь ядом. Бежать некуда: впереди тупик, коридор слишком узок, не имеет поворотов. Мгновение, и ядовитые клыки впиваются в тело. Я кричу и падаю замертво.

Сны сменяют друг друга. Котлован с высокими стенами, ни входа, ни выхода. Полчища вампиров – красноглазых, мертвенно-бледных, - выбираются из своих могил. На возвышенности стоит Крамолова в белом свадебном платье. Шлейф держат Гайдарев и Оксана в костюмах подружек невесты.

- Убейте ее! – кричит главврач, швыряя вниз шикарный букет.

Вампиры набрасываются на меня, однако не убивают сразу, а тащат к свежевырытой могиле. Надгробный камень гласит: «Соболева Вера Сергеевна. Покойся с миром!» Не хочу, не хочу я туда, слышите?! Пытаюсь звать на помощь, но в ответ лишь злобный визгливый смех.

- Пустите! Отпустите меня! Помогите, пожалуйста! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь…

Самая уродливая вампирша хватает за руку, сжимает до хруста костей и начинает бубнить:

- Вера, проснитесь! Проснитесь. Проснитесь. Это просто сон. Просто сон…

Оставь меня в покое! Пусти!..

Я с криком подскакиваю, меня тут же укладывают обратно. Перед глазами мелькают яркие мушки, пытаюсь отогнать их рукой. Оскаленная морда вампирши гнется во все стороны, как пластилиновая, и превращается в лицо молодой женщины, обычное человеческое лицо с карими глазами и кудрявыми каштановыми волосами. Кто она такая?

- Слышите меня?

- Да, - слово из двух букв рвет связки, горло точно забили землей.

- Хорошо. Сколько пальцев показываю?

Да не маши ты рукой, не могу сосчитать пальцы!

- Три? – спросила я наугад.

- На самом деле четыре, но уже прогресс, - похвалила кудрявая. - Это нормально. Какое-то время будут наблюдаться оглушённость, спутанное сознание, иногда бред или галлюцинации... Ой, зачем я это говорю?

Действительно, зачем? К горлу подступила тошнота, пришлось спешно закрывать глаза и подниматься повыше.

- Сейчас поставим капельницу, полегчает, - захлопотала кареглазая болтушка. – Лежите и постарайтесь расслабиться. Что-нибудь болит?

- Нет. Г-голова кружится…

- Сейчас-сейчас, всё уже готово… Жанна Вадимовна, осторожнее!

Жанна? Что-то знакомое. Я приоткрыла левый глаз.

- Привет, Вер, - улыбнулась та. - Руку не напрягай, хорошо?

- Ага.

Тянущее ощущение капельницы. Мою левую руку устроили поудобнее, чтобы не затекала и не двигалась. Медсестра присела на краешек кровати, потому что единственный стул заняла болтушка.

- Елизавета Григорьевна, ваш лечащий врач, - поспешила представиться незнакомка.

- Здравствуйте.

- Ух, и напугала ты нас всех, Соболева! – призналась Жанна. - Заходим в орди, а ты на полу, как мертвая. Не дышишь почти, нашатырь не помогает. Народ в шоке, чуть ли не уши тебе трет, кто-то предлагает реанимацию звать. В итоге позвали Воропаева, он на всех наорал, по углам разогнал и притащил тебя сюда…

Дальше я не слушала. Фамилия «Воропаев» отозвалась странным чувством где-то в животе, по телу пробежали мурашки.

- А где он?

- Кто? – не поняла медсестра. Похоже, я столкнула ее с накатанной лыжни. - Артемий Петрович? Так он в отпуске до первого, по семейным обстоятельствам. За двумя из ларца временно Полянская присматривает.

- Жанна Вадимовна, у вас много работы, а Вере Сергеевне нельзя волноваться и долго разговаривать, - упрекнула Елизавета. Строгая, как военная форма, она выглядела всего на пару лет старше меня, но Жанна сразу послушалась.

- Я к тебе еще забегу, не скучай! Ребята привет передают, просто их сюда не пускают, - она помахала рукой и умчалась.

- Вера Сергеевна…

- Просто Вера, - попросила я.

- Как скажете. Вера, сейчас мне требуется уйти, но через четверть часа заглянет кто-нибудь из медсестер и сменит капельницу. Вас не оставят одну надолго, по особому распоряжению, - сказала Елизавета Григорьевна в ответ на мой удивленный взгляд. - Если вдруг почувствуете себя плохо, нажмите кнопку вызова, вот она…

Телефон в кармане доктора запел: «Я к нему поднимусь в небо, я за ним упаду в пропасть…» Терапевт приобрела помидорно-красный оттенок, но ответила:

- Доброе утро! Да-да, всё замечательно. Проснулась, реакции в норме, капельницу ставим. Можете так и передать…Что? Ой, не подумала. Да. Да. Нет, что вы! Разумеется. Не стоит благодарности. И вам всего хорошего. Ой, Евгений Бенедиктович, подождите…

Всё с вами ясно, тетя доктор. Влюбиться в вампира само по себе жестоко и мучительно, а в нашего Евгения Печорина – жестоко в квадрате. Сделаем вид, что ничего не слышим, да и на потолке такое пятно занятное.

Елизавета наболталась, повторила инструкцию еще раз и ушла работать, оставив меня наедине с невеселыми мыслями. Память возвращалась медленно, то скачками, то заставляла подолгу вертеть одну и ту же картинку. Стало действительно плохо, но не головокружение и слабость тому виной. Что я наделала? Помнила всё, от первого до последнего слова, разве что припадки оставляли белые пятна. От воспоминаний ныла каждая косточка, так больно – душевно и физически, – мне еще никогда не было. Он…он спас мою никчемную жизнь, буквально сотворил невозможное, а я…Эгоистка, тварь бездушная, кувалда! Предупреждали ведь: не суйся, так нет, полезла, послушала Крамолову! Крамолову! Он погибнуть мог, из-за меня…

Утирая слезы свободной рукой, мечтала повернуть время вспять, а лучше вообще не рождаться. Одни несчастья приношу, куда не пойду – по пятам страдания и смерть. Сашка, Инесса, мама и Анька, Артемий – они ничем не заслужили такого скотства! Что, Соболева, добилась своего? Стала ведьмой? Повелась, как последняя дура! Поверила не тому, кто хотел уберечь, а злейшему врагу! Дура, дура! Да ни о ком ты не думала, только о себе!

Злость на собственную никчёмность вычерпала тот минимум сил, что восстановил сон. Как только встану на ноги, пойду писать заявление о переводе в другое место. Не хочу больше мучить его, не могу! «Девочка моя, родная, любимая» - стучали в висках молоточки. До крови закусила губу. Не достойна я такой любви, слишком многого требовала, вела себя как неразумный младенец. Хотела доказательств? Получай! Этих достаточно? Он знал, что может не вернуться, но пошел дальше и вернул мне жизнь. Вернул и подарил частичку своей…

Когда в палату вошла незнакомая медсестра, пришлось улыбнуться через силу. Все возятся со мной, как с писаной торбой. Не буду их огорчать, встану на ноги, потому что так надо. Я должна поправиться, встретиться с Артемием и умолять о прощении. Верну то, что украла, и уйду… Слезы на моих глазах испугали медсестру: женщина подумала, что мне больно, и спросила, где болит. Не в силах говорить, замотала головой. Вряд ли здесь есть обезболивающее для души.

…Оказывается, душа может болеть, и если болит, то гораздо сильнее тела…

***

Я быстро шла на поправку. Так быстро, что на шестой день меня отпустили домой на пару часов. Очень кстати, потому что жутко хотелось помыться и взять альбом с рисунками. Мама, которая привозила нужные вещи и сидела со мной практически круглые сутки, не знала, где он спрятан. После родной квартиры возвращаться в больничную палату было равносильно аресту, но моего мнения на этот счет никто не спрашивал.

Я лежала в гордом одиночестве, погруженная в невеселые думы. Мама ушла за консультацией к доктору Наумовой: ей не понравилось мое пониженное давление. И хотя после «сердечного приступа» оно было как раз-таки нормальным, мою мать не переубедишь. Всевозможные вкусности на тумбочке (ребята передали, Лизавета до сих пор не пускает сюда посетителей) оставались нетронутыми. Есть не хотелось, вообще. Кусок застревал в горле, и лишь под умоляющим взглядом матери мне удавалось что-нибудь проглотить.

Звук открывающейся двери. Мама пришла, больше некому. Повернула голову, чтобы бодро спросить: «Ну что там с давлением? Кто был прав?» и застыла с открытым ртом. В палату вошел Артемий Петрович собственной персоной. Меня как пружиной подкинуло.

- Не вставай, - велел он, подходя, - не гимн России.

- Сесть можно? – я всё еще неважно владела голосом.

- Можно, только осторожно.

Мы смотрели друг на друга, и никто не решался заговорить первым. Не знаю, что он искал в моем лице, но я оценивала урон. И раньше не отличавшийся полнотой Воропаев похудел еще больше, осунулся. Усталым он, правда, не выглядел. Позавчера заглядывал Печорин, высказал всё, что думает по поводу моего поступка, не пожалев при этом эмоционально окрашенных слов, и напоследок добавил, что Артемий спит четвертый день, не подавая признаков жизни.

- Ну, здравствуй, Майя Плисецкая.

Плисецкая? А, «Умирающий лебедь»! Прекрасное сравнение, а какое точное!

- Здравствуйте, - пробормотала я.

Нескрываемая радость в зеленых глазах уколола виной. Вошедшая в силу совесть, продолжая свой недельный пир, оттяпала огромный кусок и проглотила, не жуя.

- Как ты? – спросили мы одновременно. И смутились.

- Уступаю право ответа даме. Как ты себя чувствуешь?

- Н-нормально. Лежу вот…

Повторно взглянув на Воропаева, увидела то, что не сразу бросалось в глаза: седина на висках. Несильная, но в его темных волосах заметная. Она ему очень шла, вот только…

Я отвернулась в напрасной попытке скрыть слезы. Катастрофа на ножках, пугало огородное, как у тебя только наглости хватает?.. Как ты вообще можешь говорить с ним, в глаза смотреть?! Господи! Ты же его фактически обворовала!

- Вера? Вера, посмотри на меня! – Артемий испугался не на шутку. - Где болит?

- Это всё я, я одна во всём виновата! Простите, простите, пожалуйста, простите, - я спрятала лицо в ладонях в надежде спрятаться от него. - Если бы я вас послушалась…

- Так вот оно что, Михалыч, - мой начальник вздохнул и после секундного колебания усадил к себе на колени. – Не реви, мы это проходили. Нет, ну, правда… - он осекся. – Ты дрожишь. Замерзла?

Меня била дрожь, дрожь тяжкой вины и отвращения к самой себе, но рядом с ним становилось теплее, можно было уткнуться в белый халат и выплакаться по-человечески. Туши нет: я нынче без марафета. Халат, кстати, ему так и не отдала.

Воропаев потрогал мои руки и остался недоволен.

- Холодная, как ледышка, - он ловко потянул с кровати одеяло, укутал потеплее. – Сиди, грейся, Маугля.

- П-почему М-маугля? – от удивления я перестала плакать.

- Ты что, никогда не слышала страшную сказку про мерзлячку Мауглю?

- Н-нет, - призналась я.

- Вот и не надо.

Артемий легонько покачивал меня, точно ребенка, успокаивал без слов. Гладил через одеяло по плечам, худющей спине, запускал пальцы в волосы. От шеи и дальше по позвоночнику побежали мурашки. Так странно, но так приятно…

Ему понравилась моя реакция.

- Ты пахнешь лавандой, - щекотный шепот у самого уха.

- Это шампунь.

Короткий смешок.

- Посмотри на меня, - попросил Воропаев.

- Не надо, - пробубнила я ему в грудь.

- Пожалуйста.

Мои зареванные глаза встретились с его глазами - добрыми, ласковыми и до неприличия счастливыми. Чему здесь радоваться?

- Я счастлив, потому что ты жива и практически здорова, потому что здоровы другие близкие мне люди. Если будешь и дальше винить себя, никому легче не станет. Ты поняла, что натворила, а всё остальное неважно.

- Важно. Это из-за меня вы рисковали жизнью, могли погибнуть. Из-за меня потеряли…

- Тшш, - он коснулся губами моей макушки, - не драматизируй, ведь все остались живы. Открою страшную тайну: произошедшее пошло мне на пользу.

- Шутите, да? – убито спросила я, отворачиваясь.

- Абсолютно нет, - Воропаев поймал мой подбородок и повернул в нужную сторону. - Я люблю тебя, Вера, и никогда не смогу отпустить. К сожалению, чтобы я понял это, тебе пришлось побыть при смерти, - в последней фразе звучала неприкрытая горечь.

- Я не специально, честное пионерское! Я просто хотела…

- Ты хотела как лучше, - подсказал Артемий. – Знаю и не виню. Мы оба хороши. Следовало сразу рассказать тебе правду об обращении, объяснить, почему нельзя. Я же повел себя как трусливая скотина: отмахнулся, понадеялся, что всё само собой утрясется. В конце концов за дело взялась убойная женская логика, а чего хочет женщина, того по умолчанию хотят все. Зато теперь мы квиты. Ты простишь меня?

- Вы ни в чем не виноваты, - пристыженно забормотала я. – Должна же быть голова на плечах. Нельзя было так… неправильно. Ужасно! Мне нечем себя оправдать. Обиделась на весь мир, послушала совета… Крамоловой! Вас ругала зачем-то…

- Догадываюсь. Качественно ругала, у меня тогда весь вечер нос чесался. И всё утро… Эксперт Печорин говорит, что хороший нос за две недели пьянку чует. Ты как, со мной? – весело спросил он.

- Если возьмете. Артемий Петрович?

- А?

- Скажите честно, вы сейчас здесь из жалости?

Он даже малость опешил, улыбаться перестал.

- Твои выводы, как всегда, парадоксальны. С какого перепугу, интересно?

Я вздохнула, собираясь с духом. Всё равно придется разобраться, в подвешенном виде оставлять нельзя.

- Мы ведь не можем быть вместе, вы сами говорили. Пока я не такая как вы... Не перебивайте, прошу! Я не хотела делать вам больно, но всё равно поступила подло: буквально вынудила сказать эти слова. Теперь вы думаете, что я думаю, что имею право рассчитывать…

- Свет очей моих, может, я недостаточно проспался, но, хоть убей, не понимаю, о чем ты. Когда я говорил такую глупость? День и час, пожалуйста, приложим к протоколу!

- Тогда, в кабинете, разве не помните? – пролепетала я. – Вы сказали…

- Я помню, что говорил тогда, и речь не о том. Просвети крестьянское население: когда я, по-твоему, сказал, что мы не можем быть вместе, потому что ты обычная женщина? – требовательно спросил Воропаев. – Когда?

- Не прямым текстом, конечно, но вся эта история с наследованием…

- Всё-таки я идиот.

К чему такое самоуничижение? Идиот сидит у него на коленях, женского рода идиот.

- Ты ведь хочешь иметь детей, да? – уточнил он после паузы.

- Да, а вы не хотите.

- Вера, - Артемий несильно встряхнул меня, - я очень хочу иметь детей. Дети, к твоему сведению, – это самое дорогое, что может быть в этой жизни. И не важно, кем они будут, если это твои дети.

- Но вы говорили…

- Забудь, что я говорил! Обо всем забудь. Чистый лист, новый абзац! Считай, что я молчал, и просто послушай то, что скажу сейчас.

Он обнял меня еще крепче – не удрать. Я прильнула к нему, как обезьяна – к родной пальме. Родной… Мне так хорошо с ним, так спокойно. Просто побыть рядом, пускай и ненадолго. Я и этого не заслужила.

- Дело не только в наследовании, - начал Воропаев. – Со стороны это может показаться странным, но я современный Раскольников, Вера. И хотя бабушку топором я не тюкал, придумал себе идиотскую теорию, чтобы прятаться в нее, как моллюск в раковину. Совершенно ошибочную теорию, как понимаешь: разделил мир на черное и белое, провел жирную-прежирную черту. Вроде как есть на свете люди и есть нелюди, почти что два мира в одном флаконе. В каком-то смысле это действительно так, вот только я извратил всё донельзя. Чудовищная ошибка, из-за которой пострадала не одна ты.

- Галина Николаевна, – догадалась я.

- Да. Наш брак был заключен из чисто корыстных соображений. Я дал ей то, в чем она нуждалась; Галя, в свою очередь, выполнила мои условия. Вроде бы и волки сыты, и овцы целы, мир-труд-май, остров Утопия, однако я имел наглость пойти против природы. В теории, нашему виду категорически запрещено жениться друг на друге, и бесплодные браки – лишь малая доля последствий…

- Не говорите «нашему виду», - попросила я. – Говорите хотя бы «маги», пожалуйста.

- Извини. Всё это довольно-таки мрачно и не должно обсуждаться в больничной палате. Сокращу: я считал себя выродком и не хотел плодить выродков, Петрова так и не сумела меня переубедить.

- Это неправда! – пылко воскликнула я. – Неправда! Вы замечательный, вы самый лучший! Да среди людей знаете сколько мра…

- Спасибо за высокую оценку, - он погладил меня по голове. – Только встретив тебя, я понял свою ошибку. Как зимой в прорубь, как молотком по черепушке – прочухивает на раз-два и навсегда. Оказывается, я способен полюбить женщину и имею на это право. Жениться надо по любви, Вера, а разбрасываться теми, кто нас искренне любит, нельзя. У меня было достаточно времени подумать, пока ты тут… лежала. Видеть, как ты медленно угасаешь, и не знать, чем тут можно помочь. Это страшно. Оно вроде бы и кажется, что всё слова да слова, а умри ты в тот вечер, я бы с этим жить не смог, - я вцепилась в стеганое одеяло, уткнулась лбом в его плечо. – Да и не жил я до тебя, если разобраться. Существовал по плану и по графику, похлеще всех советских пятилеток вместе взятых – жизнь наперед расписана. Теперь всё будет по-другому, обещаю. Никаких больше теорий, пятилеток, издевательств и мазохизма! Ты только не умирай, Вер, - очень тихо попросил Воропаев.

- Не буду… я никогда больше… честно-честно!.. – у меня даже голос пропал.

Поток сбивчивых клятв и заверений, куда через слово вставлялась волшебная формула «я больше не буду», был прерван очень просто, верно и эффективно: он взял мое лицо в ладони и закрыл рот поцелуем. Осторожным, почти невесомым. Оказывается, поцелуи обладают даром речи и объясняют всё понятнее самых точных слов. Мы наконец-то поняли, что должны были сказать друг другу. И сказали.

- Я хочу от тебя детей. Обязательно девочку, похожую на ее мать, и такую же въедливо-упрямую. Мальчика – тоже обязательно, и не одного. Мы купим огромный дом, заведем собаку и будем жить все вместе. Придумаем цепи обратно. Так будет правильно.

- Дом на берегу моря, - мечтательно вздохнула я. Не совсем ясно, что он имеет в виду под цепями, но мне почему-то тоже кажется, что это правильно – «придумать обратно».

- А почему нет? Всё, что захочешь. Само собой, не сразу, - вынужден был признать Артемий, - но всё будет. Viam supervadet vadens (Дорогу осилит идущий – лат., прим. автора).

Я вгляделась в его лицо, ища малейшие признаки смеха или сомнения, однако он не шутил и не сомневался. Дотронулась до посеребренного виска. Воропаев накрыл мою ладонь своей ладонью, прижал к щеке.

- Ты меня любишь?

- Да…всей душой, - какой смысл скрывать? – Я люблю вас.

- Не надо «вас», скажи «тебя», - попросил он.

- Но… - да, помню про «забудь, что я говорил». - Я тебя люблю…

Мы не отодвигались ни на миллиметр, страшась потерять друг друга после того, как обрели. Ты бессовестная, безнравственная сволочь, Вера Соболева, маленький сгусток эгоизма… но счастливый сгусток, этого не отнимешь. Вот оно, счастье, нерафинированное блаженство без примесей. Ложь, что от счастья хочется умереть. От счастья хочется жить, и жить вечно.

Он вновь потянулся к моим губам. А говорит еще, что не читает мыслей! Сама ведь хотела поцеловать, но постеснялась. Трудно привыкнуть, что это можно. Теперь можно.

Прикосновение губ, языка, крепко обнимающие меня руки – неужели это правда? Он отлично контролировал себя, но я не сдержала тихого стона. Крыша, давно потекшая, перешла в состояние свободного парения. И кто научил его так целоваться?

- Жизнь научила, - глубоко вздохнул Воропаев. Улыбнулся. Таким… легкомысленно-довольным я его еще не видела. Бес-ша-баш-ным – хорошее слово.

- Вы… ты меня прости, я в этом плане не слишком… развитая.

- Ну, госпожа хорошая, проще всего сказать, что не умеешь и не знаешь. Было бы желание, а остальное придет, уж поверь мне.

- Да, вы... ты прав, всегда прав… я просто дурочка.

- Дурочка, - подозрительно легко согласился он, - но дурочка сложно.

Артемий поцеловал меня снова, сначала коротко, потом длинно. Не торопясь, словно нарочно растягивая момент. Мне не хватало воздуха, в ушах зазвенело, но я и не думала прерывать поцелуй. Что-то подсказывало, что много думать вредно.

И было так хорошо-хорошо, и тепло, даже жарко. В животе щекотало что-то радостное, бесконтрольное, и за грудиной тянуло почему-то. Так странно, но так чудесно…

А хлопанье двери и испуганное «Ой!» вполне могли мне почудиться.

Конец первой книги

Content

Крылатова Екатерина Александровна Мой ангел-вредитель