Дюма Александр

Царица Сладострастия. Две королевы

Александр Дюма

Царица Сладострастия

ПРЕДИСЛОВИЕ

Возможно, наши читатели еще не забыли публикацию «Мемуаров княгини Монако» в «Мушкетере» и помнят, каким неожиданным и странным образом эти записки попали ко мне в руки.

Не занимаясь обычно публикациями такого рода, я дал просмотреть эти мемуары одной даме из числа моих приятельниц, женщине чрезвычайно умной; у этой моей приятельницы был лишь один недостаток, который в данном случае становился достоинством: она считала себя старухой, ибо, начитавшись хроник и мемуаров прошлых веков, вообразила, что когда-то знала описанных в них героев.

«Мемуары княгини Монако», подготовленные ею к печати и опубликованные мною в «Мушкетере», имели огромный успех.

Из этого воспоследовало то, что моя знакомая стала настойчиво упрашивать меня заняться поиском новых мемуаров.

И тут мне вспомнилось, что, оказавшись однажды в городе ***, где мне предстояло задержаться часов на пять, я, не зная, чем занять это время, отправился навестить своего друга, работавшего в местной библиотеке.

Зная о моем пристрастии к старинным рукописям, он позволил мне ознакомиться с ценнейшими рукописями этой библиотеки, и я с чутьем, каким обладают люди, привычные к подобным поискам, чуть ли не сразу натолкнулся на одну из них, носящую название: «Мемуары Жанны д’Альбер, графини ди Верруа, по прозвищу Царица Сладострастия».

К сожалению, мне удалось прочесть лишь первую тетрадь, но и этого оказалось достаточно: записки графини произвели на меня глубокое впечатление.

Вот почему, когда моя знакомая спросила, нет ли у меня других мемуаров, над которыми ей можно было бы потрудиться так же, как она это сделала с рукописью княгини Монако, я вспомнил о мемуарах графини ди Верруа.

Я тут же отправил моему другу-библиотекарю письмо, в котором просил его выслать мне не сами эти мемуары — ибо мне было известно, что по решению муниципального совета города ни одну рукопись нельзя было выносить за порог библиотеки, — а их копию, сделанную как можно быстрее.

Рукопись оказалась настоящей находкой!

Графиня ди Верруа играла очень важную роль при савойском и французском дворах.

Она была современница восьми римских пап: Климента X, Иннокентия XI, Александра VIII, Иннокентия XII, Климента XI, Иннокентия XIII, Бенедикта XIII и Климента XII; трех императоров: Леопольда I, Иосифа I и Карла VI; двух королей Франции: Людовика XIV и Людовика XV; двух королей Испании: Карла II и Филиппа V; четырех королей Англии: Карла II, Якова II, Вильгельма III и Георга I.

Она была знакома с герцогом Вандомским, Вильруа, Катина, Вилларом, принцем Евгением, Вольтером, Мариво, регентом, герцогом и герцогиней Менскими, со всеми выдающимися мыслителями и всеми доблестными мужами Франции.

В течение десяти — двенадцати лет она была официальной любовницей Виктора Амедея.

После своего бегства из Пьемонта, сохранив старые знакомства в Турине, графиня сумела завязать новые связи с Испанией.

И наконец, ее жизнь имела романтическую сторону, которая прекрасно соответствовала жанру публикаций, столь полюбившихся моей старой знакомой.

Через три недели рукопись уже была у меня.

Но в течение этих дней, борясь с нетерпением, я решил перелистать Сен-Симона.

Я вспомнил, что в своих мемуарах он посвятил целый параграф, почти главу, госпоже графине ди Верруа. Перечитав все, что Сен-Симон написал о ней, и обнаружив, что приведенные им сведения полностью совпадают с тем, что мне помнилось из рукописи графини, я вырвал три или четыре страницы из книги Сен-Симона, на которых шла речь об этой даме, и послал их моей знакомой, чтобы они послужили ей в качестве предисловия; впрочем, моя приятельница знала о них не хуже меня, а может быть и лучше.

Вот этот отрывок:

«Среди стольких важных обстоятельств, подготавливавших величайшие события, случилась одна совершенно частная, но такая необычайная история, что о ней следует коротко упомянуть.

Немало лет прошло с тех пор, как графиня ди Верруа поселилась в Турине и стала официальной любовницей герцога Савойского; она дочь герцога де Люина от его второй жены, которая одновременно приходилась ему теткой, поскольку была сводной сестрой его матери, знаменитой герцогини де Шеврёз.

Большое число детей от этого второго брака вынуждало герцога де Люина, человека небогатого, пристраивать своих дочерей всеми возможными способами. Все его дочери были хороши собой, а эта была просто красавица; в 1683 году ее, совсем юную, выдали замуж в Пьемонт; когда это произошло, ей не было и четырнадцати лет. Ее свекровь состояла придворной дамой герцогини Савойской; она была вдова и пользовалась большим уважением. Граф ди Верруа был очень молод, красив, прекрасно сложен, богат, умен и чрезвычайно учтив.

Его юная супруга тоже была весьма умна и впоследствии отличалась логическим и цепким умом и склонностью повелевать. Молодожены очень полюбили друг друга и прожили несколько счастливых лет.

Герцог Савойский, также человек молодой, часто встречался с юной Верруа благодаря положению вдовствующей графини и нашел, что малышка вполне в его вкусе; она это заметила, рассказала все мужу и свекрови, но они ограничились похвалой в ее адрес и не придали новости никакого значения.

Герцог Савойский удвоил рвение: вопреки принятым при дворе правилам и собственным склонностям, он стал устраивать празднества. Юная Верруа догадалась, что он старается для нее, и делала все возможное, чтобы не присутствовать на этих увеселениях, но старуха-свекровь рассердилась на свою невестку и выбранила ее, заявив, что та слишком важничает и что все это выдумки, порожденные ее самовлюбленностью!

Муж был помягче, но тоже пожелал, чтобы она присутствовала на этих празднествах, и сказал, что, если бы даже герцог Савойский был в нее влюблен, он, граф, уверен в своей жене и ни его чести, ни его положению не подобает, чтобы она пренебрегала хоть чем-нибудь.

Герцогу Савойскому удалось поговорить с ней; она сообщила об этом мужу и свекрови и пустила в ход все мыслимые настояния, умоляя их уехать вместе с нею на время в деревню. Они ни за что на это не согласились и стали грубо обращаться с ней; тогда, не зная более, что ей делать, она притворилась больной и заявила, что ей необходимо отправиться на воды в Бурбон, а затем отправила письмо герцогу де Люину: она не осмелилась написать отцу о своем трудном положении и, сообщая ему, что ее не пускают в Париж, умоляла его приехать в Бурбон, где ей предстоит рассказать ему о делах, самым чувствительным образом касающихся его самого.

Господин де Люин прибыл в Бурбон одновременно с дочерью; ее сопровождал дядя мужа, аббат ди Верруа, которого называли также аббат дел ла Скалья по их родовому имени. Он был уже немолод и, занимая в прошлом значительные должности и исполняя дипломатические поручения, стал в конце концов государственным министром.

Человек величайшего благородства, г-н де Люин, узнав из рассказа дочери, что ей угрожает двойная опасность — любовь герцога Савойского и безрассудное поведение свекрови и мужа, — содрогнулся от ужаса и решил отправить ее в Париж, чтобы она побыла там до тех пор, пока герцог не забудет ее или не увлечется еще кем-нибудь. Было более чем разумно и уместно, чтобы граф ди Верруа в свои лета приехал к нему повидать Францию и жизнь при дворе, воспользовавшись мирной передышкой в Савойе. Господин де Люин был убежден, что столь почтенный и искушенный в делах человек, каким казался старый аббат ди Верруа, примет его точку зрения и поможет осуществлению намеченного им плана. И он заговорил с ним об этом с той энергией, с тем красноречием и с той душевной теплотой, какие были свойственны ему от природы, а будучи исполнены его мудростью и благочестием, сделались еще более убедительными; но он никак не мог предположить, что исповедуется лису и одновременно волку, помышляющему лишь о том, как бы украсть его овечку.

Старый аббат безумно влюбился в жену своего племянника и никоим образом не собирался разлучаться с нею. Но, опасаясь герцога де Люина, по дороге в Бурбон он сдерживал свои чувства; он боялся, как бы тот не разгадал его сластолюбивых замыслов, и не позволял себе ничего, кроме неусыпных забот и всевозможных знаков внимания, которые должны были проложить путь к сердцу графини; но стоило презренному старику выпроводить герцога де Люина в Париж, как он открылся его дочери в своей безумной любви, что, конечно, не могло быть встречено благосклонно, — и тогда его страсть обратилась в ярость. Аббат досаждал племяннице как мог, а по возвращении в Турин не гнушался ничем, лишь бы настроить против нее свекровь и мужа и сделать ее несчастной; она терпела какое-то время, но в конце концов добродетель не устояла против этого безумия и издевательств семьи: чтобы избавиться от мучений, она покорилась и отдалась герцогу Савойскому.

Ну, чем не роман?! Однако все это произошло в наше время и на глазах у всех.

Скандальная огласка привела всех ди Верруа в отчаяние, но винить им было некого, кроме самих себя.

В скором времени новая любовница стала безраздельно царить при дворе герцога Савойского, а сам повелитель был распростерт у ее ног и чтил ее как богиню. Используя благосклонность любовника, она добилась для себя особых привилегий, внушила страх министрам и заставила их считаться с собой. Ее высокомерие вызывало всеобщую ненависть.

Графиню отравили, но герцог Савойский заставил ее принять чудесное противоядие, которое она хранила при себе.

Она выздоровела, красота ее ничуть не увяла, однако у нее остались досадные недомогания, в целом не отразившиеся на ее физическом состоянии.

Графиня по-прежнему повелевала при дворе.

В конце концов случилось так, что она заболела оспой; герцог Савойский в течение всей болезни ухаживал за ней, как сиделка, и, хотя лицо у нее пострадало, не стал любить ее после этого меньше. Но любил он ее по-своему: держал взаперти, поскольку сам предпочитал уединение, и, часто работая со своими министрами в ее покоях, совершенно не посвящал в свои дела.

Герцог щедро одаривал ее; помимо денег, она получала от него драгоценные камни необычайной красоты, множество дорогих украшений, разнообразное движимое имущество, так что в конце концов стала богатой.

И тогда несвобода, в которой ей приходилось находиться, стала тяготить ее и она решила удалиться от двора, а чтобы осуществить задуманное, упросила шевалье де Люина, своего брата, с отличием служившего во флоте, приехать повидаться с ней.

Брат приехал в Турин, они разработали план и, упрятав все, что можно было, в надежное место, осуществили бегство.

Брат и сестра воспользовались тем временем, когда герцог Савойский — это было примерно 15 октября — отправился в путешествие в Шамбери, и тайно покинули его владения, не вызвав никаких подозрений; графиня не оставила любовнику даже письма. Герцог, оскорбленный до крайности, именно так изложил случившееся Вернону, своему послу во Франции.

Графиня добралась со своим братом до нашей границы и направилась в Париж, где на первое время укрылась в монастыре.

Семья мужа и ее собственные родственники узнали об этом лишь тогда, когда все уже свершилось.

В течение двенадцати или пятнадцати лет она была королевой в Пьемонте, а здесь оказалась совсем скромным частным лицом. Господин и г-жа де Шеврёз сначала никак не хотели видеть ее, но позднее, уступив ее настойчивым хлопотам и уговорам доброжелателей, упрекавших их в том, что они не протянули руки женщине, порвавшей с развратной и позорной жизнью, согласились принять ее.

Постепенно перед ней открылись двери других домов, и, когда ее положение немного укрепилось, она приобрела дом, завела в нем хороший стол и, высоко чтя семейные связи и хорошо зная свет, в скором времени сумела привлечь к себе многих; мало-помалу она вновь обрела столь свойственный ей надменный вид и своим умом, обходительностью и учтивостью сумела добиться, что все окружающие примирились с этим.

Богатство позволило ей в дальнейшем создать собственный двор из ближайших родственников и друзей, и, пребывая в нем, она так умело разбиралась в обстоятельствах, что научилась чуть ли не управлять ими и стала заметно влиять на государственные дела; но этот период ее жизни выходит за рамки наших „Мемуаров ".

В Турине она оставила весьма привлекательного сына и дочь, которых герцог Савойский, следуя в этом отношении примеру короля, признал.

Сын умер, не успев вступить в брак; герцог Савойский его очень любил и думал лишь о том, как его возвысить. Дочь вышла замуж за влюбившегося в нее князя де Кари пьяна. Он был единственный сын знаменитого немого, старшего брата графа Суасонского, отца последнего графа Суасонского и принца Евгения.

Таким образом, князь де Кариньян становился наследником герцога Савойского, если бы тот остался бездетным.

Герцог Савойский весьма пылко любил свою незаконнорожденную дочь и обходился с нею так же, как король обходился с герцогиней Орлеанской.

После кончины короля супруги прибыли в Париж, чтобы пополнить двор г-жи ди Верруа и нещадно грабить Францию".1

Мемуары этой женщины, дорогие читатели, и предлагает нашему вниманию моя ученая подруга; они не имеют ничего общего с ее или моим литературным творчеством: это записки самой г-жи ди Верруа.

Часть первая

I

Прежде всего я должна дать отчет моим читателям (хотя, в сущности, пишу лишь для себя и некоторых моих друзей) о причинах, которые заставили меня приступить к созданию этих мемуаров, и об обстоятельствах, при которых они создавались.

Вчера г-н де Вольтер уехал от меня в час ночи. Он отужинал в моем доме в компании двух незадачливых умников, которых он просил меня принять хотя бы раз, что позволило бы им, ссылаясь на этот визит, получить право входа туда, куда без этого их ни за что бы не допустили.

Господина де Вольтера всегда сопровождают два-три второразрядных подопечных, которых он всюду проталкивает, во-первых, поскольку это способствует поддержанию его собственной популярности, а во-вторых, поскольку ему прекрасно известно, что даже с его помощью они далеко не пойдут. Что касается меня, то я с удовольствием оказываю покровительство этим беднягам, зарабатывающим на жизнь своим пером. Неизвестно, что с ними произойдет в дальнейшем, но если они останутся педантами-буквоедами или переписчиками — вы всего-навсего совершите добрый поступок, а если им с грехом пополам удастся взобраться на Парнас — ваш добрый поступок может принести вам выгоду. Я говорю об этом так, между прочим, поскольку подобная порода людей меня нисколько не занимает, за исключением тех из них, кто, подобно г-ну де Вольтеру, достиг вершин; что же касается лиц, упомянутых мною выше, то скорее всего я их никогда больше не увижу и затруднюсь вспомнить их имена. Два часа, проведенные в моем доме, спутники г-на де Вольтера, подобные истуканам, просидели перед прекрасными каминными подставками времен Франциска I, за которые на днях я так дорого заплатила одному еврею и которые составляют мне такую милую и славную компанию, когда я в одиночестве предаюсь воспоминаниям и помешиваю угли.

Внешность и нрав г-на де Вольтера не всегда бывают приятны, но это восполняется весьма редким талантом, которого недостает многим выдающимся умам: умением приятно вести беседу. Его речь отличается живостью и блеском; те, кому не довелось быть тому свидетелями, могут составить о ней представление, прочитав некоторые прекрасные сцены из "Нанины" или "Блудного сына". В них без всякой вычурности и педантства великолепно переплетены колкие остроты, интересные рассуждения, удачные параллели, ученые споры. В таком же стиле написаны многие его письма, и нужно признать, что беседы г-на де Вольтера весьма их напоминают. Его речь обладает еще одним большим достоинством: когда он пребывает в хорошем настроении или когда круг людей, с кем он ведет разговор, нравится ему, он оживляет все сказанное блеском глаз, красноречивыми жестами, умением быть веселым, учтивым и терпеливым. Многие из тех, кто приходил к нему с предубеждением по отношению к нему, уходили взволнованными и плененными им.

Господин де Вольтер и я беседовали так, словно мы были одни; он читал мне стихи, и я слушала, делая вид, что нахожу их превосходными, хотя эти сочинения не казались мне намного лучше тех, что посвящали мне итальянские поэты в те времена, когда я была почти что герцогиней. Ведь тогда я все воспринимала сквозь призму восторженности, которая присуща молодости.

Думая доставить мне большое удовольствие, он прочел мне отрывок из брошюрки некоего Мелона, секретаря регента; эта брошюрка носит название "Политический опыт о торговле", и в ней содержится похвала в мой адрес:

"…Я смотрю на вас, сударыня, как на один из величайших примеров, подтверждающих эту истину. Сколько семей живут исключительно благодаря покровительству, которое вы оказываете искусствам! Стоит нам разлюбить картины, эстампы, всякого рода редкости — и самое малое двадцать тысяч человек ждет мгновенное разорение в Париже, после чего они будут вынуждены отправиться на поиски работы к иностранцу".

В этом, на мой взгляд, г-н Мелон был совершенно прав; я считаю, что если мы, люди знатного происхождения, не будем заботиться о служителях искусства и не обеспечим им вполне достойное место в обществе, то в один прекрасный день они возымеют желание поискать для себя лучшей судьбы, а когда их поиск увенчается успехом, нам будет немного стыдно.

Но вернемся к г-ну де Вольтеру. Итак, он прочел мне стихи, несколько строк из брошюрки г-на Мелона, затем очень остроумно и тонко стал говорить о нынешних временах — предмете, в котором я уже не так хорошо разбираюсь, наверное потому, что постарела; конечно же, он перешел к настоящему только для того, чтобы я рассказала ему о прошлом, когда, на мой взгляд, все было намного лучше, потому, быть может, что я была тогда молода.

Я исполнила его желание и отправилась в прошлое — в путешествие по цветущему саду моей юности.

Он слушал меня с величайшим вниманием.

— Это было, — рассказывала я ему, — во время войны, которую герцог Савойский в союзе с имперцами вел против Франции.

Войска Людовика XIV заняли Пьемонт, и г-н де Лафейад осадил Турин. Его королевское высочество герцог Орлеанский был одним из командующих армией.

В первый же день принц послал в город офицера-парла-ментера, чтобы выяснить, где расположена ставка герцога Савойского: он хотел уберечь ее от обстрела. Кроме того, герцог Орлеанский предлагал принцессам и сыновьям его королевского высочества пропуска, чтобы они, не подвергаясь опасности, могли удалиться куда им будет угодно. Король оказывал им все эти милости, желая угодить герцогине Бургундской и не нанося при этом ущерба успеху своего оружия и своим политическим интересам.

Герцог принял парламентера.

"Сударь, — сказал он, — передайте герцогу Орлеанскому и г-ну де Лафейаду, что я должным образом тронут поступком вашего повелителя, короля Франции. Но я не принимаю его предложений. Моя ставка находится везде, где мое присутствие необходимо для защиты города; к тому же я не могу согласиться, чтобы оберегали меня, в то время как мои подданные подвергаются опасности. Что же касается моей матери, жены и детей, то в тот день, когда мне будет угодно удалить их, они уедут из города, не прибегая ни к чьей другой защите, кроме моей. Прошу вас поблагодарить от моего имени вашего генерала, сударь".

Офицер с почтением поклонился.

"А теперь мы отправимся в церковь и возблагодарим Бога за снятие осады с Барселоны, затем начнется небольшой праздник, и мы просим вас почтить его своим присутствием. Потом вы сможете рассказать, что двор в Турине и под обстрелом французских ядер все так же блестящ, как во времена своего величия. Вы увидите местных дам, убедитесь, что они могут соперничать с самыми красивыми женщинами на свете, и, надеюсь, вы засвидетельствуете это перед лицом как наших друзей, так и наших врагов".

Парламентер запомнил эти гордые слова и передал их герцогу Орлеанскому (именно от него я и узнала обо всем этом). Офицер присутствовал на празднике, вел себя очень любезно — с той изумительной непринужденностью, с какой французы применяются к обстоятельствам. Придворные дамы пустили в ход все свое кокетство и самые соблазнительные улыбки; все они, без исключения, воздали должное его галантности: они говорили, что гость должен увезти с собой благоухание их красоты, дабы вызвать ревность у всех женщин Франции и свести с ума всех французских сеньоров.

Неоспоримо то, что французский офицер привез оттуда рассказ о прелестном увлечении герцога Орлеанского, который сам поведал мне о нем, не требуя соблюдать тайну. Бедный принц, как известно, пережил немало любовных авантюр, но ни одна из них не была столь приятной и чарующей, как эта.

Герцог горел желанием увидеть свою сестру-принцессу, которую он очень любил. До того, как ему стали приписывать связь с собственными дочерьми, принцессу считали его любовницей, но, может быть, ничего подобного не происходило ни с ней, ни с другими. На принца никогда не клеветали так, как в те времена, когда он стал регентом, хотя у него и без того было достаточно пороков, и приписывать ему новые не было нужды.

В те времена принц был красив, совсем молод, но уже распущен, впрочем все еще романтичен, очень умен, образован, храбр и добр; из всех потомков Генриха IV он больше всех был похож на него, даже внешне. И лучшей похвалы, чем такое сравнение, для него не было.

Он велел испросить у своего зятя пропуск, с тем чтобы провести денек у принцессы Марии Анны, дал слово чести, что не будет видеть то, что ему не положено видеть, и никого не посвятит в свой план. А для этого переоденется так, чтобы его не узнали.

Герцог Савойский не сомневался в порядочности оклеветанного бедняги и послал ему пропуск, выразив надежду, что тот послужит ему не один раз. Филипп Орлеанский в тот же вечер облачился в наряд испанского горца (их было немало в обеих армиях), подошел к городским воротам совершенно один, показал пропуск и спросил, как пройти к дворцу.

Его ждали только на следующий день, и не было отдано никакого приказа о том, чтобы его впустили; как же явиться к герцогине в такой час, в подобном наряде и не вызвать подозрений?

Принц доверился случаю, проник в дворцовый сад, который был еще открыт из-за жары, а также потому, что Виктор Амедей давал здесь приют тем горожанам, чьи дома подвергались наибольшей опасности; в саду, таким образом, собралась значительная толпа людей.

Никем не замеченный, он бродил там, вглядываясь в лица и пытаясь найти среди встречавшихся ему людей хотя бы одного человека, который заслуживал бы доверия настолько, чтобы позволить себе заговорить с ним.

Господин регент всегда любил приключения, особенно непохожие на прежние. Ему казалось очень забавным, что он затерялся среди людей, не узнававших того, кого они так ненавидели. Впечатление, которое произвело бы на эту и без того напуганную толпу его имя, произнесенное вслух, нельзя было предугадать. Возможно, он стал бы жертвой этих людей, а вместе с ним опасности подверглась бы и герцогиня, и слепое доверие, которое эти люди питали к своему властелину, несомненно, пошатнулось бы. Естественно, что герцога Савойского при мысли о возможной оплошности шурина бросало в дрожь.

Внимательно разглядывая хорошеньких девушек и горя желанием приблизиться к ним, он обратил внимание на двух довольно элегантно одетых и чрезвычайно милых красоток, которые, беседуя, гуляли вдвоем. Он пошел вслед за юными особами, прислушиваясь к их щебетанию не столько для того, чтобы почерпнуть сведения об интересующем его предмете, сколько для того, чтобы узнать что-нибудь о них самих.

Он услышал то и другое, и случай, его бог, ему необыкновенно помог. Именно эти девушки служили горничными у герцогини, и одна из них, та, что была красивее, пользовалась, видимо, ее особым расположением.

Они рассказывали друг другу тысячу историй, связанных с дворцовыми интрижками, смеясь от всей души, несмотря на общую печаль, и сплетничая о г-же ди Сан Себастьяно, любовнице короля, как верные служанки, больше радеющие о счастье их повелительницы, нежели она сама.

В конце сада девушки разошлись; та, что была красивее, поцеловала приятельницу и вернулась во дворец, а другая тем временем пошла дальше.

Принц ждал этого мгновения и приблизился к ней.

При всей своей внешней простоте девушка не была дикарка: она не убежала от молодого и очень вежливого красавца, который, сняв шляпу, спросил, не может ли она провести его в покои госпожи герцогини и дать ему возможность поговорить с одной из ее фрейлин или с одной из ее горничных.

Девушка посмотрела на него с подозрением и, замявшись, произнесла:

"Я как раз одна из ее горничных, сударь, но чего вы хотите от ее королевского высочества?"

"Она несомненно вознаградит того, кто введет меня к ней; у меня послание, которое она ждет".

"Письмо?"

"Нет, устное послание; мне нужно поговорить с ней самой".

"От кого вы прибыли?"

"От ее брата", — совсем тихо ответил он.

"Тсс!.. Следуйте за мной и молчите".

"Вот пропуск господина герцога Савойского, позволяющий мне свободно входить в город и выходить из него. Видите, я вас вовсе не обманываю".

Девушка ответила многозначительной улыбкой: она выросла в собственных глазах при мысли о том, что оказалась причастной к великой тайне. Она пошла вперед, знаком пригласив принца следовать за ней, и так они подошли к лестнице, ведущей к покоям герцогини и спускающейся прямо в цветник.

Девушка прошла первой, посоветовав ему ступать потише; она поднялась на два этажа, впустила его в крохотную чистенькую комнату, закрыла за собой дверь и после этого с решительным видом обратилась к нему:

"Ну а теперь скажите, чего вы хотите от госпожи герцогини?"

Принц рассмеялся:

"Я должен поговорить с ней, а не с вами, прелестное дитя".

"С нашей принцессой, какой бы доброй она ни была, поговорить не так-то просто".

"Я явился сюда от господина герцога Орлеанского, и у меня устное послание для госпожи герцогини, она ждет меня; надо только дать ей знать, что я здесь, любопытная ты кумушка".

Малышка все еще сомневалась и состроила гримаску, делавшую ее прехорошенькой. Принцу она казалась более привлекательной, чем знатные дамы, и ему страшно хотелось сказать ей об этом, а Филипп Орлеанский был не из тех мужчин, что противятся своим желаниям, если подворачивается удобный случай.

"Синьорина, назовите ваше имя, пожалуйста", — промолвил он.

"Джузеппа, сударь".

"Синьорина Джузеппа, ваша любезность не уступает вашей красоте, и я горю желанием довериться вам, если только ваше умение хранить тайну не уступает вашей любезности и вашей красоте".

"Ах, сударь, конечно, я умею хранить тайны".

"Тогда вы узнаете все. Но данное мне поручение не настолько спешно, чтобы я мог забыть о себе, перед тем как приступить к его исполнению. Я долго бродил по городу, устал и умираю от голода. Нельзя ли устроить небольшой ужин до того, как я отправлюсь к ее королевскому высочеству, ведь, возможно, там меня задержат надолго и я очень поздно вернусь к моему повелителю?"

"Я сейчас же провожу вас в буфетную".

"Да, конечно".

"Так идемте".

"Я готов… Но в буфетной станут гадать: "Кто такой этот незнакомец? Зачем он сюда явился?’4"

"Это правда".

"И тогда произойдет одно из двух: вы бросите тень либо на вашу повелительницу, либо на себя".

"Вы правы".

"Так что же делать?"

"Поужинайте где-нибудь в другом месте".

"Не годится: меня не должны видеть в другом месте. Если узнают, что я француз, меня разорвут на куски".

"О Боже!" — воскликнула девушка, ужаснувшись от одной такой мысли.

"Есть, конечно, другой выход…" — неуверенно начал принц.

"Какой?" — горя нетерпением, перебила его Джузеппа.

"Вы никогда на это не согласитесь".

"Но скажите же!" — решительно произнесла она.

"Не могли бы вы пойти за едой и принести мне ее сюда?"

"В мою комнату, сударь?" — краснея, воскликнула Джузеппа.

"Да, в вашу комнату, прекрасная Джузеппа; а что в этом дурного? Я ведь уже в ней нахожусь, и какая разница, сижу я здесь или стою".

Приведенный довод был подкреплен улыбкой и взглядом, встретившим ответный девичий взгляд, который остановился на красивом и очень искреннем, честном, открытом лице; выражение его было многообещающим и говорило столь же ясно, как самые прекрасные слова:

"Вы очаровательны, и я вас люблю".

Джузеппа была порядочная девушка, но кокетка, она хотела нравиться, была очень уверена в себе; кроме того, ей очень льстило, что она принимает у себя посланца герцога Орлеанского и, возможно, его доверенное лицо. Воображение юной девицы проделывает большой путь за один краткий миг, а в конце всех ее мечтаний — всегда замужество. Такой статный француз может оказаться хорошей партией, а ее повелительница со своим августейшим братом могли бы соединить их и, кто знает, даже подарить приданое!..

"В конце концов, — подумала она, — ведь это замечательный поступок — не допустить, чтобы молодой человек пострадал или попал в руки этих злодеев, которые желают убивать французов. Убивать французов! А ведь среди них есть такие обходительные кавалеры!"

И она решилась.

Принц устроился у открытого окна, выходящего в парк. Уже совсем стемнело. Наступила ночь, благоуханная, искрящаяся июньская ночь Италии. Чтобы чувствовать себя более непринужденно, он отбросил в сторону и плащ и шляпу, затем поблагодарил девушку с пылкостью, которой она вовсе не испугалась, а напротив, обрадовалась.

Казалось, ее планы начали осуществляться; чтобы один из подобных ему задумал соблазнить ее, такое ей даже в голову не приходило; слава Богу, настоящего сеньора она бы поостереглась, но такого молодого кавалера, к тому же, судя по всему, совсем бедного горца!.. А какого красавца!

"Подождите здесь, — сказала она принцу, — я скоро вернусь, придется кое-что украсть для вас. Принесу что смогу, и вам придется довольствоваться этим. Кстати, вы будете ужинать в темноте, при свете луны; огонь нас выдаст, и тогда я пропала. Ждите!"

Она оставила герцога Орлеанского одного не более чем на полчаса и вернулась с изысканным ужином, унеся его из буфетной; с игривостью и очарованием, свойственными ее возрасту, девушка поведала, к каким хитростям ей пришлось прибегнуть, чтобы раздобыть эти блюда, которые она по ходу рассказа расставляла на маленьком столике перед рассыпавшимся в благодарностях герцогом.

"Надеюсь, вы накроете на двоих?" — спросил он.

"Да уж, конечно, а то мне придется лечь спать голодной. Я сказала, что останусь в покоях ее высочества, буду ждать ее распоряжений и вниз не спущусь".

Они сели за стол вдвоем, молодые, красивые, веселые: один — настолько испорченный, что весьма правдоподобно разыгрывал святую невинность; другая — настолько простодушная, что ничего не заподозрила.

Он вскружил девушке голову похвалами, дурачествами; заинтересовал, рассмешил, растрогал ее, затем, наконец, заговорил об опасностях, окружавших его, о смерти, нависшей над его головой во время этой ужасной осады, о жизни, которую он может потерять, такой прекрасной и многообещающей для человека его возраста.

"О, если б я мог испытать счастье! Если бы пережил несколько сладостных мгновений перед тем, как покинуть этот мир!"

Бедная крошка, на свое несчастье, принесла бутылку сицилийского вина, которое так быстро ударяет в сердце и голову. И опять же, на свою беду, она, привыкшая к трезвости, выпила его; а хуже всего было то, что молодой и прекрасный принц был так красноречив и страстен.

Вечер был наполнен возбуждающими ароматами, свойственными только теплому климату; Джузеппа подумала, что молодой человек вполне заслуживает крупицы счастья на этой земле и было бы жестокостью, варварством отказать ему в поцелуе, о котором он так настойчиво молил. А потом он убедил Джузеппу, что любит ее, что без нее не сможет теперь жить, внушил все то, что влюбленные так ловко внушают девушкам, которые слушают их и позволяют обмануть себя, поскольку прежде всего обманывают себя сами.

В итоге, вместо того чтобы отправиться ужинать со своей сестрой, увидевшись с нею в тот же вечер, герцог предстал перед ней лишь на следующий день, словно только что прибыл.

Он не смел поднять глаза на Джузеппу: узнав о его высоком ранге, она была очень смущена и несчастна. Как бы то ни было, в дальнейшем это не мешало принцу наведываться к ней тайком довольно часто, даже в разгар боевых действий или во время ружейной пальбы. Привкус опасности придавал особую остроту его мимолетному увлечению, разжигая страсть, которой суждено было продлиться дольше обычного.

Судя по всему, и девушка примирилась со случившимся.

Покидая Италию, принц признался во всем герцогине и попросил ее выдать свою возлюбленную замуж, возложив на себя заботу о ее приданом.

Джузеппа обвенчалась с неким Паоло Мариани.

Этот Мариани в молодости был очень богат, но разорительные пристрастия уже поглотили большую часть его состояния.

Впрочем, вся жизнь этого человека была странной; я опишу далее ужасные, кровавые события, составившие роковую историю его семьи.

Что же касается его самого, то, поступив на службу к князю де Кариньяну, он приехал с ним в Париж и долгое время жил во дворце Суасон. Как известно, князь получил привилегию предоставлять помещения для продажи акций банка Ло. Мариани занимался сдачей внаем построек, где совершались сделки, и, будучи человеком не слишком щепетильным, за короткое время сумел сколотить на этом состояние. Затем он вошел в число приближенных кардинала Дюбуа: выполнял его прихоти, а порой был соучастником его распутных развлечений. Дюбуа иногда наведывался к итальянцу и однажды увидел в его доме Джузеппу, представшую перед ним во всем блеске своей пышной, не увядшей к тридцати годам красоты. Он увидел также очаровательное юное создание четырнадцати лет, плод любви Джузеппы и герцога Орлеанского.

Министр регента, ничего не знавший о его туринском приключении, тут же замыслил соблазнить обеих женщин. Ему достанется мать, герцогу Орлеанскому — дочь. То было вполне обычное дело для этого подлого сводника.

Дочку Джузеппы звали Терезой; она была красива, как непорочный ангел: огромные черные глаза, излучающие чистый свет, нежный лоб, божественная улыбка, тонкая талия, способная вызвать зависть двадцати самых стройных кокеток.

Джузеппа была женщина нестрогих нравов, такой она, наверное, и осталась, ведь я знаю, что она никогда не любила того человека, за кого ей пришлось выйти замуж, да и он, впрочем, не внушая любви своей супруге, находил утешение на стороне. Но Джузеппа любила свою дочь и предпочла бы скорее увидеть ее мертвой, нежели чьей-нибудь любовницей, будь то самого принца.

У сердца — свои причуды: нет более ревностных защитников добродетели, чем те, кто был далек от нее в своей жизненной практике.

Дюбуа, знавший, как легко было найти подход к итальянке (так обычно называли Джузеппу), направил к ней пройдоху Лафара. Госпожа Мариани приняла капитана в прелестном будуаре, обтянутом, украшенном и обставленном так, как это делают модные содержанки.

Следует заметить, что, к чести итальянки и к стыду Лафара, его хлопоты не увенчались успехом.

Капитан встал, собираясь уйти.

"Подумайте об этом хорошенько", — сказал он.

"Уже поздно, разговор окончен, — ответила Джузеппа, — обязанности хозяйки дома призывают меня, я вас оставляю".

"О! Никто и не задумается, с кем и зачем вы уединились в этом таинственном будуаре".

"Но как только задумаются, начнут предполагать дурное, и ваше присутствие…"

"Не забывайте, от кого я пришел умолять вас".

"Я хочу об этом забыть: глупец завоевывает сердце женщины для друга, подлец покупает его для вельможи".

"Берегитесь кардинала!"

"Я?!"

"Вам известно, как он мстит своим врагам".

"Врагам, пусть, — с презрением и твердостью ответила Джузеппа, — но мне…"

"Да, вам, ведь он вас любит, а отвергнутая любовь обращается в ненависть".

"О! Запоры Бастилии не устоят против меня; кстати, уже поздно".

"Да, сударыня, поздно. Но только одно последнее слово. Вам известен девиз кардинала: "Если что-то не дается само, надо брать его силой". Вы отказываете — он возьмет".

Лафар ушел.

Через несколько дней Мариани — ведь он мог помешать — бросили в Бастилию: предлогов было предостаточно. А Джузеппу похитили как-то вечером, когда она выходила из дома г-жи де Тансен.

Лафар приехал, чтобы утешить малышку Терезу, и посоветовал ей броситься к ногам Дюбуа, молить его о милости к матери и Мариани, которого она называла своим отцом.

Дюбуа принял хорошенькую девочку великолепно и пообещал в тот же вечер представить ее принцу. А до тех пор ее оставили в покоях министра; когда же наступила ночь, ее действительно отвели в укромный домик, где регент проводил иногда вечера и где нередко добродетель приносила себя в жертву.

Малышка Тереза, поверившая красивым словам Лафара и втайне уже очарованная им, последовала за молодым человеком; он же не прочь был взрастить в сердце девушки росток любви, уже пустивший корни, но регент…

— Но регент тоже любил ранние плоды, особенно, если он сам бросил семя, — заметил Вольтер, перебив меня и намекая на отцовство герцога в случае с Терезой.

— Вот и вы, господин де Вольтер, вы, человек, который пишет историю, тоже клевещете на него, как другие! — ответила я. — В таком случае, вам нет необходимости слушать этот рассказ до конца.

— Мне будет приятно узнать о развязке из ваших мемуаров.

— Значит, вы хотите, чтобы я написала мемуары?

— Вам давно пора начать работу над ними; нельзя обкрадывать историю и хранить лишь для себя подобные тайны. Немало людей расскажет потомкам о битвах, переговорах, великих политических событиях; но особый мир дамских салонов, альковов и уединенных кабинетов знают только актеры, игравшие в нем определенную роль, и только они могут открыть нам его.

— Мне писать об этом? Вы шутите!

— А почему бы и нет?

— Но у меня никогда не получится.

— А разве вы не пишете ежедневно чудесные письма?

— Письма — это не мемуары.

— Разве вы не сочиняете прелестные стихи?

— Всего лишь четыре строки за всю жизнь.

— Но разве в Академии не заседают люди, написавшие лишь одну строку, следовательно, на три меньше, чем вы?

— Но объясните мне сначала, как надо писать.

— О графиня! Как писала госпожа де Куланж, госпожа де Севинье? Как вы сами пишете?

— Все равно, дайте мне урок.

— Изложите на бумаге все, что вы мне рассказали сегодня вечером, а также множество других историй и еще, и еще — все, что в конце концов вы сможете вспомнить, и ничего больше не понадобится, клянусь вам. Ваш стиль, как и ваш ум, непритязателен; расскажите о том, что вы видели необычного, любопытного в жизни, а если вдруг и начнете привирать, то будете этим лишь еще более достойны походить на историков всех веков, которые никогда не стеснялись этого в прошлом, не стесняются в настоящем и тем более не будут стесняться в будущем.

С этими словами г-н де Вольтер встал, поклонился и ушел в сопровождении двоих своих подопечных, кричавших ему вслед, что он должен принять их в своем жилище, которое, в академической манере, слывет передней Обители Муз.

Оставшись одна, я позвала своих горничных и легла, но, вместо того чтобы спать, как мне следовало бы, всю ночь думала о последних словах г-на де Вольтера. Теперь мне часто не спится: это обычно бывает с теми, кто много пережил в прошлом и кого мало что ждет впереди. Почувствовав, что мое старое сердце забилось при мысли о том, как я изображу на бумаге, увижу своими глазами и доверю чужим глазам ту молодость, которую мне никогда и нигде уже не воскресить, кроме как в собственных воспоминаниях, вдохновившись одобрительными речами этого человека, обычно награждавшего окружающих лишь оскорблениями или лестью, я решила приступить к работе над мемуарами. Постараюсь написать их как можно скорее, чтобы довести до конца или, по меньшей мере, до того времени, когда я перестала жить благодаря другим и ради других. Остальное принадлежит лишь Богу и мне самой.

Итак, сегодня, 8 октября 1734 года, я начинаю описывать историю моей жизни; я расскажу обо всем, что интересно будет узнать, и уделю делам правительств такое же внимание, как и отдельным людям. Правда — приятный предмет для размышлений, и еще приятнее было бы бросить ее в лицо тем, кто стесняет нашу свободу: такое удовлетворение может быть даровано в этом мире лишь при определенных условиях; возможно, это будет одним из райских наслаждений, хотя рассчитывать на него особенно не приходится.

Я не знаю, оценят ли, даже после моей смерти, редкие читатели, кому доведется пробежать глазами эти мемуары, четыре строки, при помощи которых г-н де Вольтер, подобно парфянину, вонзил, убегая, стрелу честолюбия в мое сердце; я не знаю, повторяю, оценят ли, даже после моей смерти, редкие читатели, кому доведется пробегать глазами эти мемуары, четыре строки, на которые намекал г-н де Вольтер и которые представляют собой всего лишь катрен, сочиненный мной за неделю до того разговора в качестве эпитафии для моей могилы; вот он:

Царица Сладострастья здесь в могиле,

Та, что себе, дабы не прогадать,

Сумела сотворить Эдем и благодать В юдоли грешной, где ее любили.[1]

Но оценят их люди или нет, следует знать, что я не всегда была той Царицей Сладострастия, которая так славится в Париже вот уже тридцать лет. Именно в этих мемуарах и надо объяснить, почему я ею стала. Ведь в самом деле, Жанна д’Альбер де Люин так далека от графини ди Верруа, нынешней Царицы Сладострастия. Их мысли и чувства похожи не более, чем их лица, и одному Богу известно, какой я была и какой стала. Быть может, кто-нибудь другой помнит прежнюю графиню; я же, слава Богу, забыла. И это избавляет меня еще от одной печали.

Что же касается того, как я выгляжу теперь, то мое зеркало берет на себя смелость каждый день говорить мне об этом. Оно жестокий, но искренний друг, и далеко не сразу — да, признаю, не сразу, — но я все же научилась прощать ему этот недостаток, искупаемый упомянутым достоинством.

II

Я родилась 18 сентября 1670 года, того самого года, когда г-н де Боссюэ, которого я видела, будучи еще совсем маленькой, издал свой великий возглас: "Мадам умирает. Мадам у мерла!", а это означает, что сегодня, то есть 8 октября 1734 года, в день, когда я начинаю писать свои мемуары, мне уже исполнилось шестьдесят четыре года.

Мой отец — сын герцога де Люина, любимца Людовика XIII и одного из участников ужасной трагедии, связанной с Кончини, и Мари де Роган, которая более известна под именем герцогини де Шеврёз, полученным ею от ее второго мужа, нежели как герцогиня де Люин или госпожа коннетабльша, — по первому мужу. У моего отца не было братьев, только единоутробная сестра, мадемуазель де Шеврёз, прославившаяся во времена Фронды своими любовными отношениями с коадъютором, который позднее стал знаменитым и беспокойным кардиналом де Рецем.

Поскольку мне не пристало злословить о собственной семье, то, надеюсь, от меня не ждут рассказов о скандальных похождениях тетушки. Впрочем, в мемуарах того времени обо всем этом сказано предостаточно.

Итак, толи дух соперничества, то ли материнская холодность по отношению к дочери тому причиной, но вся нежность моей бабушки, герцогини де Люин-Шеврёз, излилась на моего отца, которому она передала доставшееся ей от второго мужа герцогство Шеврёз, хотя отец не имел на него никаких прав. Между нами говоря, мы не очень кичимся нашим происхождением, ибо прекрасно знаем, что возвышение семьи д’Альбер началось с благосклонности Людовика XIII, завоеванной мастерством моего деда в дрессировке сорокопутов, с помощью которых молодой король охотился на маленьких птичек в садах Лувра.

Таким образом, для моего отца приобщение к Лотарингскому дому даже через столь непрямое наследование было большой честью, а вместе с тем и не менее значительной выгодой. Помимо этого, чтобы укрепить его положение в свете, бабушка женила моего будущего отца на своей единокровной сестре, дочери ее отца, герцога де Монбазона, и той самой герцогини де Монбазон, которая прославилась своими бесконечными ссорами с г-жой де Лонгвиль и загадочная и кровавая смерть которой послужила причиной того, что г-н де Ранее из простого аббата, не гнушавшегося суетных радостей, столь несовместимых с его духовным званием, превратился в монаха-трапписта.

Теперь вам известно мое происхождение, а также то, что мои бабушки, действуя подобно Сиду г-на Корнеля, то есть искусными ходами, положили начало славе женщин нашего рода на поприще любовных похождений и политических интриг; так что не надо слишком осуждать и меня: если я ступила на тот же путь, то это всего лишь означает, что я пошла по их стопам (кстати, в то время эта тропинка была так исхожена, что очень напоминала торную дорогу).

Несмотря на упомянутое родство, моя мать была благочестивой и достойной женщиной. Мой отец даже в большей степени, чем она, если такое возможно, обладал всеми добродетелями, которые отсутствовали у большинства моих предков. Моральные устои родителей стали залогом их супружеской верности, способствовавшей появлению на свет многочисленного потомства. Детей воспитывали в строгости нравов, которая сегодня может показаться чрезвычайно смешной, но во времена правления г-жи де Ментенон неожиданно оказалась уместной. Однако мои отец и мать следовали в этом не моде, а собственному пристрастию к добру.

Ко времени моего рождения даже король, хотя и не на собственном примере, уже начал проявлять склонность к этим преобразованиям, приставив к дофину строгих прелатов и ученых богословов.

Отец был не очень богат, и, поскольку у него не было желания насильно отдавать нас в монахини, он стал подумывать о том, как сбыть нас с рук и наилучшим образом пристроить в соответствии с нашим происхождением и вопреки недостатку состояния, который препятствовал нашему замужеству. Мы были очень хороши собой, особенно я: меня считали самой красивой из сестер; друзья настойчиво убеждали нас, что эта красота, добродетель и родственные связи — вполне достаточное приданое, и, какие бы мы ни были бедные, будь мы даже еще беднее, нам можно притязать на самую лучшую партию.

Обстоятельства сложились так, что в тот год, когда мне должно было исполниться тринадцать лет, один родственник моей матери был отправлен с миссией в Савойю; там, во время переговоров, которые были на него возложены, он познакомился с г-жой ди Верруа и ее сыном. Случайно речь зашла обо мне; не знаю, как это вышло, но он нарисовал такой портрет моей юной особы, что граф пришел в восторг, и вот уже аббат де Леон (так звали родственника моей матери) загорелся идеей дополнить свою посольскую миссию переговорами о моем замужестве. Графиня ди Верруа была придворной дамой герцогини Савойской и вдовой; она играла важную роль при дворе; богатство матери и сына определялось не только их владениями, но и высоким положением. Это была прекрасная партия, и, когда родителям было сделано такое предложение, они дали согласие; моим же мнением по поводу этого брака никто не думал интересоваться, и в один прекрасный день мне было объявлено, что надо заказывать свадебный гардероб и готовиться к отъезду. Никто, естественно, не считал себя обязанным проявлять по отношению ко мне большую деликатность.

До этого о замужестве я еще не задумывалась, и первое огорчение, которое причинила мне предстоящая перемена в моей жизни, было связано с моей большой куклой чуть ли не с меня ростом: обычно я наряжала ее в свои платья и теперь захотела, чтобы ей непременно сшили такие же свадебные наряды, как мне; для моего отца это было равносильно замужеству еще одной дочери. Но, поскольку мы были не так богаты, чтобы позволять себе подобные глупости, отец положил конец моему ребячеству категорическим: "Нет, не позволяю!"

Со стороны отца было бы благоразумнее воспрепятствовать столь раннему браку, и главное, ему не следовало отпускать меня так далеко. Мы с сестрами опасались "брачной ссылки", но наши страхи простирались не дальше провинции, какого-нибудь замка или какого-нибудь отдаленного губернаторства, откуда раз в два года можно было бы приезжать ко двору в сопровождении свиты, состоящей из компаньонок, капеллана и конюшего. Даже это было бы тяжело. Но другая страна — Савойя! Казалось, меня отправляют в чистилище, уготованное мне раньше срока; признаюсь, я вовсе не была готова к тому, что встретила там.

Высказывать свое мнение по поводу предстоящего замужества я не осмеливалась, понимая, что ничего не достигну неповиновением. Я плакала тайком вместе со служанкой Бабеттой, которая не желала расставаться со мной и которую я, и правда, повсюду возила с собой; родители охотно согласились оставить девушку со мной, чем я была очень довольна, ибо добрая Бабетта не раз выхаживала меня, утешала и именно ей я обязана жизнью, как вы узнаете в дальнейшем.

Мне показали портрет г-на ди Верруа: жених был молод, строен, хорош лицом; к портрету было приложено письмо, исполненное желанием молодого человека понравиться мне. Гувернантка убеждала меня, что все это следует ценить и впредь не слишком расстраиваться. Поскольку она была опытнее меня, я поверила ей и каждый вечер стала разглядывать милое лицо того, кого впоследствии мне суждено было так сильно полюбить и о ком я так тосковала на протяжении всей моей жизни. Наверное, немногие поверят этому, но тем не менее я говорю истинную правду.

Если не считать отказа моего отца в свадебном наряде моей кукле, родители и г-н ди Верруа проявили по отношению ко мне большую щедрость. Мать подарила мне великолепный набор венецианских кружев, полученных ею от моей бабушки; кружева были расшиты родовыми гербами, и все кругом говорили, что такой красоты они не видели уже давно.

Господин ди Верруа прислал мне изумительные семейные драгоценности: их блеск ослепил меня; разглядывая одним глазом украшения, а другим — его портрет, я восхищалась великолепием камней, но еще больше — красотой жениха. В тот же вечер в мою комнату поднялись сестры, достали из шкатулок бриллиантовые украшения и надели на меня; я была раздавлена их тяжестью, но так горда, что, казалось, выросла на целую голову.

— О дорогая Жанна, — воскликнула младшая сестра, — вы похожи на королеву и, конечно, когда-нибудь станете ею!

С тех пор я часто вспоминала эти слова, оказавшиеся почти пророческими. Я ведь и в самом деле стала почти королевой.

Господин ди Верруа приехал накануне подписания брачного контракта; он сообщил о своем приезде и прислал отцу прекрасный подарок, которого никто не ожидал; затем мать пригласила меня к себе, и я по сей день помню ее слова, как будто они были произнесены вчера.

— Дочь моя, — сказала она, — сегодня вечером будьте готовы к встрече с графом ди Верруа, вашим будущим супругом; мы приняли его предложение не только потому, что он богат и из хорошей семьи, но еще и потому, что он человек порядочный, благочестивый и умный; такой супруг сделает вас счастливой, если вы сами того захотите. В госпоже свекрови вы найдете даже больше достоинств, чем в вашей собственной матери, и, кроме того, искреннюю доброту и образованность. Выполняйте свой долг по отношению к ней и вашему мужу и будьте смиреннейшей подданной Савойского дома. По знатности герцоги Савойские стоят сразу за королем. Забудьте, что вы француженка, и постарайтесь полюбить вашу новую родину так же, как вы любили страну, где родились. Вы, конечно, не скоро увидите нас снова. Не забывайте о том, чему мы вас учили и никогда не поступайте так, чтобы нам суждено было пожалеть о своей любви к вам. Наши напутствия и молитвы будут сопровождать дочь, с которой нам предстоит расстаться; самое лучшее и самое главное наше пожелание состоит в том, чтобы вам не пришлось когда-нибудь вернуться назад.

Слушая эти слова, я чуть было не расплакалась, но сдержалась; моя мать, великолепно владевшая собой, казалась мне такой спокойной, невозмутимой, что я не заметила ее волнения, и мои слезы так и не пролились.

— А теперь идите, дочь моя, — добавила мать под конец, — и оденьтесь как подобает; вас уведомят, когда настанет время для выхода.

Я вернулась в свою комнату, где меня с нетерпением ждали сестры, жаждавшие узнать, что говорят девушке, когда она готовится выйти замуж. Чтобы скоротать время, они нарядили мою большую куклу, надев на нее мое самое красивое платье и все мои бриллианты; кукла была причесана так же как я, на ней были мои кружева, и ее поставили прямо напротив большого портрета короля Людовика XIII. Бедная кукла! Бедняжка Жаклин! Как она была хороша и как любима мною! Жаклин Баварская, да и только! — как в той красивой истории, которую мы читали.

Увидев, что кукла просто мой образ и подобие, я не смогла сдержать слез, накопившихся в глубине моего сердца во время разговора с матерью, и они потекли по моим щекам, а затем по личику Жаклин, которую я целовала, рыдая. Роли переменились: теперь я была матерью, а Жаклин — дочкой.

— О моя дорогая Жаклин, моя хорошая Жаклин! — причитала я. — Неужели мне придется вас покинуть?

Почему же мать не сказала мне таких слов? Конечно, это было бы не столь благопристойно, но, мне кажется, по-матерински естественнее.

Увидев, как я плачу, сестры тоже разрыдались и обняли меня.

— Нет, сестричка, — тоном великодушия воскликнула старшая, — поскольку вы уезжаете, Жаклин будет принадлежать вам одной.

Необходимо объяснить, почему я выделила слово "великодушие".

Жаклин была моей неделимой собственностью, как говорил управляющий Дампьера по поводу небольшого поля, принадлежавшего нам, но непонятно каким образом оказавшегося собственностью его трех сыновей.

— Жаклин будет принадлежать вам одной, мы вам ее отдаем.

— О! — воскликнула я. — По крайней мере, я не все сразу потеряю.

— Но у вас будет муж, — с досадой в голосе сказала вторая из моих сестер, — а у нас нет. Муж, который дарит такие бриллианты, вполне стоит Жаклин, ведь она никогда ничего не дарит, а наоборот, всегда надо что-то отдавать ей.

Выделенные слова характеризуют обеих моих сестер без всяких прикрас.

III

В разгар этих стенаний и жалоб в комнату вошли Бабетта и другие горничные для того, чтобы заняться нашим туалетом. Пришлось ради меня раздеть принцессу Баварскую. По правде говоря, в этом наряде я выглядела не старше ее, да и на невесту была не так похожа. Однако эта маленькая особа, то есть я, в свадебном наряде показалась мне вдвое значительнее. Я повернулась к зеркалу и склонилась в реверансе перед портретом короля. Наклоняясь, я старалась вытянуть шлейф как можно дальше и изобразить герцогиню де Ришелье в тот момент, когда она представляет дам королеве; все это я делала для того, чтобы скоротать время. Мне казалось, г-н ди Верруа не появится никогда.

Но вот за мной пришли.

В первую минуту я очень смутилась, но затем приободрилась, вспомнив, что на мне платье с воротничком из фламандского кружева, как у моей матери, корсет и шлейф, так что я непременно должна была выглядеть важной особой. Я пошла за г-ном де Маглуаром, конюшим герцогини, и моей служанкой Бабеттой, открывавшей передо мной двери, и наконец переступила порог парадного зала, где все присутствующие выстроились в порядке, принятом на больших приемах.

Мои провожатые отошли в сторону.

Я вошла.

Навстречу мне устремилась моя мать; она взяла меня за руку, и я склонилась в реверансе; затем мать подвела меня к высокому худому человеку в фиолетовом камзоле, небрежно причесанному, с носом, похожим на ястребиный клюв; у него было высокомерное и суровое лицо, рыскающий взгляд, глаза навыкате — короче, выглядел он как наглейший в мире человек.

Я пережила минуту ужаса, подумав, что мне был прислан не тот портрет и я стою перед своим будущим мужем. Фиолетовая одежда должна была бы успокоить меня; но в то время я еще не знала значения цвета в костюме и невольно задрожала. Может быть, то было предчувствием несчастий, которые обрушатся на меня в будущем по вине этого человека?..

— Господин аббат делла Скалья, — обратилась к нему моя мать, — перед вами мадемуазель д’Альбер, моя дочь.

Я не поднимала глаз, поняв, что этот фиолетовый господин — дядя графа ди Верруа, брат его отца; тот самый аббат делла Скалья ди Верруа, который должен был сопровождать племянника в его поездке во Францию и вместе с послом герцога Савойского и многими другими вельможами, имеющими честь состоять у него на службе, вести жениха к алтарю. У аббата был приглушенный и, казалось, всегда взволнованный голос; слушая его, можно было сильно обмануться и подумать, что он добр. Но стоило посмотреть на него, и тут же возникали сомнения, а при более близком знакомстве в доброту его и вовсе нельзя было поверить.

Впрочем, перед вами всего лишь набросок. Сам портрет я постараюсь написать позднее.

— Мадемуазель намного красивее ее портрета, — сказал он, — и я уверен, что она значительно умнее, чем можно судить по ее письмам. Впрочем и письма и портрет очаровали нас; судя по всему, мы будем счастливее, чем ожидали.

Этот комплимент позднее дословно передал мне мой брат, поскольку сама я в то время просто ничего не слышала. Я ждала, что произойдет дальше. К тому же, этот священник очень странно смотрел на меня и от его взгляда мне было не по себе.

Аббат в свою очередь взял руку г-на ди Верруа и подвел его ко мне.

— Мадемуазель, перед вами счастливейший из смертных, — едва улыбнувшись, произнес он с едкой иронией.

Такой способ представления будущего супруга был, по меньшей мере, дерзким: что за этим должно было последовать? Наступит ли и в самом деле предсказанное аббатом счастье? Увы! Делла Скалья никогда не слыл великим пророком.

Когда с реверансами и представлениями было покончено, мы сели в круг и начался разговор.

Аббат обратился ко мне с несколькими вопросами, приправленными комплиментами; моя мать не давала мне возможности ответить, опасаясь то ли моей застенчивости, то ли моей смелости: она не настолько хорошо знала меня, чтобы быть уверенной во мне. Заботы, связанные с придворной жизнью, светские обязанности и тысяча других дел не давали ей возможности постоянно следить за дочерьми и знать их так, как могло бы быть, если бы мы принадлежали к любому другому сословию.

Господин ди Верруа заговорил со мной; я взглянула на него, чтобы ответить, и была настолько очарована, что не смогла произнести ни слова. Ему было тогда около двадцати двух лет, глаза и волосы — красивее не найти во всей Италии, фигура — предел мечтаний, улыбка — в обрамлении жемчужных зубов, руки настоящего вельможи, достойного служить королеве. Господин ди Верруа блистал изысканной речью, и было видно, как он старается понравиться мне, девочке, за которой до сей поры никто и никогда не ухаживал. Столь очаровательный муж очень льстил моему тщеславию. Я сгорала от нетерпения, хотела покинуть его и рассказать обо всем так, как делал ого шевалье де Гиз, когда ему сопутствовал успех у женщин; но выйти из зала во время помолвки и заключения брачного контракта не так-то легко.

Прием продлился до десяти вечера.

Весь следующий день был посвящен визитам к родственникам, еще один день — посещению близких друзей, на третий день состоялись приемы в Версале и у принцев крови. Мой отец возил повсюду своего будущего зятя. Это напоминало головокружительный вихрь, и до самого дня свадьбы у меня просто не было времени прийти в себя. Мы с Бабеттой перебрались из той части дома, где жили с сестрами, в покои г-жи де Шеврёз, которыми у нас пользовались лишь в особых случаях. Церемония венчания проходила в домашней церкви. Король не любил, когда иностранцев венчали у него. Гостей собралось очень много. Аббат ди Верруа отказался совершать обряд, сославшись на близкое родство с женихом. Но дело в том, что он вообще не служил в церкви, а священнический сан просто помогал ему в тяжелые минуты, — по крайней мере, он так понимал свое духовное призвание.

После обеда, ужина и всего остального настало время для брачной ночи, и по обычаю каждому из новобрачных была торжественно вручена ночная рубашка.

Мы остались одни.

Отсутствие опеки было для меня совсем новым ощущением. Господин ди Верруа проявил себя очень достойным и умным человеком. Я была слишком молода и неопытна, чтобы самой думать о любви или заставить кого-нибудь подумать о ней. Однако я убеждена, что та любовь, которую я питала к нему в дальнейшем, зародилась именно в тот день. Мы долго разговаривали, и я перестала бояться его; я открыла ему свое детское сердечко, обещала не жалеть о том, что оставляю здесь, последовав за ним на его прекрасную родину, в Италию, и выразила надежду, что полюблю его мать так же, как полюбила его. Увы! Я не подозревала, как далеко заведет меня это обещание и как тяжело будет сдержать его.

Итак, если не в действительности, то хотя бы в глазах света, я стала графиней ди Верруа; во мне не осталось ничего от мадемуазель д’Альбер, даже имени, которое после моего замужества перешло к младшей сестре. Еще несколько дней меня продержали в Париже, в Версале и Дампьере, показывая то одним, то другим придворным. Затем стали поговаривать о том, что пора складывать сундуки, и был назначен день моего отъезда.

Господин ди Верруа привез с собой весьма большую свиту. Нам предстояло путешествовать в карете, запряженной шестью лошадьми. Далее следовал экипаж аббата, а затем — коляска, где разместились мои служанки; нас сопровождало множество верховых и даже пажи, что во Франции позволялось лишь титулованным особам, но савойские вельможи не отказались от этой привилегии. Все мои родные обнимали меня и плакали; мать и даже отец забыли о соблюдении благопристойности и дали полю чувствам; сестры проливали потоки слез, и, уже сев в карету, я увидела, как младшая из сестер, девочка шести-семи лет, бежит ко мне, с большим трудом удерживая в руках Жаклин Баварскую в праздничном платье — том самом платье, какое на нее надели вдень моей помолвки, — и с растрепанными волосами. Сестричка попыталась подняться на подножку, чтобы дотянуться до нас, но, поскольку ей никак это не удавалось, она стала кричать:

— Послушайте, госпожа графиня ди Верруа, позаботьтесь о Жаклин, умоляю вас.

Господин ди Верруа тоже вскрикнул, требуя объяснить, что означает эта сиена.

— О сударь, — взмолилась я, заливаясь слезами, — это Жаклин.

Наверное, интонация, с которой Филиппу Доброму сообщали о несчастьях подлинной принцессы, была не трагичнее моей.

— О! Зачем нам нужна Жаклин в дороге? — самым серьезным тоном спросил граф. — Попрощайтесь с куклой, сударыня, и мужественно расстаньтесь с ней.

— Сударь, — ответила я, — сестры отдали мне Жаклин, я увезу ее с собой, оставьте мне Жаклин!

Бабетта, уже севшая в коляску, услышала мои крики, спрыгнула на землю, подбежала и поняла, о чем идет речь.

Я прижимала Жаклин к своему сердцу.

— Госпожа графиня, — сказала Бабетта, — господину графу не нравится ваше ребячество; подумайте, кто вы теперь и куда едете!

Я разрыдалась еще сильнее. Но г-н ди Верруа не рассердился, а напротив, был тронут моим горем.

— Я вовсе не против того, чтобы взять Жаклин, — сказал он, — если вы так хотите этого. Только, с вашего разрешения, лучше уложить ее в сундук; мне кажется, совсем не обязательно держать ее в нашей карете.

— В сундук! — воскликнула я. — О сударь, ей будет очень плохо в сундуке.

Господин ди Верруа не смог удержаться от смеха и предложил промежуточный вариант: Жаклин поедет в коляске со слугами.

Я согласилась на эту жертву, ибо так ласково было движение губ говорящего, а особенно — выражение его глаз.

У г-на ди Верруа был такой взгляд, против которого трудно устоять.

Жаклин тщательно укутали и отдали под присмотр Бабетте, пообещавшей очень внимательно заботиться о ней на протяжении всего пути.

Я успокоилась: с Бабеттой Жаклин ни в чем не будет нуждаться.

Вот какой я была, когда меня выдали замуж!

IV

В пути аббат делла Скалья часто пересаживался в нашу карету. Он пичкал меня сладостями и нравоучениями — и то и другое одинаково не нравилось мне. Бывают люди, чьи духи не пахнут, бриллианты не играют и заботы о вас не доставляют радости. С ними неприятно все, даже любовь.

Мой преподобный дядюшка имел несчастье принадлежать к этой породе.

Инстинкт не обманывал меня.

Что же касается моего мужа, то у него был лишь один недостаток — его семья; не будь ее, граф ди Верруа был бы совершенством: такой человек заслуживает любви самых строптивых из женщин. Терпение и нежность не изменили ему ни разу на протяжении этого долгого пути, хотя, как мне теперь кажется, я, конечно, была невыносимой спутницей. Он исполнял малейшие мои капризы, предугадывал все мои желания, охранял мой сон, веселился как ребенок, очень мило играл со мною, так что я не чувствовала разницы в нашем возрасте. Он даже посадил Жаклин рядом с собою, и когда мне показалось, что он слишком нежен с нею, я сама отослала ее в другую коляску. Кажется, она пробудила во мне ревность.

Все как будто складывалось как нельзя лучше, и на третий или четвертый день пути я уже нисколько ни о чем не тосковала.

Мы перебрались через Альпы по перевалу Мон-Сени. Со всей искренностью души я предвкушала тот миг, когда окажусь в глубине долины, которая вдруг открылась в двух-трех тысячах футов подо мною.

Я добралась туда, как добираются, увы! до самых далеких целей, и в скором времени перед нами предстала великолепная страна, над которой царил Турин. Я была в восторге, потому что всегда любила красивые пейзажи.

Но я заметила, что, в отличие от меня, муж мой совсем загрустил, и вид у него стал совсем печальный. Его уже не трогали мои шалости, не заражала моя веселость; более того, он стал грубо обращаться с принцессой Баварской, а когда я спросила его, в чем дело, он ответил, что виной тому — перемена настроения, и только. На почтовой станции я посоветовалась с одной из своих служанок по имени Марион — после Бабетты я любила ее больше всех других, — и та дала мне обещание понаблюдать за ним и на следующей остановке сказать, что она думает об этой перемене в нем.

Я с нетерпением ждала следующей остановки.

Аббат делла Скалья, напротив, становился все веселее и ироничнее по мере того, как возрастали печаль и беспокойство моего мужа.

Когда мы расположились на последний ночлег, ко мне в спальню прибежала совершенно испуганная Марион.

— Дорогая моя Марион, — спросила я, — что случилось, чем ты так встревожена?

— Госпожа, о госпожа! — ответила бедная девушка. — Случилось то, чего мы не ожидали, и поверьте, вы не напрасно беспокоились.

— Так что же произошло?

— Господин граф только что велел запереть Жаклин в кованый сундук.

— Но кованый сундук — это же гроб!

— Бог ты мой, конечно! Если не считать остального.

— Остального? Что же еще? Скажи мне, я хочу знать.

— Ну, так вот, судя по всему, госпожа вдовствующая графиня постоянно пребывает в плохом настроении, бранится с утра до вечера, и поэтому господин граф ужасно ее боится, а господин аббат делла Скалья всегда берет сторону своей сестры.

— Ты в этом уверена, Марион?

— Как и в том, что когда-нибудь умру, госпожа графиня; камердинер господина аббата только что разговорился и рассказал мне обо всем, чего с ним ни разу не случалось со времени нашего отъезда из Парижа.

— Боже мой! Что же с нами будет? Так вот почему господин граф так изменился со вчерашнего дня! Он приближается к своей матери и уже ощущает ее влияние.

С этого времени мне с трудом удавалось скрывать все, что я узнала. Пришлось вести себя как наказанная маленькая девочка. Я не соизволила пожаловаться на то, что у меня отняли Жаклин, хотя это и приводило меня в бешенство, и предалась угрюмости, чтобы показать свой характер.

О! Каким же далеким все это видится мне теперь! Сколько событий, страданий, слез, страхов, жертв, да и ошибок выпало на мою долю! Но я не могу удержаться от того, чтобы не бросить снисходительный взгляд на последние минуты моего детства, не могу обойти молчанием эту грань между двумя эпохами моей жизни.

В тот же вечер мы прибыли в Турин. На верхней ступени лестницы своего дворца меня встретила свекровь, госпожа вдовствующая графиня ди Верруа.

Я не очень люблю рисовать портреты, они редко передают подлинные черты человека, ведь люди совершают поступки и только тогда раскрываются перед нами. Вы увидите, как поведет себя г-жа ди Верруа, и сами сможете о ней судить.

Если говорить о ее внешнем облике, то следует сказать, что графиня была красивая важная дама пятидесяти лет; она поздно вышла замуж, и так и сохранила чопорность и раздраженность старой девы. Царственная посадка головы, хищные глаза, привыкшие повелевать, медленные, но величественные жесты — в ней было все, что необходимо для того, чтобы управлять другими и подавлять их — особенно детей.

Она холодно, как подобает настоящей свекрови, обняла меня. Мой муж взял ее руку, но не поцеловал, а скорее поднес к своим губам, и мне показалось, что он дрожит.

А я подумала: за кого он боится — за меня или за себя?

Позднее я убедилась, что за нас двоих.

Аббату был адресован дружеский поклон, на который тот ответил с надменным видом. Я сразу поняла, что они не любят друг друга.

Но, как я убедилась в дальнейшем, они дорожат своими отношениями.

Эта женщина и этот мужчина обменялись взглядами, значение которых открылось мне позднее. Аббат, казалось, говорил: "Вот соперница, которую я привез, и вы будете нуждаться во мне как никогда". Госпожа ди Верруа принимала его поддержку с горькой досадой, но все же принимала.

— Добро пожаловать, сударыня, — сказала мне свекровь, — хотя вы и заставили себя ждать.

— Дороги оказались плохи и не помогли нам в нашей спешке, — попытался оправдаться мой муж.

— Это не имеет значения; вы были в пути на четыре дня дольше обычного; могли бы приехать и пораньше: ее королевское высочество напомнило мне об этом еще вчера вечером.

— Заигравшись на тропинках, можно и забыться, — сказал аббат.

— Кто это играл? — вспыхнув, спросила г-жа ди Верруа.

— Я, сударыня, — быстро ответил граф.

— Они, — добавил великодушный аббат.

— О! Так вот с каким нетерпением ты рвался к матери! Я запомню это.

Граф ди Верруа опустил голову, не решаясь возразить. А я была удивлена и озадачена больше, чем он, ибо происходящее было совсем ново для меня: как бы строги и непреклонны ни были мои отец и мать, они никогда не стали бы разговаривать так ни с одной из дочерей.

Громадный темный дворец с вымощенным плитами полом и мраморными ступенями сковал мое сердце льдом; стемнело, дымящиеся факелы освещали ближайшее пространство, но широкие галереи оставались в тени и выглядели в самом деле ужасающе. Госпожа ди Верруа шла рядом и разглядывала меня как купленный товар или парадную лошадь, на которой придется выезжать на следующий день. Она первой вошла в огромный зал, где собралось двадцать или тридцать более или менее близких родственников семьи ди Верруа, и всем им я должна была сделать реверанс.

Их одежда показалась мне странной, лица — серьезными, как будто эти люди сошли с семейных портретов, получив от управляющего замка разрешение покинуть на минутку рамы картин. Впрочем, почти все они были люди очень знатные и занимали важные должности при дворе. Моя свекровь была придворной дамой герцогини Савойской, все еще остававшейся регентшей или, по крайней мере, обладавшей ее властью, благодаря чему г-жа ди Верруа имела большое влияние при дворе и широко пользовалась им, но не столько для поддержки друзей, сколько для того, чтобы навредить тем, кто был ей неугоден.

В тот день я совсем не запомнила тех, кому меня представляли, видела все как в тумане, настолько пугали меня огромные глаза свекрови.

Меня подводили то к одному, то к другому гостю, называли его имя и говорили:

— Поздоровайтесь, графиня!.. Это ваш дядюшка, господин… Поздоровайтесь, графиня, это ваша кузина, госпожа…

О Боже! Сколько же их у меня, этих дядюшек, кузин, и всем надо делать реверанс! Знакомство длилось более полутора часов. Я умирала от голода и еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Мой муж шел сзади, как ребенок, привязанный к нашим юбкам. Он показался мне совсем маленьким, и не знаю, то ли детское безрассудство, то ли женская глупость тому виной, но я всей душой привязалась к нему как раз поэтому, привязалась сильнее, чем это могло быть, если бы он командовал всем этим парадом, вместо того чтобы подчиняться.

Между тем, я бросала завистливые взгляды на буфет, заставленный мороженым и фруктами. К нему подходили все, кроме меня, той, в честь которой он был здесь поставлен. Это были настоящие танталовы муки.

И тут я на минуту взбунтовалась, хотя до сих пор не понимаю, как могла на это решиться; я оставила своего седьмого троюродного брата (он замер посреди зала как вкопанный), направилась в дальний конец большой комнаты, прямо к тому месту, где у стола с подносами и бокалами стоял чрезвычайно лощеный и чрезвычайно солидный господин, и попросила его обслужить меня. Он очень быстро подал мне апельсин и что-то еще в изумительно красивой серебряной посуде. Свекровь удивленно посмотрела на меня: я уверена, что с этой минуты она уже считала меня способной на что угодно. Мой поступок насторожил ее, и она решила держать меня в строгости, полагая, что это единственный способ заставить меня подчиняться ей.

Может быть, именно этой ее ярости, вызванной моим голодным желудком, я обязана несчастьем всей моей жизни!

Проглотив апельсин и не помню что еще, я снова подошла к г-же ди Верруа, которая ожидала меня, поджав губы.

— Не знаю, сударыня, — сказала она, — быть может, при французском дворе и не принято отвечать на приветствие родственников, но двор Турина все еще придерживается этих правил, предупреждаю вас.

Аббат делла Скалья состроил мину и сделал жест, означавший: "Ну, что я вам говорил?"

Не знаю, что бы произошло, если б слуги не пригласили гостей к ужину, позволив мне вздохнуть с большим облегчением. Я поняла, что высокое положение — тяжелая ноша, и с умилением вспомнила прошлое, мою маленькую комнату, сестер, наши радужные мечты и нашу свободу!

Ужин длился бесконечно: гостей обслуживали по-королевски, с пышностью, превосходящей роскошь трапез в домах наших вельмож; в Савойе знать была не так разорена, как во Франции, она не пострадала от войн Лиги, эшафотов г-на де Ришелье и баталий времен Фронды; большинство савойских семей могли черпать свои богатства прямо из сокровищниц, пополненных несколькими поколениями предков.

Наконец, мы поднялись из-за стола и могли подумать об отдыхе. Меня торжественно повели в парадные покои: свекровь уступила мне их, не преминув заметить, что эту честь я должна оплатить послушанием.

Вот дословно то, что она мне сказала:

— С этого дня я ничто в этом доме, теперь вы будете управлять им.

Но увидев, что я встрепенулась, добавила:

— Не буду возражать, если вы попросите у меня совета; но если я дам его, то потребую, чтобы вы ему следовали. Я знаю эту страну, и знаю хорошо; вы же с ней незнакомы, вы молоды, а я стара: следовательно, есть все основания для того, чтобы вы меня слушались.

Я была в замешательстве и не знала, что ответить. Муж пришел мне на помощь:

— Госпожа ди Верруа будет счастлива подчиняться вам, как делаю это я, матушка, и вы найдете в нас одинаковое смирение, одинаковую почтительность.

Я не могла опомниться от удивления, настолько все, что я увидела, смущало меня: такая роскошь, такое богатство наряду с безоговорочным рабством представлялись мне, совсем молоденькой девушке, странной формой существования. Я понимала, что для г-на ди Верруа подобное поведение было противоестественным и чувствовала: он стесняется меня и, наверное, в большей степени — других. Мне не терпелось остаться с ним наедине и объясниться. Муж пошел проводить мать, но я надеялась, что он вернется ко мне. Какое-то время я прождала его стоя, не желая ложиться спать, однако, после того как пробило полночь, служанки раздели меня. Я оставила у себя Марион, она уложила меня в постель, и мы проболтали почти до двух часов ночи. Бедняжка падала от усталости, и я отослала ее. Еще несколько минут я боролась со сном. Но в конце концов глаза мои закрылись сами собой.

Господин ди Верруа так и не пришел.

V

Проснувшись, я внимательно огляделась; в спальне — никого, я провела ночь совсем одна.

На мой звонок вошла Марион и отодвинула шторы. Было уже довольно позднее утро.

Марион почти с тем же вниманием, но с большим беспокойством, чем я, осмотрела комнату; затем она на цыпочках, словно боясь, что ее шаги услышат, подошла к моей кровати и с очень таинственным видом сообщила, что г-н ди Верруа занимает смежную комнату, почти такую же, как моя, и что перед нашим приездом вдова ди Верруа велела замуровать все двери, соединяющие наши покои, от первой до последней.

— О госпожа! — испуганно сказала мне Марион. — Здесь вы будете маленькой девочкой гораздо в большей степени, чем в доме родителей!

— Как ты об этом догадалась, Марион? — спросила я.

— Это не догадка, не такая уж я проницательная: я узнала об этом от здешних слуг. Госпожа вдовствующая графиня не допускает никаких возражений; она желает командовать как королева, а господин граф — просто первый среди ее слуг.

— Но что же тогда будет со мной? — воскликнула я и со слезами на глазах продолжала: — О Боже! Боже мой! Как же я буду тосковать здесь! Если б только я могла запереться в своей комнате! Так нет же, мне придется готовиться к завтраку, затем надевать парадное платье и ехать ко двору, чтобы приветствовать ее королевское высочество и герцога Савойского.

— Что поделаешь, госпожа! Замуж выходят не для того, чтобы развлекаться.

— О нет! Мы это еще посмотрим… Ручаюсь тебе, моя бедная Марион! Ты уже знаешь, какая юбка, какой шлейф и какие драгоценности мне нужны; приготовь все это и принеси мне Жаклин, она хоть немного утешит меня. Я поговорю с ней о Франции! О Боже! Почему я не там, не в своей бедной Франции! А Бабетта уже встала?

— Кажется, да, мадемуазель.

— Пусть тогда и она придет.

Марион пошла выполнять приказание.

Бедняжка Бабетта избегала меня с самого начала нашей поездки; я не понимала причины столь явного безразличия. Теперь мне известно, в чем было дело: эта замечательная женщина приберегала себя для трудных времен. Она боялась оказаться между мною и мужем в роли ненужной советчицы; Бабетта предвидела, что девушку, оторванную от родных и оказавшуюся во власти чужих людей, ждут тяжелые испытания. Но, прежде чем давать советы, она хотела знать, как использовать свое влияние. Поэтому в то утро она пришла лишь для того, чтобы осведомиться о моем здоровье и осмотреть мой наряд; я засыпала ее тысячью вопросов, но напрасно. Заботливо оглядев меня, она ограничилась короткими и пустыми ответами.

— Но господин ди Верруа, господин ди Верруа, — повторила я, теряя терпение, — неужели я не увижу его? Пойди за ним, Бабетта, скажи, что я жду его.

Я трижды посылала за ним, но безрезультатно; на четвертый раз Бабетта вернулась и сказала мне, наконец, что граф находится у своей матери и придет повидать меня после того, как выйдет от нее.

— Вечно с ним его мать, Бабетта! Но он ведь не ее муж.

— Наверное, господину графу надо обсудить с ней важные дела, — сказала мне Бабетта, — следует и об этом подумать, сударыня, не стоит мучить себя, чтобы не волновать господина графа.

Увы! Во мне было так мало терпения, столь необходимого женам, особенно в моем положении. Я была горячей, вспыльчивой и ревнивой, как тигрица, — и это еще слабо сказано.

В то время я уже испытывала к г-ну ди Верруа довольно сильное чувство, предвещавшее многое в будущем, в том числе и склонность к ревности, которой, вероятно, я обязана всеми моими ошибками. Нетерпение и гнев по поводу столь открытого посягательства на мое счастье терзали меня; еще немного и я, наверное, позволила бы себе выходку, подобную вчерашней: пошла бы сама за г-ном ди Верруа к его матери, но в эту минуту он вошел.

Муж холодно поцеловал меня в лоб, а я жестом попросила Бабетту и Марион оставить нас наедине. Он прохаживался по комнате и выглядел очень смущенным. Я смотрела, как он ходит взад-вперед, и задала ему десятка два вопросов. Но он продолжал шагать, не отвечая мне. — Но, сударь, объяснитесь же, — настаивала я, тормоша Жаклин, которая была здесь ни при чем, хотя именно на нее я вылила весь избыток своего гнева. — Почему я не видела вас со вчерашнего дня? Почему ваша досточтимая матушка, объявившая меня хозяйкой дома, оставила за собой право разлучать нас? Что я ей такое сделала? Скажите!

— Дорогая графиня, — ответил мне муж, — придется упрятать принцессу Баварскую.

— Но почему? Она мой единственный друг, и вы хотите разлучить меня с ней!

— Пусть она поживет в одной из дальних комнат, куда сможем приходить только мы с вами, я так хочу и охотно соглашусь на это; но следите за тем, чтобы ее никто не увидел, даже ваши горничные-итальянки.

— Почему?

Господин ди Верруа рассмеялся:

— Боже мой, я скажу вам, почему, дорогая графиня: потому что в Пьемонте замужние дамы не играют в куклы.

— Достаточно, сударь. Речь идет сейчас не о Жаклин, а о вас, о вашей перемене по отношению ко мне. Быть может, вы считаете меня слишком маленькой, чтобы заметить это и понять причины происходящего? Ваша досточтимая матушка не любит меня; ваша досточтимая матушка хочет помешать вам быть со мной; ваша досточтимая матушка желает царить в этом дворце и сделать из меня абсолютно покорную служанку, склоняющуюся перед ее величием. Так вот, этого не будет, слышите, господин граф; пусть она оставит себе свое величие, я на него не притязаю, я бы предпочла побольше свободы! Но вы, вы! Вы же мой муж, а я ваша жена, и вы должны любить меня, а не свою мать, если, конечно, не задались целью сделать меня несчастной; вы должны обращаться со мной так же как обращались в Париже, быть таким, каким были в начале, а не в конце поездки. Согласны?

Я никогда не видела, чтобы мужчина смущался так, как это произошло с бедным графом во время этой семейной сцены. Тем не менее он уже был готов объясниться со мной, но в это мгновение вслед за конюшим, открывавшим перед ней двери, вошла г-жа ди Верруа в сопровождении двух компаньонок.

Она была в парадном платье и собиралась ехать ко двору.

Я и не подумала извиниться перед ней за то, что до сих пор не повидалась с нею и не засвидетельствовала ей своего почтения; в данную минуту она была мне совершенно ненавистна и я скорее бросила бы в ее адрес оскорбления, нежели комплименты.

— Надеюсь, дочь моя, — сказала она, войдя в комнату, — что вы скоро будете готовы и не заставите ждать ее королевское высочество. Я отправляюсь во дворец; но предупреждаю вас, что через два часа вы должны присоединиться там ко мне.

Слова "дочь моя" прозвучали как шпильки, а слово "должны" усугубило такой смысл.

Будь я на три-четыре года постарше, я бы лучше знала, как себя вести, не смолчала бы, а ответила и, возможно, спасла бы свое будущее.

Но что, по-вашему, могла я ответить в свои тринадцать с половиной лет?

В миг затишья, последовавшего за ее указанием, взгляд свекрови упал на бедняжку Жаклин, и я увидела, как вздрогнул мой муж, с беспокойством следивший глазами за графиней. Вдова устремилась к дивану, на котором лежала невинная принцесса, и, приподняв ее, с презрительной миной спросила, не ожидаю ли я в ближайшее время рождения дочери.

— Предусмотрительность — хорошее качество, — продолжала графиня, — она доказывает, что вы умеете думать о будущем: привезти из Парижа игрушки для своих детей, едва успев выйти замуж! Ну-ну! Я вижу, что вы будете прекрасной матерью: повезло же моим внукам. А покамест, — добавила она, повернувшись к одному из слуг, — унесите это в какую-нибудь дальнюю комнату и пусть игрушку запрут до того времени, когда она понадобится.

Тон г-жи ди Верруа не допускал возражений. Принцессу Баварскую унесли, и я ее больше никогда не видела.

Одному Богу известно, что стало с бедняжкой Жаклин.

И если я так подробно остановилась на этом, казалось бы, столь незначительном обстоятельстве, то только потому, что оно очень сильно повлияло на всю мою дальнейшую жизнь: дело в том, что, по сути, самодурство моей свекрови оказалось первым проявлением ненависти, возникшей между нами с этого дня. Отняв у меня последний залог привязанности моих сестер, воспоминание о моем детстве, толкнув меня в мою женскую жизнь через ворота слез, свекровь глубоко ранила меня: она выказала мне свою решимость никогда не считаться со мной, подчинить своему игу и, наконец, лишить меня всех надежд на счастье.

Я же была настолько бесхитростной, что не смогла скрыть своей ненависти, жажды бунта, и с этого дня мы со свекровью не обмолвились между собой ни одним добрым словом.

Вот так из малой песчинки рождается риф.

Теперь мы на время оставим г-на ди Верруа, Жаклин Баварскую и меня и займемся савойским двором, тем, что тогда там происходило; расскажем о людях, которые бывали во дворце, и прежде всего о великом государе, прославившем свое правление с первых же его дней.

VI

Виктор Амедей II, которого во Франции мы называли господином Савойским, еще находился под опекой ее королевского высочества герцогини-матери; о ней мы и поговорим в первую очередь, ибо ее королевское высочество была главной фигурой этого двора. Она величала себя королевским титулом, но на каком основании — понятия не имею, ибо ее отец был вовсе не король, а милейший герцог Немурский, которого во времена первого регентства обожали все женщины; да, то были веселые годы: с утра до вечера все были заняты только тем, что дрались на дуэлях и занимались любовью, переходили из одного лагеря в другой, сменив любовника или любовницу; вздыхали вместе, не говоря уж об остальном, с тем, чтобы на следующий день обменяться пулями из пищали, предварительно договорившись не стрелять в лицо, так как глазами в те времена дорожили больше, чем жизнью, и обезображенному мужчине уже нечего было ждать от судьбы, свидетельство чему — г-н де Ларошфуко. Именно по этой причине он стал мизантропом и написал свои прекрасные максимы, каких никогда бы не сочинил князь де Марсильяк.

Герцог Немурский дрался на дуэли со своим шурином герцогом де Бофором, и тот, не смущаясь родством, просто-напросто убил его из пистолета, заряженного тремя пулями. У герцога Немурского остались две дочери: одна из них вышла замуж за герцога Савойского, сына Кристины Французской, а другая — за Альфонса VI, короля Португалии. Вторая была решительной особой. Оказалось, что ее муж неспособен, на ее взгляд, выполнять обязанности супруга и короля. Она расторгла брак, сослала Альфонса в монастырь и вышла замуж за его брата, наследника трона. Она выиграла на этом вдвойне: сохранила корону и получила другого мужа.

Сестры очень любили друг друга: с давних пор они замыслили соединить брачными узами своих детей и как можно теснее сплотить свои государства. Вот почему ее королевское высочество, ставшая регентшей, и всесильная в своей стране королева Португалии решили женить Виктора Амедея на португальской инфанте, которая должна была унаследовать трон. Герцогу к тому времени едва исполнилось пятнадцать лет. Регентский совет сначала воспротивился этому браку; этот совет, созданный во исполнение предсмертной воли покойного герцога, состоял из людей неподкупных, ученых и талантливых, выделявшихся на фоне окружавшей их посредственности.

Но основным противником сговора был главный актер этой драмы — сам юный герцог. Ехать в Португалию, чтобы стать там королем, — такая перспектива не устраивала его: ему пришлось бы покинуть подданных, родину, а главное — свою первую любовь, ту любовь, что позднее вспыхнет еще раз и очень странным образом; этой любовью была молодая и прекрасная в ту пору маркиза ди Сан Себастьяно, находившаяся тогда в самом расцвете того страшного духа интриг и честолюбия, который позволял ей играть столь важную роль при дворе. Госпожа ди Сан Себастьяно отличалась непревзойденной ловкостью и хитростью. Она была дочь графа ди Кумиана, обер-гофмейстера герцогского двора и рыцаря ордена Благовещения, и числилась одной из фрейлин регентши. Смуглая и подвижная, она выглядела гораздо моложе своего возраста, и никто бы не догадался, какие затаенные мысли копошатся в этой хорошенькой головке.

Синьорина ди Кумиана была принята в свиту ее королевского высочества благодаря покровительству отца. Герцог был еще совсем молод, она тоже. И когда он стал отличать ее от остальных, уделять ей особое внимание, его семья и регентша встревожились.

Фрейлины занимали во дворце комнаты, не соединенные между собой; говорят, молодые люди пользовались этим обстоятельством, а синьорина ди Кумиана была не строже своих подруг, но, в отличие от них, у нее хотя бы было оправдание. Тот, кого она любила, и любила всю жизнь (мое свидетельство вряд ли вызывает сомнение), был не только повелитель для всех своих подданных, не только один из великих европейских государей, но и человек во всех отношениях выдающийся.

Бедняжка Кумиана, видя, как все покоряются принцу, тоже уступила; она имела неосторожность показать молодому герцогу дорогу в свою комнату; он постарался не забыть ее, и после второго посещения неосторожной фрейлине уже не в чем было ему отказывать.

Для Виктора Амедея наступила пора первых страстей, он только начинал познавать их. Его возлюбленная была предана ему бесконечно, и хотя он и она были страстно влюблены друг в друга, они все же ухитрялись скрывать свои отношения до того дня, когда последствия их свиданий стали заметны, а это было опасно. О том, что их ждало, страшно было и думать. Кумиана знала своего отца; честолюбие не могло заглушить у него понятие о чести, и соблазнитель его дочери, будь то принц или последний мужлан, не дождется от него ни милости, ни прощения.

Оказавшись в столь отчаянном положении, бедняжка, обладавшая большой силой характера, решила прибегнуть к вернейшему средству. Прежде всего она пригласила к себе доктора Петекью, чтобы удостовериться в постигшей ее беде, а когда сомнений не осталось, она, ничего не сказав любовнику, приняла решение, которому герцог, возможно, воспротивился бы.

Виктор Амедей в то время был целиком во власти своей любви к юной Кумиане и не имел даже отдаленного представления о намерениях фрейлины. Именно эта любовь побудила его отказаться от брачного союза, задуманного матерью.

Причину отказа он не называл, выдвинув тысячу других возражений; он попытался даже сыграть на своей нежной привязанности к матери. Герцогиня была очень тронута этим, но не сдалась: корона сверкала у нее перед глазами, ослепляя своими лучами даже ее сердце.

Но прежде чем перейти к описанию истории, позволившей синьорине ди Кумиана преодолеть щекотливое положение, к которому привела ее любовь, надо немного рассказать об известной политической комедии — той, что Виктор Амедей разыграл сам и заставил разыгрывать свою мать в связи с его предполагаемой женитьбой на португальской инфанте.

В характере Виктора Амедея уже было заметно упорство, которое отчетливо проявилось позднее в том, как он владел собой и управлял другими. Сначала он тянул время, затем подыскивал разные отговорки, но прямо не отказывался и всячески лавировал. Герцогиня-мать терпеливо выслушала его, но затем заговорила резко, напомнив ему, что она регентша и мать; тогда молодой герцог решил быть с ней откровенным и раскрыл свои карты.

— Вы моя мать, и я счастлив этим, сударыня, — сказал он ей тоном, в котором впервые почтение отступило перед решимостью, — но вы остаетесь регентшей только потому, что мне еще не угодно править самому. Я совершеннолетний с четырнадцати лет и объявляю вам, что последний из приведенных вами доводов более не играет роли.

Герцогиня смотрела на него с ужасом.

— Ах, вот оно что! — произнесла она. — Что все это значит?

— Это значит, сударыня, что я не желаю жениться на инфанте, коль скоро вы об этом спрашиваете; это значит, что я не хочу покидать подданных, ибо они любят меня и я люблю их; это значит, что землями, передающимися по наследству в Савойском доме, должен управлять старший в роду, и я не нарушу своего долга по отношению к моему роду.

— Но, сын мой, это ведь прекрасный союз, о котором можно только мечтать: исполнились мои самые заветные желания; я не понимаю вашего сопротивления; вы впервые так говорите со мной. Бунтарство вам не свойственно, оно исходит не от вас.

— То, что вы называете бунтарством, сударыня, я называю своим правом, и никто не внушал мне его: оно исходит от меня и ни от кого другого. Вы помните, как в двухлетнем возрасте я сам надел на себя цепь ордена Благовещения, не ожидая, пока мне ее дадут. Так вот тот ребенок стал теперь молодым человеком, и этим все сказано.

— Но Франция, сударь!.. Людовик Четырнадцатый!..

— Сударыня, вы француженка и питаете к Людовику Четырнадцатому больше уважения, нежели это подобает герцогине Савойской. Но я итальянец; я полновластный и независимый государь и до сих пор подчинялся лишь Богу и вам. Впредь я надеюсь полагаться только на Бога и свою шпагу.

Герцогиня Савойская была слишком хитра, чтобы настаивать; она призадумалась, прекрасно понимая, что ей не удастся диктовать сыну свою волю, как прежде: сначала он будет молча сопротивляться ей, а затем взбунтуется по-настоящему и будет поступать как ему заблагорассудится.

Несмотря на огромное желание осуществить столь дорогой ее сердцу план, герцогиня решила, что доверие и нежная привязанность сына стоят жертвы и лучше сохранить еще на несколько лет возможность спокойно править в Савойе, нежели ставить эту власть под удар, а затем лишиться всего.

После того как решение было принято, надо было найти выход из затруднительного положения, в каком оказалась Савойя: обещания были уже даны и Франция успела выразить свою волю; теперь необходимо было так хитро повести дело, чтобы, устранив все препятствия, прервать переговоры о браке и ничем за это не поплатиться. Герцогиня-мать относилась к той категории людей, которые все решают быстро и умеют выбирать средства для осуществления своих планов. Она придумала способ, делающий честь ее политическому чутью, хотя об этом мало известно, ибо подобные факты, как правило, не попадают в анналы истории.

Я же узнала о них от самого Виктора Амедея.

На следующий день герцогиня попросила сына посетить ее по окончании мессы: она хотела обсудить с ним важные дела. Он пришел и выглядел столь же непреклонным, как накануне. Герцогиня, заметившая его решимость, была опять поражена.

Тщедушный ребенок становился мужчиной, тот ребенок, который когда-то чуть не умер у нее на руках, оказавшись жертвой ее слепой любви и странных лекарств, какие он принимал. Со дня его рождения до девятилетнего возраста герцогиня консультировалась со всеми медицинскими светилами Европы, она испробовала все способы лечения, рекомендованные ими, но тщетно: юный принц угасал.

Однажды его дядя дон Габриель — он был внебрачный сын его деда и очень любил своего племянника — приехал повидаться с ее королевским высочеством и посоветовал ей пригласить никому не известного человека, избавившего его от тяжелого желудочного заболевания совершенно особым способом лечения и ухода.

— Это прекрасный, великолепный врач; среди ученых он не пользуется большим авторитетом, но зато очень популярен среди народа в Турине, я за него ручаюсь. Вы же знаете, сударыня, как я люблю моего досточтимого племянника, как мне дорого его драгоценное здоровье, и должны поверить мне, если я прошу вас испытать моего Петекью.

Обрадованная тем, что обнаружился еще один врач, с кем она прежде не советовалась, и доверявшая, как господин Арган, оракулам "достойниссиме факультете", герцогиня Савойская преисполнилась надежд и, громко закричав, потребовала немедленно привести его. Дон Габриель постоянно держал врача при себе и в тот же вечер привел его. Петекья осмотрел, прослушал, прощупал больного ребенка и вместо всяких снадобий, трав, эликсиров прописал иной режим питания, велел кормить его не кашей, а великолепными хлебными палочками, которые в Турине называют "гриссини".

За два месяца, избавившись от лекарств и полюбив хлебные палочки, королевский отпрыск сделался сильным, здоровым и, судя по всему, мог прожить еще сто лет. Благодарный герцог Амедей навсегда сохранил особое пристрастие к "гриссини" и никогда не ел другого хлеба.

Итак, после разговора, который я привожу, ее высочество герцогиня впервые осознала, что ей придется считаться со своим сыном.

Она приняла его с такими церемониями, к каким он не привык, но сделал вид, что не замечает этого, чтобы не отказываться от этого ритуала и вместе с тем не рассыпаться в благодарностях.

— Со вчерашнего дня я много думала, сын мой.

— Счастлив это слышать, сударыня; вы так мудры, что ваши размышления могут быть лишь благотворны.

— Вы очень решительны, сударь, и, судя по всему, ваша воля для вас закон.

— Сударыня, я учусь быть таким, каким должен стать когда-нибудь, а именно: способным приказывать другим, поэтому я приказываю самому себе, лучшего способа ведь не придумаешь, не так ли?

— Вы приказываете самому себе?.. Однако в данном случае вы оказываете сопротивление мне, отвергаете корону только потому, что какая-то честолюбивая и легкомысленная особа забавляется, пробуждая в вас желания, свойственные молодости, дабы руководить вами и направлять вас, как ей хочется. Не надейтесь обмануть меня, я ваша мать и повелительница в Турине, я знаю все: от меня ничего не скрыто.

Поняв, что его игру разгадали, принц покраснел, но не смутился.

— Прекрасно, сударыня, так что же вы хотели мне сказать? — спросил он, желая этим подчеркнуть, что она до сих пор еще ничего не сказала или что все ею сказанное — пустые слова. Герцогиня поняла его, однако во время этой встречи один старался перехитрить другого.

— Я действительно хотела поговорить с вами, сударь, о том, что сочла своим долгом удовлетворить ваше желание: поскольку брак с кузиной вам совсем не по душе, он не состоится.

Герцог поклонился:

— Чтобы быть в этом уверенным, мне не требовалось согласия вашего высочества.

Таким образом, герцог опять сумел оттолкнуть свою мать и она вынуждена была проглотить эту обиду, как и все остальное. Он не оставлял ей даже возможности простить его, ибо простил себя сам.

— Не знаю, так ли уж вы были уверены в этом, как вам теперь кажется, сударь; но в любом случае исполнять вашу волю придется вашей матери, и вы окажете мне честь, согласившись с этим.

Принц снова поклонился, но на этот раз молча.

— Угодно ли вам признать это? — добавила герцогиня, видя, что сын не отвечает ей.

— Я готов, сударыня.

— Поскольку мы уже дали слово, надо сделать вид, что нас вынуждают поступить иначе, не так ли?

— Слово дали вы, сударыня.

— Пусть так! Но до сих пор мое слово было одновременно и вашим, словом герцога Савойского, не забывайте этого. Следовательно, надо сделать так, чтобы решение казалось вынужденным и наша честь не была задета; видимо, только наши подданные могут возложить на себя это бремя.

— Я согласен с вами.

— Подчинимся же воле подданных. Иначе король Франции не простил бы нам, а он очень близкий сосед, могущественный и опасный!

— Я не люблю короля Франции, матушка, он слишком много мнит о себе, потому что никому не удается победить его; дайте мне время, и я скоро попытаюсь сделать это.

— О! Будьте осторожны!

— Я пока еще не правил самостоятельно, сударыня, и не пугайтесь, пока не увидите, как я это буду делать.

Получив отпор по всем вопросам, регентша свела разговор к задуманному ею плану: она представила его сыну во всех подробностях, с такой ясностью и четкостью, что он не удержался и похвалил ее. Герцог одобрил план и еще долго обсуждал его с регентшей. Роли были распределены: за исключением матери и сына, все действующие лица были искренними и вели себя по совести, в полном убеждении, что они действуют по собственной воле, подчиняясь внутреннему порыву.

На этом примере герцог Савойский под руководством ловкой любовницы и многоопытной матери учился политическим интригам, что было хорошей школой для него. Упомянутые события происходили примерно за год до моего приезда, и они были изложены мне в мельчайших подробностях как жертвами обмана, так и самими обманщиками.

VII

К концу 1680 года собрание выборных от сословий Португалии торжественно объявило об одобрении намеченного брака. Когда новость облетела Турин — а это произошло за несколько дней до разговора, приведенного выше, — итак, повторяю, когда эта новость облетела Турин, взбудоражилась вся страна. Все помнили о том, как прежние испанские короли правили в Неаполе и Милане, и понимали, чего можно ожидать в Пьемонте от вице-короля Португалии.

Вначале регентша осторожно препятствовала распространению этих слухов. Но теперь, напротив, ловкие агенты нашептывали повсюду, что нельзя допустить отъезда принца, нужно изо всех сил протестовать против его удаления и что, в конце концов, Виктор Амедей, сын местных герцогов, принадлежит народу, у которого никто не имеет права отнимать его; что жителям Пьемонта и Савойи лучше всем как один подняться, чем примириться с изгнанием их принца.

Маркиз ди Пьянджа и маркиз ди Парола возглавили сопротивление: это были именитые и влиятельные синьоры. Герцогиня-мать и молодой герцог не могли и желать ничего лучшего, ведь эти люди действовали по собственному побуждению.

Они так активно и искусно убеждали всех, что выборные от сословий Пьемонта и Савойи собрались, чтобы выразить свое несогласие, и в полном составе явились во дворец, чтобы вручить регентше прошение, на которое она не обратила внимания, заявив, что решение о браке уже принято и что вся Европа знает об этом и одобряет его, а потому она не желает слушать никаких возражений.

— Да, сударыня! — воскликнул маркиз ди Пьянджа. — Европа сказала свое слово, но не Пьемонт и не Савойя, хотя никого, кроме них, это не касается. Поэтому, сударыня, если вы не хотите, чтобы случилось великое несчастье, пожалейте нас и не настаивайте на столь жестоком решении.

Но регентша, напротив, ответила, что решение уже принято и она будет на нем настаивать; выборные от сословий ушли разочарованные и чуть ли не взбешенные; они собрались у Паролы, где высказывались самые противоречивые мнения.

— Все дело в регентше, это она велит заключить брак, — кричали со всех сторон, — но наш герцог не хочет покидать нас.

— Правильно, — говорил кто-то другой, — вы видели? У него были слезы на глазах, когда ее королевское высочество говорила с нами.

— Надо встретиться с ним без нее! — послышалось два или три голоса.

— Да, без нее, пусть он выслушает нас, — подхватило большинство, — и скажет, каковы его подлинные намерения, ведь он наш повелитель, и если наш герцог прикажет не отпускать его, мы сделаем это даже вопреки герцогине.

И, словно одержимые, они начали выкрикивать хором:

— Наш герцог! Наш герцог!

Эти крики раздавались по всему городу; принц и регентша следили за развитием событий и, когда почувствовали, что время пришло, сделали последний ход. Герцогиня-мать уехала на неделю к моей свекрови в Верруа под предлогом визита вежливости, а также для того, чтобы осмотреть крепость, которую пришлось бы защищать в случае возможной войны. Виктор Амедей остался в Турине, и в тот же вечер депутация синьоров во главе со славным Пьянджей и великолепным Паролой — высокородными марионетками, веревочки которых герцогиня держала в своих руках, — явилась во дворец и потребовала встречи с юным принцем. Виктор Амедей заставил долго упрашивать себя, хотя ждал их с нетерпением, спрятавшись за шторой, и видел, как они пришли.

Синьоры так распалились, что чуть не взломали дверь, а затем бросились к его ногам, умоляя.

— О ваша светлость! — возопили они в один голос. —

Смилуйтесь; останьтесь с нами! Во имя Неба, не покидайте нас!

В этом стройном хоре выделялся голос маркиза ди Пьянджи, отличавшийся жалобной интонацией:

— Ваша светлость, госпожа регентша очень любит ваше высочество, но ее амбиции губят Савойю и вас. В чужой стране вы, без сомнения, пожалеете, что оставили своих подданных, верных слуг Савойского дома. Ваша светлость, подумайте о нас! Подумайте о нас!

Герцог, казалось, был глубоко тронут; он вытирал глаза, как будто плакал, пытался что-то сказать, но якобы не мог.

— Господа! Друзья мои! Маркиз ди Пьянджа! — бормотал он. — Я понимаю, я знаю… Но, но… что делать?

— Вы повелитель, ваша светлость, и всемогущий повелитель, ваша воля — закон для всех. Скажите, что вы не согласны.

— Все решено, господа, — вновь заговорил принц, — согласие достигнуто, слово дано. Корабли, которые должны увезти меня в Португалию, уже в пути. Герцог Кордовский скоро высадится в Ницце и будет ждать меня, чтобы сопровождать в Лиссабон. Я спрашиваю вас, господа, не слишком ли поздно?

— Откажитесь, ваша светлость, — ответил князь делла Цистерна, — народ Савойи и Пьемонта поднимется, чтобы удержать вас.

— А моя мать, господа? — воскликнул принц.

— Нам все известно, — энергично вмешался маркиз ди Симиана, — это ее высочество герцогиня принуждает вас.

— Кто меня принуждает?.. Господа, — сказал Виктор Амедей, — это суровое обвинение.

— Простите, ваша светлость, простите, — подхватил граф ди Прована ди Друент, бывший воспитатель герцога, — извините господина ди Симиана, может быть, он зашел в своих словах слишком далеко, но мы все думаем так же, как и он. Ваша прославленная матушка соблаговолила доверить мне воспитание вашего высочества; я не жалел сил, чтобы развить природные данные и вырастить великого государя и достойнейшего человека. Но я трудился для нас, во имя счастья и славы нашей страны. И именно наша страна должна воспользоваться благами вашего правления, а те, кто попытается помешать этому, должны быть устранены, кто бы они ни были.

— Синьор, — ответил юный герцог, — обратите внимание, что вы, мой воспитатель, призываете меня к неповиновению.

— Я призываю вас к выполнению долга, ваша светлость, подчинению закону, продиктованному вам самим Господом. Принц не принадлежит своей матери, принц принадлежит своему народу. Вы не можете снять с себя это бремя, вам придется нести его до конца. Вы отвечаете за ваших подданных перед нашим общим владыкой — перед Богом! Вы останетесь!

— Вы останетесь, останетесь! — вторили остальные.

— Я не могу, господа, действительно не могу.

— И тем не менее вы должны нам это обещать.

И все присутствующие опустились на колени, протянув руки к принцу и восклицая:

— Останьтесь! Останьтесь!

Добрый юный принц еще несколько минут позволял, чтобы его упрашивали, затем сделал вид, что уступает, и наконец с трудом исторг из себя обещание, которое ему смертельно хотелось дать как можно скорее. Радость вырвалась из дворца на улицу, распространилась по городу, а оттуда по всей Савойе и Пьемонту.

Но исторгнутым обещанием дело не кончилось.

Принц притворился, что вспомнил вдруг о матери и задрожал при одном лишь воспоминании о ней.

— Но регентша? — начал он. — Господа, господа, как сообщить ей об этом, когда она вернется?..

— Госпожа регентша? — переспросил воспитатель герцога.

— Да, господин ди Прована.

— Позволит ли ваше высочество дать ему совет?

— Я всегда готов выслушать совет, сударь, вы это знаете, — смеясь, ответил принц, — даже если мне не придется следовать ему.

— Так вот, ваша светлость, госпожа регентша уже давно обрела большую власть над вашей душой; она привыкла повелевать и управлять вами; когда вы снова встретитесь с ней, ее влияние одержит верх и вы забудете о нас.

— Так что же тогда делать? — спросил принц.

— Необходимо избежать встречи с ней…

— Это невозможно, сударь, она возвращается через два дня.

— Она не вернется, если вы соблаговолите одобрить мое предложение.

— Говорите.

— Крепость Верруа — одна из самых защищенных в Савойе. Напишите несколько строк, ваша светлость, и госпожа регентша будет… нет, не арестована, а просто задержана в крепости или в своих покоях, и это продлится до тех пор, пока португальцам не будет послан отказ.

— О господа! Моя мать!..

— Поверьте, ваша светлость, герцогине будет оказано величайшее почтение, с ней будут обращаться так же как во дворце, и, за исключением свободы, она ничего не будет лишена.

— За исключением свободы!

— Любовь, которую питает госпожа герцогиня к вашему высочеству, слишком хорошо известна всем, и вряд ли можно сомневаться в том, что она простит вас.

— Нет, господа, нет, я не могу на это согласиться, — сказал принц.

Но последние слова были произнесены очень тихо; дворяне поняли, что нужно лишь проявить настойчивость; если принц и сопротивляется, то делает это лишь для того, чтобы соблюсти приличия, уступая якобы не по доброй воле. Наконец князю делла Цистерна, его близкому другу, пришла в голову идея отправить графине ди Верруа и ее сыну приказ задержать вдовствующую герцогиню Савойскую в их крепости вплоть до нового распоряжения, не выпускать ее ни под каким предлогом и во всем подчиняться лишь грамоте с подписью Виктора Амедея, удостоверенной государственной печатью.

Приказ был составлен, оставалось лишь подписать его. Принц, отведя глаза и глубоко вздохнув, поставил подпись.

Послание передали курьеру и велели ему ехать по главной дороге. А в это время регентша возвращалась кружным путем; она прибыла в Турин через восемь часов после того, как собравшихся распустили. Чтобы подвести комедию к развязке, герцог притворился удивленным и подавленным; он зарыдал и при свидетелях, разумеется, бросился к ногам матери, признавшись в своей вине и вручив себя ее власти, чтобы она могла отомстить так, как ей захочется.

— Отказ уже послан в Португалию? — спросила регентша.

— Да, сударыня, — ответил юный принц, опустив глаза.

— Значит, сделать уже ничего нельзя?

— Невозможно, послание уже далеко.

— Что же, сын мой, если уж так случилось, пусть исполнится ваша воля! Дай Бог, чтобы вам никогда не пришлось раскаяться в этом! Однако я требую от вас свидетельства послушания.

— Какого угодно, сударыня, всего, что хотите, лишь бы вернуть ваше расположение ко мне.

— Виновные, то есть те, кто смутил вас, должны искупить вашу и свою собственную вину. Завтра же я прикажу арестовать их.

— О сударыня! Будьте осторожны! Их сторонники очень сильны.

— В Пинероло стоят французы: они вам помогут.

— А вы не боитесь показывать им дорогу к нашим городам? Они ведь ее не забудут в дальнейшем.

— Сын мой, я вручила вам шпагу вашего отца, и вы должны научиться пользоваться ею в борьбе с врагами вашего дома; я же принимаю друзей, призываю союзников, а значит, мне незачем их бояться.

Маркизы ди Пьянджа и ди Парола, а также граф ди Прована ди Друент были арестованы и посажены в тюрьму; они были в ярости и проклинали слабоволие принца.

— Какое будущее и какое правление нас ожидает! — говорили на всех углах. — Выдать своих друзей!

Позднее и друзья и враги прекрасно поняли, с каким принцем они имеют дело; тот, кто выдал их, умел править ими и защищать их. Его политическая уловка была чрезвычайно хитроумной, и он гордился ею как лучшим своим деянием.

— Вообразите только, — говорил он мне позднее, в те времена, когда он делился со мной всем, — в каком неприятном положении я мог оказаться, женившись на инфанте Изабелле. Через два года королева Португалии родила бы сына, и мне пришлось бы возвращаться к моим суркам ни с чем; хорош бы я был в глазах Европы! Нет ничего глупее изгнанного короля, особенно по вине младенца-наследника. Мне было бы тяжело с этим смириться. Возможно, я бы отверг своего маленького шурина: отсюда — война против всех и угроза для моих владений. К тому же я бы овдовел, поскольку бедняжка-кузина умерла в тысяча шестьсот девяностом году и все мои права она унесла бы с собою. Таким образом, мне, наверно, повезло, что все случилось именно так, не правда ли?

Но забавно то (смешное ведь всегда скрывается за серьезным), что кардинал д’Эстре, а он был тогда послом Франции в Турине, в тот самый день, когда свадьба расстроилась, прислал герцогине-матери приуроченный к этому событию подарок, поставивший ее и его в неловкое положение: этот подарок он выписал из Парижа, а придумала его г-жа де Лафайет, автор "Заиды" и "Принцессы Клевской".

Он представлял собой ширму, на которой была изображена герцогиня-мать в окружении всех Добродетелей с их особыми атрибутами. Напротив нее стоял герцог Савойский — на изображении он был красивее, чем в жизни. Принцесса, окруженная Удовольствиями и Амурами (в одном из них легко было угадать г-жу ди Сан Себастьяно), указывала ему туда, где на фоне моря просматривались очертания Лиссабона, а над ними аллегорические фигуры Славы и Доброго имени дули в свои трубы и размахивали Лавровыми венками вокруг девиза, позаимствованного, как мне было сказано, у поэта Вергилия:

Matre dea monstrante viam.[2]

Ширма была украшена драгоценнейшими алмазами и редчайшим жемчугом.

Словом, эта оплошность обошлась кардиналу д’Эстре в значительную сумму.

VIII

Итак, несмотря на подарок кардинала, на запоры, удерживающие в заложниках главарей взбунтовавшейся знати, несмотря на французских солдат в Пинероло, португальский брак не состоялся и Пьемонт сохранил своего принца. Именно этого и надо было добиться.

Но, поскольку маркиз ди Пьянджа и его товарищи по несчастью все еще находились в тюрьме, их друзья, оставшиеся на свободе, с утра до вечера досаждали герцогу своими просьбами об их освобождении.

— Никто не будет служить вам, ваша светлость, — во все горло кричал князь делла Цистерна, — если так награждают тех, кто был вам предан.

— Неужели, мой дорогой князь, — отвечал Виктор Амедей, хитро улыбаясь, — вы и в самом деле так полагаете? А я, тем не менее, очень рассчитываю на вас.

— Вы соблаговолите помиловать пленников, ваша светлость?

— Это решаю не я, князь, а моя мать.

— Что ж, постарайтесь убедить герцогиню.

— Поскольку вы просите об этом, дорогой князь, я поговорю с ней сегодня же вечером.

И действительно, в тот же вечер герцог в сопровождении многочисленной свиты отправился к герцогине и со смущенным видом, часто скрывавшим его хитрость, сказал:

— Сударыня, я пришел просить вас о личном одолжении: освободите синьоров, которые, преданно служа мне, пытались склонить своего повелителя к нарушению долга. Не откажите мне в этом: я уже достаточно наказан тем, что имел несчастье вызвать ваше недовольство, и несправедливо, чтобы другие страдали из-за меня.

Герцогиня поняла, что сын больше не нуждается в ее опеке, что, сыграв маленькую роль, он осознал свою силу, и, как говорил король Карл IX на следующий день после Варфоломеевской ночи, осознал настолько, что мог уже показать, каковы его намерения.

Когда пленники пришли благодарить принца, ее высочество герцогиня почувствовала их чрезвычайную сдержанность, холодность и даже пренебрежение к ней.

— Итак, господа, — сказал Виктор Амедей, будто бы ничего не заметив, — кажется, мне не придется ехать в Португалию и у нас нет больше регентши.

Очевидно, синьоры все поняли: их лица совершенно преобразились, и с тех пор они так ревностно, так преданно служили своему повелителю, будто вовсе не он был повинен в том, что они провели несколько месяцев в тюрьме. Виктор Амедей больше никогда не объяснялся с ними и так и не открыл им подоплеку интриги; тайна хранилась надежно, хотя в нее были посвящены и женщины: регентша, г-жа ди Сан Себастьяно и я. Виктор Амедей и в те времена, когда был герцогом, и когда стал королем, делился секретами только со своими любовницами. Что же касается его матери, она имела право знать обо всем.

Я только что упомянула о г-же ди Сан Себастьяно. Вернемся же к деликатному положению, в котором она находилась, и к истории, которую я обещала рассказать.

История эта известна мне от Петекьи: он был в нее посвящен, и не случайно. Герцог же мне ничего не рассказывал. Это была тайна за семью печатями, и он не доверял ее мне. У него были на то свои основания и последующие события подтвердили его правоту.

Юная Кумиана решила поступить по своему усмотрению по трем соображениям.

Первое состояло в необходимости любой ценой спасти свою честь для того, чтобы не погубить себя окончательно во мнении света и не лишить возможности когда-нибудь вновь появиться при дворе в ореоле внешне незапятнанной репутации и под прикрытием имени достопочтенного и высокородного супруга.

Второе соображение доказывает, что, хотя фрейлина была еще очень молода, она обладала большим умом и опытом. Она поняла, что герцог еще не искушен и что он очень быстро насытится первой любовью, если все препятствия на пути будут устранены, особенно при дворе, где самые красивые женщины неизбежно будут одаривать могущественного, молодого и красивого принца своей благосклонностью. Любовь, ослабевающая сама по себе, размышляла Кумиана, не вспыхнет вновь никогда, в то время как узы разбитой любви становятся все крепче и теснее.

Третье соображение — желание во что бы то ни стало убедить герцога и герцогиню в том, что ее любовь была искренней и бескорыстной сердечной склонностью, а не холодным расчетом.

Честолюбивая молодая особа приняла решение без колебаний.

Однажды утром по окончании мессы она обратилась к регентше с нижайшей просьбой уделить ей несколько минут.

Герцогиня пригласила ее в свой кабинет.

— Говорите, синьорина, — сказала она.

Вид у герцогини был суров, ибо она предчувствовала какой-то умысел; ее высочество была женщина строгих правил и не отличалась снисходительностью к человеческим слабостям, поскольку сама никогда в жизни не уступала им.

Синьорина ди Кумиана, рыдая, бросилась к ее ногам.

— Ваше высочество, — воскликнула она, — пожалейте меня!

— Пожалеть вас! В связи с чем? — спросила регентша.

— О ваше высочество, я хочу признаться вам в том, что совершила великий грех.

— Грех? И вы хотите признаться мне, синьорина? Но я же не ваш исповедник.

Начало не сулило ничего хорошего, но уж если синьорина ди Кумиана принимала решение, она не отступала. И продолжая плакать, она снова заговорила:

— Ваше высочество, вы мать для всех ваших подданных; во имя Неба, защитите меня! Спасите меня!

— Спасти вас! Но от чего?

— От меня самой, ваше высочество, и от принца, вашего сына.

— О! — воскликнула герцогиня. — А не слишком ли поздно?

Тут смирение бедняжки стало еще заметнее, она опустила глаза еще ниже, моляще сложила руки и с рыданиями произнесла:

— Да, ваше высочество, поздно для спасения моей добродетели, но не для того, чтобы сохранить мою репутацию, честь одной из стариннейших фамилий в Италии и, быть может, покой принца Амедея. Умоляю вас, не отталкивайте меня!

И она тут же рассказала своей госпоже о том, как развивались ее отношения с принцем, о гибельных последствиях этой любви, о затруднительном положении, в каком она оказалась, об отчаянии, разбившем ей сердце, и ужасном финале, которого следовало ожидать.

— Ваше высочество, — заявила она герцогине, — судите меня, как вы считаете нужным, но я не брошу своего ребенка. Если для него не будет найден отец, я объявлю на всю Европу, кому на самом деле он обязан своим рождением. Я не побоюсь огласки, лишь бы печальный плод моего греха был окружен заботой: он вправе ждать ее от матери. Герцог Савойский — справедливый принц и благороднейший дворянин: он говорил о том, что хочет признать ребенка и обеспечить его матери неуязвимое положение при дворе. Ведь примеров такого рода предостаточно везде, в частности во Франции.

— Но коль скоро ваша судьба решена, о чем же, синьорина, вы просите меня, — спросила герцогиня, — ведь мой сын все решил заранее? Вы помешали его женитьбе, являвшейся пределом моих мечтаний, вы превратили его в бунтаря и непослушного сына, и, наконец, вы испытали свою власть над ним. Чего вы еще хотите?

— Ваше высочество, прежде всего я хочу, я прошу, чтобы ваш сын вновь научился послушанию, которым не должен был пренебрегать, чтобы он отрекся от бунтарства, в котором вы так напрасно меня обвиняете. И еще я прошу, ваше высочество, дать мне мужа, который навсегда оторвет меня от принца, покроет мой грех своим именем и станет отцом моему ребенку. Так простите же меня, ваше высочество, из уважения к себе, благосклонности к моему отцу и ко мне, из любви к стране и ее единственной надежде — его высочеству!

Странной была эта просьба, и мало кто из девушек, несмотря на множество подобных случаев, имевших место при французском дворе, решились бы на такое. Ведь в словах молодой особы проявились благородство и честолюбие, величие и низость, цинизм и застенчивость — все черты ее характера. Теперь самое трудное было сделано, она осмелела и продолжила:

— Я не обольщаюсь и думаю, что мой план, вероятно, покажется вам еще одним проступком. И в самом деле, обман честного человека — это более чем проступок, это преступление; и все же необходимо, чтобы он был обманут! Со своей стороны должна признать, что мне было бы неприятно даже ногой коснуться человека, способного жениться на любовнице принца и знающего правду, но этот проступок, это преступление, ваше высочество, будет последним в моей жизни. Клянусь вам, что с того мгновения, когда я у алтаря дам обет посвятить свою жизнь счастью этого человека, я целиком отдам себя ему и своему ребенку; отрекусь от любовника и искуплю непорочной жизнью грехи, совершенные из-за моей преступной слабости, о чем я весьма сожалею. Верьте мне, моя жертва будет настолько велика, что большего и не потребуется! Я никогда не увижу принца: несчастная женщина, вынужденная возложить на плечи другого бесчестье прежней жизни, должна оставить на пороге брачной обители все свое прошлое и в будущем следовать обету чести, данному у алтаря. О ваше высочество! Верьте мне! Будьте милосердны! Я не развратница и не заслуживаю презрения. Я просто запуталась, но хочу вернуться на путь добродетели и на коленях молю вас о прощении; я возвращаю вам вашего сына, но, освобождая его от себя, приношу в жертву собственную свободу и счастье. Такой ценой я хочу заслужить ваше прощение; так простите же меня, ваше высочество, простите!

Выслушав фрейлину, герцогиня невольно уступила порыву жалости и даже восхищения. Искренность девушки, ее глубокое раскаяние были очевидны. Она велела ей встать, усадила ее, попыталась утешить, и в конце концов сказала, что все трудности, связанные с ее сыном и г-ном ди Кумиана, она берет на себя, но с этого дня ей придется порвать с герцогом, не видеться с ним нигде, кроме как в обязательных случаях, не сообщать ему о принятом ею решении и предоставить герцогине Савойской возможность уладить все по ее усмотрению.

— Но, ваше высочество, — воскликнула бедняжка, — он во всем обвинит меня!

— Тем лучше!.. Если герцог сочтет вас виновной, он скорее забудет свою любовь.

— О ваше высочество! Расплата за мою слабость уже началась!.. Я подчиняюсь.

— В ближайшее время я выберу супруга, предназначенного вам мною, и назову его, — продолжала герцогиня-мать. — Подумайте об этом, синьорита, я становлюсь соучастницей ваших проступков, помогаю обману, и вам придется теперь быть в ответе за нас обеих.

— Не бойтесь ничего, ваше высочество, я даю твердое слово, и вы можете рассчитывать на меня!..

В тот же вечер герцогиня-мать вызвала к себе своего главного шталмейстера, графа ди Сан Себастьяно, человека честного, довольно грубого и немного высокомерного, однако славившегося своей добротой и преданностью; она выбрала его не случайно: этот господин был не из тех, кто позволяет сделки с честью, кто допускает игру страстей. Герцогиня заговорила с ним о синьорине ди Кумиана, расхваливала ее семью, упомянула о богатстве, красоте и даже добродетели девушки… Принцы и придворные ведь ничего не подозревают!

Господин ди Сан Себастьяно с присущей ему серьезностью выслушал все, что говорила герцогиня, и ни разу не возразил ей. Когда она закончила, он обратился к ней и спросил, означает ли это, что ее высочество удостаивает его чести предложить ему руку синьорины ди Кумиана.

— Да, сударь, и я убеждена, что, оказав эту великую честь, в то же время доставлю вам огромное удовольствие.

— Но одобрил ли этот союз господин ди Кумиана?

Герцогиня-мать выпрямилась во весь рост:

— Я говорю вам, сударь, что мне угоден этот брак: не знаю, достаточно ли это для вас, но для графа ди Кумиана это вполне достаточно.

Эти слова были скорее брошены, как приказ, чем прозвучали, как объяснение.

Господин ди Сан Себастьяно поклонился с невозмутимостью уверенного в себе человека с безупречной репутацией.

— В тот день, когда я женюсь на синьорине ди Кумиана, — ответил он, — мне, к горькому моему сожалению, придется попросить ваше высочество об отставке.

— Но почему, сударь? — спросила герцогиня, испугавшись, что он что-то заподозрил.

— Потому что будущая графиня ди Сан Себастьяно молода и красива; вступив в брак по велению вашего высочества, а не по зову сердца, она, может быть, и полюбит своего мужа, но только оставаясь вдали от придворных волокит; а если так случится, что она не полюбит его или увлечется другим, то, насколько вам известно, ваше высочество, в нашем роду не терпят современной распущенности… Следовательно, нам с женой предпочтительнее будет удалиться в один из наших замков до тех пор, пока меня не полюбят настолько, чтобы я мог более не опасаться…

Намерения графа ди Сан Себастьяно превзошли все ожидания герцогини-матери.

— Вы правы, сударь, — сказала она, — и вольны поступать как того желаете.

Все решилось за несколько часов: граф ди Кумиана не высказал никаких возражений, его дочь — тем более.

На следующий день герцог Савойский, едва поднявшись с постели, узнал обо всем от матери; она сама пришла к нему и с большим трудом заставила смириться. Пришлось убеждать его в том, как важно для него не уподобиться Людовику XIV и не повторить историю с синьориной ди Манчини; все любовные связи такого рода заканчиваются унизительными пересудами, разрывами, разрушенными или, по меньшей мере, подорванными надеждами на счастье, и, наконец, несчастьем будущей молодой супруги, наивной и неизвестной принцессы, которой придется царить на этих обломках.

Герцог уступил хитрым уговорам матери, хотя, возможно, сделал это от досады; однако разрыв с синьориной ди Кумиана оставил в его сердце неизгладимый след, ту память, что живет в душе, когда чувства подавлены в момент их расцвета, когда ничто не остудило их, а отвращение и пресыщение еще не распростерли над ними свои черные крылья. Такие чувства всегда готовы вспыхнуть вновь: огонек теплится, и достаточно одного взгляда, чтобы разжечь эту искру.

Свадьба состоялась через неделю. Вечером, как того требовал придворный этикет, невеста была представлена их высочествам. На следующий день супруги отбыли в свое имение, где и оставались до 1703 года, когда умер г-н ди Сан Себастьяно. Вероятно, он так никогда и не почувствовал себя настолько любимым, чтобы рискнуть и вернуться ко двору.

Ребенок умер во время родов. Графиня вела себя безупречно; ее достоинство и скромность были выше всех похвал.

О ней не вспоминал никто, кроме того, кому не суждено было ее забыть.

Эта история г-жи ди Сан Себастьяно во всех подробностях мало кому известна. Мне ее доверил Петекья: он ничего не мог от меня утаить, хотя с другими был очень сдержан.

Что же касается Виктора Амедея, то он ни разу не произнес в моем присутствии имени г-жи ди Сан Себастьяно.

IX

Таким в общим чертах был двор герцога Савойского, когда я там появилась; более подробно я расскажу о нем в свое время и в другом месте. А теперь обратимся снова ко мне и моей жизни в доме свекрови, к тому, что со мной произошло и что вызывало у меня все новое и новое удивление. В этом доме жилось совсем не так, как во дворце Люинов!

Я остановилась на том, как меня представляли родственникам; все происходило как обычно. Иностранок всегда пристально рассматривают, изо всех сил критикуют, и главное — с пристрастием допрашивают; я старалась изо всех сил (к счастью, по-французски говорили все присутствующие). Мое великолепное венецианское кружево и драгоценности были высоко оценены. Герцогиня-мать приняла меня великолепно; она засыпала меня вопросами о французском дворе, на которые я не могла ответить, поскольку знала о нем только то, что слышала случайно во время бесед в гостиной, куда иногда спускались я и мои сестры, что нам редко позволяли.

Савойский двор был чопорным, церемонным, размеренным. Я не обнаружила здесь ни остроумия, ни раскованности, свойственных нашему французскому двору. Тон задавала герцогиня, а она отличалась строгостью манер, к тому же была набожна, и конечно же придворные стремились превзойти ее в этом. Само собой разумеется, моя свекровь усердствовала больше всех.

Герцогиня, имевшая савоярские корни, стала настоящей итальянкой; она совсем не скучала по Парижу, а если когда-то и сожалела или все еще сожалела о нем, то совсем не показывала этого. В ее присутствии я не испытывала робости, но при виде герцога Савойского смутилась: он мне совсем не понравился. Герцог пристально разглядывал меня, пока регентша беседовала со мной, затем удостоил меня нескольких слов и, перед тем как я удалилась, довольно громко, так, чтобы мне было слышно, сказал г-ну ди Сантина, одному из своих приближенных:

— О, бедный граф ди Верруа! Кому это пришла в голову глупость женить его на этой девчонке?

Слово "девчонка" меня так обидело, что я заплакала от досады, прикрывшись веером.

— Э-э! — подхватил аббат делла Скалья, также услышавший замечания герцога. — Девчонка может вырасти; не забудьте, что в ее жилах течет кровь д’Альберов, Шеврёзов и Лонгвилей.

Аббат делла Скалья уже ощущал в себе первые искры роковой любви, впоследствии заставившей его преследовать меня с таким упорством. Он мне не нравился, и его высказывание, вместо того чтобы успокоить меня, лишь усилило мою досаду.

О загадки сердца! Все немило, что произносит ненавистный язык, и все прекрасно, что слетает с любимых уст!

Недалеко от Турина находится небольшой город Кивассо.

Название этого городка не раз промелькнет в этих мемуарах в связи с мрачными и ужасными событиями, о которых мы уже упоминали в начале книги; несколько членов семьи Мариани были их героями или их жертвами.

Однако пока еще не пришло время для рассказа о кровавой драме. Пока еще речь идет об одном из тех незначительных происшествий, что случались в нашем кругу по вине аббата делла Скалья, этого небескорыстного исполнителя воли моей свекрови, преследовавшего одну-единственную цель.

Посреди Кивассо расположен монастырь капуцинов. Живущие в нем монахи дали обет бедности, что не мешало герцогам Савойским и многим синьорам умножать богатства обители всяческими подношениями. Эти капуцины живут в роскоши и довольстве. Простые люди, однако, считают их бедными, ибо каждое утро некий брат Луиджи, сборщик подаяний, человек умный, хитрый и деятельный, в грязном тряпье и с сумой за плечами выходит из ворот монастыря, чтобы просить милостыню у верующих. Такой порядок сбора милостыни чаше всего лишь предлог, позволяющий плести самые разные интриги и вместе с тем укреплять у верующих набожность и склонность к самопожертвованию.

Луиджи — младший отпрыск одного добропорядочного пьемонтского рода. Неудовлетворенное честолюбие подтолкнуло его к вступлению в монашеский орден. И тогда в альковно-будуарных кознях проявился беспокойный и дерзкий нрав, каким его наделила судьба.

Мне неизвестно, при каких обстоятельствах он познакомился с аббатом делла Скалья. Достаточно сказать, что между ними сложились довольно близкие отношения. Эти двое были действительно созданы для того, чтобы понимать друг друга.

Вскоре после того как я приехала в Турин, речь зашла о том, чтобы выбрать для меня духовного наставника; аббат делла Скалья пожелал возложить на себя заботу об этом выборе.

Дело это очень деликатное, ведь в то время в Пьемонте духовник легко обретал власть над сердцем молодой женщины.

Мне, как уже говорилось, едва исполнилось четырнадцать лет. Аббат опасался моей неопытности и не хотел подчинять мою душу чьему-то абсолютному влиянию, полностью исключающему его собственное.

Он руководил моей свекровью и захотел играть ту же роль при мне.

У аббата была своя цель.

Он велел заложить карету и поехал в монастырь Кивассо, где попросил о встрече с монахом, собирающим подаяние. Едва он назвал свое имя, его тут же с величайшим почтением пропустили.

Келья брата Луиджи выглядела странно. Она была похожа на лабораторию, заваленную необычного вида ретортами и колбами. Подозревали, что Луиджи занимается поисками философского камня. Не думаю, что ему когда-либо удалось добыть золото. Но если в чем и нет сомнений, то это в том, что он умел изготавливать множество эликсиров — и чудодейственных и ужасных. Эти снадобья возвращали здоровье, красоту (по крайней мере, так говорили), продлевали молодость, жизнь, когда угодно вызывали сон, а порой обрекали на медленную или мгновенную смерть.

Не припомню, какие травы обрабатывал Луиджи, чтобы извлечь из них драгоценную вытяжку, в ту минуту, когда к нему вошел аббат делла Скалья.

Монах, обычно высокомерный, смирил свою гордость и даже стал заискивать перед дядей моего мужа.

— Вы здесь, господин аббат?

— Тебя это удивляет?

— Да, ведь если вы пришли в эту бедную келью, значит, либо я нуждаюсь в вас, либо…

— … либо я нуждаюсь в тебе.

— Вы сами это сказали.

— Так вот, ты мне нужен.

— О! — произнес Луиджи с еле заметной улыбкой.

— Ты, конечно, не забыл, что я спас тебе жизнь.

— Да, я был молод, мною владели страсти… страсти, которых я не мог сдержать! Я любил женщину, она меня обманула, и я убил ее.

— Но благодаря мне было удостоверено, что это не преступление, а самоубийство.

— Да, клянусь честью, я обязан вам жизнью! Позднее я опять полюбил: она была знатная дама, а я бедный дворянин. Она вышла замуж за вельможу. Я хотел покончить с собой. Но поразмыслив, я выбрал кажущуюся смерть и реальную жизнь.

При последних двух словах во взгляде монаха промелькнул странный огонек.

— Да, да, Луиджи; вступление в орден люди называют смертью в миру, дураки! Они не знают, что под рясой капуцина таятся все мирские соблазны, и они обретаются там в полнейшей безопасности и в полнейшем спокойствии.

— Может быть!.. — заметил монах с сомнением в голосе. — Так что же я могу сделать для вас?

— Я прошу о трех услугах.

— Первая?

— Не можешь ли ты из множества приготовленных тобой таинственных эликсиров выбрать для меня тот, что за несколько дней может обезобразить самое красивое лицо?

Капуцин улыбнулся.

— Вы часто бываете при дворе, господин аббат? — спросил он.

— Моя семья занимает там самые видные должности.

— Ну что ж, в праздничный день вглядитесь хорошенько в красивые лица, искрящиеся молодостью, утонченностью, чистотой линий, в ослепительную белизну бархатной кожи, одухотворенность и кокетство женщины, сознающей свою красоту и неотразимость, и скажите себе: "Монах Луиджи смог бы придать этим чертам самую отвратительную личину".

Делла Скалья вздрогнул.

— О! Ничего не бойтесь! Здесь, в этих хрустальных сосудах живут все ужасы, которые могут быть исторгнуты из ада. Судьба отравила мое сердце ядом, для которого нет противоядия: я так же силен, как рок, и под этой рясой, открывающей передо мной все двери, я храню яды для души, а в этих растениях, которые я подвергаю обработке, в этих минеральных и животных соках, которые я готовлю, содержатся яды для тела, и против них бессильны все средства обыкновенной науки.

Луиджи произнес эти слова так энергично и с такой затаенной злобой, что делла Скалья едва не ужаснулся. На секунду он просто растерялся.

Монах воспринял его молчание как недоверие.

— Вы сомневаетесь? — спросил он с горькой усмешкой. — Тогда послушайте одну историю. Она случилась со мной; вы достаточно осведомлены о событиях моей жизни, и я не собираюсь скрывать от вас то, о чем вы еще не знаете.

— Слушаю тебя, — сказал аббат делла Скалья, которого всегда интересовали коварные происки, — ведь за тобою водятся темные дела.

Вот эта история, которую я расскажу сама: в те времена она была окутана тайной, но позднее стала широко известна из-за нашумевшего судебного процесса.

Луиджи, конечно, был бы лаконичнее меня, но я, предаваясь воспоминаниям, немного увлекаюсь подробностями: все-таки я пишу мемуары, а не исторический очерк.

Может быть, я веду рассказ несколько беспорядочно, но надо учитывать, что свои воспоминания я по зернышку собираю в обширном поле моего прошлого.

X

День только начинался, и в те минуты, когда из монастыря капуцинов городка Кивассо вышел сборщик подаяний с сумой на плече, пробило четыре часа.

— Раненько вы отправляетесь в дорогу, брат Луиджи! — сказал ему, зевая, привратник, отпиравший дверь.

— Так надо, Пьетро: пыл христианского милосердия остываете каждым днем, и на сбор провизии, необходимой монастырю, уйдет полсуток, не меньше. Прошло то время, когда собранным за одно утро можно было полностью нагрузить мула, и теперь я буду рад, если к вечеру наполню суму наполовину.

— Бог свидетель, за словом вы в карман не лезете; ваше красноречие годится для всех, для людей простых и людей знатных… Снятая Дева! Как вам прежде везло! На шесть миль вокруг не было хозяйки, не откладывавшей ежедневно что-нибудь для вас, и у меня до сих пор слюнки текут, как вспомню добрую провизию, собранную вами всего за несколько часов… В те времена привратнику всегда перепадало кое-что от брата Луиджи!

— Болтун! Что ты тут нудишь мне после утренней мессы?

— О брат мой! Это память сердца!

— Ты хочешь сказать: желудка…

— А ведь как я был предан вам!

Монах обернулся и приблизился на два шага к брату-привратнику.

— Пьетро, — сказал он ему вполголоса, — оставайся таким же преданным, и, быть может, к нам вернутся те славные денечки… Но главное, помалкивай.

— Буду нем как могила.

— И по-прежнему готов служить мне?

— По-прежнему, брат Луиджи!.. Для вас — я всегда на посту и с ключами в руке.

— Тогда до вечера.

И сборщик пожертвований удалился бодрым шагом; монаху было уже за пятьдесят, но выглядел он еще очень моложаво. Едва потеряв из виду стены монастыря, он заметил в ста шагах от себя высокого человека, быстро приближавшегося к нему; в правой руке мужчина держал тяжелую палку, а в левой — платок, которым он то и дело вытирал пот, струившийся с лица.

"А! Так я и знал, — сказал себе монах, — это Бернардо Гавацца. Все очень просто: поскольку граф ди Мариани смирился с одинокой жизнью в Турине, Бернардо, естественно, стал хозяином на вилле Сантони. К несчастью для него, он устроил все без меня, решив, что достаточно силен и может пренебречь моими советами. Однако этой давней тайне, этому беззаконию должен быть положен конец, и, кажется, мы к нему приближаемся".

Затем громким голосом сборщик подаяний окликнул путника и, когда тот подошел совсем близко, заговорил с ним:

— Такая рань, а ты уже в пути, друг Бернардо!

— Что тут особенного? Вы ведь тоже в дороге, преподобный отец, и вряд ли это кого-нибудь удивит.

— Это естественно для меня: монастырь остался без хлеба, уже давно Всевышний не посылает своим чадам манну небесную, словно росу. Так что я вышел из монастыря, убежища, дарованного мне Богом, а ты, судя по всему, идешь от виллы Сантони, откуда граф Мариани прогнал тебя больше десяти месяцев назад и где я запретил тебе появляться… Ты оттуда идешь, признавайся?!

— Вы слишком любопытны нынешним утром, преподобный отец, — нахмурив брови, ответил Бернардо, и его пальцы сжали короткую палку, которой он был вооружен.

— Что поделаешь, любезный сын мой! В моем возрасте не меняют привычек, а я всегда стремился докопаться до того, что хотят скрыть от меня.

— Остерегайтесь, преподобный отец, бывают обстоятельства, когда это может навлечь на вас беду.

— Дитя! — сказал монах, гордо выпрямившись. — Храни тебя Бог, если ты попытаешься бороться против меня; прими мой совет и последуй ему: никогда больше не появляйся на вилле Сантони, откуда ты идешь и где, я уверен, ты провел ночь.

При этих словах тень пробежала по лбу Бернардо; из-под черных бровей его глаза метали молнии, а палка, которой он воспользовался как оружием, просвистела в воздухе; но монах уже приготовился к обороне: загородившись сумой как щитом, он одной рукой отразил предназначенный ему удар, а другой — в ту же секунду схватил противника за горло и опрокинул его к своим ногам.

— Я мог бы убить тебя, мерзавец! — сказал он, достав из-под сутаны длинный нож. — Пожалуй, мне даже следует это сделать…

Бернардо пришел в ужас; он не мог перевести дыхания, и смерть предстала перед ним во всем своем отвратительном облике, а ведь ему было всего двадцать пять лет.

— Пощадите! Пощадите! — бормотал он сдавленным голосом.

— Хорошо, я не трону тебя, но при одном условии: ты честно ответишь на все вопросы, которые я сейчас тебе задам.

— Преподобный отец, я исповедуюсь вам.

— Это будет слишком долго, и дорога не очень подходит для такого дела. Поднимись, сядем на краю вон того рва, и ты прямо ответишь на мои вопросы, большего я не требую.

С этими словами монах подал молодому человеку руку, тот проворно вскочил, и они пошли к месту, указанному страшным сборщиком подаяний.

— Прежде всего, — начал монах, не выпуская из рук свой длинный нож, — как мне кажется, на вилле Сантони определенно случилось нечто чрезвычайное.

— Преподобный отец, там произошло самое обычное и естественное событие: графиня Мариани родила ребенка мужского пола.

— Котором ты приходишься отцом?

— О! Ваше преподобие, вы говорите что-то чудовищное!

— Напротив, я тебе сейчас докажу, что все необычайно просто. Два года назад граф Карло Мариани взял в жены Анджелу, дочь маркиза Спенцо, умершего несколько месяцев спустя. От этого союза родился мальчик, ему сейчас чуть больше года… Тогда ты служил простым скотником у семейства Спенцо…

— Все так, падре: я ухаживал за скотиной, но был способен на большее, что и доказал.

— На чуть большее и значительно худшее, Бернардо! Не будем торопиться: солнце только встает на горизонте, поэтому слушай и наберись терпения. Я так хочу! Анджела Спенцо в шестнадцать лет была живой, пылкой, жадной до удовольствий. Ее отец стоял на краю могилы и не мог быть наставником дочери в делах этого мира. Вот почему стремления юной особы изменились; вместо того чтобы обратить свой взгляд вверх, она его опустила, и он упал на тебя…

— О падре! Падре!

— После этого ты уже не работал на скотном дворе, тебя научили читать, писать, ты стал доверенным лицом в Сантони.

— Ваша правда, преподобный отец, но что тут плохого?

— Мы сейчас подойдем к этому, сын мой. Вскоре граф Мариани попросил руки Анджелы, получил ее, и, как я только что сказал, по истечении первого брачного года родился ребенок; но задолго до этого доброе согласие между супругами было нарушено; граф уехал в долгое путешествие и как раз сегодня исполнилось семь месяцев с тех пор, как он вновь появился на вилле Сантони, а через три дня снова покинул ее, чтобы поселиться в Турине, где он и находится по сей день… Все точно, Бернардо, не так ли?

— Увы, преподобный отец!..

— Да, все так и было, но этой истории надо положить конец: дитя прелюбодейки должно исчезнуть.

— О-о!

— Так надо, Бернардо; тогда все будет кончено и, быть может, душевный покой и счастье вновь воцарятся в этой семье.

— О отец! Но ребенок полон жизни, крепок и здоров…

— Он дитя преступления, Бернардо, и Бог проклял его еще до рождения; это мое последнее слово. К тому же, чего стоит жизнь новорожденного, который еще не осознал, что он живет?.. Сегодня вечером я дам тебе то, что нужно, чтобы вопрос о младенце больше не возникал. Ты придешь к воротам монастыря и попросишь пропустить тебя внутрь, понял?

— Я вынужден безоговорочно повиноваться моему властелину.

— И ты исчезнешь с виллы Сантони и никогда туда не вернешься, так?

При этих словах Бернардо рванулся как тигр, но сборщик подаяний вскочил на ноги одновременно с ним.

— Я требую этого, и так должно быть, — продолжал он, потрясая ножом.

— Значит так и будет, — ответил Бернардо, в отчаянии уронив голову на грудь, — но мне все же придется пойти сейчас в Кивассо, хотя бы для того, чтобы отвести подозрения.

— Иди же, я тебя не держу.

— О преподобный отец, я знаю, что нахожусь в вашей власти, вот уже четверть часа мне кажется, что я это не я, а просто какая-то тень.

— Таким ты и должен быть, Бернардо, оставайся в роли тени, если хочешь жить.

Сказав это, монах поднялся, жестом указал Бернардо дорогу в Кивассо, а сам пошел по направлению к вилле Сантони.

Какое чувство, какой интерес Луиджи были задеты в этом деле? Почему он с такой энергией и страстью вмешался в судьбу Бернардо и обитателей Сантони? Это станет ясно из дальнейших событий.

Когда брат Луиджи подошел к вилле Сантони, в доме царил глубочайший покой; сначала ему сказали, что графиня Мариани слишком плохо себя чувствует и не может принять его как обычно.

— Ну-ну, — ответил он, отстраняя рукой слугу, говорившего ему это, — мне надо повидать маркизу Спенцо, и вы прекрасно знаете, что нет нужды докладывать обо мне или показывать дорогу.

Сказав это, Луиджи бросился на лестницу, и не прошло и минуты, как он уже входил в комнату маркизы ди Спенцо, матери графини Мариани, так плохо чувствовавшей себя в это время.

— Как вы меня напугали! — воскликнула вдова, увидев, кто вошел. — Ужасно, когда людей берут штурмом.

— Ах, дорогая моя Паола, разве вы не привыкли, что я всегда так появляюсь в трудные минуты?

— Не знаю, что сказать… Но сегодня…

— Сегодня, сударыня, торжественная дата, годовщина того дня, когда перед лицом Неба и по его велению вы вручили себя мне, а я отдал себя вам… Быть может, для вас это не более чем смутное воспоминание, но в моей душе оно не стерлось.

— О Луиджи! Как жестоко с вашей стороны говорить мне об этом в такую минуту!

— Но в этих словах, Паола, вся моя жизнь, в которой нет ничего, кроме самоотречения и преданности вам. Надо ли снова называть вещи своими именами?.. Двадцать лет назад, на свое счастье или на свою беду, я повстречал вас во Дворце дожей в Венеции: вы были дочь знатного вельможи, а я всего лишь состоял служащим посольства; любовь заставила нас преодолеть разделяющее нас расстояние, вы стали моей; но проклятие! Через два месяца, подчинившись воле отца, вы вышли замуж за маркиза ди Спенцо… О! Какой ужасный пыткой это было для меня!.. Однако между нами не все еще было кончено: вы носили во чреве плод нашей любви, и в отсутствие вашего мужа, выполнявшего важную дипломатическую миссию, я один оказался около вас, когда на свет появилась Анджела.

— О! Пощади, пощади, Луиджи! Это ужасно.

— Ужасно для вас, сударыня, не спорю, но что касается меня, то лишь это воспоминание и заставляет меня сегодня дорожить жизнью… Вы лежали здесь, слабая, но с улыбкой на устах; когда я, тайком следивший за вами, услышал первые крики ребенка, странная мысль пронеслась у меня в голове: без колебаний я достал спрятанную у меня под одеждой печать с гербом моей семьи, последним отпрыском которой я являюсь, подержал ее над пламенем свечи и, когда она раскалилась, приложил ее к тельцу нашего ребенка, под правым соском девочки.

— Вы сделали это!..

— Сделал, сударыня, предвидя то, что случилось сегодня; кому нужны были бы мои советы, мои мольбы без этого доказательства?

— Луиджи, заклинаю вас, пощадите!

— О сударыня! Разве вы не понимаете, что счастье нашего ребенка мне дороже всего? Иначе зачем бы я пришел сюда?

— Так помогите же нам, мой добрый Луиджи, я ведь вижу, что вам все известно.

— Значит, я снова стал вашим добрым Луиджи?

— О Луиджи! Можете ли вы поверить, что когда-нибудь перестали быть дороги мне? Разве нас не соединяет одна из тех нитей, которые ничто не может разорвать, даже смерть?..

Да, Анджела виновна, очень виновна… но неужели у меня… у нас достанет смелости осуждать ее?

Умоляющий голос женщины, которую он так любил, произвел на монаха сильнейшее впечатление.

— Успокойтесь, Паола, — сказал он маркизе, беря ее руки в свои и нежно сжимая их, — я спасу ее… Ребенок родился раньше срока, следовательно…

— Вы ошибаетесь, Луиджи…

— Но так должно быть.

— Друг мой, вы меня пугаете.

— О, эти женщины! Вы были хладнокровны, когда я жертвовал ради вас своей свободой, будущим, всей жизнью, а сейчас приходите в ужас, думая о каком-то зародыше, не успевшем увидеть дневной свет, да ему и не положено его видеть, вы, конечно, понимаете это.

Луиджи произнес последние слова таким властным тоном, что маркиза не осмелилась возразить; она ждала, дрожа от страха, какое последнее слово скажет монах об участи несчастного ребенка, который только что родился и которому уже вынесен смертный приговор, но Луиджи замолчал, и надолго, а потом вдруг спросил, сообщили ли графу Мариани о родах Анджелы; маркиза ответила, что она пока не успела написать ему.

— Прекрасно, — ответил он, — сегодня не пишите; завтра ваше письмо станет длиннее на несколько строк, и вам больше не придется думать об этом.

— Останетесь ли вы с нами до завтра, чтобы поддержать меня в таких прискорбных обстоятельствах?

— Нет, Паола, в этом нет необходимости; но человек, на чью преданность вы привыкли полагаться, в последний раз проведет ночь в этом доме; затем он вернется в ваше имение в Кивассо, которым, судя по всему, распоряжается как хозяин, если только вы не возложите на него управление вашей резиденцией в Турине, и он останется там до тех пор, пока волею обстоятельств не вернется окончательно к своему первоначальному состоянию, из какого вы, к несчастью, вытащили его.

— А, понимаю, вы говорите о Бернардо Гавацца… Пощадите, Луиджи, проявите милосердие к человеку, так преданному нам; я уверена, что он, не колеблясь, пожертвовал бы жизнью, чтобы услужить мне и дочери. Разве недостаточно того, что мой зять, граф ди Мариани, прогнал его, запретив навсегда появляться здесь?

— Бернардо придал этому приказу большое значение, не так ли?

— Нет, он ему не подчинился, он знал, что Анджела страдает, понимал, что в некоторых случаях мы могли рассчитывать только на его силу, решительность, преданность, и он вернулся… О! Не торопитесь осуждать нас, вы не знаете, что собой являет так называемый граф Карло Мариани, которой представился нам как дворянин, а на самом деле всегда был последним мужланом. Он ведь пытался вначале навязать нам образ жизни безродных буржуа, к которому привык: появлялся перед молодой женой и садился за стол в сапогах, перепачканных в хлеву навозом, говорил только о пахоте, удобрениях, быках и овцах, а арендаторы его земель становились его ближайшими друзьями, если только они платили в срок, поскольку из-за отвратительной скупости в его душе никогда не оставалось места для жалости. Судите сами, как мы обрадовались, узнав, что он и в самом деле не дворянин, а имя, которым он прикрывается, происходит всего лишь от названия имения, купленного его отцом, который в течение двадцати лет на глазах у всех торговал в генуэзском порту. За этим открытием последовало судебное разбирательство. Мы обратились к правосудию с просьбой расторгнуть этот отвратительный брак и послали прошение его святейшеству папе, ведь только он один может окончательно разорвать узы, связавшие супругов у алтаря. Мариани не снизошел до оправданий и неожиданно отправился в дальнее путешествие, затем, несколько месяцев назад, вернулся и осмелился снова поселиться на этой вилле, являющейся частью приданого моей дочери, и даже попытался вновь завоевать расположение Анджелы. Не преуспев в этом, он стал осыпать мою бедную дочь грубейшими угрозами: Гавацца, однажды услышавший их, не смог сдержать негодования и позволил себе сказать, что такие слова — ярчайшее доказательство отсутствия благородной крови в нем. Мариани прогнал его; но я, обладая независимостью, вновь взяла его на службу и доверила ему управление моими владениями в Кивассо. А теперь Мариани угрожает нам тем, что по возвращении возьмет в свои руки имение Сантони, в котором, по его словам, сосредоточены его собственные богатства и богатства жены, и будет лично управлять им… Так постарайтесь же понять нас, Луиджи, могли ли мы, пребывая в столь тяжелых обстоятельствах, отказаться от поддержки добрейшего человека, готового защищать нас от материальных посягательств, которыми нам угрожают?

— Я все понял, маркиза, но именно потому, что Мариани выглядит столь угрожающе, важно переиграть его по всем пунктам; а это значит, что Гавацца, проведя в Сантони только одну следующую ночь, должен уехать и никогда сюда не возвращаться… Так надо, Паола, и он поступит именно так, вам даже не придется просить его об этом, могу вас заверить… А теперь, госпожа маркиза, Луиджи исчезает, с вами остается лишь сборщик подаяний, умоляющий вас наполнить как можно полнее суму, которую он носит во искупление своих грехов.

— Это уже сделано, дорогой брат, и я надеюсь, там всего вдоволь; но почему вы покидаете нас так скоро?

— Я ухожу прямо сейчас, Паола; прежде чем вернуться в монастырь, мне нужно хотя бы показаться в какой-нибудь соседней деревне… Не следует пренебрегать такими мелочами, вы в этом когда-нибудь убедитесь.

В ту же минуту слуга принес тяжело нагруженную суму; монах, тем не менее, легко водрузил ее на плечо; затем, воздев руку, он тихим голосом благословил маркизу и вышел.

XI

— Эй, Пьетро, — позвал преподобный отец Луиджи, войдя в комнатушку монастырского привратника, — десятая доля всего — твоя, но поторопись, забери свое, а остальное — на кухню, там, наверное, заждались.

Пьетро набросился на суму с жадностью охотника, поймавшего долгожданную добычу. Однако ее содержимое сразу же поставило его в несколько затруднительное положение.

"Пять бутылок доброго старого вина, — рассуждал он, — как отделить от них десятую часть?.. Вычислять у меня времени нет, поставлю-ка одну сюда, а от остальных ничего не возьму, из скромности… Пять окороков, три каплуна, два зайца, всего — шесть штук, одна часть полагается мне, но какая?.. Возьму-ка я по штучке от каждого вида, чтобы не ошибиться…"

На этом этапе столь честного дележа раздался удар молотка; Пьетро скорчил довольно отвратительную мину и бросился открывать дверь; на пороге появился Бернардо Гавацца: он был бледен, в его глазах, казавшихся темнее обычного, можно было прочесть суровую, но твердую решимость.

— Вот и я, — коротко сказал он.

— Прекрасно, — ответил Луиджи, — такая точность — хорошее предзнаменование… Давай-ка, Пьетро, убери все это; поточнее сосчитаешь в другой раз.

— Как вам будет угодно, преподобный отец, — ответил привратник, проворно вывалив в углу половину содержимого сумы.

Добросовестно выполнив порученное дело, он поспешил отнести остальное на кухню; в это время Луиджи, за которым следовал Бернардо, отправился в лазарет, где хранилось множество лекарств, доверенных его учености. Луиджи был очень образован: химия в то время находилась еще в зародыше, но у него уже имелись важнейшие вещества, и он часто изготавливал такие смеси, которые по достоинству мог оценить лишь он один.

— Держи, — сказал он Бернардо, доставая из шкафа пузырек размером в палец, — одна капля жидкости из этого флакона на губах ребенка, и то, что завязалось вчера, развяжется сегодня.

— О преподобный отец! — печально заметил Гавацца. — Неужели вы не простите несчастное дитя?

— Это невозможно, Бернардо! Все, и прежде всего ты, заинтересованы в том, чтобы он исчез как можно скорее. Разве ты не знаешь, что граф Мариани настороже и ему почти все известно? Что произойдет, если мы не будем действовать решительно? Рождение ребенка засвидетельствовано, будет установлено, что он родился жизнеспособным и в положенный срок, хотя после возвращения Мариани прошло меньше семи месяцев, а это значит, что во время зачатия он находился более чем в восьмистах льё от Италии… Что мы противопоставим всем этим доказательствам?.. Ты натворил бед, Бернардо, тебе и выкручиваться, а спасение — вот оно, другого быть не может… Не спорю, это крайняя мера, от которой отшатнется слабый духом; но ты, Гавацца, не трус, я в этом уверен.

Бернардо провел рукой полбу, как бы отгоняя навязчивую мысль.

— Нет, — сказал он, помолчав минуту, — я не трус, и поскольку ее можно спасти только такой ценой…

— Ты ее спасешь, не так ли?

— Надеюсь, у меня хватит смелости.

— Возьми же эту склянку и запомни: что бы ни случилось по твоей вине, ты окажешься в могиле до того, как с головы Анджелы упадет хотя бы один волос.

— Падре! Вы так ее любите, что нам невозможно не понять друг друга; я буду подчиняться вам, как ей самой, и если допускаю ошибку, пусть Бог простит меня.

Гавацца взял пузырек и удалился, но расстояние от монастыря до виллы он преодолевал довольно долго, ибо шел медленно, погрузившись в печальные размышления. Время от времени он останавливался и чувствовал, что всеми силами души протестует против навязанного ему жертвоприношения; затем ему вдруг начинало казаться, что стальная стена встает между его сердцем и разумом, а необходимость подчиниться року представлялась особенно настоятельной и неумолимой.

К вилле Сантони Бернардо подошел поздним вечером; он еще не принял окончательного решения, но вместе с тем ощущал в душе силу и энергию, необходимые для того, чтобы подчиниться всемогущему и, возможно, непобедимому року. Пробило полночь, но поздний час не мог помешать человеку, уже давно свыкшемуся с этим домом и хорошо знавшему всех его обитателей, проникнуть внутрь. Нахмурив лоб, обливаясь горькими слезами, он молча пересек несколько комнат и вскоре вошел в спальню, где около колыбели новорожденного дремала кормилица. Здесь ему пришлось остановиться: ноги у него подкашивались. Однако, постояв немного, он, хоть и с трудом, дошел до колыбели и при тусклом свете лампы, горевшей рядом на столе, с волнением, до сих пор ему незнакомым, стал рассматривать спавшего глубоким сном ребенка, затем упал на колени.

"Нет, — подумал он, стиснув руки и заливаясь слезами, — Бог не может требовать от меня такой ужасной жертвы… Бедное дитя, ты будешь жить, но никогда не узнаешь своего отца…"

И прислушавшись лишь к голосу сердца, Бернардо покинул комнату, куда пришел, чтобы совершить преступление.

Однако через три часа он вернулся с легким свертком в руках. Бернардо положил его в колыбель, где лежал ребенок Анджелы, его ребенок, и через минуту исчез, унеся с собой нечто похожее на то, что он оставил.

Он прошел полями к ферме, расположенной в двух льё от виллы Сантони; на пороге крестьянского дома его ждала женщина, он передал ей свой сверток, отсчитал золотые монеты и что-то сказал тихим голосом.

Уходя, он обернулся:

— Советую вам хранить то, что свершилось, в глубочайшей тайне; ваш ребенок не умер нынешней ночью, чудесный эликсир вернул ему жизнь. Вы ничего не должны рассказывать, правду можно будет открыть только после того, как я предупрежу вас об этом.

И Бернардо ушел.

На следующий день стало известно, что на вилле Сантони ночью умер сын Анджелы; и действительно, мертвое тельце новорожденного покоилось в колыбели.

Одновременно с этой неожиданной смертью семью Марианн поразило другое несчастье. От неизвестной болезни внезапно скончался старший сын графа.

Яд Луиджи сыграл свою роль в этой трагедии, ведь именно Гаванца задумал это преступление и тайком совершил его.

— А! Преподобный отец, — шептал Бернардо, — ты говорил только о моем ребенке; может быть, этот тебе почему-то дороже?

Мариани почти в одно и то же время узнал о смерти своего старшего сына и кончине бедного малыша, родившегося после его возвращения в Италию.

Вначале граф был охвачен ужасом, ему казалось, что смерть витает вокруг него, но очень скоро он оправился от охватившего его страха.

"Меня хотят запугать, — размышлял он, — но это не удастся, на моей стороне — правое дело и справедливость, правосудие во всем разберется: от него никто не уйдет. Через неделю я буду на вилле Сантони, и пусть страшатся виновные! Я без устали буду искать людей, ставших моими врагами, хотя и не знаю, по какой причине. Надо пролить свет на то, что произошло. Я всегда действовал открыто, и мне опасаться нечего. О! Меня презирают, ставят под сомнение графский титул, дарованный моему дяде, единственным наследником которого я являюсь. Я никогда не дорожил этим титулом, папаша Мариани был торговцем в Генуе, пусть так, не отрицаю, но он был человек добросердечный и порядочный, так что славным представителям семейства Спенцо не удастся опозорить никого из Мариани! Я поеду на виллу Сантони, где низость и преступление свили себе гнездо, и мы еще увидим, не окажутся ли сильнее честь и отвага!"

XII

Намерение г-на Мариани было слишком серьезным, чтобы что-нибудь могло помешать его осуществлению; он оставил необходимые распоряжения и отбыл из Турина с тем, чтобы окончательно обосноваться на вилле Сантони; крики и жалобы, скорее всего ожидавшие там графа, особенно его не занимали. К тому же он чувствовал, что сможет рассчитывать на уважение тех местных жителей и слуг, с кем ему предстояло иметь дело; знания в области земледелия и управления крестьянским хозяйством сдружили графа со многими мелкими землевладельцами в окрестностях Сантони во время его первого приезда в эти края. Его любили и уважали, но не потому, что он был синьором: одни считали его добрым соседом, другие — хорошим хозяином, ведь он охотно разговаривал на местном наречии с бедным людом, чтобы его лучше понимали, а в часы отдыха не гнушался обществом слуг и восседал за их столом, как патриарх.

Итак, г-н Мариани знал, как его примут местные жители и крестьяне, работающие в его владениях; однако в отношении приема, который ему окажут теща и жена, он был не так спокоен; но эти женщины не стали ждать его прибытия: узнав об отъезде графа из Турина, они покинули виллу Сантони и удалились в Кивассо, тем самым вручив себя покровительству Бернардо Гавацца, ставшего управляющим их имений.

С этого времени все определилось, непримиримость сторон была четко обозначена, но, к несчастью, разлад между супругами повлек за собой тяжелейшую из семейных проблем — проблему денег. Хотя маркиза ди Спенцо и лишилась большей части своего состояния, выдав дочь за графа Мариани, она все еще была очень богата; но ее расходы всегда превышали доходы, в результате чего в Кивассо очень скоро стала ощущаться нехватка средств, тогда как в Сантони при разумном и просвещенном хозяйствовании г-на Мариани царило изобилие.

Бернардо Гавацца дошел до отчаяния; он был очень ловок, умен, а как управляющий был вполне способен получить с вверенных ему земель тот доход, на который следовало рассчитывать, и он его получал, но этого оказалось недостаточно — необходимо было прибегнуть к займам.

— В конце концов, — воскликнул однажды Бернардо, выслушав горькие жалобы маркизы и ее дочери на плачевное состояние их финансов, — разве я виноват в том, что три четверти ваших доходов — в руках Мариани, черт бы его побрал! А тяжба по поводу расторжения этого брака, наверное, никогда не кончится?

— К несчастью, — ответила маркиза, — святейший отец отослал наше дело на рассмотрение в Государственный совет; как известно, на это уйдет не менее десяти лет, а поскольку судьи Турина будут ждать решения римского суда…

— Sangue mio![3] Значит, мне остается лишь смотреть, как эти обезьяньи лапы грабят вас?.. О! Corpo di Dio![4] Нет сил выносить такие муки, с этим надо покончить, ведь попади в него хоть одна освященная пуля… а это не так уж редко случается…

— Замолчите, Бернардо! — перебила его маркиза. —

Подобное рвение заставляет вас забыть об уважении, которое вы обязаны нам оказывать.

— Вы правы, госпожа маркиза, — ответил Гавацца, хотя ее слова ничуть не умерили его ожесточенного пыла, — я вам всем обязан!.. Но кое-что я должен и ему, потому душой клянусь, он недолго будет этого дожидаться!..

Он все еще говорил, когда на пороге появился капуцин Луиджи, сохранивший привычку входить без доклада.

— Успокойтесь, Бернардо, — строго произнес он.

— О ваше преподобие, если бы вы знали…

— Я знаю все, что мне положено знать, и повторяю, что лучше иметь умного врага, чем друга такого свойства, как вы… Вы, что же, никогда не будете вести себя разумно?

Последние слова сопровождались столь многозначительным взглядом, что Бернардо задрожал.

— Разве это преступление — любить своих хозяев? — смиренно спросил он.

— Бывает и так, Гавацца, и в данном случае вы его совершаете.

— О преподобный отец! Неужели вы прогоните меня отсюда, как прогнали с виллы Сантони!

— Наверное, мне бы надо было это сделать! — воскликнул монах, и глаза его запылали огнем.

— Пощадите его, — поспешила вмешаться маркиза.

Затем, склонившись к уху Луиджи, она добавила:

— Здесь он наш единственный защитник; во имя Всевышнего, не отнимайте его у нас!

Взгляд монаха тут же потух.

— Никогда не забывайте, — бросил он небрежно, — что злость — плохой советчик, и напоминайте об этом почаще вашему очень уж ретивому слуге… Надеюсь, господин Бернардо, вы теперь не станете разглагольствовать об освященной пуле?

Гавацца ничего не ответил; голова его упала на грудь, и, казалось, он глубоко задумался. Луиджи сразу понял, что происходило в его душе.

"Он хочет убить Мариани, — отметил он про себя, — обычными средствами его теперь не заставишь отказаться от этой навязчивой идеи; но, как бы то ни было, надо, чтобы он от нее отказался".

Дело в том, что в дальнейшем монах не намеревался разжигать ненависть между Спенцо и Мариани: наоборот, теперь в его планы входило полное их примирение, и, если бы оно состоялось, он намеревался обратиться к папе с ходатайством о снятии с него обета, что позволило бы ему после женитьбы на маркизе стать главой двух могущественных и уважаемых кланов, тем более полновластным, что его всемогущество опиралось бы на ужасные тайны и это обеспечило бы ему полное подчинение всех его новых родственников. То было бы прекрасным итогом жизни для бедного посольского служащего, которого любовный недуг заставил стать капуцином; Луиджи вынашивал эту мечту, полагая, что такой реванш уготован ему судьбой и он не должен упустить случай.

Монах догадывался, что Бернардо Гавацца тоже питает подобные надежды. И действительно, сердце Анджелы ему уже принадлежало; умри граф Мариани, он мог бы стать полным хозяином в Сантони и Кивассо, ведь Гавацца тоже владел страшной тайной.

Нетрудно понять, что именно поэтому освященная пуля, о которой говорил Гавацца, не устраивала Луиджи: надо было любой ценой помешать Бернардо осуществить задуманный им зловещий план, и средство для этого монаху тут же подсказала та самая наука, которую он постиг.

Гавацца спустился на кухню для того, чтобы слуги наполнили там суму капуцина, а в это время Луиджи взял палку, всегда служившую ему оружием, и острым ножом сделал на ней множество маленьких надрезов, так приподняв их края, что поверхность покрылась острыми шипами. Покончив с этим, монах поставил ее в угол комнаты, где на какое-то время он пожелал остаться один, чтобы, по его словам, прочесть особые молитвы, а затем вошел в покои маркизы ди Спенцо.

Когда Бернардо, которому не терпелось выпроводить капуцина, принес его суму, до отказа набитую провизией, тот уже четверть часа находился в обществе маркизы.

— Благодарю вас, сын мой, но окажите мне любезность и распорядитесь, чтобы принесли мою палку — я оставил ее в комнате, где читал молитвы.

— Я сам схожу за ней, — живо откликнулся Бернардо и тут же возвратился, принеся Луиджи то, что он просил.

Капуцин, ухватившись за конец палки, резко выдернул ее из рук Бернардо. Деревянные шипы сделали свое дело, некоторые из них вонзились в его пальцы.

— Corpodi Baccho![5] — воскликнул Гавацца, дернувшись от боли. — На этой палке — шипы, я все пальцы исколол.

— Как я неловок, — сказал Луиджи, — прошу прощения. Покажите руку, если заноза проникла под кожу, я вытащу вам ее.

— О! Ничего страшного.

— Покажите же, опасно оставлять инородное тело под кожей. Да вот, посмотрите, — продолжал Луиджи, ухватив ладонь Бернардо, — рука кровоточит в нескольких местах. Я вас вылечу в две секунды.

Говоря это, монах достал из кармана хрустальный игольник, вынул из него очень тонкую иглу и загнал острие под кожу на ладони Бернардо.

— Вот она, — сказал он, притворившись, что вытащил занозу и тут же бросил ее на пол, — большего и не требовалось, чтобы избавить вас от непрошеной гостьи.

Гавацца поблагодарил преподобного отца, но через несколько секунд почувствовал себя так плохо, что был вынужден удалиться и лечь в постель. На следующий день его охватила ужасная лихорадка, лицо побагровело, а все тело покрылось гнойничками… Сборщик подаяний заразил его оспой во всей ее страшной силе!

XIII

Все это происходило в разгар лета; палящий зной лишь способствовал быстрому развитию ужасной болезни, от которой страдал Гавацца, и, несмотря на все заботы окружающих, в скором времени несчастный оказался под угрозой смерти. Как вы могли заметить, он был человек смелый, решительный, способный на все ради удовлетворения чувства мести и своей алчности; но при всем этом в нем дремали религиозные чувства, которые вдруг проснулись перед лицом угрожавшей ему опасности; Луиджи, навещавший его каждый день, очень скоро забеспокоился, не зная, как тот себя поведет, ведь с этим человеком его связывала страшная тайна, и раскрытие ее могло повлечь за собой самые ужасные последствия, а больной уже несколько раз заговаривал об исповеди.

— Успокойтесь, Бернардо, — говорил ему монах, — у вас еще есть время подумать об этом.

Слова монаха, вместо того чтобы успокоить больного, усиливали вдвойне его страх перед Божьим возмездием.

"Этот человек, — думал Гавацца, — не хочет, чтобы я исповедовался; он боится, что священник захочет узнать, откуда взялся яд, которым он вынуждал меня воспользоваться со столь ужасной целью. Если так, тем хуже для него: каждому придется ответить на том свете за свои деяния, и я не могу обречь себя на вечное проклятие ради того, чтобы обеспечить Луиджи безнаказанность. При нем я больше не заговорю об исповеди, потому что у него достанет способов отправить меня на тот свет без покаяния".

В то же самое время и Луиджи поверил, что ему удалось успокоить Бернардо и тот перестал думать о смерти; вот почему монах удивился и ужаснулся, когда на следующее утро на пороге комнаты больного его остановила сиделка и попросила минуту подождать.

— Бедный Бернардо заканчивает свою исповедь, — добавила женщина, — он настоящий мученик и умирает как настоящий христианин…

— Он сейчас исповедуется? — воскликнул монах, не сумев полностью скрыть свой страх.

— Боже мой, ведь это я по его просьбе привела викария из нашего прихода; он человек святой, будьте уверены, и лучше любого другого укажет ему путь на Небо…

Сиделка продолжала рассказывать, а монах, не слушая ее больше, уже открыл дверь и бросился к постели Бернардо.

— О отец мой! — воскликнул он, обращаясь к почтенному священнику, внимательно слушавшему исповедь кающегося грешника. — Разве вы не видите, что несчастный находится в бреду и не осознает, что говорит?

— Он совершенно в здравом уме, — ответил исповедник, явно чем-то взволнованный, — в его памяти нет никаких провалов, и горе вам, преподобный отец: вы появились в ту самую минуту, когда он был готов окончательно снять со своей души тяжкое бремя.

Луиджи понял, что Бернардо все рассказал.

— Повторяю, он бредит, — снова начал монах, — а ваше рвение погубит вас, ведь вы четверть часа вдыхали испарения его тела — для вас это смертный приговор.

Старик побледнел: Луиджи говорил с такой убежденностью, что было невозможно усомниться в правдивости сказанного им.

— Смотрите, — продолжал монах, не давая старику опомниться, — вот и липкий пот появился, каплями выступив у вас на лбу, а это роковой признак… Но, если позволите, я попытаюсь помочь вам…

И, достав из кармана платок, он быстро вытер виски исповедника, действительно покрывшиеся холодным потом от страха, вызванного словами, которые он только что услышал; но — странное дело! — в то время как монах прикладывал платок к влажному лбу священника, от платка отделялась какая-то пыль, облачком поднимавшаяся к потолку.

— Я задыхаюсь, — сказал исповедник слабеющим голосом, — мне не хватает воздуха!

Монах бросился к окну и открыл его; в ту же секунду послышался глухой стук: безжизненное тело священника упало на пол.

"Так надо было! — отметил про себя Луиджи, помогая старой сиделке. — Теперь мне уже не придется сомневаться в действенности порошка, это и в самом деле одно из самых ценных моих открытий".

Не прерывая свой внутренний монолог, он с помощью сиделки ухитрился усадить старика в кресло; но напрасны были все попытки оказать ему помощь: викарий расстался с жизнью, и напуганная сиделка побежала к хозяйкам дома, чтобы сообщить о случившемся несчастье. Тогда Луиджи, оставшийся наедине с больным, приблизился к нему и, пальцем указав на труп священника, сказал:

— Бернардо, это ты убил его. Если бы ты предоставил мне заботу о выборе исповедника, он бы не умер…

— О! — в ужасе откликнулся Бернардо. — Он не дал мне отпущения грехов, а я чувствую, что умираю!

— Нет, ты не умрешь и будешь подчиняться мне везде и всегда…

— Преподобный отец, вы, должно быть, олицетворяете ангела зла?

— Я тот, кем хочу быть, Гавацца, и тебе, в отличие от других, не следовало бы сомневаться в этом; тем не менее я представлю тебе новое доказательство моих возможностей. Хочешь умереть? Тогда я ухожу, оставляя тебя в твоей постели, и меньше чем через час ты отдашь Богу душу… Хочешь жить? Тогда возьми вот этот пакетик, который я для тебя приготовил, положи его на грудь и лежи неподвижно несколько секунд; после этого сжигающий тебя жар утихнет, нарывы, покрывшие тело, начнут уменьшаться, ноги и руки обретут прежнюю гибкость, а через неделю ты сможешь приступить к своим прежним обязанностям. Тебя это удивляет, не так ли?

— Нет, ваше преподобие, меня это пугает, ибо я вынужден признать, что вы распоряжаетесь жизнью и смертью окружающих вас людей.

В то мгновение, когда больной произносил эти слова, на лестнице послышались шаги.

— Идут за этим несчастным, — произнес монах. — Пусть убирается с миром… А ты, Бернардо, выздоравливай поскорее, а затем пойдешь по той дороге, которую я тебе укажу, никуда не сворачивая, — только на этих условиях мое покровительство будет простираться над тобой.

Гавацца с трудом прошептал что-то похожее на слова благодарности, поскольку к крайней его слабости примешался ужас оттого, что он сейчас увидел и услышал. Луиджи удалился. Труп священника унесли. Только после этого Бернардо смог вздохнуть посвободнее, немного придя в себя от страха. Он почувствовал, что лекарство монаха уже начинает действовать.

— Боже мой, — сказал он, — кажется, ко мне возвращается жизнь!..

— Сомневаетесь ли вы теперь в могуществе этих ядов, господин делла Скалья? — спросил монах, желая на этом завершить свой рассказ, и протянул собеседнику хрустальный пузырек, наполненный ужасной отравой, а также маленький игольник с иглой, напоминающей ту, чудовищные свойства которой испытал на себе Гавацца.

Аббат делла Скалья испугался и не решался взять в руки опасные орудия зла и уничтожения.

— Ничего не бойтесь, господин аббат, — сказал Луиджи, слегка улыбнувшись, — ведь вовсе не щепетильность останавливает вас: эти яды предназначены только для ваших врагов; если я правильно угадал, вам нужны три вещи: во-первых, яд, разрушающий красоту, во-вторых, яд, убивающий тело целиком, а что в-третьих?

— В-третьих?

— Да.

— Яд, убивающий душу.

— Значит, вы верите в приворотные зелья? — спросил монах с еле заметной иронией.

— Нет.

— А в демонические силы?

— Не более того.

— Какую же отраву надеетесь вы получить, чтобы впрыснуть ее в душу?

— Словесную.

— Письменное слово, книги?

— Нет, устную речь; мне нужен хитрый и необычайно умный человек, способный завладеть сердцем юной девушки.

— Исповедник?

— Да, исповедник… иезуит.

— Понимаю вас. Завтра я пришлю к вам человека, прекрасно умеющего увлечь своими лукавыми речами сердца и души своей паствы и направить их туда, куда ему нужно.

— И вы назовете имя этого человека?

— Отец Добантон.

— Хорошо, можете рассчитывать на мою поддержку и признательность.

И аббат делла Скалья покинул монастырь Кивассо, уверенный в том, что все три яда послужат ему.

Отец Луиджи сдержал слово.

На следующий день после приема у их высочеств я уже увидела назначенного мне исповедника.

То был иезуит отец Добантон, впоследствии ставший известным во Франции и Испании. Мне не понравился этот противный, худой и грязный монах, опускающий глаза и бросающий лицемерные взгляды из-под опущенных век.

Он приветствовал меня, скрестив руки на груди, как принято среди его собратьев; этот жест больше всего подчеркивал притворство иезуитов в сравнении с другими монахами, хотя в рядах их ордена и состояли величайшие святые и знаменитости. Отца Добантона хорошо знал исповедник герцога, один из начальствующих членов ордена иезуитов, человек замечательный и добрый; впоследствии он скончался при странных обстоятельствах.

Король — в то время Виктор Амедей уже носил этот титул — осыпал его милостями и искренне любил.

Преподобный отец заболел, и король пришел его навестить. Едва были произнесены первые слова приветствий, — полагают, что церемония была сильно сокращена из-за состояния больного, приближавшегося к своему последнему часу, — как умирающий попросил своего августейшего духовного сына удалить всех из комнаты.

Король сделал знак, и все вышли.

Тогда, с трудом опершись на руку и приподнявшись, иезуит сказал:

— Государь, вы всегда были добры и необыкновенно внимательны ко мне; я хотел бы выразить вам свою признательность и не нашел ничего лучшего, как дать вам последний совет, но совет настолько важный, что, быть может, этого будет достаточно, чтобы отблагодарить вас: никогда не берите себе в исповедники иезуита!

И поскольку король попытался что-то сказать, продолжил:

— Не спрашивайте меня о причинах, заставивших дать вам такой совет; мне не дозволено раскрывать вам их.

Он упал на подушку, а вечером скончался.

(Примерно то же говорил Людовику XIV г-н Мазарини по поводу первых министров.)

Эта история известна мне от самого Виктора Амедея: он рассказывал ее множество раз.

И действительно, с тех пор король не брал себе в исповедники членов этого ордена, он даже запретил иезуитам быть наставниками в коллежах.

Отец Добантон был молод, слишком молод для исповедника: ему едва исполнилось тридцать лет; не знаю, почему для меня выбрали именно его или, скорее, я прекрасно это понимаю. Понадобился человек, состоящий в прекрасных отношениях с моей свекровью, чтобы она через него обрела полную власть надо мною.

Он задал мне два или три вопроса и, выслушав ответы, долго обдумывал их. Казалось, он искал в них какой-то скрытый смысл, вникая в мои слова, затем, спросил, как часто я прибегаю к таинству святой исповеди. Моя мать была очень набожной и водила нас на исповедь каждый месяц; я сказала ему об этом, и он одобрительно кивнул, бросив взгляд в сторону г-жи ди Верруа (моя свекровь присутствовала при разговоре, но сохраняла невозмутимость как в эту минуту, так и в течение дальнейшей беседы).

В присутствии всех этих людей мой муж выглядел совсем мальчишкой: он не мог даже слова произнести, или, скорее всего, ему не позволяли вставить ни одного слова; конечно, он страдал, но не смел показать это. Подобное состояние души и сердца я всегда считала самым большим несчастьем в жизни; борьба слабости и скромности против сильной воли, ума и высокомерия кажется мне невыносимой и представляется настоящим адом.

Отец Добантон просидел до обеденного часа, и его пригласили к столу вместе с другим монахом, которого он привел с собой; тот ел так, что страшно было смотреть на него, и сильно позабавил меня: он явно находил, что наш стол лучше, чем в монастыре.

Во время обеда обсуждали, что делать с неким аббатом Пети, кюре прихода святого Леодегария, очень уважаемым в семье ди Верруа и ожидавшим, что ему будет поручено направлять мою душу.

— Покойный господин ди Верруа слушал его как оракула, — сказала свекровь, — и так возвысил, что он стал незаменимым в нашем доме: я всегда обращалась к нему за советом. Мой супруг отдал ему на воспитание нашего сына, когда мальчик был совсем еще крошкой; аббат с нетерпением ждал приезда моей невестки, чтобы стать ее духовником. Что я ему скажу? Держу пари, он появится сегодня же вечером.

— Сударыня, — ответил отец Добантон с непроницаемым видом, — я немедленно удалюсь, коль скоро мое присутствие смущает вас. Преподобные отцы пожелали привлечь к нашему ордену графиню ди Верруа и вас во имя высшего блага религии и в надежде на то, что это послужит вашему благу; но господин Пети очень достойный и очень ревностный служитель святой Церкви, он вполне может быть вашим наставником в делах этого и иного мира. Так что я удаляюсь. Однако, как мне кажется, следовало бы заранее предупредить святых отцов нашей обители; они, разумеется, не позволили бы себе делать такие предложения, зная, что их оттолкнут.

Невозможно описать, с каким выражением лица все это было сказано и сколько обещаний и угроз содержалось в движении его губ и ноздрей, раздувавшихся и сжимавшихся наподобие мехов. Что касается его глаз, то в них ничего нельзя было прочесть: они ничего не выражали и были скрыты за длинными ресницами, как за креповой занавеской.

Свекровь бросило в дрожь.

В те времена в Савойе орден слыл всемогущим. Через аббата делла Скалья был найден вполне подходящий способ проникнуть в наш дом, своего рода передовое оборонительное укрепление для наблюдения за двором; нас же отцы-иезуиты решили включить в число тех, кем они хотели руководить; поводом тому, без сомнения, было положение вдовствующей графини, придворной дамы, чьи обязанности, полагали они, со временем перейдут ко мне. Именно поэтому отцы-иезуиты попросили в виде одолжения доверить заботы о моей душе отцу Добантону, одному из их светил, что он в дальнейшем действительно доказал, подарив миру буллу "Unigenitus"[6], написанную им в соавторстве с кардиналом Сапрани.

Свекровь не смогла им отказать: она испугалась. Гордая женщина согнулась как тростник; аббат делла Скалья дал ей понять, к каким последствиям может привести отказ; кюре Пети и дружба, которая ее с ним связывала, не могли противостоять могуществу этого ордена; только у Виктора Амедея хватило силы держать его в узде, однако не порывая с ним окончательно.

Я была совершенно безразлична ко всему происходящему, поскольку мне приходилось лишь подчиняться. И даже если бы мне позволили отвечать, я не знала бы, что сказать. С моей точки зрения, исповедник лишь воплощал собой исповедь — обряд малоприятный; я думала только о решетке с угрожающей дощечкой, о грехах, в которых надо признаваться, а покаявшись — искупать.

Аббат (мой дядя) видел в исповеди совсем другое: сверхъестественное влияние, не имеющее себе равных и непреодолимое; не раз я была удивлена и смущена теми странными мыслями, которые внедряли в мое сознание, и теми разрушительными чувствами, которые поселяли в мою душу.

Несомненно аббат делла Скалья испытал на мне все яды, полученные им от Луиджи, этого страшного капуцина.

Спор длился довольно долго; иезуит добился, чтобы его стали настойчиво просить не отказываться от нас. Даже мой муж по знаку матери нарушил молчание, подчеркнув, что моя молодость нуждается в покровительстве этого монаха.

Наконец аббат поклонился в знак согласия и сказал:

— Но хотя бы помните, сударь, что вы сами на этом настояли.

После обеда несколько человек нанесли нам визит. Обычно в этот час г-жа ди Верруа находилась во дворне, но ее высочество позволила ей отсутствовать в первые дни после моего приезда. Играли в реверси на большие ставки; меня заинтересовала игра аббата делла Скалья, считавшегося, несмотря на то, что он носил сутану, одним из лучших игроков своего времени. Он располагал довольно крупными доходами, получая их благодаря своим должностям при покойном герцоге и при ныне правящем, а также от нескольких монастырей. Его уважали, поскольку он был государственным секретарем; считалось, что у аббата выдающиеся деловые способности; но в обществе и в семье его недолюбливали. Я же просто боялась его.

За час до ужина старый дворецкий, родившийся в этом доме и любивший его как свой собственный, пришел доложить моей свекрови, что г-н кюре прихода святого Леодегардия вот-вот прибудет и заранее просит узнать, соблаговолит ли графиня принять его.

Графиня, не задумываясь, ответила согласием.

— Он конечно же отужинает здесь? — спросил дворецкий.

— Разумеется, — сердито ответила свекровь (у нее только что был побит червовый валет).

Через несколько минут действительно вошел г-н Пети. Добродушие и почтенный облик аббата сразу же расположили меня в его пользу; почти совсем седые волосы — хотя ему было лет сорок пять — пятьдесят, не больше, — обрамляли лицо настоящего патриарха; безмятежная улыбка, спокойный ласковый взгляд позволяли составить представление о расположении духа и характере этого человека.

Он поздоровался с г-жой ди Верруа с такой непринужденностью, что я была этим тронута. Затем он взял за руку моего мужа и, притянув его поближе к себе, подошел вместе с ним ко мне; я же не произнесла ни слова, но смотрела на него, как вы понимаете, с большим вниманием.

— Добро пожаловать, сударыня, — сказал он, обратившись ко мне, — да снизойдет на вас и на дом, который вы почтили своим присутствием, благословение Господне!

Такие слова, конечно же, шли от сердца самого чистого из всех, какое мне довелось встретить с тех пор, как я покинула Францию, и они проникли мне в душу. Я поднялась и склонилась перед достойнейшим служителем Церкви в таком же реверансе, в каком склонялись перед его высочеством. Он добавил несколько ласковых слов обо мне, о моей семье, о доброй репутации моей матери, а затем отошел к графу, который, как мне показалось, впервые почувствовал себя легко и был рад непринужденной беседе.

Рядом с кюре находилось некое маленькое существо, очень скоро привлекшее мое внимание, хотя никто с ним не разговаривал, не предлагал сесть, и, казалось, оно находится в комнате лишь для того, чтобы охранять шляпу г-на Пети и большую палку с набалдашником, возвышающимся над головой того, кто ее держал.

Это был мальчик примерно восьми или десяти лет, толстый, одутловатый, с примечательным лицом: волосы пострижены под горшок, большой красный нос картошкой, насмешливо улыбающийся роте двумя рядами великолепных зубов, глаза-щелки, горевшие, тем не менее, как карбункулы, и беспрерывно озиравшиеся по сторонам. Можно было поклясться, что он видел все вокруг одновременно. На нем был черный, плотно облегающий фигуру камзол, короткие штаны того же цвета, а фиолетовые чулки подчеркивали полноту ног с икрами необыкновенной величины. Он был похож на аббата или, скорее, каноника в миниатюре — очень толстого, цветущего и забавного. Нельзя было сказать, что мальчик смотрелся как кукла, для этого он был слишком некрасив, но, взглянув на него, просто невозможно было оставаться в плохом настроении.

Впрочем, никто в этой комнате не обращал на него внимания; он находился здесь как обязательный и привычный предмет, никого не занимающий. Господин Пети время от времени подталкивал мальчика, видимо, для того, чтобы заставить его держаться прямо, и тогда тот начинал переминаться с ноги на ногу, как птица, готовая уснуть, но вовремя разбуженная.

Обнаружив мальчика, я уже не упускала его из виду и по его горящим и сверкающим глазам заметила, что он тоже меня рассматривает. Пока моя свекровь сдавала карты, я склонилась к аббату делла Скалья и тихо спросила его, что это за малыш.

— Этот? — переспросил он, слегка пожимая плечами. — Это Мишон.

— Да, но кто он такой, этот Мишон?

— Господи! Мишон это Мишон… Осторожней, господин командор, вы теряете свое преимущество.

Больше мне ничего не удалось от него добиться.

Но, не получив ответа на свой вопрос, я продолжала искать разгадку. Подождав несколько минут, я поступила затем так, как делают дети, которых учат преодолевать страх: встала и храбро направилась к предмету моего любопытства; он же, заметив мое приближение, ничуть не смутился. Господин кюре подумал, что я собираюсь обратиться к нему, и с таким радушием и почтительностью приготовился выслушать меня, что это вызвало во мне раздражение, ведь у меня на уме было совсем другое.

Я была в том возрасте, когда юные создания нередко ведут себя дерзко и мало размышляют. Ответив на любезность г-на Пети реверансом, я обратилась непосредственно к мальчику, поинтересовавшись, кто он такой и как его зовут. Но он, ничего не сказав, лишь склонил передо мной голову, что, на мой взгляд, было недопустимо для человека, стоящего намного ниже меня по положению. Заметив мое удивление, добрый кюре перевел на него взгляд, преисполненный отеческого расположения и любви:

— Кто он такой, сударыня? Это мой сын, мой дорогой Мишон. Не судите его строго за то, что он не знает придворного этикета, ведь он общается только со старыми священнослужителями, моей служанкой и синьорами, с которыми сталкиваются в гостиных графини ди Верруа, куда его любезно допускают, хотя на него никто не обращает здесь внимания.

— Но ведь я обратила на него внимание, сударь, и хочу поговорить с ним. Меня он интересует, и, к тому же, на вид он неглуп, — ответила я.

От этой похвалы в адрес ребенка, которого добрый кюре любил действительно как собственного сына, лицо его буквально расцвело.

— Неглуп, сударыня? Да, в противном случае я не стал бы говорить об этом в его присутствии; но он прекрасно знает, что не следует гордиться способностями, дарованными Господом Богом: нужно радоваться им и с их помощью добиваться славы, стараться использовать во благо людей в этом мире и во спасение своей души в мире ином.

Мишон склонился к руке своего покровителя и поцеловал ее с уважением, свидетельствующим о его нежной привязанности; но даже после этого он не произнес ни слова, что удивило меня и заставило проявить настойчивость.

Немой он или упрямится?

— Господин кюре, — произнесла я, — в чем же причина того, что ваш подопечный не только ничего не говорит сам, но и не отвечает, когда к нему обращаются?

— Сударыня, он не осмеливается: я запретил ему вмешиваться в какие бы то ни было разговоры.

— И все же я хотела бы, чтобы он мне ответил, господин кюре; я вас прошу, ради меня, заставьте его заговорить.

— Ради вас, сударыня?! Он будет счастлив, что вы соизволите выслушать его.

Я села рядом с добрым священником. Мальчик по-прежнему стоял не шелохнувшись; однако его глаза говорили о многом, и я стала задавать ему вопросы. Он слегка покраснел, но тут же тонким и писклявым голосом стал отвечать с ясностью и точностью, которых я просто не ожидала.

Кюре улыбался и выглядел бесконечно счастливым.

— Сударыня, — вмешался он, когда я спросила Мишона, состоит ли он в родстве с г-ном Пети, — позвольте, я отвечу вместо него; мне лучше известно то, что произошло очень давно. Бедное дитя помнит лишь о моей привязанности к нему, но не знает ее источника. Мишон не имеет отношения к моей семье, он мой приемный сын. Мальчика родила очень достойная и добрая женщина, бедная вдова, которая каждое утро перед работой посещала мессу и слушала мою проповедь; она никогда не пропускала службу и всегда садилась на одно и то же место, слева от алтаря, так что я поневоле всегда замечал ее. Когда у нее родился сын, она принесла его ко мне, попросила окрестить и выбрать для ребенка имя заступника. Я дал ему имя моего отца в надежде, что оно принесет ему счастье. С этого времени мать никогда не приходила одна, и я восхищался тем, как спокойно ведет себя толстый малыш, никогда не издававший ни единого крика. Так продолжалось почти год. И вдруг бедная женщина перестала появляться в церкви, ее не было уже три дня. Я знал, где она живет: ее чердак был самым жалким жилищем в моем приходе. Выйдя из церкви, я отправился к ней домой и застал ее почти умирающей в убогой постели: она прижимала к сердцу своего невинного младенца, но щеки его уже не были полными и румяными. Увидев меня, вдова вскрикнула от радости.

"О господин кюре, — запричитала она, — Небо вняло моей молитве, раз вы пришли".

"Надо было послать за мной, дочь моя, — сказал я ей. — Что с вами?"

"О господин кюре!.." — вздохнула она.

"Вам нужна помощь, — продолжал я, — почему вы не попросили меня об этом?"

"Слишком поздно, господин кюре! Я уже давно это знаю, моя болезнь неизлечима; смерть моего несчастного мужа нанесла мне такой удар, что от него трудно оправиться. Единственное, что я успела, — это родить моего сиротку и проследить за его первыми шагами; теперь я собираюсь покинуть его, оставив на попечение Господа Бога и на ваше, господин кюре, раз вы пришли".

Надо было бы иметь каменное сердце, чтобы не откликнуться на эту мольбу, и с тех пор…

— С тех пор, сударыня, — живо вмешался мальчик, — я не покидал господина кюре ни днем ни ночью, и только смерть разлучит нас. Он стал мне отцом; он любит меня, заботится обо мне и лелеет меня так же, как люблю и уважаю его я. Вот почему я нахожусь здесь и вот почему вы услышали все то, что мой дорогой отец рассказал вам. Вы прекрасно понимаете, что без него бедный малыш Мишон никогда бы не появился в доме госпожи ди Верруа.

С этого дня аббат Пети и его толстощекий подопечный Мишон чрезвычайно заинтересовали меня. Если б я была свободной и знала, куда подевалась бедненькая Жаклин Баварская, я бы непременно представила ей моего малыша Мишона. Вне всякого сомнения, с той поры как я появилась при савойском дворе, знакомство с Мишоном оказалось для меня самым интересным из всех.

Но все же я перехожу к другому знакомству — ему суждено было оставить заметный след в истории моих чувств.

XIV

Не знаю, помните ли вы о некоем господине, у которого я в день приезда, умирая от голода, попросила апельсин; у него была приятная внешность, но по его простому платью я приняла этого человека за домашнего слугу. Никто меня не разубедил. Правда, я никого и не расспрашивала о нем до того, как увидела, что он садится за стол, да еще на одно из почетных мест; признаться, меня это очень удивило. И я не смогла удержаться от замечания и спросила мужа, принято ли в Италии, чтобы слуги ели за одним столом с хозяевами. Он заулыбался.

Улыбался же г-н ди Верруа неподражаемо. Рот его лишь чуть приоткрывался, и стоило печальной улыбке слегка тронуть его губы, как создавалось впечатление, что он раскаивается в том, что улыбнулся.

— Этот синьор, — ответил мне г-н ди Верруа (и он сделал упор на словах "этот синьор"), — далеко не похож на слугу, сударыня: это молодой немец высокого происхождения, путешествующий с целью образования. В Вене его прочат на самые высокие должности, и именно так его рекомендовали моему дяде аббату делла Скалья. Вот почему вы видите его на семейном приеме у моей матери. Это принц Дармштадтский. Его семья владеет множеством поместий; их приберегают для него в надежде, что он станет известной личностью. Наш двор, его собственный двор и его святейшество высоко ценят принца.

Не знаю, упомянула ли я, что меня поразила приятная внешность этого молодого человека, красота его лица и благородная осанка. Он был похож на переодетого принца, тем более что предпочитал всегда носить самую незаметную, самую простую одежду без всякого шитья, с очень скромными лентами и из темной ткани, и его бледное лицо и голубые глаза светились на этом фоне каким-то волшебным светом.

При дворе его называли Угрюмым Красавцем — в память об Амадисе Галльском, на которого он был во многом похож. Накануне он ничего не сказал мне о том, что собирается навестить меня, и я о нем просто не думала. Когда доложили о его приходе, я разговаривала с кюре; услышав имя принца, я подняла голову; он вошел, держась непринужденно и вместе с тем скромно. Его поклон относился ко всем присутствующим, но прежде всего ко мне: по крайней мере так мне показалось.

И действительно, обменявшись несколькими словами с г-жой ди Верруа и аббатом, он направился к тому месту, где находилась я, и снова склонился передо мной в глубоком поклоне, не забыв выразить свое уважение г-ну Пети.

Я отвернулась от Мишона, а он, вновь встав в прежнюю позу, не подавал признаков жизни. Но я заметила, что малыш весь обратился в слух, когда принц Дармштадтский заговорил с нами.

О чем только не шла речь: о Франции, Империи, Савойе, Тоскане; немало было сказано и о том, что происходит в Турине в некоторых придворных кругах. И насколько принц был язвителен, настолько кюре — сдержан и снисходителен; один отличался юношеской горячностью и необузданностью, другой — невозмутимостью, свойственной зрелому возрасту, над которым властвует сердечный покой и безупречная совесть.

— Господин кюре, — говорил принц, — известно ли вам, что теперь, когда португальский брак определенно расстроился, герцога Савойского пытаются женить на принцессе Пармской?

— Возможно, принц, — ответил кюре, — я даже познакомился с одним плутом, который хвастается тем, что якобы опередил посла и являет собой фактотума его высокопреосвященства епископа.

— О-о! Я знаю, кого вы имеете в виду.

— Некоего аббата… Альберо…

— Альберони!

— Вот именно.

— И вы его знаете?

— Он замучил меня своими посещениями: видно, считает меня влиятельнее, чем я есть на самом деле. Несмотря на свое могущество, он, мне кажется, был бы не прочь подыскать себе какое-нибудь место в Турине; в моем приходе есть одна незавидная вакансия — место каноника; он домогается, он жаждет его, как будто это пес plus ultra[7] в его карьере.

— Еще бы! Ведь он просто звонарь! Да был ли он посвящен в сан?

— Вот это-то мне и неизвестно; он, однако, утверждает, что посвящен. Впрочем, Альберони и не пытался убеждать меня в этом: по его словам, он сын садовника из окрестностей Пармы — более скромного происхождения он не мог для себя выбрать. Но поскольку у нас были сомнения, мы не разрешили ему совершать богослужение. Должность каноника была когда-то учреждена князем делла Цистерна из-за святотатства, допущенного его слугами примерно сто лет назад в том месте, где находится этот приход; князь построил там маленькую часовню, где должен служить каноник, и, хотя там просто нечего делать, ему предоставляется прекрасный дом, сад и довольно приличное жалованье — должность для настоящего бездельника, тупик карьеры! Никто о тебе не помнит, будто ты похоронен заживо. Этому несчастному Альберони большего и не надо, и ему уже удалось бы получить это место, если бы он сумел доказать, что рукоположен. Князь предоставил мне право выбрать каноника, что я и делаю.

— Будьте осторожны, господин кюре! Этот плут хитер и изворотлив, как десять иезуитских капитулов. Обратитесь к надежным источникам и не доверяйте тому, что он говорит.

Вот что значит случай и от чего зависят судьбы! Если бы принц Дармштадтский не насторожил кюре Пети, Альберони скорее всего получил бы место каноника, не достиг бы того положения, которое мы видели, и некоторые события этого века обернулись бы иначе.

Оглядываясь назад на свою жизнь, я вижу, к каким серьезным последствиям приводят порой ничтожные причины; то же, о котором я говорю, нельзя отнести к самым незаметным и наименее любопытным.

Принц Дармштадтский был человек чрезвычайно гибкого и многогранного ума; но вместе с тем его сознание, по его собственному определению, имело черную окраску: он все видел не так, как другие, не знал ни надежд, ни радостей, свойственных его возрасту, а ведь в то время ему было лет двадцать, не более, и уже тогда он вел себя настолько серьезно и рассудительно, что другие молодые синьоры подшучивали над ним. Он никогда не принимал участия в их разгульном веселье, жил уединенной жизнью в окружении книг, по вечерам появлялся при дворе или в гостиных дам, а иногда — на серьезных переговорах с государственными деятелями. О принце ходили слухи (я не раз слышала их), что он не любит женщин, что для столь юного возраста он слишком благоразумен и что, несомненно, есть какие-то скрытые причины такого необъяснимого и странного поведения (позднее я могла бы рассеять все эти сомнения и все объяснить).

Тогда, в 1683 году, для многих начинался путь славы. Так, почти одновременно со мной, но всего лишь на несколько недель, в Турин прибыл человек, впоследствии ставший знаменитым, поскольку именно он впервые доказал Людовику XIV, что тот не столь уж непобедим и может ошибаться, во что его величество до тех пор никак не хотел верить.

Я имею в виду принца Евгения Савойского; в то время ему было всего двадцать лет и он собирался предложить свои услуги императору.

Мне он встретился при дворе на приеме у герцогини-матери; он почти все время находился рядом со мной, рассказывая о Франции, о том, как грустно было ему покидать эту страну и оставшихся там друзей.

Он отправлялся на войну с турками, куда, вопреки воле короля, собрались также принцы де Конти (король не простил им этого бегства, и принцам пришлось раскаиваться в содеянном всю жизнь).

Принц Евгений был сын знаменитой г-жи де Суасон, племянницы кардинала Мазарини, столь любимой Людовиком XIV в его молодости и столь обманутой им позднее. В 1680 году г-жа де Суасон вынуждена была покинуть Францию из-за суда над Лавуазен и Лавигурё, обвиненными в колдовстве и еще более страшных грехах. Преступницы бросили тень на графиню, ее стали подозревать в ряде отравлений, и если бы король, приняв во внимание его прежние с ней отношения, не позволил бы ей бежать, ее судил бы заседавший в Арсенале чрезвычайный суд, который, как утверждают, нашел в том, что ему удалось узнать, достаточно оснований, чтобы сжечь ее заживо. Король настолько был убежден в ее виновности, что однажды сказал ее зятю, герцогу Буйонскому (разговор происходил в присутствии моей матери, и она потом не раз рассказывала мне об этом):

— Я позволил госпоже графине — так ее называли — бежать из Франции; дай же Бог, чтобы мне не пришлось отчитываться перед Всевышнем и моими подданными в том, что я позволил ей уйти от правосудия!

Судя потому, что эта женщина совершила в дальнейшем и что нам еще предстоит увидеть, легко догадаться, что она способна на все и вряд ли кто-нибудь может искренне считать, что Лавуазен оклеветала ее. Собственный сын ни во что ее не ставил. В то время она жила в Брюсселе и готовилась к отъезду в Испанию.

Я спросила принца Евгения, собирается ли он повидать ее.

— Нет, — ответил он, — я еду прямо в Вену, а оттуда — в армию. И мне совсем не хочется, чтобы меня побили в церквах камнями, появись я там в обществе госпожи де Суасон, как это случалось с другими. Судя по всему, фламандцы не склонны шутить, когда речь идет о дьяволе и его прислужниках.

Принц Евгений был невысокого роста, но довольно хорошо сложен и, несмотря на свою худобу и очень смуглый цвет лица, был очень привлекателен, черты его были красивы, а глаза горели огнем. Свои черные волосы он не прятал под париком, что выглядело необычно. При французском дворе он славился своими многочисленными любовными победами и во всех альковах одерживал верх, но этого ему было недостаточно: он хотел прославить свое имя и обеспечить себе более блестящее положение, нежели то, что уготовано младшим отпрыскам княжеского рода, как это случилось с его отцом, не пользовавшимся особым уважением знати.

Прежде всего он попросил доверить ему командование кавалерийской ротой, и надо было слышать, как он об этом рассказывал! Чтобы не получить отказ, принц обратился прямо к королю. Именно это его и погубило. Всемогущий в то время г-н де Лувуа, давно привыкший к низостям придворных, решил, что молодой человек слишком много себе позволяет, осмелившись пренебречь его согласием и поддержкой, и затаил смертельную ненависть к нему. Когда король заговорил с ним о юноше, г-н де Лувуа придал лицу презрительную мину и ответил, покачав головой (этот жест был хорошо известен всем армейским офицерам и не предвещал ничего хорошего):

— Принц Евгений Савойский, государь! Но ведь ваше величество не помышляет о таком: он слишком слаб, слишком хрупок для того, чтобы быть военным, и не выдержит ни одного похода.

— Однако, сударь, нельзя отказать сыну графини Суасонской и племяннику кардинала Мазарини в такой ничтожной милости, как командование ротой. Как бы жалок он ни был, ему все же надо бросить кость.

— Ваше величество не знает этого молодого человека: он опасен, он любой ценой готов добиваться славы и признания.

— Любой ценой?! Но, мне кажется, он не большой вояка? — промолвил король.

— Да, но он из рода Дюнуа и состоит в родстве с Савойским домом, а иностранцы никогда не приносили нам удачи на занимаемых ими должностях.

Нескольких этих слов было достаточно, чтобы разубедить Людовика XIV, и без того не слишком расположенного к принцу Евгению. И когда принц предстал перед его величеством и, молча склонившись, как принято при французском дворе, ждал, что скажет король, тот ответил ему соответствующим образом:

— Я очень раздосадован, сударь, но вы слишком слабы, чтобы служить мне.

И он прошел дальше.

Молодой человек решил не сдаваться, обратил свой взгляд в другую сторону и, вздыхая, решил стать церковником.

"Если я недостаточно силен, чтобы служить королю, — сказал он себе, — у меня хватит сил, чтобы послужить Богу".

В итоге он отправился в приемную отца Лашеза, распоряжавшегося бенефициями, и смешался с толпой аббатов всех мастей, в кругу которых выглядел довольно странно. Он столь часто появлялся там, что в конце концов г-н де Лувуа, самый мстительный из людей, распознал его под сутаной и опять закрыл ему дорогу: министр хотел взять реванш за то, что мать Евгения во времена своего могущества доставила ему немало хлопот. Когда аббат из Савойи стал исповедником, на его пути появилось еще одно препятствие, и на этот раз он был не вправе возражать.

— Сударь, — сказал ему отец Лашез, — вы слишком распущенны, чтобы служить Богу.

— О! Простите, отец мой, надо бы нам договориться, — возразил в раздражении принц, выведенный из себя замечанием отца Лашеза, — король сказал мне, что я слишком похож на капуцина, чтобы быть солдатом, а теперь вы говорите мне, что я слишком похож на солдата, чтобы быть капуцином. Кто же из вас двоих прав?

Правы были оба, поскольку и тот и другой стояли на своем.

Напрасно проситель пустил в ход все свои возможности — он ничего не получил, кроме отказов, что привело его в полнейшее отчаяние и заставило проникнуться страшной ненавистью к королю, нашему государю.

Когда принцы де Конти замыслили свою безрассудную вылазку в Венгрию, он решил присоединиться к ним.

— Только я, — сказал он своим друзьям, — никогда уже не вернусь.

Устав от унижений и ничего более не требуя, он уехал. Когда г-н де Лувуа узнал об этом, он проворчал, посмеиваясь:

— Тем лучше! Больше он не будет мешать нам в этой стране!

— О! — воскликнул принц, когда ему передали эти слова. — В таком случае я помешаю ему совсем по-другому. Я вернусь в страну, откуда он гонит меня, но уже с оружием в руках!

Он сдержал слово; Людовику XIV и Лувуа не раз пришлось пожалеть о том, что им не дано было предвидеть, какого полководца отослали они к своему врагу.

Принц Евгений питал особое, ни с чем не сравнимое отвращение к г-же де Ментенон. Много раз и при самых разных обстоятельствах я имела возможность убедиться в этом; его чувства по отношению к ней и королю были всегда неизменны: он адресовал им одни и те же угрозы.

— Если б я мог дойти до Парижа, — говорил он во время последней нашей встречи, — если б маршал де Виллар не остановил меня в Денене, а англичане явились в назначенное место, я повелевал бы в столице великого короля, и уж тогда эта Ментенон была бы заперта в монастыре на всю оставшуюся ее жизнь. Но Богу это не было угодно!

Может быть, я уделяю слишком много внимания принцу Евгению и тому времени, когда он еще не был знаменит, но мне кажется, что именно сейчас стоит рассказать о начале пути и чрезвычайно трудных первых шагах человека, которого нам предстоит увидеть в блеске славы и величия.

Я всегда питала и до сих пор питаю к нему подлинно дружеские чувства и уверена, что он отвечает мне тем же. Иногда мы обмениваемся письмами. Когда я подойду к описанию битв и его великих побед, я постараюсь сделать это как можно лучше, хотя женщины не слишком много понимают в делах такого рода; правда, я имела возможность слышать рассказы об этих баталиях из уст других людей, и прежде всего от герцога Савойского, очень любившего вспоминать о них. Стремление убить ближнего более всего приносит славу героям. Войне, ее хитростям и стратегическим уловкам учатся так же, как игре на теорбе: это одновременно и наука и искусство. Я же слишком люблю покой, удобство и мир в моем жилище, свое благополучие, чтобы не испытывать отвращение к подобным тревогам и сражениям.

XV

Герцог Савойский был еще довольно молод и всем сердцем еще предан синьорине ди Кумиана, так что после нашей первой встречи он даже не смотрел в мою сторону; что же касается меня, то я о нем просто не думала. Меня занимали два человека: прежде всего мой муж, затем — свекровь.

Я должна искренне и простодушно признаться: если бы г-жа ди Верруа была доброй и ласковой, если бы она позволила мне любить ее сына, не встала бы между нами со своей властностью и капризами, возможно, мое чувство к нему осталось бы спокойным, а в наших отношениях не было бы надрывов и обострений; но усилия моей свекрови, вознамерившейся отнять у меня принадлежавшее мне место в сердце и в жизни г-на ди Верруа, привели к тому, что я сама приняла ее игру и стала более требовательной. Муж мой, полностью подчинившийся ей и ее власти, отвечал холодностью на мою нежность. Мать воспитывала его с колыбели; привыкнув слушаться ее во всем, даже в мыслях не допуская ничего, что вызвало бы ее неодобрение, он не смел и глаз поднять без ее разрешения. Он дрожал при одном воспоминании о ней даже в наших покоях, наедине со мной.

Однако привыкнуть можно ко всему, особенно в молодости; по истечении полугода моего пребывания в Турине я сама подчинилась этому игу и уже не помышляла о том, чтобы сбросить его, а если порой и ощущала тяжесть подобного существования, то старалась забыться, повторяя себе, что так должно и быть. Герцогиня Савойская была чрезвычайно внимательна к нам с мужем, по-матерински заботилась обо мне и тревожилась, видя меня такой серьезной.

— Куда подевался ваш веселый нрав, графинюшка? — часто спрашивала она меня.

Это обращение надолго закрепилось за мной как особый титул, отличающий меня от свекрови.

Я не осмелилась ответить принцессе: "Увы, сударыня, я утратила веселость одновременно со свободой, которой меня лишили, вместе с детскими мечтами, которые мне разбили! Я и в самом деле графинюшка, а Жанной д’Альбер остаюсь только перед Богом и супругом!"

В последних строчках заключена загадка, которую трудно объяснить, но очень скоро мне придется приступить к этому. Все это довольно любопытно и заслуживает упоминания, несмотря на деликатность подобного сюжета, особенно если учесть, что я и есть его главная героиня. Я вовсе не ханжа, Боже упаси! В такой стране и в нынешнее время это было бы крайне смешно.

Однако есть нечто такое, о чем я не могу рассказать, а тем более не сумею написать. Об этом можно упомянуть лишь вскользь, между двумя улыбками, между двумя шутками, за которыми скрывается серьезность признания. Если бы г-н ди Верруа не умер, мне было бы труднее говорить о нем так, как я говорила и буду говорить в дальнейшем; и хотя этим мемуарам еще долго не суждено увидеть свет, во имя его я буду, скорее всего, сдержанна в своих жалобах. Меня увлекли, даже подтолкнули на тот путь, по которому я пошла, нанеся тяжкое оскорбление, и одного этого достаточно, чтобы с еще большим уважением относиться к его памяти. И если я стала Царицей Сладострастия, то такое произошло потому, что я способна испытывать всякие, даже столь тонкие чувства в любви, а это немаловажно.

Герцог Савойский почти всегда был рядом с нами; он не добивался ни одной женщины, и двор очень скучал оттого, что он больше не ухаживал за дамами. Но его дядя, дон Габриель, был большой волокита и неизменно подшучивал над постоянством герцога, приводя в пример своего отца.

— Если бы мой прославленный родитель был похож на вас, дорогой племянник, в настоящее время я не был бы генерал-лейтенантом вашей кавалерии и не пережил бы славных мгновений, дарованных мне в этом мире. Обладать женщиной и любить ее превыше всего — естественно; но когда она оставляет нас, надо поступать так же. Поскольку г-жа ди Сан Себастьяно предпочла отъявленного тупицу такому молодому и красивому принцу, как вы, она не заслуживает сожалений. Надо забыть и думать о ней. Разве мало женщин у вас при дворе? Такого выбора я и не припомню. О, был бы я в вашем возрасте!

— Сударь, любовь совсем меня не занимает; я думаю о том, что скоро мне исполнится двадцать лет, я стану совершеннолетним, не буду нуждаться в опеке и непременно пожелаю править самостоятельно.

— Кто вам мешает? Достаточно одного вашего слова — и регентство прекратится, ручаюсь вам в этом; госпожа герцогиня вовсе не страдает чрезмерным честолюбием и не станет удерживать власть любой ценой. Если хотите, я сам поговорю с ней!

— Нет, еще не время.

— Без конца ждать и тянуть — плохой образ действий.

Дон Габриель был странный человек. Он казался горбатым, хотя на самом деле не был им, но из-за раны, полученной в молодости (он был очень храбр), ходил перекосившись на один бок. У него была явная склонность к музыке, и он щедро платил скрипачам, которые во время обеда играли ему симфонии. Другой его страстью была дрессировка щенков. Он посылал за ними во все края, каждый год ему привозили их во множестве, и он выбирал из них для себя питомцев.

Собаки дона Габриеля были действительно хорошо обучены, и на них было любопытно посмотреть. Они танцевали, играли по команде хозяина, на них надевали очень чистые одежонки, а клички им выбирали из прекраснейших исторических имен: это были Цезари, Помпеи, Карлы Великие, Баярды. Сучек называли по именам богинь: Венера, Юнона, Флора, Помона, Минерва — тут был весь Олимп.

У каждого щенка была своя изящная конура; у любимца по кличке Идоменей конуру называли "остров Крит". Все собаки жили в огромной комнате и покидали ее лишь для того, чтобы посетить хозяина. Весь двор ходил любоваться ими; великий приор — так называли дона Габриеля, судьбою предназначенного к вступлению в мальтийские рыцари, — был в восторге от успехов своих учеников и, когда публика была довольна ими, благодарил и кланялся посетителям, словно лицедей. Тем не менее, этот славный бастард был человек большого ума и настоящий полководец; в бою он сражался, как ландскнехт! Дон Габриель любил моих детей, и доказательства тому были представлены после его смерти.

Герцог Савойский еще восемь лет находился все в том же положении, что очень угнетало его. Он ни с кем не делился своими мыслями, но обдумывал великий план правления, идею которого ему якобы подсказали князь делла Чистерна и две-три юные головы, при всем том, что он значительно превосходил их умом. Такой план был разработан им к 1688 году, и мы подходим к этому времени.

XVI

Я уже рассказывала, что синьорина ди Кумиана вынуждена была скрыть поспешным замужеством плоды своей любви с герцогом Савойским. После отъезда она жила совершенно уединенно и скрытно в одном из замков графа ди Сан Себастьяно. При дворе о ней мало говорили, толи из осторожности, то ли для того, чтобы поскорее забыть о женщине, которая могла стать всемогущей фавориткой.

Однажды герцог Савойский получил тайное послание и был очень взволнован тем, что узнал из него. Дон Габриель был в курсе любовных приключений племянника, и он рассказал мне обо всем.

— Хорошо, — сказал герцог посыльному, — я приму меры.

Посыльный удалился, а Виктор Амедей в сильном возбуждении принялся широким шагом ходить по кабинету, строя тысячу планов и тотчас же отказываясь от принятых.

А случилось вот что.

Прошло чуть больше полугода с тех пор, как синьорина ди Кумиана стала г-жой ди Сан Себастьяно, и намного раньше всех сроков, положенных природой, готова была разрешиться от бремени, что, соответственно, могло выдать момент зачатия.

Госпожа ди Сан Себастьяно умоляла герцога прийти на помощь и спасти ее.

При ее изворотливости она и сама могла себя спасти. Но хитрая женщина не собиралась упускать удобный случай, способный оживить в сердце Виктора Амедея воспоминание и любовь, которые в конце концов стираются с течением времени, если не позаботиться о том, чтобы разжечь их.

Письмо, посланное ею герцогу, было, между прочим, так искусно написано, что могло вызвать живой отклик в сердце, все еще хранящем любовь.

Она уверяла его, что готова была бы пожертвовать жизнью ради любви, но есть нечто выше ее любви — честь. И если прежде, поддавшись страсти, она могла рисковать своей репутацией, то теперь, когда ее честь одновременно является честью г-на ди Сан Себастьяно, ей невозможно себе этого позволить. И если она и страдает, то этим искупает свой грех; жертва, которую ей пришлось принести, — это расплата за прежнюю слабость. Но она уже не имеет права обрекать на позор и отчаяние того, кто поверил в нее и дал ей безупречное имя.

"Вы должны меня спасти, — продолжала она, — ибо я слишком сильно любила Вас; Вы должны сделать это и для г-на ди Сан Себастьяно, всегда преданно служившего Савойскому дому".

Герцог был в том возрасте, когда легко изобретают всякие уловки, поскольку готовы идти на все. Поэтому план был составлен им очень скоро.

Он немедленно вызвал в Турин г-на ди Сан Себастьяно, весьма удивившегося приказу своего государя. Тем не менее старый граф поспешил явиться на тайную встречу, назначенную ему герцогом Савойским. Получив известие о приезде графа, переодетый герцог с наступлением вечера пришел один в уединенный дом, расположенный в предместье Турина. Господин ди Сан Себастьяно ждал его.

— Ваше высочество посылали за мной, — сказал граф, — и я жду приказаний, испытывая благодарность за то, что вы вспомнили о старом слуге.

— Нет, о преданном друге, граф, и речь идет не о приказе, а о просьбе, с которой я хочу к вам обратиться.

— Ваша просьба — приказ для меня.

— Мне известна ваша преданность, и я благодарю вас за нее. Поэтому я и решил, что вы, самый достойный из дворян, больше всех подходите для выполнения важного поручения, от которого зависит величие Савойского дома.

— Важное поручение? Для меня, живущего вдали от людей, отошедшего отдел и дипломатии?

— Именно потому, что вы удалились от двора, вам более чем кому-либо другому удобнее взять на себя поручение, которое я на вас возлагаю. Я посылаю вас в Венецию, к дожу; но вы поедете не как посол. Предположим, что это будет развлекательное путешествие для госпожи ди Сан Себастьяно.

— Ваше высочество, ее состояние не позволяет предпринимать длительных поездок.

— Тогда сделайте вид, что едете по делам; придумайте что хотите. Вот письмо для дожа Республики; вы должны оставаться в Венеции до моего появления там. Я приеду не таясь через несколько дней, чтобы присутствовать на карнавальных торжествах. Видите ли…

Господин ди Сан Себастьяно, ничего не подозревая, уехал, обремененный наставлениями Виктора Амедея.

Графиня ди Сан Себастьяно, якобы преисполненная заботы о муже, заставила его взять с собой домашнего врача. Он мог быть ему полезен, а для нее представлял большую опасность.

Через два дня после отъезда супруга графиня почувствовала первые схватки. Об этом сообщили герцогу. Он покинул Турин и направился к замку г-жи ди Сан Себастьяно.

К графине Виктор Амедей послал выбранного им самим врача, человека надежного и преданного. Госпожа ди Сан Себастьяно родила крупного мальчика, славненького и здоровенького. Долгое время роды хранили в секрете: герцог Савойский позаботился о том, чтобы графа продержали в Венеции более трех месяцев, ибо сам он в том году так и не приехал на карнавал, как собирался, и лишь за несколько дней до возвращения в свой замок г-н ди Сан Себастьяно узнал, что родился наследник его титулов и богатств.

У графини хватило ума все это время пролежать в постели и почти не показываться слугам; лишь одна из ее горничных была посвящена в тайну.

Граф был в восторге от того, что супруга так скоро поправилась, а его сын так быстро развивается.

— Ребенку всего неделя, — говорил он, любуясь прекраснейшим отпрыском рода Сан Себастьяно, — а он уже такой крепыш, что ему дашь три месяца!

Граф и не подозревал, насколько точно он угадал возраст ребенка.

Говорят, что г-жа ди Сан Себастьяно не смогла сдержать улыбки, а граф решил, что она улыбается от радости и материнской гордости.

Я не упомянула, что герцог Савойский в отсутствие графа имел тайное свидание с бывшей любовницей.

Встреча была душераздирающей и страстной. Я уже говорила о необыкновенной изворотливости синьорины ди Кумиана. Изворотливость и страсть сыграли здесь свою роль в полной мере.

Герцог напоминал ей о любви, разбитой столь роковым образом, говорил о пережитых волшебных ночах, переполненных наслаждением. Он жаждал оживить прошлое и пылал страстью больше, чем прежде.

Графиня казалась взволнованной, трепещущей, оскорбленной. Свои притворные порывы она смиряла внезапными угрызениями совести и то устремлялась к нему, теряя голову, то вырывалась из его объятий, призывая на помощь себе Бога, честь и добродетель. Она бросалась в ноги герцогу, проливала слезы, настоящие слезы, била себя в грудь, рвала на голове волосы, умоляя любовника пощадить ее слабость и пошатнувшуюся добродетель.

Герцог колебался, но все больше и больше восхищался ею, ведь она была так соблазнительна в своем отчаянии.

И в свою очередь он умолял ее, говорил о своих долгих терзаниях, бесконечных страданиях, бессонных ночах, наступивших после того, как она покинула его.

— Вы говорите, что любите меня, — вздыхал герцог, — и готовы позволить мне умереть!

Тогда она изобразила прекрасный душевный порыв, который определенно должен был произвести впечатление на Виктора Амедея:

— Умереть! Вам, кому я готова отдать всю свою кровь, всю себя? О! Чего стоит моя добродетель, когда речь идет о вашей жизни!

— Ты любишь меня, ты — моя!

— О да, твоя, и еще раз твоя; но милости прошу, прошу у тебя милости!

— О, говори! Говори! Чего ты хочешь — моих владений, моей жизни?

— Нет, нет. Но когда я опять стану твоей, возьми вот этот кинжал и убей меня!

И графиня метнулась к нему, исполненная твердой решимости.

Она жива до сих пор.

Но именно тогда появились первые ростки того безграничного доверия, которое впоследствии Виктор Амедей испытывал к этой новоявленной Ментенон.

XVII

Сегодня, не знаю почему, я хочу оставить в стороне двор и политику и рассказать вам о моем доме, моем супруге и первых днях замужества, так сильно повлиявших на всю мою жизнь.

Господин ди Верруа не догадывался, что лишает меня счастья и делает все, чтобы мы расстались навсегда… Кроме того, моя свекровь, — я заявляю здесь об этом, и дай Бог, чтобы мои слова попали на глаза всем женщинам, которые встают между сыном и молодой женой, ими же выбранной! — да, моя свекровь оказалась непосредственной виновницей нашего разрыва и того вреда, который причинен мною г-ну ди Верруа, если только я действительно причинила ему вред, о чем судить может лишь Бог, мне же самой об этом ничего неизвестно.

Я уже рассказывала о том, как вначале воспринимала свое рабство и, будучи маленькой девочкой, восставала против власти г-жи ди Верруа не больше, чем ее сын, достаточно взрослый для того, чтобы руководить собой, и вполне способный руководить нами двумя. Во дворце Люинов я привыкла к подчинению, но подчинению завуалированному, если можно так выразиться. Мне приказывали только тогда, когда считали совершенно естественным, что я покорюсь долгу, а мне казалось, что я делаю все по собственной воле, и это мне ничего не стоило. Моя мать была строга, требовательна, но добра и приветлива. А г-жа ди Верруа считала суровость достоинством, при всем том, что в ее суровости вовсе не было достоинства: она подавляла всех окружающих, заставляла подчиняться одному движению своей руки… Она решила, что и с годами я останусь маленькой девочкой, ребенком в полном смысле слова.

Впрочем, аббат делла Скалья тоже придерживался такого мнения: странная любовь, которую он питал ко мне, побуждала его ограждать меня от любого влияния, способного завладеть моим сердцем и чувствами.

Он понимал, что я еще слишком молода и что еще рано делать попытки обольстить меня. Аббат ожидал также, что отец Добантон подчинит своей воле мое сердце и разум…

Кроме того, он надеялся, что одиночество, притеснения и скука, окружавшая жену племянника, заставят ее однажды принять любое предложение, которое даст ей возможность освободиться от этой гнетущей обстановки.

Госпожа ди Верруа тоже опасалась власти любви, способной завладеть сердцем ее сына; она как можно дальше отодвигала время предстоящей борьбы, ибо понимала, что победа будет не на ее стороне; она надеялась, выиграв время, прочно укрепить свою власть и стать такой сильной, что ее уже нельзя будет ниспровергнуть.

Я была помехой: она находила, что я не так глупа, как ей бы хотелось, и вместе с тем уже достаточно хороша, чтобы понять, какой стану в дальнейшем; у нее голова шла кругом при одной мысли о том, что она может оказаться в собственном доме на втором плане и будет вынуждена принять настоящую графиню ди Верруа — хозяйку дома, повелительницу, в то время как ей не останется ничего, кроме роли советчицы, чаще всего непризнанной. Поэтому она и решила окончательно подавить и сломить меня.

Наверное, ей бы это удалось, если бы не одно обстоятельство, которое возникло не по моему желанию — я на такое была неспособна, — а по воле случая и согласно природе. Вот так и происходит с планами и расчетами людей: достаточно секунды, чтобы разрушить их.

Когда я приехала в Турин, мне было около четырнадцати лет. Первые два года я провела под таким гнетом, что, по меньшей мере, могла сойти с ума, и планы моей свекрови увенчались бы полным успехом. Наша жизнь была расписана, как в монастыре. Мой муж занимался в своей комнате минералогией, к которой он пристрастился еще в детстве, бегая по горам, и приходил ко мне только в определенные часы, но вечером — никогда.

Наши покои соединяла общая прихожая. Хотя я и любила своего мужа, мое воображение не простиралось дальше ласкового разговора, пожатия руки, обмена взглядом — короче, скромных и невинных радостей. Что же касается г-на ди Верруа, то он несомненно был более сведущ в таких вопросах; но его знание было подобно книге, хранящейся за семью печатями, книге, которая может быть открыта лишь по приказу хозяина.

Почти ежедневно мы обедали вдвоем, поскольку свекровь удерживали при дворе ее обязанности. Иногда у нас бывали гости: чаще всего — аббат делла Скалья, затем добрый кюре Пети с малышом Мишоном, стоявшим навытяжку за его стулом, кое-какие родственники или друзья, и, кроме того, нас окружало множество пажей и лакеев, всегда присутствующих в больших домах Италии. Словом, все выглядело очень торжественно. Когда мы были свободны от посещения двора, у нас устраивались многолюдные приемы. Я училась развлекать гостей — наука очень редкая, особенно за пределами Франции, где покойный король своим благородством и величием поневоле привил это умение всем дамам.

Я смертельно скучала! Я жила, если это можно назвать жизнью, в холодном как лед мире. Единственно приятные минуты наступали тогда, когда приходил Мишон, чтобы от имени хозяина узнать, как идут мои дела, или передать от него послание; я обращалась с ним как с Жаклин; когда никто не видел, играла с ним, смеялась, глядя на него, наслаждаясь возможностью радоваться, ибо теперь позволяла себе улыбаться лишь перед зеркалом. Он любил меня почти так же, как самого славного аббата, и, мне кажется, мог бы покинуть его ради меня, хотя потом и раскаялся бы в этом.

Бабетта и Марион меня просто не узнавали: я приказывала им замолчать, когда они заводили речь о Франции, так как боялась, что буду страдать, сравнивая свою теперешнюю жизнь с прежней. Бабетта не досаждала мне расспросами: она лучше меня самой понимала, как я несчастна, ведь я еще не осознавала, что меня ждет.

Тем временем я подошла к тому возрасту, когда мысли преображаются в чувства. Мне было шестнадцать лет, я была красива, любила украшать себя, нравилась сама себе, полагая, что у меня хорошенькое и приветливое личико. Но мне так хотелось услышать, как об этом говорят другие, они ведь, наверно, думали так же, но молчали — из уважения ко мне! Однако в моем возрасте об уважении еще не очень-то заботятся.

Я стала проводить больше времени за туалетом, тщательно подбирала наряды, меняла их трижды вдень, вздыхая оттого, что сидела одна в своей комнате, становившейся, впрочем, очень веселой, когда солнце проникало в огромное окно и освещало золотистыми лучами волосы прекрасных крестоносцев, изображенных на стенах, которые были расписаны фресками, как принято в этой стране. Нередко в часы моего одиночества я рассматривала эти фигуры и придумывала разные истории с их участием. Мне хотелось поговорить с ними и иногда даже казалось, что они вот-вот ответят мне; мысленно я превращала их в своих друзей, спутников, и мое воображение разыгрывалось настолько, что порой я почти видела, как они двигаются.

Среди этих фигур особенно дороги стали мне две из них, отнюдь не самые блестящие: бедные дети, пастушок и пастушка, расположившись под дубом, спокойно приглядывали за стадом, а рядом с ними лежала собака. Они сидели обнявшись и смотрели на проезжающий мимо кортеж уж не знаю какого французского короля, в свите которого выделялись три представителя рода Ла Скалья с гербовым щитом у бедра и гербовой нашивкой на груди. Мои влюбленные не обращали никакого внимания на золоченые доспехи и парчовые мантии! Они любили, и их руки, их губы тянулись друг к другу. Пастушок и пастушка с таким гордым пренебрежением взирали на сильных мира сего, отправившихся в дальние края на поиски славы и богатства, тогда как они, бедные обитатели убогой хижины, обрели здесь радости разделенной любви. О! Насколько же они были богаче! Я уже догадывалась об этом, чувствовала это и, не умея выразить свои ощущения, просто смотрела на этих счастливчиков, завидовала им, просила поделиться со мной частичкой их блаженства, в сущности не зная, что представляет собой счастье, которого я ждала с таким нетерпением и которое все не приходило.

Иногда прекрасными летними ночами, очень рано наступавшими в том году, я гуляла при свете луны под высокими деревьями, источавшими ароматы, которые проникают прямо в душу. Несбыточные мечты и видения проносились перед моим мысленным взором; я весело переступала по длинной, залитой лунным светом аллее и в конце ее оглядывалась, словно надеясь услышать шаги любимого, догоняющего меня; я радовалась шуму листвы и щебету птичек, суетящихся в гнездах, наслаждалась пением соловья, журчанием фонтанов и шумом водопадов, обрушивающихся на ракушки; но прежде всего я прислушивалась к собственному сердцу, в котором тихо звучала песня соловья, — и была одна!

Набрав букет любимых цветов, я плела венки con amore[8], но потом бросала их подальше, не зная, что ответить на вопрос, который задавала себе: "Для кого все это?"

После этого я возвращалась домой, пыталась заснуть, но не могла сомкнуть глаз, не могла отогнать от себя эти тени, эти лунные блики на водной глади и бесконечные аллеи, где так и не прозвучал голос, откликающийся на мой зов, не могла забыть большие деревья и тихие стоны в шелесте листьев. Эти видения, заполнившие мои мечты, тревожили меня даже во сне.

О Жаклин Баварской я уже и не думала!

В скором времени герцогиня-мать должна была устроить в дворцовом саду большой праздник по случаю помолвки ее августейшего сына с французской принцессой Анной Марией Орлеанской, племянницей Людовика XIV, дочерью Месье, а следовательно, сестрой регента, хотя у них были разные матери, ибо эта принцесса была сестра королевы Испании и, как и та, дочь той несчастной Генриетты Английской, что была отравлена шевалье де Лорреном и маркизом д’Эффиа.

Будущий брак устраивал всех: это был надежный и в то же время выгодный союз. Молодой герцог, не слишком горя желанием жениться, все же дал согласие, оставив за собой право руководствоваться своими политическими пристрастиями и интересами. Он тяготел к Австрийскому дому и в дальнейшем доказал это.

Между тем вдовствующая герцогиня желала придать этому браку как можно больше блеска. С первых же торжеств, хотя принцесса на них еще не присутствовала, должны были начаться развлечения. По этому случаю мне было чуть ли не приказано облачиться в роскошнейшие платья. Моя свекровь не преминула заметить мне, что венецианское кружево герцогини Монбазонской будет в этот день вполне уместно в сочетании с драгоценностями и прекрасным жемчугом, который ее высочество регентша подарила мне незадолго до этого. Графиня ди Верруа хотела одеть меня по своему вкусу, чего я опасалась, и не без основания. Поскольку речь шла о том, чтобы выглядеть красивой, я набралась смелости; отважившись на своевольный поступок, я отправилась к мастерице и изменила заказ свекрови; г-жа ди Верруа не видела, как я одевалась, ибо ей пришлось быть во дворце уже накануне праздника, и я воспользовалась этим, чтобы украсить себя по собственному усмотрению.

Увы! По сей день помню, как это было. Мне никогда не забыть того наряда, первого туалета, надетого мною с желанием нравиться, первого платья, подарившего мне радость женщины, избавившейся от детских пеленок!

На мне была белоснежная юбка из тяжелого муара с вытканными на нем белыми цветами; к этой юбке крепился приподнятый на боку и чрезвычайно длинный шлейф из розовой парчи с серебряной нитью, снизу доверху задрапированный прекрасным венецианским кружевом, которое было приколото бриллиантовыми застежками с подвесками. Такая отделка шла в несколько рядов по всему наряду. Колье и серьги, так же как и диадема, были подобраны под эти украшения. В прическу была уложена нить жемчуга стоимостью в тридцать тысяч ливров: эти бусинки, играющие серебром среди бриллиантов и изумрудов, казалось, были рассеяны у меня в волосах.

Уверяют, что этот наряд был мне очень к лицу, и когда я вошла, то уловила шепот одобрения, который обычно отдается в нас радостью и гордостью. Чтобы подойти к их высочествам, находившимся в другом конце зала, мне пришлось пересечь его. Свекровь, увидев меня, побагровела от гнева, ибо не обнаружила на мне платья, придуманного ею: его должны были украшать двенадцать симметрично расположенных круглых камней, более или менее обработанных; эти камни свекровь называла "мазаринами дома ди Верруа" — вероятно, в подражание знаменитым Двенадцати мазаринам. Я предусмотрительно оставила их в футлярах.

Госпожа герцогиня чуть не вскрикнула от восторга.

— О! Вот это настоящая француженка! — сказала она.

Глаза г-жи ди Верруа метали молнии. Она восприняла похвалы их высочеств с благодарностью кошки, лакающей подслащенный уксус. Герцог Савойский сделал три шага мне навстречу и произнес первый со времени отъезда графини ди Сан Себастьяно комплимент, обращенный к даме. Двор тут же начал перешептываться.

— Герцог упражняется в ожидании будущей супруги, — промолвил дон Габриель, — мы сами скоро в этом убедимся; наконец-то он опять стал молодым, а то ведь вел себя как старик.

Мой муж был ослеплен, голова у него пошла кругом. Повсюду говорили только обо мне, мое появление стало событием дня. Виктор Амедей удостоил меня чести, дважды пригласив на танец, и когда я в последний раз поклонилась ему в конце менуэта, он ответил мне с таким видом, что я задумалась. Позднее он признавался, что в тот день впервые ощутил признаки любви, вызвавшей столько шума в Европе.

С этого дня было признано, что я самая красивая женщина при дворе. Это провозгласили и повторяли на все лады. Я сама начинала верить, что так оно и есть. Господин ди Верруа был удивлен и, возможно, польщен таким триумфом, а моя свекровь напрасно теряла время, донимая его своими нравоучениями и придирками, — теперь он оказался хозяином положения.

После бала мы возвратились домой, но не одни: г-жа ди Верруа, освободившись от своих обязанностей, сопровождала нас; она опасалась последствий моего успеха. Я устала, хотела побыть одна и, поклонившись г-же ди Верруа, сделала прощальный жест мужу; он взял мою руку, поцеловал ее и удержал чуть больше, чем положено; когда я уходила к себе, он провожал меня взглядом, а его мать пыталась увести его под тем предлогом, что ей нужно показать ему важное письмо, — и это в три часа утра!

Свекровь легла спать спокойной, ведь долгие годы отделяли ее от первой молодости, если у нее вообще была первая молодость! На следующий день она забыла о том, что в мечтах можно зайти далеко и что препятствия вдвойне подогревают любовь.

Она поднялась в обычное время и вновь приступила к своим обязанностям при герцогине — словом, она предоставила нам свободу. Я уже писала, что ей пришлось долго раскаиваться в этом.

Марион вошла в мою комнату и раскрыла шторы; лучи солнца полились на мою кровать; я пришла в восторг, и, вместо первых слов, с моих губ сорвалось пение.

— О сударыня! Какая красота! — воскликнула моя служанка. — Взгляните на клумбу, роса просто переливается на цветах. Если вы еще чувствуете усталость, прогулка освежит вас.

— Ты права, Марион, я наброшу на домашнее платье батистовую накидку с капюшоном и немного пробегусь по аллеям.

И я быстро соскочила с кровати, закуталась в то, что попало под руку, и выбежала из комнаты, радуясь, как птичка, вырвавшаяся из клетки.

Под окнами у меня была разбита клумба, от нее тянулась грабовая аллея, а за ней была рощица, подрезанная и подстриженная по французской моде. Я отправилась прямо туда, чтобы посидеть в тени и поразвлечься в свое удовольствие. Обогнув рощу, я вдруг увидела г-на ди Верруа: он шел навстречу, не замечая меня. Не знаю почему, но я невольно покраснела; пожалуй, не совсем так: покраснела, сама того не замечая, ибо не сразу обнаружила, как горят мои щеки.

В первое мгновение я хотела отступить, чтобы он меня не увидел, как будто в чем-то была виновата и меня следовало побранить.

Он шел, опустив голову и свесив руки, и был похож на человека, который о чем-то глубоко задумался. Я наблюдала за ним сквозь листву, сердце мое колотилось! Он двигался медленно, но подходил все ближе; скоро он должен был пройти около меня. По-видимому, он меня не заметил; я протянула руку и дотронулась до него; он вздрогнул, как будто получил жестокий удар, и наши глаза встретились. Мы оба покраснели одновременно.

— Ах! Это вы, сударыня? — сказал он мне дрожащим голосом.

— Да, сударь, и вы тоже здесь!

Мы выглядели глупо, как и положено влюбленным. Милая, очаровательная глупость! О ней всегда жалеют, особенно когда возвращается разум, потерянный от любви.

Казалось, мы впервые увидели друг друга и обнаружили в себе то, чего не подозревали, и это произошло мгновенно. Тысячи мыслей проносились у нас в голове, нам хотелось поговорить, но мы замолчали, видимо потому, что слишком много должны были сказать друг другу. Мы пошли рядом, и я смотрела себе под ноги. Он, очевидно, смотрел на меня, но украдкой.

— Сударыня, — обратился он вдруг ко мне, как будто принял отчаянное решение, — вы были очень красивы вчера!

Как, оказывается, трудно говорить комплимент жене! Я ответила ему глубоким реверансом и поклоном головы, означавшим: "Вы слишком добры, сударь!"

Очередная глупость, но столь естественная и непреодолимая, что в таких обстоятельствах все попадают в эту ловушку.

— Но вы еще прекраснее сегодня, — продолжал он.

Вот почему я сказала вам, что он, очевидно, смотрел на меня.

На этот раз я не сделала реверанса, не сказала глупости — просто ничего не ответила: я была очарована. Наступила минута молчания. И снова г-н ди Верруа нарушил ее:

— Моя мать сегодня не вернется.

Это означало: "Мы свободны и можем не расставаться".

Я только того и хотела и самой лучезарной из улыбок подтвердила ему это.

— Не угодно ли вам прогуляться в карете до летней виллы? — неуверенно спросил он. — Вам нужно подышать свежим воздухом, а леса и сады так хороши в это время года.

— Охотно, но…

— Могу ли я надеяться, что вы окажете мне честь, позволив сопровождать вас?

— Если у вас нет других дел.

— О! Мы поедем сразу же после завтрака; я пойду распоряжусь. Вы согласны, не правда ли?

Я засмеялась как безумная и совершила этим детскую ошибку, из-за которой все чуть было не сорвалось. У меня еще не было ни опыта, ни хитрости для понимания того, что рядом с людьми, забывшими о своих цепях, не следует ими греметь: этот звон будит их, заставляет вспомнить о забытом.

— О! — воскликнула я. — Если госпожа ди Верруа узнает о нашей прогулке, она это не одобрит и, вернувшись из дворца, устроит нам настоящий скандал!

Мои слова были чем-то вроде ушата холодной воды, окатившего г-на ди Верруа; он отошел от меня, сильно побледнел и ничего не ответил на мою шутку. Только тогда я поняла, что натворила, и готова была откусить себе язык.

Он стоял так несколько минут и, может быть, простоял бы еще долго, если бы я не придумала одну уловку. Даже самые глупые и простодушные женщины инстинктом понимают, когда надо пустить в ход кокетство, чтобы закрепить свою победу. Я ловко набросила подол своего батистового халата на колючую ветку и шагнула вперед. Ткань порвалась; я попыталась отцепить ее и уколола руку, разумеется, слегка, но все же достаточно сильно, чтобы появилась капля крови и я получила право поднять крик.

Мой супруг обернулся.

— Видите, — сказала ему я, — я поранилась.

Ему пришлось посмотреть на меня, и этот взгляд оказался решающим в нашем положении и повлек за собой все остальное, ибо, взглянув на меня, он уже не мог опустить глаза. Он дотронулся до раненого пальца, дрожа, поднес его к губам и поцеловал, затем пожелал перевязать его своим носовым платком и готов был разорвать его на клочки, если б я ему это позволила.

После этого мать в очередной раз была забыта и я стала полной хозяйкой положения. К нему снова вернулась его уверенность. Он выглядел веселым, раскованным, без конца шутил. Проводив меня до моих покоев, он очень церемонно простился со мной, чтобы я могла заняться своим туалетом, а он — своим, но перед этим распорядился запрягать лошадей.

Я совершенно потеряла голову и очень радовалась; оставшись наедине со служанками, я захлопала в ладоши, кружась по комнате и болтая с Марион.

— Я еду с господином ди Верруа кататься по полям; свекровь не знает об этом и не узнает; мы будем одни, мы будем спокойны. Я постараюсь задержаться там до завтра, чтобы она, вернувшись домой, не нашла нас и стала разыскивать. Вы увидите, как это будет забавно! Расскажете, когда мы вернемся.

Я хотела лишь подшутить над г-жой ди Верруа, отомстить ей, но вместе с тем сердце мое сжималось, я испытывала незнакомое и приятное чувство, радость и боль, страх и надежду; я ждала… не знаю, чего, но чего-то ждала, чувствовала, что стою на пороге счастливой перемены в своей судьбе; г-н ди Верруа казался мне как никогда красивым, стройным, умным, особенно с той минуты, как он назвал меня красавицей. О! Какой чудный день мы проведем!..

Но препятствия продолжали возникать на моем пути; одна досадная случайность чуть не расстроила наши планы.

Неужели Небеса вознамерились разъединить нас навсегда?!

Доложили о приходе дяди г-на ди Верруа, аббата делла Скалья.

Наверно, сам черт рассказал ему о нашем замысле и он пришел, чтобы не допустить ее.

Он справился о г-же ди Верруа; ему ответили, что она у герцогини и весь день проведет с ней, выполняя свои обязанности при дворе.

Аббат увидел, что запрягают лошадей, и спросил, кто выезжает. Ему сказали, что приказ запрягать отдал г-н ди Верруа. Казалось, ответ удовлетворил его. Немного помедлив, он пришел в мои покои и попросил доложить о своем приходе.

Нетрудно догадаться, как не хотелось мне принимать его. Я велела сказать, что лежу в постели, очень страдаю от мигрени — мигрень всегда была спасительной соломинкой для женщин! — и нуждаюсь в абсолютном покое.

Я хотела как можно скорее выпроводить аббата, дрожа от страха, что он встретится с г-ном ди Верруа. Появление дяди могло воскресить в памяти моего мужа образ его матери, ибо аббат достойно представлял ее, и тогда — прощай мое влияние и моя власть! Прощай прогулка по полям и, главное, сладостные, чудные мгновения, которые я предвидела таинственной силой интуиции!

Не знаю, догадался ли аббат о своем поражении по моему ответу; страсть склонна сомневаться во всем и идет от догадки к догадке. Как бы то ни было, но несколько минут он ходил взад и вперед по моей прихожей.

Наконец, он ушел.

Я вздохнула с облегчением: мой супруг не встретился с ним.

Мы наспех позавтракали, каждый у себя; я едва притронулась к еде и стремглав бросилась в зал, где г-н ди Верруа уже меня ждал. На нем был красно-коричневый камзол с золотистым отливом и голубым витиеватым узором, белый пояс с жемчужной бахромой и парик, красивее которого не было во всей Савойе. Я была в обычном утреннем платье также небесно-голубого цвета, хотя мы не обмолвились и словом о том, как будем одеты. Поверх платья я набросила роскошную длинную накидку, поскольку по юроду нам предстояло ехать в карете с прозрачными стеклами. Я придерживалась правила — и герцог Савойский разделял мое мнение, — что без атрибутов, соответствующих нашему положению, никогда нельзя появляться простому народу, дабы ни у кого не возникало соблазна отказать нам в должном почтении.

Отнимите у Юпитера его золотистое облако — и кто станет поддерживать его?

Итак, мы выехали, как всегда нарядно одетые. Мы пересекли город, почти не разговаривая — слишком много людей смотрело на нас; мы же испытывали то чувство стыдливости, какое присуще первому чувству, всегда таящемуся, словно оно преступно.

Но в дела смертных часто вмешивается дьявол, и он во второй раз решил показать свои когти. В то мгновение, когда мы выезжали из городских ворот, чтобы направиться к нашей вилле, на дороге поднялись клубы пыли и показалась карета в сопровождении большой свиты верховых и слуг; народ с криками освобождал путь — это ехал его высочество герцог.

Супруг мой сразу вспомнил о матери: она конечно же находилась при герцогине, и снова заволновался.

— О! — сказал он мне, думая вслух. — Там моя мать!..

— Ну что за беда, сударь? Почему вы не можете подышать воздухом на этой дороге?

Он ничего не ответил и, как полагалось, вышел из кареты, чтобы приветствовать принца, проезжавшего мимо. Герцог Савойский освободил от этой обязанности дам; карета промчалась мимо нас как молния, и свекровь не заметила, что мы находились рядом; если бы она об этом догадалась, то, без сомнения, заставила бы остановиться свиту их высочеств, чтобы в свое удовольствие выбранить нас прямо на дороге.

Когда стих грохот колес и улеглась пыль, г-н ди Верруа спокойно вздохнул. Мы продолжили путь и постепенно стали вести себя свободнее друг с другом. Я смеялась, с трудом сдерживая восторг по поводу того, что мы так ловко провели нашего аргуса.

Ехали мы очень быстро; погода стояла великолепная, а места, проносившиеся мимо, казались просто волшебными. Что может быть лучше для счастья?

Когда тебе двадцать лет, жизнь кажется прекрасной. Она открылась нам тысячью чудес, засверкала всеми гранями, как волшебный кристалл, отражающий многоцветие солнечных лучей.

Увы! Лучи нередко гаснут, а кристалл разбивается, и от этого чуда остается лишь тусклый образ, смутное воспоминание.

Дом, куда мы ехали, был красив и уютен; он стоял у подножия горы, на берегу реки, был окружен густым лесом с высокими деревьями и благоухающими цветами — прекрасное место для того, чтобы укрыться в тени при жарком климате да еще в это время года. У г-на ди Верруа в каждом из его замков было достаточно слуг; он мог приехать в любое время без предупреждения и иметь все, что ему нужно, и никаких помех этому не было. Он тратил на содержание этих домов огромные средства, уходящие впустую, но по-другому поступать было невозможно.

В тот день мне достаточно было слово сказать, и нас уже ждал готовый обед и ужин. Я помню каждую мелочь, потому что для меня это был подлинный свадебный пир и, без сомнения, один из счастливейших вечеров в моей жизни.

XVIII

Я уже говорила, что наша вилла была расположена на берегу реки, у подножия горы, в прелестном месте, где было все: изумительный вид, чудесный воздух, волшебная природа. Прекрасная погода и солнце могли бы, наверное, оживить и мрамор. Никогда еще я не испытывала подобного ощущения.

Судя по всему, то же, что было со мной, происходило и с г-ном ди Верруа. Для него все было ново так же как для меня: если не считать некоторых шалостей с горничными и камеристками, он впервые оказался наедине с молодой, красивой женщиной высокого положения, женщиной, которой надо было понравиться, чтобы добиться ее, и эта женщина уже три года была его женой. Согласимся, что для любовных притязаний положение сложилось занимательное. Для начинающего это было счастьем.

Обед был подан очень быстро; в больших итальянских домах всегда имеются блюда, приготовленные на случай надобности (во Франции подобный обычай ввел герцог де Мазарини). В одном из замков на моих глазах произошло даже нечто поистине трогательное. Его хозяин за участие в заговоре или, скорее, за то, что выдал какую-то тайну королю Франции, был изгнан Виктором Амедеем из своих владений. Я не называю имени этого человека, потому что обещала герцогу тщательно скрывать его и не посмею нарушить клятву; упомянутый синьор еще жив, за его историей скрывается тайна, которая может погубить всю его семью, после чего она никогда не оправится; кроме того, у меня есть обязательства по отношению к этому дому, связанные с моими детьми.

Итак, этого синьора отправили в изгнание, но каждый день в обычные часы стол был накрыт, дворецкий и слуги подавали яства. Они ставили блюда на стол, минуту стояли в почтительнейшем молчании, как будто маркиз в самом деле присутствовал в комнате, затем убирали приборы, а еду раздавали бедным, наказывая им помолиться за его превосходительство; на следующий день все повторялось. Об этом рассказали герцогу Савойскому; он был так поражен, что очень скоро вернул изгнанника из ссылки, заявив, что такой хороший хозяин не может быть плохим слугой ему.

Возвращаюсь к нашему обеду. Перед тем как сесть за стол, мы гуляли; затем граф доставлял себе удовольствие показывать мне убранство дома, который я почти что не видела, ведь мы приезжали сюда только с г-жой ди Верруа, а это означает, что после реверансов нам приходилось неподвижно восседать в креслах, выслушивая комплименты — "представительствовали", как она это называла. Теперь я увидела картины — обязательную принадлежность любого итальянского дворца, великолепную мебель, серебряную посуду и драгоценности — настоящие сокровища; но, главное, я увидела комнату, обивка которой — венгерское кружево по розовой парчовой ткани — выглядела как новая.

— О! Эта спальня совсем не обветшала, потому что мой отец боялся ее, — с улыбкой сказал мне граф.

— Боялся, сударь? Но почему?

— Мой дед отделал ее так перед своей свадьбой для молодой и прекрасной графини делла Специя, в которую он был страстно влюблен.

— И что же?

— Накануне свадьбы здесь появилась очень старая женщина, пожелавшая осмотреть дом, и прежде всего брачные покои, якобы для того, чтобы прочесть молитвы и отогнать злые чары; дед разрешил ей это: он был слишком влюблен и потому доверчив. Старуха обошла дворец снизу доверху, произнося какие-то заклинания, бормоча какие-то слова, пока она не встретила радостного новобрачного, довольного своей судьбой и полагавшего, что он счастливейший человек на свете.

— И это вполне естественно, ведь он так любил свою красавицу-невесту.

— Да, но старуха посмотрела на него с жалостью и начала причитать: "Увы! Господи! Да как же это возможно!" — пока он не спросил, к чему относятся ее слова.

"К тому, что я вижу", — ответила она.

"И что же вы видите такое страшное?"

"Ваше несчастье, синьор, а вы его не заслужили".

"Мое несчастье! Мое несчастье, да еще сегодня? О! Этого не может быть".

"Может, и еще как! Вы не женитесь на обожаемой невесте и…"

"Я не женюсь на своей невесте, хотя уже завтра поведу ее к алтарю?"

"Нет, когда вы поедете за ней, вы ее не найдете, а эта прекрасная спальня…"

"Что? Проклятая ведьма! Эта спальня…"

"… послужит лишь неверной любви. Женщины, которые поселятся здесь, будут обманывать своих мужей".

Мой дед в ярости велел прогнать старуху.

На следующий день на рассвете он поспешил к графине, но она, переодевшись в пажа, уже успела упорхнуть со своим кузеном. В итоге эта красивая кровать, эти восхитительные украшения на туалетном столике и эта богатая мебель до сих пор никому не понадобились — настолько пугало моего деда и моего отца это предсказание. Тонкие батистовые простыни все еще застелены для неблагодарной графини делла Специя. Все осталось в том же состоянии, как было перед несостоявшейся свадьбой. Взгляните сами.

— Это любопытно, и я хочу занять эту комнату.

— Вы, сударыня? — очень взволнованно спросил он.

— Да, я не верю в предсказания и, между прочим, достаточно уверена в себе и в вас, чтобы их опровергнуть.

В эту минуту нам доложили, что обед подан. Мы спустились вниз. Трапеза прошла в молчании, как на свадьбе; нам нечего было сказать друг другу в присутствии людей, подававших нам; так что за столом мы сидели недолго: мне не терпелось встать со стула и продолжить прогулку, казавшуюся мне столь приятной. На этот раз мы сели в лодку и были похожи на школьников, сбежавших с урока и жаждущих испытать все что возможно, пока рядом нет наставника.

У г-на ди Верруа был прекрасный голос и музыкальный дар, свойственный всем итальянцам. Он запел песню венецианских гондольеров, какую они поют в лагунах. Много таких песен я слышала позднее во время путешествия в обществе Виктора Амедея, но редко их так прекрасно исполняли. Песня и покачивание лодки убаюкивали меня.

Я опустила голову на подушки, разложенные повсюду на турецкий манер, глаза мои закрылись, меня охватила нега; я не спала, но словно оторвалась от земли. Этот голос, что шепчет и повторяет так нежно слова любви на итальянском языке (этот язык сам по себе любовь и мелодия); запахи растений, купающихся в реке; благоухающие прибрежные заросли; ветви деревьев, усыпанные цветами и гирляндами ниспадающие к волнам реки; насекомые, с жужжанием порхающие вокруг нас; птички, прячущиеся в листве и, время от времени нарушая свой сон, оглашающие пространство гармоничными трелями; изнурительный летний зной и даже шум весел, рассекающих гладкие волны, — все восхищало меня, все наполняло неведомым блаженством, какого я не испытывала, пожалуй, с тех пор как поселилась в том мире, где все реально и где не бывает снов наяву, которые я предпочла бы назвать откровениями!

Мой супруг приблизился ко мне, коснулся губами моего уха и сказал… Что сказал? Не знаю… Но он говорил долго, и его слова проникали мне в сердце, наполняли его и оживляли, как роса оживляет цветы.

Я не отвечала — и слушала, слушала его. Его рука отыскала мою и сжала ее. Я прижалась к нему; наши слуги были далеко, на другом конце лодки; парчовые занавески скрывали нас от их взгляда, и мне был дарован первый поцелуй и то ощущение, которое невозможно забыть и пережить вновь. Среди всех невинных наслаждений это — самое мимолетное, но и самое сладостное из тех, что хочется получать и дарить!

Я не сказала об этом г-ну де Вольтеру, он посмеялся бы надо мною. В нынешний век вряд ли будет понятно, почему мы растрачивали нашу молодость на такие пустяки. Сегодня больше торопятся, живут широко. Эпоха Регентства излечила наше время от любовного томления: регент оказался отличным врачевателем подобных болезней. На мой взгляд, это беда, но я ничего не могу поделать, не могу вернуть нынешнему времени то, чего у него нет, а именно — утонченностей сердечных переживаний; нашему времени нужны лишь дела и уверенность, и для него наши грезы не стоят и шести денье. Но у каждого свой вкус. Для меня такие наслаждения всегда были дороже всех остальных радостей, и, вспоминая свои далекие юные годы, которыми, кстати, мне пришлось не слишком удачно распорядиться, я больше всего тоскую именно по этим сладостным мгновениям.

Спустилась ночь; настало время возвращаться в Турин к нашей чопорной жизни и таким тяжелым цепям. Господин ди Верруа смотрел на меня не отрываясь, а я не отводила глаз от него. И в голове у меня зародился план, свидетельствовавший, насколько я еще была маленькой девочкой; он предоставлял возможность подшутить над г-жой ди Верруа и в то же время обещал нам счастье.

— Друг мой, — сказала я (у меня хватило смелости сказать ему: "Друг мой"!), — а не остаться ли нам здесь на ужин?

— Вы так хотите? — с радостным и одновременно смущенным тоном переспросил он.

— Я была бы счастлива! Отдайте же распоряжения.

Приказы были тотчас даны и тотчас исполнены.

Для нас был накрыт стол, но не в парадной столовой, а в цветущей беседке; горели факелы, вдали играла музыка, воды По плескались у наших ног, отражая огни, — это было прелестно!

Мы пили лакрима-кристи из хрустальных бокалов, изготовленных из местных горных пород, а когда поднялись, закончив десерт, было уже одиннадцать часов. Слишком поздно для возвращения в Турин! Госпожа ди Верруа, наверное, уже спит или осталась во дворце; так зачем возвращаться? Нас потом побранят, только и всего. Так почему же не подарить себе драгоценные часы свободы и не продлить их как можно дольше?

Так мы думали про себя, ничего не произнося вслух, но понимали друг друга.

— А если остаться?! — воскликнули мы одновременно.

— Возможно ли это? — добавила я.

— А вы решитесь занять спальню бабушки? — ответил мне муж.

— Немедленно сделаю это.

Прекрасное венгерское кружево, золотые туалетные принадлежности, ангельское ложе впервые служили молодой женщине, невесте из дома ди Верруа. Увы! Приходится признать, что предсказание старухи оправдалось в полной мере. Если бы она солгала, эти мемуары не были бы написаны.

Что же мне предстоит рассказать? Абсолютно добродетельным женщинам почти нечего сказать о себе. Они интересуются другими людьми только в особых обстоятельствах, в зависимости от положения или обязанностей, дающих им возможность выведывать интересные тайны. Письма г-жи де Севинье были бы не настолько прелестны, если бы в них говорилось лишь о ней и о г-же де Гриньян, которую я всегда терпеть не могла. К счастью, у Людовика XIV были любовницы, у знатных дам — любовники, и она была полностью в курсе всех этих дел.

На следующий день нас разбудило послание от свекрови, пришедшей в бешенство. Она послала свою старшую служанку, пользовавшуюся ее полным доверием, выведать все, чем я занимаюсь, и проклинала должность, вынуждавшую ее оставаться при ее высочестве, не имея возможности убедиться своими глазами в том, чего она больше всего опасалась. Эта девушка, швейцарка по происхождению, называвшая себя мамзель Люс, сварливая по характеру и угрюмая с виду, была вполне достойной копией своей хозяйки, подражая ей в каждой черточке.

Марион ее терпеть не могла. В то утро она (мы взяли ее с собой), увидев посланницу, заявила, что пойдет узнать, проснулись ли господин граф и госпожа графиня и можно ли передать им письмо из дома.

— Проснулись! — подхватила Люс. — Разве они просыпаются одновременно? Такого с ними не случалось.

— Возможно, это случилось с ними сегодня, — ответила Марион с торжествующим видом. — Когда пребывают в одних покоях…

— Значит, господин граф находится в тех же покоях, что и госпожа графиня?

— Разве ему не полагается там быть?

— Прекрасно, дорогая, — ответила Люс, владевшая собой лучше, чем Марион, — уж нас с тобой это никак не касается, хозяева знают, что делают. Прошу тебя, посмотри, могут ли меня принять.

Марион не нашлась, что ответить. Она приехала с нами сюда, потому что выполняла обязанности камеристки: Бабетта, страдающая частыми недомоганиями, осталась дома. Мне надоели итальянки. Я брала их с собой только по соображениям этикета; они страшно досаждали мне, и я полагала, что они по приказу свекрови шпионили за мной, в чем вовсе не ошибалась.

Войдя в спальню, Марион осторожно отодвинула золотые занавески у ангельской кровати, очень мило поклонилась нам и сообщила:

— Госпожа вдовствующая графиня прислала узнать, как поживают ваши превосходительства. Мамзель Люс находится здесь по ее поручению.

О, сила любви! Мой супруг не испугался, а начал смеяться.

— Впустите мамзель Люс, Марион, чтобы она могла сказать моей матери, что никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо.

Мамзель Люс, желтее ленты на ее чепце, вошла и от удивления застыла как вкопанная.

— Господин граф!.. — бормотала она. — Госпожа графиня…

— … вдовствующая графиня! — подхватил мой муж, делая упор на первом слове. — Вдовствующая, мамзель Люс.

— Госпожа вдовствующая графиня, — повторила доверенная служанка с кислой, как простокваша, миной, — желает знать, хорошо ли ваши превосходительства провели ночь и почему они не возвратились вчера вечером в Турин; уж не состояние ли здоровья тому причиной?..

— Удовольствие тому причиной, мамзель Люс, и ничто другое, — ответила я. — Нам здесь было весело, и мы остались, вот и все. Передайте госпоже ди Верруа наши заверения в глубоком к ней почтении и скажите, что через… два-три дня мы непременно возвратимся в Турин.

— Однако, сударыня, ее высочество госпожа герцогиня не была предупреждена об этом.

— Я пошлю одного из дворян к госпоже герцогине, — перебил ее мой муж, в отсутствие матери ставший графом ди Верруа в полном смысле слова, — вам не о чем беспокоиться, мамзель Люс.

Я прикрыла лицо одеялом, поскольку умирала от желания засмеяться при виде того, как вытянулся нос у мамзель Люс. Мой супруг достиг в моих глазах высоты в тридцать локтей, как истукан Навуходоносора в Священном Писании. Мамзель Люс в полной растерянности попятилась, мысленно составляя отчет о нас, который должен был вызвать переворот в доме г-жи ди Верруа. Марион проводила ее, почти настежь распахнув дверь, и поклонилась с насмешливой иронией.

Взрывы нашего смеха раздались за спиной у мамзель Люс, окончательно приведя ее в отчаяние. Позже нам пришлось поплатиться за это; но разве молодость бывает предусмотрительна?

День промелькнул как сон, затем еще один и еще. Мы послали дворянина к их высочествам; г-же ди Верруа теперь нечего было сказать, поскольку герцогиня ответила нам, что ей было приятно узнать о нашей поездке на виллу Ла Смальта и что она разрешает нам пробыть там столько, сколько мы пожелаем.

Но, тем не менее, пришлось возвращаться, и не к себе д о м о й, а к вдовствующей графине, ибо все же власть полностью находилась в ее руках.

Довольная тем, что мне удалось завоевать мужа, я и не помышляла о том, чтобы отнять у нее эту власть, и это было большой ошибкой. Графиня не смогла бы удержать ее, как прежде, и, кто знает, быть может, г-н ди Верруа обрел бы счастье рядом со мной, а я несомненно не стала бы Царицей Сладострастия.

Свекровь встретила нас так, как будто ничего не произошло, только следила своим проницательным взглядом за малейшими нашими улыбками — она была слишком хитра, чтобы раскрыть свои темные замыслы и начать жаловаться. Она говорила только об обычных вещах: о женитьбе его высочества герцога, о туалетах принцессы, о возложенных на нее обязанностях — обо всем, наконец, кроме того, что ее беспокоило. Меня она все же спросила, не хотела ли бы я стать придворной дамой молодой герцогини:

— Если вас это устраивает, я добьюсь назначения. Принцесса — француженка и будет вам очень рада, я уверена, дайте только согласие.

Я отказалась наотрез. Дворцовое рабство, каким бы блестящим оно ни было, никогда меня не привлекало. Я не люблю никому прислуживать, предпочитаю, чтобы служили мне: и то и другое не подходит для принцев. Герцог Савойский долгое время был для меня только любовником, подобным другим. Как только он стал проявлять свою власть, я порвала узы, превращавшиеся в цепи.

Мы увидим это в дальнейшем. Вернемся же, если позволите, ко двору, с которым мы временно расстались, к женитьбе принца и ко всему тому, что произошло до или после этого события. Настало время поговорить о Викторе Амедее, рассказать о его характере, даже более необыкновенном, чем говорят, — характере, который грядущим историкам трудно будет себе представить. Я изучила его лучше, чем кто-либо, и вполне могу его описать, сделав это беспристрастно, ведь я была для графа подругой, советчицей, иногда он прислушивался ко мне; скажу все до конца: если бы он был жив, мне не было бы от него прощения.

Увы! Он опередил меня!..

XIX

Прежде чем говорить о герцоге Савойском, или, скорее, о первом короле Сардинии, следует упомянуть о человеке, о котором еще не было речи, хотя он заслуживает особого внимания незаурядностью своего характера и положения. Легко догадаться, что это принц Филиберто Амедео, глава родовой ветви Кариньяно и двоюродный брат Виктора Амедея.

Небо лишило его речи и слуха: бедный принц родился глухонемым; но Всевышний наделил его всеми другими талантами, и не будь этого недуга, он, без сомнения, стал бы одним из выдающихся людей своего века. Он обладал редкостным умом и необычайной прозорливостью и пользовался огромным доверием двоюродного брата, советовавшегося с ним, особенно в молодости, по всем вопросам, которые требовали тайны; достаточно было написать ему одно слово, остальное, как только его вводили в курс дела, он читал по глазам. Когда я приехала в Пьемонт, он был уже не молод, но я, тем не менее, хорошо узнала его. Его сын женился на моей дочери: это событие заставит нас вернуться к ним позднее.

Образование, полученное принцем в соответствии с распоряжениями его отца, принца Томмазо, было так хорошо продумано и обогатило столь плодородную почву, что Филиберто Амедео понимал почти все по движению губ и некоторым жестам. Я намеренно сказала о нем несколько слов перед тем, как перейти к Виктору Амедею, ибо принц Филиберто был причастен почти ко всем событиям, происходившим в начале правления его двоюродного брата. Вернемся же к главному герою моих мемуаров.

Виктор Амедей, едва получив корону, сделал вид, что не дорожит ею. С этого времени он решил играть определенную роль и скрывать свои мысли, что стало нормой для него. Принц был очень ловок и хитер, даже скрытен; другие говорят о его коварстве и вероломстве; он гордился тем, что его трудно разгадать, что он умеет таить свои замыслы, обманывать врагов и даже друзей. Притворяясь, что он люто ненавидит Людовика XIV, даже презирает короля за его частную жизнь, Виктор Амедей во всем подражал ему, даже в наименее похвальных делах. И не его вина, что ему не удалось сделать двор Турина во всем похожим на Версаль; он стремился к этому постоянно: сначала обзавелся собственной Монтеспан — ею была я, ну а его Менте — нон известна всем. У него был свой герцог Менский — им был мой сын; своя герцогиня Орлеанская — ее роль играла моя дочь. Монсеньером был его старший сын. Лишь одно он сделал, никому не подражая, — отрекся от престола, хотя потом не раз раскаивался в содеянном. Впрочем, наверное, он думал о Карле V. Он любил великие примеры.

Виктор Амедей на деле был довольно скуп, при всем том, что душой щедр и великодушен. На себя он не тратил даже то, что было положено ему по рангу. За исключением тех случаев, когда он хотел мне понравиться, представ передо мной во всем великолепии, принц одевался так просто, что это было несовместимо с его высоким положением. После моего отъезда он стал скуп до скаредности: носил, не снимая годами, одежду кофейного цвета, без золотой или серебряной отделки, грубую обувь, как у крестьянина, зимой — валяные чулки, летом — нитяные и никогда не надевал шелковых, даже в торжественных случаях. О кружеве он даже слышать не хотел, заявляя, что в его стране этот товар не делают и пришлось бы покупать его за границей. Для своих рубашек он не желал выбирать никакой другой ткани, кроме грубого льняного полотна, а украшали их батистовыми оборками, как у семинаристов.

Когда я делала ему замечания по этому поводу, он отвечал:

— Мое тело воспринимает только эту ткань.

Сталь шпаги, с помощью которой он так часто одерживал победы, была покрыта ржавчиной, и он не позволял начищать ее. Кроме того, чтобы не портить полы своего камзола, он велел обшить кожей ее рукоятку.

Он всегда носил одну и ту же трость с набалдашником из кокосового ореха, а единственная его табакерка была сделана из черепахи и украшена ободком из слоновой кости. Иногда у меня даже возникало желание подарить ему табакерку из простого дерева и сказать, что черепаховая коробочка излишне красива.

Он заботился только о двух деталях туалета: парике и шляпе. Его парик с косичкой был сделан из тщательнейшим образом отобранных и превосходно уложенных волос. Шляпа из тончайшего кастора, украшенная перьями и шитьем очень странно увенчивала его костюм, вовсе не сочетаясь с ним.

Выходя на прогулку, он облачался в голубой широкий балахон на случай дождливой погоды. Такая бесформенная одежда лишь прикрывает фигуру, ничуть ее не украшая.

У него был всего один домашний халат — из зеленой тафты, подбитый белой медвежьей шкурой, — он носил его и зимой и летом. Зимой шкуру пристегивали на внутренней стороне халата, летом — поверх его, и фигура герцога в этом наряде выглядела странно. Нередко в сильную жару он обливался потом в этом своем одеянии, но никак не желал с ним расставаться, несмотря на то что испытывал в нем настоящие муки.

Расходы на питание принца были строго определены и соответствовали затратам мелкого буржуа. В Турине они составляли десять луидоров в день, в загородных домах — пятнадцать, поскольку приходилось кормить министров, камергеров и посторонних. К тому же из экономии им без всякого стеснения приносили остатки еды с его стола, уже начатые блюда. Порой этой еды явно не хватало, и тогда к ней добавляли наспех приготовленное жаркое.

Король (к тому времени он уже стал им) шутил по этому поводу со своими сотрапезниками:

— Я плохо с вами обращаюсь, господа, но я ведь не Людовик Четырнадцатый: с меня нельзя спрашивать больше, чем я могу дать.

Его старший сын совсем не разделял этих склонностей, а ныне правящий король был еще более далек от них. Виктор Амедей находил это прискорбным.

— Вы полагаете, что бриллианты придадут вам больше блеска? — спрашивал он сыновей. — Неужели величие принца измеряется размерами его трат? Пусть ваш народ будет богат, пусть он будет счастлив, а сами носите ратиновый кафтан конюшего, и в нем вы затмите своим величием царей Индии со всеми их драгоценностями.

Утверждают, что нынешний король в конце концов уверовал в это; но его старший брат, которому был уготован столь печальный конец, так и не смирился с этим ратином и этим скудным рационом. В нем были поистине великие задатки, и, потеряв его, Пьемонт лишился многого.

Выдающиеся качества Виктора Амедея с блеском проявлялись как в мирное время, так и в периоды войны. Он был умелым управителем, тонким политиком и храбрым полководцем одновременно. В Европе герцог Савойский приобрел такое влияние, какого не мог добиться никто, кроме него. Он был в курсе всех закулисных интриг. Характеры, привычки, нравы всех государей, их любовниц, канцлеров и всех влиятельных людей были ему известны. Когда его дочь, будущая герцогиня Бургундская, столь достойная сожаления, уезжала во Францию, он наставлял ее, учил разбираться в сложных взаимоотношениях при французском дворе, словно прожил там целую вечность. Там она подчинила себе короля, г-жу де Ментенон и стала полновластной хозяйкой страны в то время, когда управлять ею было так трудно, и добилась всего этого благодаря советам короля, своего отца.

С доказательствами подобной проницательности Виктора Амедея и его глубокого знания людей я встречалась часто. В дальнейшем мы сможем познакомиться с ними поближе.

Как мы уже видели, князь делла Цистерна, воспитатель Виктора Амедея граф Прована, дон Габриель и даже принц ди Кариньяно не давали принцу ни дня покоя, уговаривая взять бразды правления в свои руки. Разумеется, он и сам жаждал этого, но, чтобы не обидеть госпожу герцогиню, хотел получить власть якобы под давлением, сделав вид, что вынужден подчиниться исключительно воле подданных и обстоятельствам. Каждое утро происходили бесконечные тайные совещания, и во время них герцог незаметно подсказывал собравшимся, как его следует уговаривать. Он выдвигал возражения для того, чтобы их отвергали, советовал тайком побеседовать с герцогиней-матерью и смиренно воспринимал ее ответы.

Граф де ла Тур, один из ближайших его приближенных, человек пылкого ума, безудержной и безрассудной храбрости, провел несколько часов на таком совещании у своего молодого повелителя и, уходя, сказал князю делла Цистерна:

— Я вижу, его надо заставить, подтолкнуть, и поверьте мне, я сделаю это завтра же.

Вместе они отправились в Риволи и составили циркулярное письмо, адресованное государственным министрам, знатным вельможам, генералам, комендантам военных крепостей; письмо уведомляло их, что с такого-то дня герцог возлагает на себя права, принадлежащие ему по рождению и возрасту.

Затем они, торжествуя, вернулись во дворец с документом в руках и принесли его принцу на подпись. Он ждал их с нетерпением, но, тем не менее, прежде чем сдаться, выдвинул тысячу возражений.

— А моя мать? — без конца повторял он. — А моя мать? Я не могу нанести ей такую обиду, она будет страдать. Я ее знаю.

— Только и всего? — бесцеремонно перебил его дон Габриель. — Я пойду к госпоже герцогине и вернусь, получив согласие; я тоже хорошо ее знаю.

И действительно, он бросился к ней. Госпожа регентша выслушала его совершенно невозмутимо, и, какая бы буря ни бушевала в ее сердце, она все же позволила дону Габриелю закончить его утомительную речь.

— Мой сын желает царствовать, — сказала она, — и не осмеливается объявить мне о своем желании. Его подданные взывают к нему, а он, боясь причинить мне боль, не решается удовлетворить их просьбу. Вы правы, сударь, утверждая, что знаете меня лучше, чем они, но я сумею привести всех к согласию, и немедленно.

Она взяла в руки перо и написала сыну письмо, настоящий шедевр тонкого ума и бескорыстия. Я долго хранила его, но герцог Савойский велел вернуть ему это послание. Сегодня оно могло бы стать историческим документом, и я вдвойне раздосадована его поступком. Герцогиня составила письмо, не отрывая пера от бумаги, и даже не перечитала его.

Она написала, что они оба подошли к тому возрасту, когда ему положено править, а ей — заняться своим пошатнувшимся здоровьем. Герцогиня просила сына без промедления предоставить ей отдых, умоляла разрешить ей оставить государственные дела, которыми она так долго занималась от его имени в надежде, что настанет тот желанный день, когда она сможет передать ему бразды правления.

Может ли быть что-нибудь трогательнее, смиреннее таких чувств, что-нибудь возвышеннее подобных рассуждений?

Дон Габриель возвратился с победой. Заговор удался, Виктор Амедей вступал во владение короной своих предков.

— Вы этого хотите, господа, а моя мать это требует, поэтому я даю согласие. Если б только я мог править так же блистательно, как она, и сделать моих подданных такими же счастливыми, какими они были под ее властью! Таковы мои желания, и да осуществит их Всевышний!

В то время я была уже в Турине. Помню, какое впечатление произвела эта новость на мою свекровь, как она была недовольна, ведь с удалением герцогини отдел пришел конец и ее могуществу. Она сочла герцога Савойского крайне неблагодарным и дерзким, оттого что он посмел занять место государыни, на протяжении стольких лет окружавшей его заботой и вниманием.

Она громко сетовала, оставаясь с нами наедине, но в присутствии посторонних никак не проявляла своего отношения к поступку герцога.

Мой супруг, еще не освободившийся от материнской опеки, подобно молодому принцу, не решался отвечать ей, но очень хотел последовать примеру герцога и сбросить свое иго.

Госпожа ди Верруа была безутешной. Сама мысль о том, что у молодой герцогини появится своя придворная дама, а сама она будет отодвинута на второй план вместе с герцогиней-матерью, выводила ее из себя. Вот почему свекровь так хотела, чтобы я заняла место придворной дамы: тогда она сохранила бы свою власть и через меня по-прежнему управляла бы всем.

Но, будучи еще почти ребенком, я разобралась во всем и не захотела попасть в эту ловушку.

Как только принц станет повелителем в своей стране и решит жениться, герцогине-матери не останется ничего, кроме богоугодных дел при дворе. Она достаточно хорошо знала своего сына и понимала, что впредь он не допустит ее вмешательства в его дела. У нее хватило мудрости удалиться по собственной воле в надежде, что он когда-нибудь обратится к ней за советом, как он и делал, но исключительно в тех случаях, когда был абсолютно уверен, что поступит по-своему.

Я уже упоминала о женитьбе Виктора Амедея на принцессе Анне Марии Орлеанской.

Не пристало мне давать ей оценки, поэтому скажу о ней очень коротко, слишком уж щекотливо мое положение, и вовсе не потому, что я недостаточно чтила ее или причинила ей какие-то другие неприятности, помимо любовных отношений с ее мужем. Я знаю, что она не ставила мне в вину это похищение ее прав, ибо не очень дорожила его любовью и не жалела об утраченной власти.

Тоскуя по Франции и своей семье, она по-настоящему любила в Савойе только своих детей. Появившись при дворе, она была добра и предупредительна со мной, желала, чтобы я всегда находилась при ней, и мы проводили бесконечные часы в беседах о Версале, Париже, Сен-Клу, французском дворе наконец, где я из-за своего юного возраста не бывала, но, тем не менее, все происходящее там мне было известно от родителей и друзей. Кроме того, я имела честь довольно часто посещать Пале-Рояль и играть с дочерьми Месье; младшая из них стала герцогиней Савойской; старшая вышла замуж за короля Испании, но брак этот — увы! — несмотря на величайшие выгоды такого союза, не принес ей счастья.

Браки французских принцесс с иностранными государями всегда были чреваты большими сложностями.

Обе дочери Месье надеялись выйти замуж за дофина; они вбили себе это в голову, обе втайне любили его, скрывая свои чувства друг от друга. Бедная королева Испании целый месяц валялась в ногах у Людовика XIV, умоляя не посылать ее в Испанию и не обрекать на пытку ненавистного замужества.

— На что вы жалуетесь, мадам? — отвечал он ей. — Большего я не сделал бы и для собственной дочери.

— Конечно нет, государь, но вы могли бы сделать больше для племянницы.

Будущая герцогиня Савойская была не меньше, а может быть, и больше, опечалена предстоящим браком, ибо Савойя — это не Испания. В свое время она признавалась мне в этом, умоляя стать ее придворной дамой. Я отказалась и впоследствии была очень рада этому. То, что произошло, все равно бы случилось, и я считала бы себя виноватой в том, что злоупотребила доверием той, которой должна была служить, а это похоже на домашнюю кражу.

Принцесса была не так красива, как королева Испании. Однако она унаследовала от бедной госпожи Генриетты прелесть и грациозность. Она танцевала лучше всех, пела трогательно и нежно, интонация ее речи, особенно когда она говорила по-итальянски, проникала в самое сердце. Ее августейший супруг был к ней безразличен, для него она оказалась слишком доброй и простодушной. Принцесса воспринимала его слишком прямолинейно. А он, привыкший все усложнять, не верил в искренность окружающих и выискивал скрытый смысл в самых обыкновенных словах; по этой и тысяче других причин их брак не был счастливым.

Тем не менее принцесса родила шестерых детей. Но, за исключением ныне здравствующего короля, все они умерли в юном возрасте.

XX

Я, кажется, уже говорила, что герцог Савойский питал к Людовику XIV довольно странные чувства. Он поневоле восхищался им, что не мешало ему всеми возможными способами вредить французскому королю; он больше тяготел к Австрийскому дому, желал его возвышения и ослабления французского монарха; признаюсь, я нередко думала, что его восхищение Людовиком граничит с ревностью.

Как вам уже известно, я была одной из приближенных дам обеих герцогинь, поэтому часто встречалась с герцогом Савойским в их покоях. В то время у него не было любовницы, вследствие чего он много времени проводил в обществе жены и матери. Никому не уделяя особого внимания, он все же стал отдавать предпочтение мне.

Его тяготение к моей персоне пока еще не было заметно, никто ничего не подозревал, я сама не осмеливалась признаться себе в этом, каким-то инстинктом угадывая созревающее в нем чувство.

Мы говорили о венецианских развлечениях, о карнавале, о роскошных нарядах и увеселениях, которые там можно будет увидеть.

— Я тоже собираюсь принять в этом участие, — сказал вдруг герцог Савойский.

— Вы, сын мой? — удивилась герцогиня.

— Да, сударыня, разве мне в моем возрасте не положено немного развлечься?

— Я вовсе не хочу сказать, что вам это запрещено, однако ваше участие будет выглядеть странно, не увидят ли за этим какую-то политическую цель?

— Политическую цель, сударыня, усматривают во всех поступках государей, и было бы глупо обращать внимание на подобные подозрения.

— Но, сын мой, если бы король Франции…

— Сударыня, король Франции не может помешать мне пойти на бал, я же не мешаю ему ходить на исповедь и обольщать госпожу де Ментенон. Вы забываете, что вы уже давно не мадемуазель де Немур, а мать герцога Савойского, который намерен заставить Европу считаться с ним. Итак, милые дамы, кто из вас готов поддаться соблазну, обещанному венецианскими вельможами? Кто поедет со мной?

— Я, если вам будет угодно, — ответила молодая герцогиня.

— Само собой разумеется, сударыня, поскольку я там буду; но кто из ваших дам?

Герцогиня обернулась ко мне:

— Госпожа ди Верруа, готовы ли вы сопровождать меня?

В свою очередь я обернулась к свекрови, вызвав смех всех присутствующих, и затем ответила:

— С большим удовольствием, сударыня, но…

— Кто же может помешать вам, если вы так этого хотите? — сухо заметила вдовствующая графиня. — Неужели мой сын и я можем быть настолько неблагодарны, что не оценим чести, оказанной нам его высочеством?

— Так я поеду, сударыня! О, какое счастье!

Госпожа ди Верруа чуть не испепелила меня взглядом.

Своим детским восторгом я слишком явно обнаружила рабскую зависимость от свекрови, но не обратила на это особого внимания, и весь этот день был окрашен ожидавшей меня радостью. Однако по возвращении домой мне пришлось выслушать настоящую отповедь:

— Вы поедете одна, сударыня; мой сын останется здесь. Его высочество не предложил ему сопровождать его. Вам придется самой следить за своим поведением и постараться не уронить достоинства, приличествующего вашему положению.

Я ответила лишь реверансом. Это был единственный способ избежать ответа, когда я не хотела ничего говорить. Господин ди Верруа в таких случаях просто отмалчивался.

Через три дня после этого разговора мы уже были на пути в Венецию. Приготовления герцога Савойского никогда не отнимали большего времени.

Госпожа герцогиня взяла с собой пять или шесть молодых дам, однако свита была скромной, и по столь бедному выезду никто бы не догадался, что некий монарх собрался посетить некую республику. Последнего из венецианских патрициев обычно сопровождала более пышная свита.

В пути все развеселились, я же была грустна. Отсутствие свекрови не возместило мне разлуки с мужем. Но, проехав несколько льё, я почувствовала, что печаль моя рассеивается.

Мы приехали в Венецию прекрасным февральским утром и остановились в резиденции посла его высочества, великолепно принявшего нас.

В тот же вечер было решено отправиться в масках на площадь Святого Марка.

— Милые дамы, — сказал нам принц, — мы прибыли сюда, чтобы развлечься, и будем веселиться от души. Что касается меня, то я собираюсь задирать всех и призываю вас делать то же самое. Сударь, — добавил он, обратившись к послу Франции, поспешившему приехать, чтобы приветствовать принцессу, — предложите свою руку госпоже герцогине Савойской. Я хочу, чтобы все знали, насколько я высоко чту родственные связи с его величеством Людовиком Четырнадцатым и насколько стремлюсь упрочить этот союз.

Господин д’Аво был искусным дипломатом; его не обманули комплименты герцога: за ними он угадал тайные замыслы или, по меньшей мере, заподозрил их; с тех пор между ними началась борьба.

Мы поплыли в гондоле к площади Святого Марка, где очень скоро толпа людей, одетых в черные и разноцветные костюмы, ошеломила нас, не привыкших к такому оживлению.

Его высочество пришли приветствовать от имени дожа и Светлейшей республики; таким образом, о его прибытии стало известно, и агенты инквизиции уже окружили нас.

Виктор Амедей долгое время оставался рядом с герцогиней и послом; затем он начал приставать к некоторым маскам, но ничего из этого не получилось. Ему весьма достойно отвечали, как будто знали, кто он такой. Герцога это стало раздражать; кроме того, его выводил из себя граф д’Аво, не спускавший с него глаз. Сделав вид, что ему весело и он развлекается, Виктор Амедей взял меня за руку и отвел чуть подальше.

— Сударыня, — сказал он мне, — будучи француженкой, не сумеете ли вы переключить взгляды господина д’Аво с меня на что-то другое? Я приехал в Венецию вовсе не для того, чтобы не иметь возможности побеседовать хотя бы с одной дамой; ничуть не пренебрегая герцогиней, я все же горю желанием узнать, так ли остроумны патрицианки, как о них говорят.

— Кто смеет мешать вам, ваша светлость? Насколько мне известно, граф д’Аво не ваш духовник?

— Нет, но во Франции теперь очень щепетильны в таких делах, и если он воспримет шутку как неверность, прославленный дядюшка моей жены сможет упрекнуть меня в этом. Все сказанное должно остаться между нами, госпожа ди Верруа, я прошу вас о дружеской услуге.

Глаза графа д’Аво изучали меня, точнее, пытались прочесть мои мысли. Мне казалось, что я непроницаема, а доверие государя переполняло меня гордостью.

Мы провели на улице всю ночь; Виктор Амедей все сильнее распалялся, приставал к коломбинам и арлекинам, попадавшимся по пути, и позволял себе некоторые вольности.

Перед наступлением утра явился посланец дожа и сообщил, что в Герцогском дворце накрыт стол для его высочества, поскольку по местному обычаю Республика берет на себя все расходы по приему коронованных гостей.

— Но я еще не встречался с дожем, — сказал принц г-ну д’Аво.

— Ваше высочество его и не увидит. Вам станут подавать в комнате, где, возможно, будут находиться один из проведиторов, или Messere Grande[9], и несколько патрициев; прием будет по-королевски пышным, вам предложат самые изысканные кушанья, самые свежие овощи и фрукты из всех стран и в неограниченном количестве; такое можно встретить только в Венеции, но надоедать вам не будут. Здесь все делается тихо и в тайне: вам будет казаться, что вы одни, но два десятка глаз будут следить за вами, а два десятка ушей слушать каждое произнесенное вами слово. Что касается дожа, то вы увидите его во время церемонии, предусматривающей такие правила этикета и такие сложности, каких вы не встретите даже при дворе моего повелителя короля Франции. Вы находитесь здесь инкогнито, в качестве путешественника. Поэтому вас будут принимать, как здесь говорят, по обычному чину. Но с какой помпой встречали бы вас, явись вы в Венецию с короной на голове и в окружении гвардейцев!

— Неужели эти благородные купцы так богаты?

— Они благороднее принцев, оборотливее евреев, у них больше сокровищ, чем в самой Индии! Нужно пожить в Венеции, чтобы понять ее.

— К несчастью, у меня на это нет времени, — с сожалением ответил принц.

Господин д’Аво многозначительно посмотрел на герцога, давая понять, что вовсе не верит в его сожаления.

Наконец мы вошли в великолепный и необыкновенный Дворец дожей, поднялись по лестнице Гигантов, прошли мимо пастей львов, куда бросают доносы для Совета Десяти (от одной мысли о них по телу пробегает дрожь). Я до сих пор не могу избавиться от ощущения страха при воспоминании об этом ужасном городе, где все известно, где, даже закрывшись в своей комнате, никто не решается думать по-своему. Не могу без дрожи вспоминать и о наглухо закрытых черных гондолах, перевозящих неизвестно что и плывущих неизвестно куда. Мне слышатся жалобные крики перевозчиков на каждом канале, когда пути их пересекаются, вижу сыщиков, которые приходят и вдруг арестовывают вас прямо на балу, в разгар праздника от имени его высочества дожа и Светлейшей республик и, а также темницы, о которых до сих пор почти ничего не известно, кроме одного: в них попадают, но из них никогда не выходят — это смерть. Несмотря на все очарование этого края, я бы не хотела там жить.

Мне незачем приводить полный отчет о нашем путешествии в Венецию, о приеме, оказанном дожем и догарессой их королевским высочествам. Это отняло бы слишком много времени и вышло бы за рамки моего повествования. Только два факта достойны упоминания, и я перехожу к ним.

Первый — чисто политического свойства, однако сегодня я могу об этом рассказать: последствий можно уже не опасаться. Герцог Савойский провел в Венеции несколько встреч с представителями Аугсбургской лиги, с которой он сумел вступить в контакт, несмотря на двойную слежку — со стороны и дожа, и посла Франции. Маска и карнавал послужили герцогу великолепным прикрытием.

Лишь намного позже я узнала, какую роль невольно играли герцогиня и я в этой комедии. Однажды вечером мы отвлекали д’Аво, пока герцог в маске и костюме лакея шел следом за нами в сопровождении двух посланцев Лиги, переодетых таким же образом; более двух часов мы кружили с этим эскортом около театров и кукольных балаганов на площади Святого Марка. В это время князь делла Цистерна, точно такого же роста, как герцог, закутавшись в его плащ, заигрывал на наших глазах с масками. Он не разговаривал с нами и делал вид, что не имеет отношения к нашей компании, — чтобы поразвлечься от души, как объявил он нам, уходя.

Мы обманулись так же, как посол. Но позднее он узнал правду, и вы увидите, каковы были последствия этого открытия.

Другой факт был более странным и непонятным. Я расскажу о нем прежде всего по этим причинам, а также потому, что характер герцога Савойского предстал тут совсем в новом свете: таким он никому не был известен.

Этот человек глубокого ума, тонкий политик и храбрый воин оказался доверчивым, как ребенок, и подверженным самым смешным суевериям. Он ничего не делал в пятницу, если только его не принуждали; никогда не ступал с левой ноги, бледнел, заметив крупинку соли на столе, верил в колдовство и колдунов. И во многих жизненных обстоятельствах он оказывался под их влиянием.

Историю такого рода я и собираюсь вам рассказать. Она сохранилась в моей памяти вопреки моему желанию, и до сих пор я не могу изгнать ее из моих мыслей. Это и в самом деле странная параллель.

Я уже говорила, что принц стал уделять мне некоторое внимание; во время путешествия, казалось, его занимали другие мысли, и в первые две недели особое отношение ко мне никак не проявлялось.

Однажды вечером мы катались в открытой гондоле вместе с догарессой, а после этого собирались сесть за стол; неожиданно пришел герцог, которого мы не видели с утра.

Он выглядел озабоченным, хмурил брови, не замечая этого, совсем не разговаривал, а по окончании ужина ушел к себе, так ничего и не сказав, чего с ним никогда не случалось.

— Что с монсиньором? — задала довольно глупый вопрос глупая придворная дама герцогини.

— Наверное, влюбился в бесчеловечную красавицу, а та посмеялась над ним и покинула в решающую минуту, — шутливо ответила принцесса.

Она совсем не была ревнива.

— Видимо, побывал в Гетто или на набережной Скьявони, — подхватил молодой Контарини, самый ветреный из всех венецианских ветреников.

— И зачем же, сударь? — спросил г-н д’Аво, поедая глазами этого вертопраха.

— Клянусь честью, господин посол, Совет Десяти и вы знаете это лучше меня, потому что сами устраиваете за ним слежку каждый день.

Всем присутствующим было от чего прийти в замешательство.

Так и случилось.

Все, за исключением г-на д’Аво, буквально остолбенели. Он же был слишком опытен и слишком умел владеть собой, чтобы смешаться.

— И в самом деле, сударь, — ответил он с самым непринужденным видом, — не знаю, давал ли Совет Десяти такое поручение вам; но я бы, например, не осмелился этого делать. Вы слишком нуждаетесь в том, чтобы шпионили за вами, как мне кажется, ведь слово "шпионить" стало очень модным в этой стране.

— Что? За герцогом Савойским не следят в Гетто и на набережной Скьявони? Это было бы слишком, господин посол. Мой отец вчера так и сказал по секрету проведитору, который, заметив мое присутствие, знаком остановил его.

— О сударь, если бы мне пришлось держать пари, я бы поспорил, что ничего подобного нет, тем более что ваш отец сказал это проведитору, не заметив, что вы его слышали, как будто в Венеции можно что-то не заметить!

На этом дело и кончилось, что не помешало каждому задуматься об услышанном. Постепенно все разошлись.

Войдя в свои покои, я увидела Марион, с таинственным видом ожидавшую меня. Она приложила палец к губам и пригласила меня проследовать за ней в ее комнатушку, расположенную на антресолях. У порога она очень тихо сказала мне:

— Госпожа, его высочество монсиньор герцог ждет вас здесь уже давно.

— Меня?

— Да, госпожа, он приказал мне стоять у двери, когда я приведу вас. Входите же быстрее, прошу вас, уже поздно.

Я удивилась и в полном замешательстве вошла в комнату.

Герцог встал при моем появлении. До этого он сидел за столом, подперев голову рукой.

— Сударыня, — обратился он ко мне, — не удивляйтесь тому, о чем я вас попрошу. Я нисколько не сомневаюсь в вашей преданности нашему дому, но жду от вас доказательства. Не угодно ли вам завтра в маске и переодетой сопровождать меня туда, куда я пожелаю вас отвести?

— Ваша светлость, не знаю, так ли я вас поняла, но мне кажется…

— Ничего не бойтесь, сударыня, вы будете в безопасности и под моей защитой, клянусь честью, ничего не будет сказано или сделано такого, что может оскорбить вас.

— По правде сказать, ваша светлость…

— Соглашайтесь, сударыня, соглашайтесь: речь идет о чрезвычайно серьезных делах, об интересах государства и моем счастье. Никто в мире не узнает об этом, верьте мне.

Уговорить меня было нелегко; но он настаивал, пока не добился от меня клятвы.

Было условлено, что на следующий день я скажусь больной, останусь в своей комнате, а с наступлением ночи оденусь и пойду в маске к потайному выходу из дворца, где он будет ждать меня. Остальное касалось только его.

Понятно, что всю ночь и весь день я волновалась. Но больше всего меня мучило любопытство, очень мучило. Я вовсе не испытывала никакого влечения к герцогу, но он достаточно ясно дал мне понять, что интересуется мною, и я этого боялась. В тот день мы беседовали как обычно и я бы забыла о своем мнимом недомогании, если б он не напомнил мне о нем своим красноречивым взглядом. Мы с рассвета находились в церкви, прослушали проповедь и всю службу. Я притворилась, что очень устала и отказалась от прогулки.

Виктор Амедей был точен, я — тоже; он уже ждал меня и протянул руку, я протянула свою. Мы отправились в путь, не говоря ни слова; за нами шел старый камердинер герцога, никогда не расстававшийся с ним.

Миновав два-три мрачных прохода, мы подошли к узкому и темному каналу, где тут же появилась гондола. Мы сели в нее, по-прежнему молча. Герцог сделал мне знак, и я села рядом с ним; вскоре наша гондола уже рассекала волны со скоростью молнии, пронзающей тучу. У меня чуть дыхание не перехватило.

Но поездка длилась недолго; гондола остановилась, и лакей, отдернув занавеску, тихим голосом произнес:

— Монсиньор, мы прибыли.

Часть вторая

I

Мы сошли на берег, так же как и садились в гондолу, в полном молчании. В этом узком и темном, как подземелье, канале вода ударялась о громадную черную стену с единственной дверью, стоявшей между двумя грязными опорами с обеих ее сторон. Казалось, мы находимся за тысячу льё от сверкающей площади Святого Марка, заполненной толпами людей и светом; грохот музыкальных инструментов и громкие голоса сюда почти не доносились, лишь время от времени нарушая тишин> в этом уединенном месте.

После того как Беппо постучал условным стуком в дверь, она открылась. Мы вошли в коридор, еле освещенный коптящей лампой. Надо было быть шестнадцатилетней, быть Жанной д’Альбер, которую так притесняли и держали взаперти после ее мнимого превращения в графиню ди Верруа, чтобы позволить молодому принцу увести себя в подобную трущобу. До сих пор не могу понять, как я могла на это согласиться.

Я и в самом деле немного испугалась, хотя всегда была смелой, но быстро заставила себя успокоиться и последовала за его высочеством, а он шел впереди с уверенностью человека, знающего дорогу.

Невозможно описать, что это было за жилище. Отовсюду, сверху донизу, текло, стены были зеленоватыми, поросшими мхом; ступать приходилось по какой-то скользкой грязи. Я была вынуждена опереться на руку его высочества, когда он протянул ее мне.

В конце коридора находилась другая дверь, наполовину прогнившая и с огромными щелями. Она открылась на шум наших шагов, и перед нами предстал седобородый старик, закутанный в длинное зеленое платье. Он сказал принцу несколько слов на неизвестном мне языке, и герцог ответил ему что-то, показав на меня. Старик поднес к моему лицу лампу, которую он держал в руке, и, увидев на моем лице маску, явно рассердился. В гневе он обернулся к принцу, и тот стал очень смиренно объяснять ему что-то: я поняла, что герцог оправдывается. Старик в нетерпении постукивал ногой, словно не желая ничего слышать, и герцог Савойский, поколебавшись, повернулся ко мне.

— Простите меня, сударыня, — сказал он, — но я прошу вас снять маску; этот ученый человек должен увидеть ваше лицо и запомнить его, прежде чем он допустит вас в свое жилище.

С первой секунды как я вошла в эту жалкую лачугу, меня охватил страх. Внушительный вид старца только усиливал его. Так же бесконечно напуганная, как перед этим была доверчива, я дошла до того, что стала бояться за свою жизнь.

Я была наслышана о магах, которым для совершения колдовских ритуалов нужна кровь молодой женщины, и задрожала как листок, а просьба снять маску еще больше ужаснула меня.

— Мони… — пробормотала я.

Герцог не дал мне времени произнести слово до конца:

— Вам здесь нечего бояться, сударыня, защитой вам — моя честь, а лабораторию этого ученого не посещают ни дьявол, ни венецианские патриции; и главное, когда я нахожусь здесь, вы спокойно можете снять маску.

Я все еще колебалась; но, уступив новой просьбе, сняла ее. Старик снова поднял лампу и долго рассматривал меня, а я заливалась краской под его взглядом; затем он улыбнулся, сказав по-итальянски, наверное, в шутку:

— Bebe![10]

И что это была за улыбка! Два ряда белоснежных, как офицерский жемчуг, зубов! А какая ирония! Какой сарказм! Какая высокомерная насмешка в уголках поджатых и красных, как кораллы, губ! Не знаю, как мог Виктор Амедей позволить завлечь себя такому человеку. Однако с этой минуты я уже ничего не боялась.

Мы вошли в огромную и очень неопрятную комнату, заполненную образчиками самых разных вещей, от бриллиантов до мусора. Здесь валялись драгоценные камни, оружие, картины, ткани, набитые соломой чучела зверей, статуи, бродили какие-то животные, повсюду была разбросана фаянсовая и хрустальная посуда, разрозненная серебряная утварь, тряпки, ордена — все что угодно. Из углов, куда не проникал свет, доносился невероятный шум, уж не знаю, что за существа там копошились.

Мы подошли к покосившемуся столу, около которого стояли три табуретки, лоснившиеся от старости. Наш хозяин поставил на стол лампу и знаком предложил нам сесть.

Разговор продолжался на незнакомом языке, о котором я уже упоминала. Ученый говорил много. Герцог Савойский слушал, спрашивал, иногда соглашался. Впоследствии я узнала, что они говорили на греческом. У принца были большие способности к языкам, и он владел чужими так же хорошо, как родным.

Наступила моя очередь: колдун взял мою ладонь, несмотря на мое легкое сопротивление, разжал ее, долго рассматривал и, казалось, внимательно изучал. Он обратил внимание своего ученика, сгорающего от нетерпения и любопытства, на некоторые линии. Затем он пошел и принес что-то вроде дохлой каменной куницы и заставил меня дотронуться до ее головы. После этого он стал рассматривать ее внутренности, изучать ее кишки, сердце, глаза, написал какие-то кабалистические знаки и, повернувшись к герцогу Савойскому и показав ему на герб Франции, висевший на стене, сказал, но теперь уже на чистом французском языке:

— Несмотря ни на что, вы туда вернетесь.

Принц ничего не ответил.

Более двух часов продолжалось это обсуждение, в котором я ничего не понимала, хотя была его предметом и целью. Когда они исчерпали тему, мы поднялись, и герцог, обратившись ко мне, заговорил на доступном моему пониманию языке:

— Я никогда не забуду о проявленной вами любезности и доброте, сударыня, — сказал он, — и теперь жду от вас одного: полного молчания о том, что здесь происходило. Сами того не подозревая, вы оказали большую услугу Савойе.

— Юная дама, — добавил по-французски прорицатель, — не желаете ли вы узнать свою судьбу?

— Да, если ей суждено быть счастливой.

— Она будет счастливой и злополучной, как все в этом мире, но все же скорее счастливой: вы родились под особой звездой и не избежите своей участи. Вам придется поневоле стать такой, какой вы не хотели бы быть. Вы будете вынуждены покинуть тех, кого любите, и согласитесь жить совсем не так, как вам следовало бы. Я хочу сделать вам подарок, и подарок бесценный, какого никто другой не сможет вам предложить. Возьмите вот этот пакетик с порошком и храните его больше чем собственные глаза, ибо в нем заключена прежде всего ваша собственная жизнь, а также жизнь ребенка — вы спасете его от яда, который убьет целую семью. Этот ребенок будет самым дорогим и необходимым существом для всего мира, и, не будь вас, он исчез бы так же, как все его близкие. Храните хорошенько этот порошок, слышите?

С неохотой и боязнью я взяла бумажный пакетик, положила его в карман и пошла за герцогом Савойским, который повлек меня за собой, повторяя, что он никогда не забудет огромной услуги, оказанной ему и его государству.

Я была совершенно ошеломлена, поражена, не знала, что отвечать, и машинально сжимала в руке чудесное противоядие; мы уже подошли к каналу, а я так и не произнесла ни слова в ответ моему царственному спутнику.

У дома предсказателя не было видно ни души, на канале — полная тишина; глубокая ночная тьма скрывала нее, что находилось поблизости.

Однако в ту минуту, когда наша лодка отчалила, я услышала с правой стороны приглушенный крик ярости, а слева — вздох; я задрожала, а принц, судя по всему, был раздосадован.

— Неужели за нами следили? — прошептал он. — О нет! Полиция д’Аво или недоверчивой Республики не осмелилась бы так явно шпионить за мной. Впрочем, Венеция — город ночных загадок и драм. Конечно же, это к нам не относится.

Позднее я узнала, кто издал крик и вздох.

Это были два человека, следовавшие за мной как тени.

Один из них питал ко мне нежную, молчаливую и тайную любовь, полную самоотречения и преданности.

Другой был охвачен бурной страстью, которая разгорается, встретив препятствия, устремляется туда, куда толкает ее горячая кровь, не останавливаясь даже перед преступлением!

О, волнующие воспоминания! Какой удивительный контраст! Ангел и демон, сколько же минут утешения, сколько горестей я пережила из-за вас!

Принц проводил меня до моих покоев. Мы расстались у двери. Я вошла в свою комнату и легла, но не смогла уснуть, как и в предыдущую ночь, настолько была взволнована и удивлена тем, что случилось. Это было мое первое приключение, положившее начало многим последующим событиям, ведь за все приходится платить.

Позднее я нашла объяснение тому, что происходило в доме прорицателя. Излагаю вам, что это было.

Наш прорицатель был одним из тех старых евреев без роду, без племени, что бродят по всему свету. Я не могу утверждать, что он не был настоящим ученым, и у меня на этот счет есть все основания: все, что он предсказал, и в самом деле произошло, не считая того, что я обязана ему жизнью. Он предсказал Виктору Амедею, в каких войнах тот будет участвовать и как нерешительно будет вести себя в заключенных им союзах; наконец, предсказал все события, какие произойдут за время его правления. Но особенно он удивил его, сказав ему следующее:

"Кое-что я не могу хорошо разглядеть, какие-то события смутно вырисовываются в моем сознании. Мы можем прояснить их, если вы будете искренни со мной. Большая часть этих событий произойдет под влиянием женщины, которую вам суждено полюбить, впрочем, вы ее уже любите. Только ее рука может дать мне ключ к этим тайнам, только она подскажет, что посоветовать вам, коль скоро вы ждете от меня совета. Сделайте так, чтобы я увидел ее, поговорил с ней, и после этого я узнаю то, что вам следует знать".

Принц был настолько молод, что еще не утратил способности краснеть. Он не подозревал еще о том чувстве, которое впоследствии будет испытывать ко мне, но, заглянув в собственное сердце, подумал, что оно уже выбрало меня, и, поддавшись наполовину политическому авантюризму, наполовину жажде любви, решил проверить это. Поэтому он и попросил меня пойти с ним, о чем я только что рассказала. Маг убедил его, что я и есть та предполагаемая женщина, что он меня сильно полюбит, что я его тоже полюблю, что у нас будут дети и что именно я покину его.

Я так подробно остановилась на этом предсказании потому, что оно действительно повлияло на мое будущее и мне еще не раз придется упоминать о нем.

На следующий день после нашего странного визита Марион вручила мне от имени его высочества очень красивую золотую коробочку филигранной работы, украшенную драгоценными камнями и выложенную изнутри горным хрусталем. Коробочка была прикреплена к кольцу на цепочке из какого-то непонятного металла, блестевшего как полированная сталь. Это был подарок еврея, предназначенный для хранения порошка; его следовало постоянно носить на шее. Возраст этого старинного украшения нельзя было определить, оно было из редчайших.

С тех пор я никогда с ним не расставалась и до сих пор храню при себе.

II

Через несколько дней после возвращения в Турин Виктор Амедей получил доказательство проницательности г-на д’Аво. Стало известно, что за его действиями следили, знали о соглашениях с английским королем Вильгельмом, а также курфюрстом Баварским. Посол герцога в Венеции рассказал ему об одной из своих бесед с г-ном д’Аво; тот по дням расписал все передвижения принца, полагавшего, что они никому не известны; это доказывало, что синьор Контарини был прекрасно осведомлен обо всем. Одновременно посол не скрыл от принца, что эти действия вызвали серьезные подозрения в Версале и потребуется немало усилий для того, чтобы рассеять их. Французский двор, очевидно, предъявит Савойе ряд чрезвычайно серьезных претензий, но, как бы то ни было, надо постараться удовлетворить их, если герцог не хочет довести дело до полного разрыва с ним.

Положение становилось серьезным.

Прежде всего, чтобы успокоить Людовика XIV, герцог снова начал политически невыгодную и непопулярную войну против вальденсов, или барбетов, губительные последствия которой испытал на себе его отец. Под этим предлогом, а это действительно был только предлог, принц привел войска в боевую готовность и стал вооружать своих подданных, не дав своему могущественному соседу повода для недовольства.

Он уже давно собирался отобрать у Людовика Пинероло и Касале и искал только подходящего случая для этого, но стремился подстроить все так, будто не ищет его.

Со своей стороны Людовик XIV, еще не знавший своего молодого союзника, полагал, что его легко подчинить себе, и ограничился гем, что протянул свои львиные когти к государству, которое он якобы защищал, чтобы впоследствии завладеть им, если представится возможность. Он думал, что имеет дело с двадцатилетним юнцом, неопытным и бесталанным. Венецианское дело заставило его задуматься, он стал пристальнее присматриваться к принцу, и королевские послы получили строгий приказ не спускать с него глаз и следить за его планами.

Герцог не дремал, зная, что Касале, самая прочная стратегическая позиция в Италии, находится в руках короля Франции и что командует этой крепостью г-н де Трессан, храбрый и искусный солдат.

Касале был продан королю герцогом Мантуанским, бездельником и сластолюбцем. Он продал бы точно так же и все остальное, чтобы удовлетворить свою страсть к наслаждениям и прихоти своих любовниц самого низкого пошиба, не подобающих человеку такого высокого ранга.

Виктор Амедей с радостью проглотил бы этот пирог, но сил у него было недостаточно. Он еще далеко не был уверен в императоре и союзниках по коалиции и не собирался открыто выступать до тех пор, пока не убедится в том, что ему непременно будут оказаны действенная поддержка и помощь с их стороны. Поэтому он шел на любой риск, лишь бы не поссориться в ущерб себе с дядей герцогини, который так легко мог уничтожить его.

Осторожность герцога уже давала о себе знать.

Маршал де Катина командовал королевской армией в Дофине и Севеннах. Он прислал герцогу Савойскому письмо, выразив желание встретиться с ним и договориться о разного рода делах.

"Я предлагаю это не по поручению моего повелителя, —

писал он ему, — а по собственной воле, ибо предвижу радость знакомства с принцем, внушающим такие большие надежды".

Герцог Савойский, получив это письмо, показал его матери и спросил ее, удобно ли будет принять в Турине г-на де Катина.

— Вы собираетесь пригласить его?

— Возможно, сударыня, а вы знаете маршала?

— Нет, не знаю! Когда я жила при французском дворе, господин де Катина был незаметен. Это мелкий дворянин, выдвинувшийся благодаря собственным заслугам.

— Я желал бы иметь побольше подобных мелких дворян у себя на службе… Впрочем, если он приедет, его визит будет выглядеть странно, поскольку в это же время я жду другого гостя, моего кузена Евгения, покрывшего себя славой в Венгрии; если позволит Всевышний, он станет первым героем Европы.

— Сын мой, будьте осторожны! У меня на родине бытует поговорка: "За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь".

Принц улыбнулся, и разговор был окончен. Герцог никогда не отвечал, когда не хотел этого делать. Госпожа герцогиня при мне делилась своим беспокойством с моей свекровью; таким образом я узнала новость из первоисточника и очень радовалась тому, что увижу маршала и принца Евгения, с которым познакомилась во время его последнего приезда; тогда он показался мне весьма благовоспитанным кавалером. А с маршалом я могла бы поговорить о Франции, о моих родителях, о дворе, обо всем, что любила и о чем все еще скучала.

Между тем однажды утром маленький Мишон, когда мы с ним играли, вдруг спросил меня, не собираемся ли мы с графом в ближайшее время нанести г-ну Пети обещанный визит.

— Зачем, малыш Мишон? Признаться, мы уже забыли об этом.

— Затем, что господин кюре хочет приготовить вам вкусное угощение, и я тоже мог бы получить свою долю.

— Значит, это тебе не терпится?

— Мне, а еще и аббату Альберони: он будет готовить прекрасные лакомства и сладости. Он каждый день приходит к господину кюре и спрашивает, когда же будет все решено, потому что, говорит он, для него тогда откроется дорога к успеху.

— Значит дорога к успеху открывается через дверь из сахара и печенья? — воскликнула я со смехом.

— Я совсем не понимаю этого человека, сударыня; он сочиняет диссертации и речи, в которых не разобраться. Говорят, что аббат Альберони — сын садовника, но сам он утверждает, что станет первым министром. Какой-то прорицатель сказал ему это, а он поверил.

— Уж не рассчитывает ли он стать первым министром герцога Савойского?

— Нет, для него этого слишком мало! Он говорит, что станет первым министром большого королевства.

— Тогда я не совсем понимаю, чем эта трапеза и наше присутствие могут быть ему полезны.

— Но, сударыня, он только об этом и мечтает и в своей часовне, где живет совсем один, каждое утро изобретает новые блюда, чтобы доставить удовольствие вашим сиятельствам.

В тот же вечер я рассказала о малыше Мишоне в кругу ее высочества, в котором его хорошо знали, а также об аббате Альберони и его лакомствах. Госпожа герцогиня была гурманкой: отойдя от государственных дел, она не раз устраивала большой смотр своим слугам и поварятам, так что аббат с его кулинарными приготовлениями очень веселил ее.

Вообще госпожа герцогиня отличалась простотой и в своем кругу часто пренебрегала условностями, связанными с ее высоким положением. Она очень любила побеседовать с глазу на глаз со своими фаворитами и фаворитками. Но во времена ее регентства ей приходилось жертвовать этим удовольствием. Однако теперь, после отречения, она вознаграждала себя за упущенное.

— У аббата Пети, кажется, есть деревенский дом? — спросила она у г-жи ди Верруа.

— Да, сударыня, дом прелестный; там у него большая коллекция картин и всяких редкостей. Он находится неподалеку от виллы моего сына.

— Ну что ж, графинюшка, предупредите вашего Мишона, что в следующий вторник мы все отправимся на прогулку в эти края и что я собираюсь отдохнуть в доме аббата, а если там найдется какое-нибудь приготовленное угощение, не откажусь воздать ему должное.

Меня ничуть это не удивило: госпожа герцогиня нередко совершала подобные прогулки. Мы со свекровью имели удовольствие сопровождать ее — то была привилегия, которой добивались многие при дворе. Хотя герцогиня уже не обладала формальной властью, она по-прежнему оказывала весьма существенное влияние на своего августейшего сына. Он же считал своим долгом доставлять матери радость и почти никогда не отказывал ей в том, что было связано с проявлением милости к придворным. Что же касается правления, то он выслушивал ее советы, но оставлял за собой право судить о них самому и делал только то, что считал нужным, никогда не отчитываясь в своих решениях.

Кюре был предупрежден уже на следующий день и в назначенное время принял нас с обычным своим радушием и простотой. Альберони же получил возможность отличиться. Мы увидели его только после угощения; во время десерта он пришел, чтобы выслушать от ее высочества похвалы, которые внушали ему надежды на будущее. Подготовленная мною, госпожа герцогиня вызвала его на разговор. Она с удовольствием расспрашивала Альберони и слушала его. Он проявил необыкновенное остроумие, полное лукавства и шутовства; в его глазах при внимательном рассмотрении обнаруживалась неожиданная глубина, скрытая под маской простака и невидимая обычному человеку.

Я была тогда слишком молода, чтобы увидеть больше, и восприняла его как обыкновенного фигляра. Позднее, когда он приобрел известность и добился иного положения, я вспоминала подробности нашей первой встречи.

Госпожа герцогиня с удовольствием выслушала рассказ аббата о его жизни и планах на будущее. Альберони честно признался ей, что он сын пармского садовника и что с юных лет мечтает высоко подняться.

— Я надел сутану священника, чтобы попасть туда, куда меня не пустили бы в холщовой блузе, ваше высочество. Отец и мать считали меня безумцем, но если бы я не стал аббатом Альберони, если бы, вместо того чтобы прививать груши, не научился изобретать соусы, сегодня я бы не мог склониться к ногам вашего королевского высочества, поблагодарить вас за доброту и попросить в дальнейшем не лишать меня ваших милостей. Вот что такое умение!

— Вы правы, аббат, все это справедливо, но я хотела бы знать, чтобы в дальнейшем оказывать вам услуги, кем вы собираетесь стать в будущем.

— Увы, ваше высочество! Первым министром, и никем иным, — со смиренным и покорным видом ответил он.

— Первым министром моего сына?

— О нет, ваше высочество! Более могущественного властелина — императора, короля Франции или короля Испании — пока не знаю.

— А, вы еще не выбрали! Понимаю. Но не находите ли вы, что скачок с места каноника на столь высокий пост слишком велик? Разве не нужно пройти целый ряд ступеней, чтобы добиться такого положения? И какую из них вы желаете преодолеть в данную минуту?

— О госпожа герцогиня! Самую трудную, поскольку она первая.

— Вам нужна помощь? Хорошо, обещаю вам поговорить с герцогом.

— С герцогом Пармским? — оживившись, спросил он.

— А! Так речь идет о герцоге Пармском?.. Здесь мое влияние будет не столь ощутимым. Но я все же попробую.

Герцогиня очень смеялась, говоря ему это, и пройдоха понял, что он может решиться на смелый шаг.

— Место каноника у его светлости — вполне достойный, но ничтожный пост, ваше высочество; можно зарабатывать на жизнь ничего не делая, если не считать нескольких очень приятных и легких обязанностей: отслужишь вечерний молебен с единственным певчим или мессу для трех старух с их болонками, и можно тихо отправляться в свой рай под завистливыми взглядами соседей, которым каждую неделю без особого труда устраиваешь великолепный обед. Завидное местечко для любого аббата, за исключением…

— … за исключением будущего первого министра. Так что же дальше?

— А дальше вот что: поскольку ваше высочество соизволили столь быстро все понять, вы, наверно, уже поняли, что мне не терпится выбраться из такого состояния.

— Я вас прекрасно поняла.

— У меня две цели, госпожа герцогиня. Первая — стать первым министром, что случится непременно; вторая — с этого надо бы и начать — проехать по улицам Пармы в карете его преосвященства епископа.

— Так вы хотите, чтобы я попросила его преосвященство посадить вас в карету рядом с собой и провезти по улицам Пармы? Не могу вам обещать, что получу его согласие, ведь для такой прогулки должен быть разумный повод.

— Но я найду его, если госпожа герцогиня окажет мне величайшую милость и выслушает до конца. Место капеллана в резиденции его преосвященства свободно; если мне удастся получить его, то первая ступень будет преодолена и я окажусь в роли первого министра.

— Если бы я была герцогиней Пармской, я дала бы вам это место; но герцогиня Савойская может лишь пообещать, что завтра же попросит об этом. Что она и сделает. Надеюсь, его преосвященство епископ Пармский не откажет мне, он умен, и ему должен понравиться такой человек, как вы, также не лишенный ума, я уверена в этом. Вы, аббат, станете капелланом.

— Да услышит и благословит вас Всевышний, госпожа герцогиня! Вы положили начало блестящей карьере и не раскаетесь в этом.

Свои слова он сопровождал тысячами гримас и ужимок, так что все присутствующие умирали со смеху, а ее высочество в особенности. Она пришла в полный восторг, заставила повторить эти трюки и до слез смеялась, воображая, каково будет ближайшее окружение этого человека и как он будет управлять страной, если станет первым министром. Вспоминала ли она впоследствии нашу прогулку, когда аббат и в самом деле стал им? Мне не раз хотелось спросить ее об этом.

Госпожа герцогиня велела написать епископу Пармы; он предоставил место капеллана аббату, после чего и началось возвышение Альберони.

Перед отъездом аббат пришел проститься с герцогиней, с моей свекровью и со мной. Он присылал нам из Пармы великолепное варенье до тех пор, пока не покинул Италию. Я всегда удивлялась, что человек, умевший быть таким благодарным, смог достичь столь высокого положения. Обычно главным условием продвижения бывает неблагодарность к тем, кто оказал вам услугу.

III

Мне кажется, что я довольно долго рассказывала о делах других. Пора вернуться к тому, что происходило со мной, и ввести вас в курс событий. Я была свидетелем всего, о чем писала выше. Повидала и многое другое, но мне приятно вспомнить о том, что я испытала сама, поделиться моими сердечными тайнами, и я с наслаждением доверяю все это бумаге, этому безобидному и верному другу, который не бранится, не упрекает меня, принимает все как есть и не предаст меня — по крайней мере, при моей жизни. А если после моей смерти такое и случится, я уже не узнаю об этом; будущее меня мало волнует — я в него просто не верю.

Но, может быть, эти строки попадут в руки доброжелательного человека, чья тонкая душа сумеет понять, зачем я их написала, оценит чувства и мысли бедной женщины, чьи ошибки не принесли зла никому, кроме нее самой. Мне приятно думать об этом и очень хотелось бы увидеть того далекого друга, кто будет дарован мне Небом; я заранее благославляю его и говорю: спасибо вам за то, что вы поможете другим лучше понять меня, объясните будущим векам, что Царица Сладострастия не была ни честолюбивой, ни алчной; она была чувствительна, а порой была несчастна, что бы о ней ни думали; и если бы Бог наделил графа ди Верруа таким же сердцем, как у нее, эта пара могла бы служить образцом для всех супругов на свете, — я уже не раз говорила это и могу повторить опять.

Нет нужды рассказывать, каким огромным и полным было наше счастье после пребывания на вилле. Госпожа ди Верруа закрыла на все глаза, притворяясь, что ничего не замечает, и теперь не входила ни к сыну, ни ко мне без предупреждения.

Что касается аббата делла Скалья, то он отсутствовал, в очередной раз уехав по какому-то поручению герцогини, очень его уважавшей и доверявшей ему многие тайны. Мы с мужем жили тихо и спокойно, старались не выдавать своих нежных чувств и на людях вели себя так же, как прежде. Это было труднее всего.

Свекровь теперь реже встречалась с сыном, была подчеркнуто холодна и строга, надеясь, видимо, таким образом вернуть его и заставить прийти к ней с повинной. Когда меня не было рядом, он действительно начинал дрожать, но стоило мне появиться, встретиться с ним взглядом, как он вновь обретал мужество и надежду. Мы везде бывали вместе, часто ездили на нашу виллу, поднимались в спальню, украшенную венгерским кружевом, без конца вспоминали первые минуты счастья, полагая, что оно продлится вечно. Вполне естественное событие, обычно переполняющее радостью семейный очаг, а для нас означающее открытое признание наших возобновившихся, или скорее начавшихся, брачных отношений, лишь затруднило вдвойне и без того сложное положение, в котором мы находились.

Надо было открыться г-же ди Верруа. Мы вовсе не собирались делать тайну из того, что у нас должен был родиться малыш, ведь этот ребенок был плодом нашей любви, и мы радовались, что он появится на свет, но нужно было, чтобы и свекровь восприняла его как благословение свыше, как Божий дар всем нам, а я была не совсем уверена, что она согласится с этим.

Сколько было возможно, мы скрывали эту новость. Даже согрешившая девица не принимает столь тщательных предосторожностей. Но мое плохое самочувствие выдало меня. Госпожа ди Верруа обо всем догадалась по моей бледности и постоянным моим недомоганиям. Каждый раз, когда она смотрела на меня, я заливалась краской. Мой супруг краснел еще больше, отворачивался и уходил, опасаясь объяснений. Я тут же следовала за ним, испытывая не меньший страх.

Однажды, когда я была уже готова удалиться к себе, г-жа ди Верруа окликнула меня. Я не осмелилась идти дальше, поняла, что надо вернуться и что пришло время разоблачения. Свекровь снова позвала меня, я повиновалась и подошла. Она окинула меня полным ненависти колючим взглядом и без всякого предисловия спросила:

— Вы беременны, сударыня?

Я ничего не ответила, настолько резким показался мне этот поставленный в упор вопрос.

— Когда же вы намерены признаться в этом? Когда поделитесь новостью с их высочествами? Неужели вы надеетесь скрыть ваше состояние?..

— Сударыня…

— Предупреждаю вас, это было бы слишком смешно. После того, как вы, в вашем возрасте, так безобразно повели себя с моим сыном, после того, как предпочли образ жизни, в котором даже бесстыжая девка не могла бы, наверное, признаться, не собираетесь ли вы строить из себя недотрогу и скрывать то, что за всем этим последовало? Ну и скромница, куда там! Как будто появление наследника рода ди Верруа не внушает вам гордости! А на что вы годитесь помимо этого?

Услышав, как меня оскорбляют, я возмутилась:

— Скажите, пожалуйста, сударыня, разве я не замужем? В чем же я была недостаточно скромна? В чем проявилось мое бесстыдное поведение? И если я подарю наследника роду ди Верруа, то, мне кажется, род д’Альбе ров, к которому я принадлежу…

— Род д’Альберов! — воскликнула свекровь, обрадовавшись, что нашла подходящий способ унизить меня. — Род д’Апьберов, неужели? О! Вы полагаете, что нас можно сравнивать? Да и что такое род д’Альберов? К тому же род ли это вообще и переходит ли в подобной среде имя по наследству? Ваш дед был сокольничим, моя дорогая мадемуазель де Люин; ваш прадед — и того ниже, запомните это, если до сих пор об этом не слышали, и всякий знает: из сокольничего можно сделать repnoia, но дворянина — никогда.

— Но, сударыня, — опять заговорила я, побледнев от гнева, — зачем же вам понадобилось отрывать внучку этого сокольничего от ее страны, от дома де Люинов, где живут так счастливо, от этой семьи, окруженной таким большим уважением, и привозить ее к вам, на эти муки? Зачем наследник рода ди Верруа стал моим мужем? Искушением для вас было не приданое, ведь я его не получила. Ни моя красота, ни очарование моего ума не могли соблазнить вас: в тринадцатилетнем ребенке нет ни того, ни другого. К тому же вы и не видели меня. Кто же подтолкнул нас к союзу с герцогом де Люином, даже не дворянином, человеком, которого вы так презираете?

Госпожа ди Верруа была так удивлена, что злость ее угасла. В первые минуты она позволила мне говорить, потому что не ожидала такой смелости. До сих пор я была послушна и впервые возвысила голос. В эту минуту я была матерью наследника рода, женой графа ди Верруа, а не иностранкой, которую можно безнаказанно оскорблять. Свекровь почувствовала, что перед ней враг, которого ей трудно будет победить, и я не сомневаюсь, что моя погибель была предопределена именно с этого мгновения. Однако она хотела одержать победу и отпустить меня только после того, как изольет всю свою желчь.

— Если бы я знала вас раньше, сударыня, если бы могла предвидеть, во что превратится впоследствии тринадцатилетняя девочка, клянусь, вас бы здесь не было. Но я поверила аббату де Леону; положившись на его дружбу, а главное, желая обеспечить счастье сына, которого я люблю больше всего на свете, я согласилась принять вас у себя даже нищей — вы сами это только что сказали — и отдать вам все, не требуя для наследника старейшего рода Италии ничего взамен, кроме вашей молодости, добродетели и красоты; я убеждала себя, оправдывая этот неравный брак, что граф ди Верруа достаточно знатный вельможа, чтобы сделать свою жену настоящей графиней, даже если она не слишком благородного происхождения, и что достойнее все отдать, не получив ничего взамен. Вот почему я приняла вас, сударыня, если хотите знать, а сегодня вы еще меня оскорбляете вместо благодарности за всю мою доброту.

Я упала в кресло, задыхаясь от гнева и бессилия, сдерживая бурные чувства, которым не могла дать воли.

Свекровь могла бы продолжать так еще два часа, а я бы ничего не ответила; у меня перехватило дыхание, я чувствовала, что умираю. Но ей совсем не было жалко меня, напротив, она встала и радуясь тому, что заставила меня замолчать, с насмешкой поклонилась мне и сказала:

— Я пришлю к вам ваших горничных, чтобы они освободили вас от корсета, и требую, чтобы вы больше не носили его. Это уже бесполезно, я все знаю.

Покидая меня, она велела позвать Марион и Бабетту; они прибежали, и их возмущению не было конца. Как только меня привели в мои покои, Марион отправилась за г-ном ди Верруа и сообщила ему, что злая вдова убьет нас, меня и ребенка, если он не наведет в семье порядок.

Господин ди Верруа впал в отчаяние; но он был не из тех людей, кто мог бы навести порядок там, где была его мать. Он оказался между двух огней. Я заявила ему, что и на час не останусь в его доме после того, как со мной так обошлись, что напишу родным и попрошу отца забрать меня.

— Я дождусь его приезда в каком-нибудь монастыре, — добавила я, — было бы неприлично оставаться в доме, куда ваша мать пустила меня из милости. Дочери герцога и пэра Франции не пристало мириться с таким обращением.

— А я! Я? Что будет со мной? — рыдая, спрашивал он. — А мой сын?

— Вас, сударь, утешит ваша досточтимая мать; что касается вашего сына, то будьте спокойны, я отошлю его к вам, как только смогу от него избавиться.

Мой гнев можно было бы сравнить с проклятием, о котором говорится в Священном Писании: он распространялся на всех ди Верруа до третьего колена. Супруг бросился к моим ногам, умолял, просил прощения, плакал, целовал мне руки и добился того, что мое любящее сердце дрогнуло; я стала целовать графа, смешивая свои слезы с его слезами, простила его, простила сына; но ничто не могло смягчить моей ненависти к свекрови.

Необходимо было немедленно объявить ей, что она должна подыскать себе иное жилище и оставить нас в покое в нашем собственном доме, не угнетая нас более своим присутствием и властолюбием.

Мой муж готов был умереть, лишь бы не объявлять эту войну; он еще сильнее разрыдался и стал уговаривать меня по-всякому. Я не позволяла растрогать себя и, целуя его, повторяла:

— Я огорчена не меньше, чем вы, но это не моя вина; вы должны выбрать одну из нас: если она останется, уйду я.

После этой сцены я уснула, сломленная усталостью. Господин ди Верруа не нашел иного выхода, как обратиться к аббату Пети; он надеялся только на него и, как только я закрыла глаза, бросился к нему, видимо полагая, что это более скорый и надежный способ встретиться с ним, нежели отправлять за ним посыльного. Кюре выслушал его; он догадывался, какая обстановка сложилась в нашем доме. Госпожу ди Верруа он знал давно, а меня уже успел распознать, и, предвидя эти раздоры, был готов не допустить их.

— Помочь в этом деле может только госпожа герцогиня, — сказал он. — Только она обладает властью и волей, способными укротить вашу досточтимую матушку. Она одна поймет, что переживает ваша супруга, ее соотечественница и представительница семьи, к которой она всегда относилась с особым уважением. Отправляйтесь к принцессе, сударь, а если у вас не хватает смелости, я пойду вместо вас, предлагаю вам это от всего сердца.

Мой супруг с благодарностью согласился с этим: он был просто счастлив, возложив все свои обязанности на плечи милейшего священника, и тот, расставшись с ним, отправился прямо во дворец, с обычным своим простодушием, в скромной одежде и с присущей ему безмятежностью на лице, которую чаще можно увидеть у бедных, чем у богатых. Госпожа герцогиня, едва о нем доложили, велела пропустить аббата, хотя нередко отказывала в аудиенции самым блестящим вельможам.

Господин Пети, как всегда, изложил ее высочеству все в самых искренних выражениях. Он рассказал о междоусобной войне, разразившейся в нашем доме, описал ей положение, в которое поставила меня г-жа ди Верруа, и умолял герцогиню усмирить бурю, грозившую все сокрушить, если никто не вмешается.

Герцогиня знала мою свекровь и ничуть не удивилась; она дала обещание аббату Пети заняться этим делом и, поскольку предполагала, что молодую графиню будет легче уговорить, решила начать с меня.

Нисколько не заботясь о церемониях и этикете, которыми она пренебрегала, перестав быть регентшей, герцогиня в сопровождении конюшего и горничной тут же приехала ко мне в прогулочной карете.

Как легко догадаться, я ее не ждала и все еще спала.

Она не позволила будить меня и вместо этого сама прошла в мою спальню. Когда я увидела ее у своей кровати, удивлению моему не было предела, я просто потеряла дар слова.

— Да, это я, — сказала она, смеясь, — не надо так удивляться. Давайте поговорим немного, если вы согласны выслушать меня, нет, если можете выслушать, ведь вы, говорят, нездоровы; надеюсь, все уладится — это пустяки.

Она не разрешила мне встать и расположилась рядом с моей кроватью. Ее тонкий ум, доброта так подействовали на меня, что я рассказала ей о своем положении, о страданиях, возмущении, о том, что собираюсь покинуть дом мужа, если свекровь по-прежнему будет жить с нами. Меня не надо было вызывать на откровенность, я изливала всю свою душу.

— Вы знаете мою мать, ваше высочество, — восклицала я, — знаете герцога де Люина, разве их дочь приехала в эту страну как нищенка?

Принцесса терпеливо слушала меня и не перебивала. Это было ее единственным средством обрести хоть какую-то власть надо мной.

Когда я закончила, она повторила мой рассказ слово в слово, и один за другим разбила все мои доводы, указала мне, в чем я не права, нисколько не оправдывая поведение графини; она говорила со мной о муже, о ребенке, о моей репутации, обо всем, что могло взволновать меня.

Сначала я была неумолима, но она с таким неподдельным участием убеждала меня, что я не устояла и растрогалась. Она воспользовалась этим и взяла с меня обещание, что я никуда не уеду и буду вести себя с г-жой ди Верруа так, как будто ничего не случилось.

Не знаю, что сказала герцогиня г-же ди Верруа, но она полностью утихомирила ее. С этого дня наши споры прекратились, но свекровь возненавидела меня еще больше, ограничившись тихой местью.

Она действовала с непередаваемой хитростью и ловкостью, обхаживая меня и своего сына, так что за очень короткое время вновь обрела свою власть. Она подчинила его своей воле, как говорят поэты, с одной стороны, превознося его чувство ко мне, с другой — сея сомнения относительно моей любви к нему.

Поэтому он в угоду матери был то нежен, предупредителен и доверчив, то ревнив. В первую очередь он был моим любовником, затем мужем, но другом так и не стал никогда. Она убила в его сердце привязанность, способную противостоять любому испытанию, постепенно внушила ему опасения, касающиеся моей натуры, представив ему меня — с бесконечными оговорками и предосторожностями — представив ему меня, повторяю, как ветреницу, сумасбродку, фантазерку, одержимую манией величия, не желающую никому подчиняться и мечтающую лишь о том, как бы унизить его, оскорбить и все подчинить своей воле.

В результате через некоторое время он уже не испытывал ко мне ни любви, ни каких бы то ни было иных чувств. Я не стала ему противна — нет, это было бы чересчур и прошло бы мимо поставленной свекровью цели, не достигнув ее, — просто я ему стала совсем безразлична. Теперь он видел во мне только женщину, носящую его имя, занимающую определенное место за столом недалеко от принцев; я казалась ему достаточно красивой и умной, чтобы польстить его мужскому тщеславию, но неспособной ни на что другое, к тому же с точки зрения богатства и возвеличения его рода мои возможности сводились к нулю.

Мои радужные надежды улетучились одна задругой, потому что я по-прежнему любила его и любила бы еще больше, если бы он захотел этого, ведь он, как бы это ни казалось со стороны, оставался единственной любовью в моей жизни, несмотря на мои грехи и ошибки. Мне следовало быть сильной, но, увы, я такой не была.

Вот что сделала г-жа ди Верруа со мной и моим мужем, вот как она подготовила почву для соблазна, подстерегавшего меня. О матери наших мужей, не дай вам Бог поступать так!

IV

Как видите, г-н ди Верруа очень скоро опять попал в полное подчинение к своей матери. К несчастью, ребенка я не доносила: родила его в тяжких муках, пятимесячным, хотя никакого неосторожного шага или какого-нибудь другого повода не было; как сказал врач, просто у меня не было сил вынашивать его дольше.

Повторяю, это было для меня большим несчастьем; если бы у меня появился сын, свекровь потеряла бы всю свою власть над моим мужем, я стала бы сильнее ее. Но без ребенка я была побеждена, привычка мужа к рабской покорности одержала верх.

Я искала утешения в развлечениях, часто ездила на балы, участвовала в праздничных увеселениях, посещала все интересные собрания и не пропускала возможности провести время при дворе в обществе их высочеств, лишь бы убежать из дома, где меня ожидали одни неприятности. Герцог Савойский еще внимательнее приглядывался ко мне. Он даже два или три раза неожиданно появлялся на загородной вилле, куда я внезапно удалялась, чтобы немного отдохнуть.

Об этом начали перешептываться, но, поскольку я упорно не желала замечать его знаков внимания, слухи утихли в самом начале.

Однажды я сидела в гостиной, куда почти никто не заходил, и играла с обезьянкой, подаренной кем-то госпоже герцогине; это было самое прелестное в мире существо; вдруг я услышала звуки, которыми принц ди Кариньяно обычно хотел обратить на себя внимание.

Я тут же обернулась; он знаком попросил меня присесть на канапе в маленькой зеркальной нише, и здесь произошел наш безмолвный разговор.

Речь шла о его августейшем кузене; принц желал поговорить со мной о любви, которую якобы питал ко мне герцог, и, когда я попыталась объяснить, что ничего подобного нет и в помине, он в раздражении топнул ногой. Затем повторил, что это так и есть, в этом нет никакого сомнения и ему это прекрасно известно.

— Нет, сударь, — в свою очередь повторила я.

— Его высочество любит вас, — очень быстро показал он жестами, — мне это известно; но если вы благоразумны, вы не станете его слушать и дадите ему понять, что вовсе не собираетесь обманывать мужа. Надо соблюдать супружеский долг, сударыня; иначе, безусловно, вы будете несчастны. Этот совет дает вам человек, обреченный судьбой на постоянные размышления. Последуйте ему.

— Будьте спокойны, сударь, я намерена сохранить верность графу ди Верруа, причем не по соображениям долга, а из дружеских чувств к нему.

— Тогда все хорошо, я действительно могу быть спокоен.

— К тому же, супруга герцога Савойского ничуть не старше меня, но намного красивее; он должен любить ее и, без сомнения, любит; с моей стороны было бы просто дерзостью поверить, что его взгляд может обратиться на меня.

Немой покачал головой и на своем удивительном и образном языке, начертав две-три линии, объяснил мне, что самыми прекрасными плодами на дереве всегда кажутся те, до которых нельзя дотянуться.

Этот знаменитый немой внушал мне неподдельный интерес; позднее он напомнил мне о своих предостережениях, но я и без него часто о них вспоминала; увы, они уже не могли принести никакой пользы!

Виктор Амедей не сказал мне ни одного такого слова, какого я не хотела бы слышать. Но он взял за правило садиться рядом со мной во время игры, посылал ко мне своих приближенных справиться о моем здоровье, если я в какой-то день не являлась ко двору. Это было замечено только мною и некоторыми наблюдательными придворными; другие вполне могли воспринимать происходящее как некую душевную склонность или желание сделать приятное супруге-герцогине, обращавшейся со мной как с подругой и соотечественницей. Однако я на его счет не заблуждалась и старалась понемногу отстраниться от него.

Герцог во всеуслышание справился обо мне у г-жи ди Верруа, и она не упустила возможности описать мои капризы, отвратительный нрав и муку нашей совместной жизни.

Госпожи герцогини в этот момент не было; иначе свекровь не позволила бы себе говорить так в ее присутствии, ибо та знала, в чем тут дело. Герцог не осмелился встать на мою защиту, он уже тогда был очень хитер.

Со следующего дня началась Страстная неделя; обычно ее проводят в монастырях или в домашнем уединении, посвящая половину своего времени молитвам. Богослужения в церквах длятся допоздна. Все держат перед собой зажженные фонари и свечи, чтобы читать молитвы, а перед выходом гасят их одновременно: в итоге церковь погружается во мрак и в ней распространяется невероятный смрад.

Благочестивые души продолжают молиться в потемках, а нежные сердца пользуются случаем и встречаются у алтаря, где дают друг другу тайные клятвы, которые от этого не становятся надежнее. В Великий четверг служба длится беспрерывно и верующие всю ночь проводят у святого надгробия.

Мне было грустно, и я тоже хотела пойти помолиться, но только в сопровождении слуг и Марион; на этот день она стала моей компаньонкой, поскольку я не взяла с собой никого другого. Мы отправились в домашнюю часовню семейства ди Верруа, где никого не было, — во всяком случае мы на это надеялись. Здесь находилась и исповедальня моей свекрови, расположенная в самом темном углу. Госпожа ди Верруа не допускала, чтобы ее видели стоящей на коленях даже перед служителем Господа.

Я прошла вперед и начала молиться; Марион расположилась чуть подальше от меня. Исповедальня оказалась совсем рядом со мной, но, погруженная в молитву, я не заметила этого. Неожиданно кто-то вошел в часовню; не придав этому значения и не поворачивая головы, я заметила черное платье, похожее на накидку паломника или сутану монаха и очень быстро промелькнувшее рядом со мной.

В этот день паломников и монахов было так много в церквах, что ничего необычного в появлении одного из них я не увидела. Через минуту мне показалось, что из исповедальни доносится голос; испугавшись, я чуть не закричала, но голос остановил меня:

— Ничего не бойтесь и выслушайте меня. Это в ваших интересах.

Я обернулась, надеясь увидеть того, кто гак говорит со мной; но в часовне было совсем темно, и я ничего не разглядела. Мне было страшно.

— Вы несчастны, — продолжал неизвестный, — и у вас злая свекровь.

Я ничего не ответила, зная, что здесь ее исповедальня и она вполне могла спрятаться в ней; это мог быть и кто-то другой, кому было поручено следить за мной по ее приказу.

— Вы не доверяете мне, и напрасно: я ваш друг. И если вы захотите — у вас появится возможность снова обрести счастье.

Я стала слушать чуть более внимательно, но по-прежнему ничего не отвечала.

— Вы могли бы избавиться от этого Верруа и выбрать лучшую участь, — добавил таинственный голос.

— Ну, конечно! — перебила я, пылая гневом и более страстно, чем следовало. — Но я не хочу избавляться от мужа.

— Так вы любите его?

— Разумеется, люблю, очень люблю, и кто может усомниться в этом?

— Значит, вы не позволите любить вас?

— Я даю любое разрешение на любовь ко мне при условии, что мне не придется отвечать взаимностью.

— Неужели? А если учтивый, богатый, могущественный и молодой влюбленный будет стремиться к вам, вы его оттолкнете?

— Не знаю, кто вы такой и почему я допускаю слабость, отвечая вам. Я должна была бы позвать слуг и приказать им выставить вас из часовни, принадлежащей моему мужу, куда вы не имеете права входить.

— Так будьте же жестоки до конца, сделайте, как сказали, но потом вы раскаетесь в этом.

Такая уверенность заставила меня предположить, что незнакомец вполне мог оказаться самим герцогом Савойским, пожелавшим проверить меня, и, вышвырнув его из часовни, я навлекла бы на себя немилость, которая навредила бы мне больше, чем я могла ожидать, и отразилась бы наделах моей семьи. Поэтому я решила удалиться, ничего больше не говоря.

Человек из исповедальни заметил это и поспешно добавил:

— Пощадите! Останьтесь ненадолго, я еще не все сказал.

— С меня довольно, я и так услышала слишком много.

— Нет, еще минуту, умоляю вас! Не покидайте меня таким образом.

— Я не разговариваю с незнакомцами, злоумышленниками быть может.

— О сударыня, вы губите людей! Но мы еще встретимся, даже если вы этого не хотите, и тогда…

Я не хотела слушать его более, позвала Марион, велела предупредить слуг о своем уходе и вышла.

Мой конюший уже готов был повернуть ключ и запереть часовню; конечно, это был прекрасный способ отомстить неизвестному, но пострадать могла моя репутация; меня могли обвинить в сообщничестве, в том, что я сама там его спрятала. Я знаком приказала не закрывать решетку, добавив вслух, что некий паломник просил у меня разрешения помолиться святому заступнику дома ди Верруа, к тому же граф и его мать могли прийти сюда.

Я вернулась к себе весьма заинтригованная, мысль моя лихорадочно работала; я не переставала думать о случившемся, пытаясь угадать, кто был этот незнакомец, с какой целью он расспрашивал меня и не был ли он посланцем его высочества.

"Никто другой на такое не решился бы, — продолжала я размышлять. — Надо быть очень могущественным человеком, чтобы идти на приступ женщины, которой никто не нужен, и делать это таким образом".

Однако я ошибалась, моя неприступность была не столь надежна, как мне тогда казалось. В скором времени я получила тому доказательства.

В том году Страстная неделя выпала на конец апреля; в это время года весна в Италии особенно прекрасна. Повсюду — всевозможные цветы, и первая зелень так свежа, что голова кружится от тонких ароматов и навеянных ими сладких грез.

Почти весь вечер в канун Пасхи я провела в церкви, слушая хоралы, вдыхая запах ладана, произнося жаркие молитвы. Я вернулась к себе печальной и усталой, поужинала в одиночестве в своих покоях и, поскольку на моих глазах чудесный лунный свет озарил улыбкой розы клумбы, около которой г-н ди Верруа когда-то обратил внимание на мою красоту, я поддалась искушению и отправилась прогуляться по аллеям сада.

Я так долго и с таким удовольствием гуляла, что не заметила, как наступил день — Светлое воскресенье; обычно с рассвета его встречает звон колоколов, пушечная пальба, возгласы людей, уже заполнивших все улицы.

Народ будет отмечать праздник в кабачках и винных лавках, примыкающих к домам. Нет ничего веселее такого зрелища! Многие дамы и синьоры наслаждаются им инкогнито, прикрываясь плащами и широкополыми испанскими шляпами. Это одно из развлечений на свежем воздухе. Мне очень захотелось принять в нем участие. Я позвала Марион, спавшую не больше меня, и она появилась в сопровождении малыша Мишона, раньше всех прибежавшего пожелать мне приятных праздников.

Меня одели, как того требовала предстоящая затея. Вся моя свита состояла из служанки и розовощекого воспитанника аббата; я окунулась в уличную толпу и была в полном восторге от того, что меня не узнали, а значит, я могла веселиться как ребенок и радоваться тому, что увижу.

Мишон смеялся и прыгал. Его знали везде; добрая сияющая физиономия мальчика вызывала улыбку, стоило ему где-нибудь появиться. Я дала ему несколько монет; он истратил их на колбасу и соленое сало разных сортов. Мы с ним задержались у кондитерской лавки, где продавали великолепные пирожные, и я уже собиралась попробовать одно из них, как вдруг заметила протянутую руку, отстраняющую какого-то пройдоху, который теснил меня. Я обернулась, чтобы поблагодарить моего спасителя, и под огромными полями черной шляпы увидела горящие глаза принца Гессенского, одного из самых верных и настойчивых моих поклонников. Он испросил дозволения сопровождать и охранять меня; я ему не отказала, после чего мы уже шагали рядом, а Мишон со служанкой шли сзади нас.

Как все мужчины, принц сначала завел речь о себе, затем обо мне, а после этого — о нас двоих, то есть хотел дать понять, что он умирает от любви ко мне, но до сих пор не имел возможности признаться в этом и только сегодня смог воспользоваться удобным случаем, боясь упустить его, хотя его поведение могло показаться мне странным.

Полагаю, хоть я и француженка, что пасхальная неделя не самое лучшее время для того, чтобы склонять меня ко греху; однако, в Италии этот период считается наиболее подходящим для любви, потому что очень легко встречаться в церкви, облачившись в одежду, помогающую скрыть свое лицо. Однако, будьте Страстная неделя или карнавал, у меня не было желания принимать эти ухаживания, они казались мне совершенно неуместными, и я сделала бедному принцу строгое внушение. Он был прекрасный человек и совсем не рассердился, только вздохнул и ответил:

— Наверное, мое время пока не пришло; но я появлюсь позднее.

Тем не менее в течение всей прогулки он продолжал вздыхать так открыто, что мне пришлось расстаться с ним и вернуться домой раньше, чем я того хотела. Я была крайне утомлена и бросилась на кровать, чтобы передохнуть до начала торжественной мессы в соборе: там я должна была присутствовать в числе других придворных.

Уснуть мне не удалось. Двое мужчин и их обольстительные речи не шли у меня из головы. Может быть, их не двое, а только один, вдруг таинственный незнакомец из часовни и принц — одно и то же лицо? Но если это так, почему он не открылся мне? А если это не он, то кто же?

Мне трудно было ответить на эти вопросы. Надо признаться, что я дольше чем обычно и более тщательно отбирала наряд: хотела быть привлекательной и заметила, что стала красивее, чем считала себя до тех пор. (Супруг так быстро начал пренебрегать мною, что я начала сомневаться в себе.)

На службу мы поехали втроем: я, муж и свекровь. Сначала мы прибыли во дворец. Нам была оказана честь сопровождать их высочества, поэтому мы обязаны были ждать их, сколько они пожелают.

Уже несколько недель я не появлялась при дворе. Когда герцог Савойский увидел меня, я уловила выражение радости у него на лице и поспешила отвернуться, почувствовав, что краснею.

Служба проходила как обычно. Принцы и принцессы причащались накануне, как и почти все придворные. В этой стране обряд причастия проще, чем у нас: грехи любви не берутся в расчет. Почти у всех дам здесь имеется по меньшей мере один воздыхатель; наиболее благонравные этим и ограничиваются, тогда как остальные никоим образом не стесняют себя и не считают, что поступают дурно. Если бы священники отказывали в отпущении этого греха, церкви опустели бы.

После службы все отправились к госпоже герцогине, у которой был накрыт великолепный стол для дам. Здесь не столь требовательно относятся к табели о рангах, и, к счастью, за нашим столом не было герцогов и пэров, которые тиранили бы нас так же, как это делается при французском дворе.

Виктор Амедей не садился за стол, он лишь обошел его, поговорив с каждой дамой. Приблизившись ко мне, он спросил чрезвычайно взволнованным голосом, поправилось ли мое здоровье и смогу ли я принять участие в празднествах, которые он собирается устроить довольно скоро, между Пасхой и Троицей. Впрочем, можно перенести их, добавил он, если я не совсем хорошо себя чувствую, так как он не допустит, чтобы меня не было на торжествах и тем самым они были лишены лучшего из их украшений.

Герцог, отличавшийся крайней бережливостью, не часто устраивал праздники и ясно дал мне понять, что посвящает их мне. Сидя за праздничным обедом, я была задумчива, хотя и старалась держаться как обычно; во мне все трепетало, поскольку герцог Савойский неотрывно смотрел на меня и, видимо, наслаждался моим замешательством. Но он не догадывался, что оно означает. Я всего лишь искала способ избавиться от него, не усложняя нашей семье положение при дворе. Хорошо зная его, я была уверена, что он затаит злобу, подобно всем мужчинам с таким характером, как у него.

К великой моей радости, после застолья надо было идти к вечерней службе. Ни о чем другом я думать не могла и, увидев у алтаря славного аббата Пети, решила рассказать ему обо всем, и немедля. Я попросила его навестить меня сразу после богослужения; чтобы не пойти на ужин к их высочествам, я заявила, что устала, и сидела одна в своей комнате, сгорая от нетерпения и желая открыть свое сердце достойному аббату.

Он не заставил себя ждать. Никогда, какая бы ни случалась беда, ждать его не приходилось; увидев, как я бледна и печальна, он сразу спросил, в чем причина моей грусти.

— Увы! Меня искушают, мой добрый отец, именно об этом я и хотела вам сразу поведать.

— Говорите, сударыня, доверьтесь мне, и да услышит вас Бог!

Я рассказала ему всю историю, с. первого дня, когда у меня закрались подозрения, включая случай в исповедальне и признание принца Гессенского.

Он слушал меня не перебивая, затем похвалил за искренность, за то, что, опасаясь за себя, пришла к нему вовремя, пока зло не успело еще пустить корни.

— Самое опасное во всем этом — любовь его высочества; теперь остался только один выход: пусть герцог поймет, что с вами он напрасно теряет время, и поищет утешения в другом месте. Откажитесь от участия в празднествах.

— Я сама только этого и хочу, но как отказать принцу?

— Не нужно никаких уловок; сделайте так, чтобы он пригласил вас опять, и смело скажите "нет".

— А если он рассердится на меня, а главное, на графа ди Верруа, если он лишит его доверия и тем самым лишит надежд на будущее?

— Это трудно, я знаю; если б вы были постарше, то, быть может, следовало бы хитрить, но такое юное создание, как вы, не должно подвергать себя опасности, так будьте же чистосердечны и откровенны.

— Но имею ли я право губить своего мужа, ведь он даже не подозревает об опасности и ее причине?

— Будьте осторожны, сударыня, вы уже назначаете цену долгу, и было бы грешно предполагать, что господин ди Верруа способен пойти на подобный торг.

— Я вовсе и не думала об этом; но если бы граф был в курсе происходящего, возможно, он нашел бы выход, которого мы не видим.

Кюре покачал головой:

— Тянуть время — значит все потерять, сударыня. Вспомните о высоком положении воздыхателя, его могуществе и его достоинствах.

— Я люблю своего мужа, сударь, — просто ответила я.

— Это лучший из доводов, сударыня, однако ваше отсутствие на празднестве делу не повредит.

Мы проговорили долго, обсудив вопрос со всех сторон, и пришли к выводу, что нужно лишить принца надежды на взаимность и, если меня вынудят присутствовать на празднествах, все рассказать свекрови, которая станет для меня лучшей защитой и лучшим препятствием в замыслах принца.

На следующий день после этого разговора я напустила на себя важный вид и ждала, когда герцог Савойский подойдет ко мне, преисполненная решимости вежливо попрощаться с ним.

Он приблизился ко мне, когда я отошла к окну, и спросил, преодолела ли я внезапную усталость, помешавшую мне накануне присутствовать на ужине.

— Нет, ваша светлость, напротив, я утомлена как никогда.

— Надо поправиться до праздников: они скоро начнутся, сударыня.

— В это время я буду чувствовать себя еще хуже, ваша светлость.

— Что это значит, сударыня?

Я уловила насмешку в его глазах, а также уверенность в том, что он добьется своего, и это возмутило меня.

Мой ответ прозвучал очень надменно:

— Это значит, ваша светлость, что я не люблю праздников и не намерена в них участвовать.

— А если подождать до тех пор, пока здоровье позволит вам сделать это?

— Даже в этом случае меня там не будет, монсиньор, и особенно в этом случае.

— Как угодно, сударыня, — ответил он, явно задетый за живое.

Полагая, что сказано достаточно, я не стала ждать, пока он соизволит меня отпустить, смиреннейшим образом сделала реверанс и удалилась.

Такая невообразимая вольность была красноречивее слов. Герцог еще минуту постоял у окна, чтобы прийти в себя. Он был чрезвычайно разгневан, но снова подошел к дамам и постарался вести себя очень любезно, хотя его переполняла ярость. В этот день он больше не заговаривал со мной и продолжал сердиться еще несколько недель.

Я не доверила своей тайны моему официальному исповеднику отцу Добантону. Этот иезуит не внушал мне ничего, кроме неприязни, а его манеры святоши не могли обмануть меня и вызвать на откровенность. Аббат не раз пытался заглянуть в отдаленные уголки моего сердца, но видел только то, что я позволяла увидеть. Он делал странные намеки, пытаясь понять, на что я способна и куда меня можно направить. Не знаю, кому он служил — ордену иезуитов, стремившемуся усилить свое влияние при дворе, или г-ну делла Скалья с его страстью ко мне. Как бы то ни было, он посвятил меня в такие дворцовые интриги, о которых я и не подозревала; допуская, что я могла быть замешана в них, аббат спрашивал, что мне об этом известно. Однажды он рассказал мне о тайных страстях, сжигающих членов одной и той же семьи.

— Брат и сестра, кузен и кузина, дядя и племянница иногда поддаются подобной слабости, — сказал он.

Видя, как я поражена и возмущена его откровениями, он не зашел слишком далеко. Но все же успел сделать упор на словах "дядя" и "племянница".

Под конец аббат посоветовал мне держаться подальше от подобной преступной любви.

Какая низость!

Позднее я узнала, что после этого разговора он встречался с аббатом делла Скалья.

Но в тот период, который я сейчас описываю, между ними состоялся другой, более важный разговор.

Несмотря на мое молчание и мою сдержанность, Добантон уже узнал о любви герцога Савойского, и можете себе представить, какое значение имело для него и для ордена иезуитов проникновение в подобную тайну.

Теперь я могла стать орудием, посредством которого иезуиты надеялись обрести подлинное могущество.

И отец Добантон стал пособником герцога Савойского, своими наставлениями пытался склонить мое сердце к любви, не имеющей ничего общего с любовью к Богу.

Аббат делла Скалья со своими страстями, не приличествующими его возрасту, был очень искусно отстранен. Отец-исповедник сделал вид, что возмущен его намерениями, и пристыдил собрата. Делла Скалья понял, что ветер подул с другой стороны, и поклялся, что узнает, чьему постороннему влиянию подчиняется мой духовник, хотя он сам выбрал его для меня, доверившись совету монаха Луиджи.

Затем, подумав как следует, он сказал себе:

"Что ж, отравить душу не удалось, но у меня еще остались другие страшные яды. О отец Добантон! Вы намерены использовать сердце графинюшки только для того, чтобы упрочить свою власть; нет, прежде чем вы преуспеете в этом, я разобью, уничтожу орудие, которое вы собираетесь пустить в ход".

Мне кажется, что к тому времени аббат делла Скалья уже разгадал тайные помыслы герцога Савойского. Дядя моего мужа не лишен был дара дипломата: он провел свою жизнь среди интриг и у него был зоркий, наметанный глаз.

А теперь вернемся к Виктору Амедею.

Однажды вечером г-жа ди Пеция во время игры непринужденно беседовала с герцогом и со смехом спросила, куда подевались знаменитые празднества, о которых он объявил так давно, и дождутся ли когда-нибудь придворные этого радостного события.

— Это не моя вина, сударыня; божество, которому я их посвящаю, отвергает мой дар.

— Ваша светлость, она наверняка примет этот дар, когда вы предложите его всерьез. Это послужит средством смягчить ее сердце и заставить прислушаться к вам.

— Вы так полагаете, сударыня?

— А вы сомневаетесь, ваша светлость? Я считала вас более искушенным в том, что касается дам. Она отказывается для того, чтобы ее упрашивали. Ваша гордячка неприступна, но не более других.

Госпожа ди Пеция, очень умная пожилая женщина, при дворе могла не стесняться в выражениях. Она была весьма сведущей в делах любви и не скрывала этого, однако не переходила грани, соседствующей с цинизмом. Эта дама охотно рассказывала о своей молодости и была снисходительна к похождениям других. Истовой святошей она не стала, но молилась Богу, ходила в церковь и говорила, что Всевышний больше заслуживает любви, нежели его создания, и что только у этой любви не бывает мучительного завтра и сожалений по поводу разбитых надежд. Герцог любил ее и охотно посвящал ее в свои дела.

Я слушала этот разговор с дрожью в сердце. Значит, мне так и не удалось избавиться от любви герцога, как я надеялась; мне предстоят новые битвы, и, конечно же, впереди меня ждут душевные переживания. Я старалась сохранять спокойствие и довольно успешно справилась с замешательством.

Что касается герцога Савойского, то он даже не взглянул на меня, ничем себя не выдавая, и самый внимательный наблюдатель не догадался бы, что он думает только обо мне.

Через два дня нас, как и весь двор, уведомили, что его высочество в скором времени устраивает пышные празднества, нужно подготовиться к ним и принять участие в общем веселье.

Положение становилось критическим. Я вновь обратилась за помощью к аббату Пети. Состоялся долгий разговор, и было решено, что я не поеду на эти балы под предлогом нездоровья и буду держаться твердо со всеми и против всех.

Госпожа ди Верруа не преминула на следующий же день спросить меня, какой наряд я собираюсь выбрать.

— Никакой, сударыня, — ответила я.

— Как никакой? — воскликнула она. — Уж не намерены ли вы отличаться от других и навлечь позор на наш дом?

— Нет, госпожа графиня, но я не собираюсь посещать ни один из этих балов.

— Что за прихоть, сударыня, объяснитесь, будьте любезны!

— Я уже давно больна, бессонные ночи утомляют меня, а жара в танцевальных залах очень вредна для моего здоровья.

— Воистину, мне вас не понять. Как! Вы тут ломаетесь, заставляете себя упрашивать, забыв, что приглашение его высочества означает приказ! Предупреждаю вас, что мы не потерпим этого, вам придется поехать со мной и забыть о своем французском жеманстве, неуместном в Италии, понятно?

— Прошу меня простить, госпожа графиня, но я не поеду.

— Поедете, говорю я вам!

— Нет, не поеду, — повторила я с такой твердостью, что мать и сын посмотрели друг на друга в полном недоумении.

Они еще не смирились с моим решением.

— Вы не поедете только потому, что нездоровы?

— Да, сударыня.

— Других причин нет?

— Нет, но если бы и были, я бы о них умолчала.

— Вы сомневаетесь в нашей сдержанности?

— Нет, в вашей доброжелательности ко мне.

Подобными колкостями мы обменивались еще некоторое время; мой супруг, по обыкновению, не произнес ни слова. Может, он что-то сказал самому себе? Не думаю; мой супруг так привык оставаться безучастным во время моих стычек со свекровью, что, по сути, стал таким во всем.

Графине пора было отправляться во дворец. Уезжая, она метнула в меня парфянскую стрелу:

— Запомните, сударыня, что вы поедете на бал их высочеств, потому что это ваш долг и потому что я так хочу.

Я ничего не ответила. Да и зачем?

Господин ди Верруа подождал, пока мать уедет, затем повернулся ко мне и с небрежным видом спросил:

— Вы и в самом деле не хотите ехать на придворный бал, дорогая графиня? Но почему? Что за фантазия! И что вам мешает?

— Я уже сказала, сударь, — мое здоровье.

— Вы свежи лицом и румяны, сударыня, и никому не докажете, что больны.

— Разве важно, верят этому или нет, если так оно и есть?

— Тем не менее приготовьте туалет, моя мать сумеет заставить вас поехать, даже если придется просить его высочество одолжить карабинеров его полка, чтобы привести вас на бал.

И, развернувшись на каблуках в соответствии с модой, заимствованной всеми молодыми синьорами у принца Гессенского, он оставил меня одну.

Я упорствовала и по-прежнему была безучастна ко всему. А тем временем портные, вышивальщицы и ювелиры сбивались с ног, работая днями и ночами.

Наступил понедельник; ровно через неделю был назначен праздник. С утра у меня побывало не менее десяти дам: все хотели узнать, как я буду одета.

— Платье уже готово, — отвечала я. — Впрочем, я так плохо себя чувствую, что скорее всего не поеду. Даже сегодня вечером, наверное, я не смогу появиться во дворце у госпожи герцогини.

Меня жалели, более или менее искренне одаривали комплиментами. Но все запомнили, что я больна и не поеду ко двору, и повторяли это так часто, что новость распространилась в кругу придворных дам и, разумеется, достигла ушей герцога.

Маркиза ди Пеция, замечавшая все, угадала причину и следствие. Она отошла с Виктором Амедеем в сторону и попыталась добиться от него признания; роль наперсницы всегда была ей по душе, к тому же итальянки видят в любви столько очарования, что, расставшись с ней, думают лишь о том, как найти ее вновь, пусть не для себя, а для других.

Принц ничего не сказал, а только улыбался; большего ей и не надо было.

— Ваша светлость, — добавила она, — я позволю себе дать вам еще один совет. Дама, отказавшаяся от празднеств, может упорствовать, несмотря ни на что. Знаете, что тогда следует сделать?

— Нет, сударыня, научите меня, я люблю учиться.

— Она не будет заниматься никакими приготовлениями, за неделю до праздника запрется у себя; будет говорить, что находится при смерти, пока не придет время выезжать; в этот момент она могла бы уступить уговорам, но драгоценности, платье и все остальное не готовы, и ей придется остаться. Есть способ перехитрить ее, если взяться с умом.

— Но скажите же какой, маркиза! Я жду уже два часа.

— Так вот, ваша светлость, способ простой: наверное, у нее найдется сестра, мать, подруга, которой надо внушить, что бал не может состояться без этой красавицы и нужно убедить ее приехать, но прежде следует без ее ведома заказать блестящее, ослепительное платье, ведь мастерицам известен ее размер; за два часа до бала платье надо послать ей от имени герцогини. В этом случае никаких отговорок просто быть не может, и, даже умирая, дама появится на балу.

— Совет хорош, маркиза.

— Других я вам не даю, ваша светлость.

Герцог выполнил все в точности. За два часа до бала герцогиня-мать прислала ко мне одного из своих пажей и трех слуг; они принесли корзину, в которой на ватной подстилке лежали юбка, корсет и шлейф небесно-голубого цвета, расшитый мелким жемчугом; даже кружева были им усеяны, что придавало платью необыкновенную красоту, — такой роскоши никто до сих пор не видел.

Увидев подарок, свекровь застыла от удивления; затем визгливым голосом бросила в мою сторону:

— Надеюсь, что теперь вы поедете на бал, сударыня!

V

Я растерялась и расстроилась; скажу больше: пришла в ярость. Меня вынуждали, меня победили. Муж смотрел на меня с улыбкой, одну за другой приподнимал жемчужные кисточки, украшавшие мое платье, и с явным удовольствием поигрывал ими.

— Какая красота, сударыня, какая красота! Поистине, госпожа герцогиня одарила вас по-королевски; сразу видно, что вы ее соотечественница и подруга. Оденьтесь поскорее, иначе опоздаете, их высочества выйдут раньше вас.

Я ничего не ответила. Отступать было некуда, надо было подчиниться или совершить героический поступок, например заставить пустить себе кровь; без этого не было никакой возможности избежать бала. Я приняла решение и, повернувшись к г-ну ди Верруа, сказала:

— Сударь, немедленно пошлите за врачом, я очень больна, мне надо пустить кровь прямо сейчас.

Граф расхохотался:

— Врача? Пустить кровь? Скажите это другим, прекрасная графиня! Вы, наверное, держали пари и желаете выиграть. Я не собираюсь помогать вам в подобных безумствах.

— О сударь! — воскликнула я, потеряв терпение. — Проиграю не я, а вы.

— Я? Но как я могу проиграть? Я ведь не заинтересованное лицо, как мне кажется.

Я пожала плечами и отвернулась, ничего не ответив.

— Не будем больше спорить, сударыня, и покончим с этим. Я позову ваших служанок.

— Как вам будет угодно: они помогут мне лечь в постель.

Мы долго препирались, я отбивалась как могла. Наконец, он заставил меня признаться, что существует другая серьезная причина и тут же потребовал, чтобы я назвала ее. Я пыталась отказаться от своих слов, но было уже поздно.

— Теперь, сударыня, я не оставлю вас и не уйду, пока вы все не скажете.

Это была настоящая пытка.

Терпением я не отличалась и в гневе ответила:

— Хорошо, сударь, поскольку вы этого требуете, узнайте же, что происходит. Герцог Савойский соизволил обратить на меня свой взор; он хочет, чтобы я стала его любовницей, и празднества, куда вы так упорно желаете меня отвезти, послужат лишь предварением нашего согласия.

Господин ди Верруа содрогнулся, но очень быстро пришел в себя. Волнение его выдавал лишь еле заметный румянец.

— Вы уверены, сударыня?

— Если бы это было иначе, разве я сказала бы такое, сударь?

— Ответ вполне достойной и порядочной женщины, госпожа графиня; такое благоразумие — настоящая редкость для вашего возраста, и я благодарю вас за это.

— Боже мой! Ведь я люблю вас, сударь, а моя мать учила меня с радостью выполнять данный мною обет. Поэтому хвалить и благодарить меня не за что.

— Да, так говорить может только порядочная женщина, — повторил он, словно не слышал меня, — настолько порядочная, что бояться нечего; можете смело идти навстречу опасности, вы ее преодолеете. Собирайтесь, и поедем на бал.

Я была так удивлена, что не смогла этого скрыть; он стал настаивать с еще большим упорством, подчеркивая, что ничуть не сомневается, полностью уверен во мне, и с его стороны было бы верхом неучтивости, если б он сам не повел меня навстречу опасности, которая такой женщине, как я, не может угрожать.

— Как! Зная все, вы хотите?..

— Да, хочу доказать, что вы заслуживаете высочайших похвал и я смело могу вручить вам свою честь, ибо столь непорочного существа во всем свете не сыщешь.

— Сударь, я о себе не такого высокого мнения и умоляю вас избавить меня от этого испытания.

— Ваше упрямство огорчает меня, сударыня, и я надеюсь, что оно немедленно прекратится.

— Значит, вы настаиваете, сударь? Согласитесь, что это, по меньшей мере, странно.

— Я не желаю на глазах у всех объявлять войну моему повелителю, сударыня, к тому же честь и состояние не позволяют мне, чтобы вы всем этим пренебрегали! Вы поедете.

— Что ж, я повинуюсь, сударь.

Я подробно описала эту сцену, чтобы было ясно, как меня подталкивали, почти вынуждали делать то, что в конце концов я сделала, вовсе того не желая.

Итак, как было приказано, я оделась.

Не скрою, выглядела я великолепно и несколько минут посвятила короткому диалогу с зеркалом, ответившему мне улыбкой и комплиментом.

Герцог Савойский, всегда прекрасно владевший собой, встретил меня как и всех остальных. Лишь по легкому румянцу я угадала его волнение. Он единственный ничего не сказал мне о моем наряде. По-видимому, так было сделано для того, чтобы я обратила на это внимание и не забывала, кто его послал.

Мне было очень тоскливо на этом празднике, и я уехала очень рано. Моим партнером оказался принц Гессенский, но танцевать с ним менуэт я не захотела. К удивлению всего двора, я отказалась от курант и котильонов, хотя прежде довольно часто блистала в них и. придворным нравилось смотреть на меня. Словом, я всячески выказывала свое дурное настроение.

Господин ди Верруа возвратился домой вместе со мной и побранил меня, не очень строго, правда, но побранил. Он считал, что я придаю слишком большое значение тому, в чем нет ничего особенного, сама внушаю принцу мысль о своих подозрениях и страхе перед ним, и тот может этим воспользоваться.

— Впрочем, — добавил он, — я поговорю об этом с матушкой.

— Ради Бога, сударь, не говорите с ней! Я боюсь этого больше всего и именно поэтому не рассказывала вам раньше о своих опасениях. Я имела удовольствие узнать вашу досточтимую мать, она все повернет против меня.

Граф чуть ли не клятвенно обещал мне молчать, но я была уверена, что он не сдержит слова; предвидя то, что должно было произойти, я не спала всю ночь и на другой же день поняла, что не ошиблась.

Вернувшись из дворца, г-жа ди Верруа тут же прошла в мои покои (она опять стала появляться здесь без приглашения с тех пор, как ее сын забыл ко мне дорогу).

Она стояла, высоко подняв голову, а в ее сверкающих глазах сквозила насмешка, на губах играла слащавая улыбка, за которой обычно скрывалась ярость и злоба.

— Что я узнаю, сударыня? — сказала она. — Оказывается, ваше дурное настроение вчера было вызвано какими-то несуразными фантазиями! Вы почему-то решили, что герцог Савойский, супруг совершеннейшей из принцесс, не нашел ничего лучшего, как вздыхать по вашим прелестям! Он, видите ли, устраивает эти празднества в вашу честь! И именно вы сумели изменить его вкусы, привычки, мысли! Как же мы об этом не догадались? И как это вам одной удалось понять причину великой перемены? Я слишком люблю вас, чтобы приказывать, и потому советую забыть все эти глупости и, главное, никому не рассказывать о них. Вас поднимут на смех, что, в конце концов, вам позволительно, но вы опозорите свое имя и дом мужа, нанесете урон его и нашему общему благополучию, а этого я вам не прощу. Поэтому я требую, чтобы вы вернулись к здравому смыслу, к исполнению своего долга, не домогались этой нелепой исключительности и выполняли обязанности, возложенные на вас вашим положением в обществе.

Я возмутилась и хотела дать ответ, но не успела, так как свекровь вышла.

Следует добавить: если бы герцог Савойский был свидетелем этой сцены, если бы я могла в тот самый миг приблизиться к нему, то, наверное, сделала бы все, чтобы доказать, насколько мои фантазии не были несуразными, и что не только мои, но и другие глаза способны видеть то же самое.

К счастью, у меня было время подумать, и я, напротив, решила своим поведением, своей сдержанностью доказать, что, если я и ошибалась, то, по крайней мере, в этом с моей стороны совсем не было ни предубеждения, ни злой воли.

Господин ди Верруа больше не возвращался к этой щекотливой теме; я без возражений присутствовала на трех праздниках, устроенных его высочеством, и все на них происходило так же, как в первый раз.

Мне уже начинало казаться, что герцог Савойский обратил свои взоры в другую сторону, хотя это ни в чем не проявлялось, но он, по крайней мере, перестал преследовать меня. Но вот был объявлен четвертый праздник — с каруселью и множеством других великолепных представлений. Я готовилась к нему, ничего не опасаясь, однако именно этому празднику суждено было сыграть очень важную роль в моей жизни.

VI

Об этом новом празднике на улицах Турина возвестили трубы и герольды. Его высочество решил устроить нечто вроде рыцарского турнира с конными состязаниями и боями на притупленных копьях, как это бывало на каруселях Людовика XIV в годы его молодости, с участием четверок верховых в костюмах различных народов. Герцог, неизвестно почему, выбрал наряд цыгана. Также надлежало поступить всем, кто входил в его четверку, которая должна была выглядеть великолепно. Виктор Амедей лично назначил графа ди Верруа руководителем одной из четверок. Дамам было также приказано выбрать характерные туалеты; им предложили собраться в группы по нескольку человек и изображать исторических и литературных персонажей. Герцогиня выбрала костюм одной из героинь прекрасной поэмы Тассо с чисто итальянским сюжетом и выразила пожелание, чтобы я приготовила аналогичный наряд. Так она стала Клориндой и настояла на том, чтобы я представляла Армиду.

Когда герцог Савойский узнал об этом, он спросил, не сражался ли странствующий рыцарь Ринальдо с турками в Богемии, а г-жа ди Пеция подтвердила, что именно так все и происходило. Никто, кроме меня, не обратил на это внимания. Но я замечала все.

Армида была своего рода колдуньей, язычницей, соблазнявшей христиан и любой ценой добивавшейся, чтобы они были прокляты. Она использовала для этого разные зелья и чары; Армида обладала неувядающей красотой и вечной молодостью и имела в своем подчинении демонов ада. Для такой героини нужен был великолепный восточный наряд. Свекровь одолжила мне свои драгоценные камни, к ним я добавила свои украшения — драгоценности двух моих старых тетушек, владевших подлинными сокровищами, так что в том костюме я в полном смысле сверкала. Мое длинное, открытое спереди платье было сшито из переливающейся золотом и серебром ткани и снизу доверху украшено рубиновыми розами с изумрудными листьями. Оно было таким тяжелым, что требовалось не менее трех человек, чтобы поддерживать его. А в моем распоряжении был только малыш Мишон, коротко остриженный, с лицом, покрашенным в черный цвет, и одетый в турецкий костюм, — другими словами, на нем были короткие шаровары, ожерелья и брыжи, как это можно увидеть на венецианских полотнах. Весь двор обратил внимание на его икры. Странно было то, что он не рос и по-прежнему выглядел как семилетний ребенок, хотя ему уже было двенадцать. В дальнейшем вы узнаете, почему я обращаю на это ваше внимание.

Мое платье имело сбоку разрез, как у охотниц, что позволяло видеть стройную ногу и стопу, обутую в античный котурн, который был расшит бесчисленными камнями. На мне был жакет из серебристой ткани, украшенный маленькими талисманами из инкрустированных золотом голубых камней, которые, по-моему, называют бирюзой. Турция очень богата такими камнями. Прическа у меня была также необыкновенной. Волосы локонами ниспадали на плечи и до середины были стянуты усыпанной бриллиантами сеткой, на голове была диадема из редчайших камней с темно-красным рубином, достойным королевы. В центре диадемы помещалась сова изумительной ювелирной работы: перья колдовской птицы были сделаны из разноцветных камней, а глаза — из рубинов фиолетового оттенка. До сих пор я храню эту диадему, украшенную, помимо прочего, и настоящими перьями, которые торчали из нее так, чтобы показать всем, какое дикое существо эта Армида; все остальное — мои уши, руки, шея — просто переливалось от блеска камней. Мой пояс целиком был расшит ими. Когда я появилась на помосте, мне стали рукоплескать. Если не считать наряда герцогини Савойской, мой костюм оказался самым красивым на маскараде и очень шел мне. Пожалуй, он был даже самым лучшим. Дамы просто умирали от досады и зависти.

Герцог во главе своих цыган выехал на арену верхом; попона и сбруя его великолепного белого коня сияла золотом, серебром и бриллиантами. В свете солнца одежда принца также слепила глаза. Я поняла тайный смысл его маскарадного костюма, увидев на груди принца коробочку, точную копию той, что подарил мне венецианский колдун, только она была чуть побольше и несла на себе надпись:

"Охраняю от всего".

Этот амулет был самым красивым украшением костюма, который и сам по себе поражал роскошью. Все придворные заметили коробочку и решили, что здесь скрывается какая-то тайна: у них ведь тонкое чутье, они издалека все угадывают. Проезжая мимо нас, Виктор Амедей опустил копье, приветствуя принцесс и придворных дам. И тогда мы увидели буквы, вышитые на его знамени. Придворным сфинксам, прочитавшим это слово, было над чем поломать голову:

"Незнакомке!"

Затем мы разглядели круговую надпись на изображении часов:

Спокойны внешне, взволнованы внутри". 174

Герцогиня Савойская обернулась ко мне — я стояла за ее креслом — и очень тихо произнесла:

— Графинюшка, надо сегодня же вечером найти ту незнакомку, ради которой герцог жертвует мною.

Она произнесла эту фразу таким тоном, что мне стало ясно: герцогиня не очень рассержена. У меня же больше не осталось сомнений: амулет был безмолвным признанием, которое я обязана была заметить и пренебрегать которым впредь было уже невозможно.

Итак, все это щегольство, великолепие, многолюдье и пышное празднество, так не соответствующие вкусам герцога Савойского, были предназначены мне. Я стала главным действующим лицом, королевой этого двора; одно мое слово — и все бросятся к моим ногам, включая самого повелителя. В какое-то мгновение у меня закружилась голова, я закрыла глаза: мне казалось, что я вот-вот упаду с этой высоты. Во мне впервые проснулось честолюбие, даже властолюбие, я почувствовала силу страсти, до сих пор мне неизвестной, и с таким сожалением и волнением посмотрела, как удаляется принц, что он, наверное, был бы счастлив уловить этот взгляд.

Состязание четверок было красиво и продлилось долго. Само собой разумеется, победителем стал герцог Савойский; властелины не позволяют себя побеждать. В это время принц Евгений находился в Турине и на турнире возглавлял группу индейцев. Ему, как и другим, пришлось покориться главе семьи; но он первым после герцога был удостоен награды. Виктор А. медей сам позаботился о том, чтобы добиться того, чего ему хотелось. Когда они вдвоем поднялись на помост, где сидели дамы и где обычно вручается приз за храбрость, герцог Савойский взял принца Евгения за руку и сказал Клоринде:

— Прекрасная воительница! Вот молодой иноземец, которому я уступаю несравненную радость быть увенчанным вами, хотя делаю это, глубоко сожалея, что сам лишаюсь столь великой чести. Но он прибыл из такого далека и так достоин награды, что я не осмеливаюсь отнять ее у него. Позвольте же одной из ваших дам, чьи глаза сверкают рядом с вами, надеть мне эту перевязь, драгоценнейший и незабвенный дар для моей души.

Принцесса ответила ему очень изящной короткой речью, закончив ее обещанием указать рыцарю Ринальдо ту прекрасную даму, к которой он должен обратиться, дабы избавить его от неимоверно трудного выбора в таком созвездии необыкновенных красавиц.

Среди дам, окружавших герцогиню, я, без сомнения, была самой красивой и одетой роскошнее всех, мне и был передан приз, предназначенный победителю. Принц преклонил колено, подставил голову, и я набросила перевязь на его латы.

Голова его была опущена, лица нельзя было разглядеть; он взял мою слегка дрожавшую руку и поцеловал ее с такой страстью, что даже у самой неискушенной женщины не осталось бы никаких сомнений в его чувствах.

Я резко отстранилась; мой строгий вид никак не вязался с церемонией, которую мне поручено было совершить. Герцогиня-мать из-за легкого недомогания отсутствовала, иначе она догадалась бы обо всем.

Все перешли в банкетный зал. Герцог, продолжая играть роль моего рыцаря, пожелал служить мне, что соответствовало обычаям и правилам турнира, которые мы пытались воспроизвести. Для окружающих в этом не было ничего особенного, но кое-кто уже угадал правду, и вокруг меня никогда еще не крутилось так много людей. Если б у моей свекрови не было своего расчета, возможно ли, чтобы женщина, столь искушенная в дворцовых интригах и столь расчетливая, не поняла бы того, что всем становилось ясно? Что же касается графа ди Верруа, то он верил только своей матери, и если случайно сомнение и закрадывалось ему в душу, то, испытывая глубокое доверие и уважение ко мне, он не собирался ни обвинять меня, ни чего-либо опасаться.

Герцог пробуждал во мне то гнев, то гордость, ну а все мои нежные чувства предназначались только мужу.

Этот день показался мне бесконечным. Я хотела вернуться домой и спокойно подумать. Герцог Савойский не позволил себе ни слова, ни жеста, ни взгляда, способных вызвать мое недовольство; однако он все время на что-то намекал, расточал похвалы в мой адрес, не обращаясь ко мне, но говорил так, что я одна могла понять его, и все это поведение было красноречивее слов. Два раза во время бала он предлагал мне руку, но я согласилась лишь на один менуэт, а во второй раз попросила не гневаться и не предлагать мне этой чести, потому что тяжелое платье слишком давило мне на плечи, отнимая последние силы.

Он ничего не ответил.

С этого дня я стала мишенью для шуток и насмешек г-жи ди Верруа, не упускавшей случая так или иначе задеть меня. Она без устали язвила по поводу гордячек, воображающих, что они предмет обожания великих людей и в своем неуемном тщеславии мнят себя светскими львицами, в то время как никто и не думает на них посягать. Несомненно, все это говорилось для того, чтобы окончательно вывести меня из равновесия. Она хотела любой ценой разделаться со мной. Бедная женщина была сурово наказана за то, что так долго вынашивала эту идею: если бы она была на моей стороне, то, наверное, предотвратила бы то, что в конце концов случилось.

Я забыла упомянуть, что за годы совместной жизни с г-ном ди Верруа я одну за другой родила своих дочерей, а затем сына. Писать о детях, родившихся в законном браке, я больше не буду, не хочу бередить сердечную рану, потому что они моя единственная настоящая боль и только за них меня мучает совесть. Расстаться с ними было очень тяжело, и с тех пор я их не видела. Сын ненадолго пережил отца, а дочери, воспитывавшиеся в монастыре, там и остались.

Бабушка, наверное из ненависти ко мне, не могла выносить их и сделала несчастными; они привязались к монахиням и не захотели покинуть их. Так произошел полный разрыв между нами.

Бедные дети настроены против меня, но я не могу упрекнуть их в этом: им рассказывали обо мне только то, что порочило их мать. Однако младшая дочь иногда, во исполнение долга, писала мне; я отвечала ей очень ласково, и, видимо, мои письма тронули ее душу; без сомнения, имей мы возможность увидеться, в конце концов мы бы полюбили друг друга, точнее, она, ибо я ее очень люблю. Но об этом мы не будем сейчас говорить.

Два-три месяца прошли как обычно. Аббат делла Скалья вернулся домой. В его присутствии г-жа ди Верруа не позволяла себе задевать меня. Она обращалась со мною все так же холодно и сухо, но ни в чем не упрекала. Празднества закончились, однако поводов для встреч с герцогом Савойским осталось немало. По распоряжению принца мы даже провели несколько недель в его имении Риволи, где, окружив вниманием и заботой, нас принимали он сам и обе герцогини. Человек необыкновенного, разностороннего ума, герцог был очень приятным и интересным собеседником. Он знал много языков и прочел массу книг. Герцогиня-мать гордилась своим сыном, и не без основания.

— Ведь его бабушка, — часто говорила мне она, — была дочь Генриха Четвертого; родство, не менее близкое, чем у вашего короля, графиня. И я льщу себя надеждой, что мой сын тоже будет на него похож.

Принц Виктор Амедей действительно был правнук Генриха IV и по многим линиям — родственником французских королей; он делал вид, что не придает этому никакого значения, но в глубине души был от этого просто в восторге; не случайно же он так часто повторял:

— Мой прадед Генрих Четвертый говорил…

Или:

— Так поступал мой прадед Генрих Четвертый.

Лучшего примера он не мог привести.

Я полагала, что опасность уже миновала, поскольку прошло много времени, а герцог не предпринимал новых попыток сблизиться со мной, во всяком случае я надеялась, что он отказался от тщетных усилий добиться своего, как вдруг однажды вечером во время прогулки, которую я совершала в карете в сопровождении двух служивших у меня итальянок, одна из них почувствовала себя плохо и попросила у меня разрешения выйти из экипажа у дома ее сестры, расположенного на берегу По. Я осталась наедине со второй компаньонкой, которая тут же достала из кармана письмо и протянула его мне.

— Госпожа графиня, — сказала она, — мне велено передать это вам.

— Кем велено, синьорина?

— Прочтите, сударыня, прошу вас, и вы сами увидите.

Я вскрыла письмо, ничего не подозревая: способ его передачи не показался мне сомнительным. Я прочитала очень нежное и почтительное послание, правда, без подписи и написанное почерком, о котором нельзя было сказать определенно, что это почерк принца. Однако письмо было такого содержания, что не приходилось ошибаться относительно того, кто его написал. Автор жаловался, что я не оценила его молчания и сдержанности.

Но упрек был изложен в таких выражениях, что ничего невозможно было ни убавить ни прибавить, а тем более оскорбиться.

Я немедленно допросила компаньонку, которую звали Джулия Маскароне, и строгим тоном приказала признаться, известно ли ей содержание письма; она ответила, что совершенно ничего не знает.

— Но кто же передал вам его?

— Одна из горничных ее высочества герцогини; она уверяла меня, что нашла его в покоях герцогини в тот день, когда вы в последний раз присутствовали при ее одевании; решив, что вы потеряли это письмо, она его мне передала.

— В таком случае, почему же вы ждали, когда мы останемся одни? Почему сразу не отдали письмо?

Мой вопрос несколько смутил ее, и наконец, не выдержав дальнейших расспросов, она призналась, что это ее подруга-горничная просила сказать именно так. Но она сама больше ничего не знает.

— Что ж, Маскароне, эта девушка использовала вас в качестве курьера, чтобы сыграть со мной очень злую шутку. Если она спросит, а она непременно это сделает, как я отнеслась к письму, соблаговолите ответить ей, что я порвала листок, — вот так, видите? — Кроме того, скажите, что я приказала вам никогда не выполнять подобных поручений, в противном случае вас прогонят немедленно.

Вполне понятно, что эта история меня очень взволновала. Герцог был не из тех, кто смиряется с неудачей. Он непременно возобновит свои попытки обольщения, и если решил совсем извести меня, то ему нетрудно было это сделать.

Стоило мне разорвать письмо, как я уже пожалела об этом. Ведь его можно было предъявить в качестве доказательства тем, кто не верил мне. Я отыскала большой клочок в складках моей накидки и крепко зажала его в руке на тот случай, если мне придется убеждать скептиков и искать доводы для своей защиты. А до тех пор я решила молчать — самое благоразумное, что можно было сделать.

Я не ошиблась: попытки герцога воздействовать на меня возобновились, даже посольство Франции, ничего не подозревая, выполняло почтовые функции! Кардинал д’Эстре однажды утром переслал мне письмо, прибывшее из Парижа, полагая, что оно от моего отца. Но оказалось, что это принц опять воспользовался окольным путем. Страх не покидал меня ни на секунду. Я сохраняла эти письма, пока они не довели меня до такого состояния, что мужество мое было исчерпано и мне стало ясно: надо покончить со всем этим любой ценой. Несколько ночей я не смыкала глаз, понимая, какие трудности предстояло мне преодолеть. Я знала, с какими врагами мне придется сразиться и что вместо помощи я столкнусь с попытками навредить мне или сломить мою волю. Надо было принять непоколебимое решение; но перед этим я тайком навестила моего святого пастыря, показала ему письма, сообщила, что намерена бежать и что в тот же вечер откроюсь мужу и попрошу его увезти меня.

— Это единственное средство, — одобрил он меня. — Если ваш план не удастся, я сам попробую помочь вам; а если мы оба потерпим неудачу, вам придется прибегнуть к помощи вашей семьи и Франции. Это ваша последняя надежда.

Я вернулась домой, преисполненная мужества; г-жа ди Верруа уехала с ее высочеством на несколько недель в монастырь Шамбери. Ее можно было не опасаться, так что момент был благоприятный, и после ужина, пока не наступил час приемов, я попросила мужа пройти в мою библиотеку для серьезного разговора.

VII

Господин ди Верруа был слишком учтивым дворянином, чтобы не подчиниться воле женщины. Он ответил поклоном на мою просьбу и пошел вслед за мной; по всему было видно, что он раздосадован, хотя ничего не сказал, а его раздражение проявлялось лишь в жестах.

Как только мы остались одни, он пододвинул мне кресло и сел рядом. Видя, что я молчу, он очень вежливо сказал:

— Итак, сударыня, чем могу служить вам? Жду, когда вы соблаговолите сообщить мне об этом.

Я, разумеется, волновалась, но продолжала молчать и в конце концов почувствовала, что пора объясниться:

— Граф, я сочла своим долгом показать вам это.

И, достав из кармана письма, включая клочок первого из них, я отдала их ему в руки. Он взял всю пачку и прочел одно письмо за другим.

— Что же это такое, сударыня? — восклицал он каждую минуту.

— Вы сами прекрасно понимаете, сударь: это любовные послания.

— От кого, скажите, пожалуйста?

— От его высочества герцога Савойского вашей недостойной супруге, графине ди Верруа.

Он вздрогнул от удивления и досады:

— Неужели!

— Не моя тут вина; и если бы вы меня послушали, вопрос уже давно был бы решен. Примером может служить история с госпожой ди Сан Себастьяно.

— И что, по-вашему, я должен сделать, сударыня?

Его вопрос привел меня в отчаяние. Рабство притупило все его чувства, и если сердце не подсказало ему ответа на этот вопрос, то молчала и честь! Но я все же сдержалась:

— Я надеюсь, что вы позволите мне удалиться в Верруа или любое другое ваше имение в Савойе, пока его высочество не соизволит забыть о той чести, которой он удостоил меня своим вниманием.

— Но это невозможно, сударыня; моя мать…

— Опять! — в свою очередь воскликнула я. — У вашей матери есть свои обязанности, пусть она ими занимается и предоставит нам самим право решать, как поступать, сударь. Послушайте и запомните, что я вам скажу, потому что больше не хочу возвращаться к этому вопросу и обсуждаю его с вами в последний раз. Госпожа графиня присвоила себе права и власть, которые должны принадлежать матери ваших детей: она отняла у меня ваше сердце, нежность, даже мысли и, тем не менее, лишив меня всего, ненавидит меня, ревнует к вам; даже намек на нашу близость, которой она так долго противилась и которую она сумела нарушить, даже тень этой близости пугает графиню. Именно она, сделав вас глухим ко всему, что касается меня, даже к голосу вашей чести, не позволила вам услышать мои жалобы и мольбы. Она стала виновницей моих несчастий и станет виновницей ваших, если вы по-прежнему будете слушать ее, а не меня.

— Сударыня!..

— Еще есть время, выполните мою просьбу, напишите госпоже ди Верруа, что вы оставляете этот дворец в ее полное распоряжение до тех пор, пока не захотите вернуться сюда с детьми и супругой; что вы удаляетесь от двора и в течение нескольких лет будете жить для себя. Разве нуждаетесь вы в его высочестве? Что значат для вас его благодеяния и милости? Разве есть у вас основания опасаться его власти? Вы богатый и знатный вельможа; в своих владениях вы так же всемогущи, как и герцог, у вас есть свой двор, и вам незачем быть одним из его придворных. Мою любовь к вам ничто не изменит. У вас растут дети, здоровые, умные и очаровательные, они будут любить вас, и вы тоже станете повелителем, сбросите иго, которое так долго тяготит и унижает вас. О сударь! Счастье совсем близко от вас — достаточно протянуть руку, и оно останется с вами. Зачем же вам отвергать его?

Мой супруг смотрел на меня, не перебивая; но я видела блеск в его глазах, слезы, дрожащие на ресницах: решив, что одержала победу, я приблизилась к нему. Он позволил мне подойти, но не привлек к себе.

— Друг мой, дорогой граф, — говорила я, — прислушайтесь к моей мольбе, спасите вашу честь, спасите наше общее счастье, на коленях прошу вас об этом.

— О! Не надо, сударыня! — воскликнул он, поскольку я уже готова была преклонить колени. — Я никогда не допущу, чтобы вы унижали себя даже передо мной!

— Я молю о том, что мне дорого, и нисколько не унижаю себя, мой друг! И если мне удастся убедить вас, я буду бесконечно счастлива.

— Вы правы, конечно… Но моя мать?

— О! Как трудно избавляться от рабства! Как принижает человека слепая покорность! И если ваши страхи сильнее зова сердца, мне очень жаль вас!

Он ничего не ответил. Мне захотелось удалиться, прекратить борьбу за то, что сам он так плохо защищал; гнев душил меня.

— О сударь! — продолжала я. — Остерегайтесь! Госпожа де Монтеспан начинала с того же!

— Слава тебе, Господи, вы не госпожа де Монтеспан, графиня.

— Нет, сударь, но я женщина, а у человеческого терпения есть границы: в борьбе истощаются силы.

— Но не у порядочной женщины, защищающей честь мужа и верной долгу.

Эта высокопарная фраза показалась ему верхом красноречия; он отвернулся, словно хотел скрыть от меня свои слезы. Но в столь серьезных обстоятельствах я не могла удовлетвориться словами и решила довести все до конца.

— Итак, сударь, что вы решили? — снова заговорила я.

— Я напишу моей матери и передам вам ее ответ, а пока, поверьте мне, не стоит ничего менять в нашей жизни, не надо никому показывать, будто нас что-то тревожит, чтобы не стать посмешищем для окружающих.

— Это ваше последнее слово, сударь?

— Именно так.

— Прекрасно, я сдаюсь и теперь знаю, что мне остается делать.

Я присела перед ним в реверансе, как перед королевой, и вышла, не помня себя от возмущения, которое, как вы понимаете, даже трудно описать. Затем я поспешно написала записку аббату Пети; он пришел немедленно.

Я ему все рассказала; он пошел поговорить с г-ном ди Верруа, но преуспел не более меня.

— Положитесь на милость Божью, сударыня! — сказал он с грустью. — Напишите родным.

Мне очень неприятно излагать здесь историю этой борьбы, рассказывать, как было подготовлено мое падение, как меня вынудили пойти навстречу опасности и как я не справилась с ней. Не хочу по дням описывать все, что происходило, — это было тяжело. Госпожа ди Верруа убедила сына, что письма посылал не его высочество. Она даже позволила себе намекнуть, что я избегаю мнимого кавалера, чтобы скрыть настоящего. Быть может, муж и не поверил ей, но он сделал вид, что верит, чтобы найти себе оправдание и возможность не вмешиваться.

Потерпев поражение в Пьемонте, я еще надеялась на Францию и попросила мою мать написать г-ну ди Верруа, чтобы он отпустил меня к ней на несколько месяцев. Разумеется, ее приглашение было отклонено. Я действительно заболела, поскольку меня продолжали преследовать со всех сторон: принц постоянно досаждал мне, а все остальные не давали ни минуты покоя.

Свекровь узнала о любви принца Дармштадтского ко мне и сразу записала его в счастливые любовники. Пришлось отказать ему от дома, что очень удивило его и порадовало герцога Савойского, ревновавшего меня к нему. Казалось, г-жа ди Верруа помогает его высочеству, и — кто знает? — она вполне была способна на это.

Мой врач оказался умным человеком: однажды во время его визита мне пришло в голову сказать ему, что я тоскую по родине. Мои слова не ушли в песок. Он понял, что происходит что-то такое, о чем ему неизвестно. На следующий день он прописал мне воды Бурбона.

— О доктор! — воскликнула я. — Вы мне спасаете жизнь!

— Прекрасно вас понимаю, сударыня, таково мое ремесло. И я, слава Богу, всегда добросовестно исполняю свой долг!

Я написала отцу о том, что мне предписано принимать воды, и умоляла его приехать в Бурбон, где я смогла бы поговорить с ним о чрезвычайно важных делах, поскольку в Париж меня не пустили.

Письмо, для большей надежности, было отослано с Бабеттой, и я не сомневалась, что герцог де Люин откликнется на мою просьбу; Бабетта, без моего ведома, добавила от себя несколько слов, намекающих, что надо торопиться. Добрая девушка надеялась, что сказанное ею насторожит мою семью и благодаря ее помощи на мой зов непременно откликнутся.

Она страдала вместе со мной; я не могла таиться от Бабетты и Марион, обе они часто утешали меня.

Госпожа ди Верруа не осмелилась помешать моей поездке в Бурбон, хотя ей очень хотелось этого. И она придумала другой ход: поскольку ее сын не мог сопровождать меня, было бы неприлично отпустить меня одну в обществе слуг.

Однажды, когда я меньше всего того ожидала, аббат делла Скалья вызвался мне в провожатые.

— Хочу доставить удовольствие моей дорогой племяннице, — сказал он.

Я, не задумываясь, согласилась; мне было все равно, каким путем добиться цели. Свекровь пришла от этого в полное замешательство.

Узнав о моем отъезде, герцог Савойский побледнел; лишь накануне принц Дармштадтский распрощался с ним и на несколько месяцев уехал в Испанию. Герцог вообразил, что мы сговорились. Когда я пришла попрощаться с ним и герцогинями, я заметила, как он печален и серьезен.

Он спросил, скоро ли я вернусь; я ответила, что не знаю.

— О! Вы снова увидите нашу прекрасную Францию, но не смотрите на нее слишком долго, ведь вы, почти забыв ее, уже не сможете расстаться с ней, — вырвалось у молодой герцогини.

Это восклицание никак не соответствовало столь серьезной обстановке.

Меня нашли бледной, осунувшейся; все понимали, что я нуждаюсь влечении; меня жалели, утешали, желали всего хорошего, как принято при дворе, хотя тот, кто знает цену таким пожеланиям, расточаемым наподобие разменной монеты, вряд ли поверит в их искренность.

Госпожа ди Верруа велела мне оставаться до конца приема под тем предлогом, что сама отвезет меня домой. Таким образом, прощание длилось бесконечно долго, и все это время я провела в обществе герцога. Его меланхолия ничуть не трогала меня, хотя он вел себя чрезвычайно учтиво.

VIII

На следующий день я села в карету, где разместились также аббат делла Скалья, Бабетта, Маскароне и мой конюший. Марион с другими служанками ехали в коляске, которой я должна была воспользоваться на обратном пути, после выздоровления.

В дороге дядя угождал мне как мог. Но я никогда в жизни так не радовалась, как в тот миг, когда упала в объятия моего замечательного отца, встретившего меня в Бурбоне, куда я так стремилась.

Весь первый день аббат делла Скалья не оставлял меня наедине с отцом. Получил ли он соответствующие указания? Или действовал по собственному почину? Наверное, и то и другое; он достаточно хорошо научился у невестки мучить меня, и они это делали сообща, но каждый по-своему.

Отец горел желанием побеседовать со мной, мне также не терпелось излить ему свою душу; поэтому, вернувшись к себе, я, несмотря на поздний час, тут же послала к нему Бабетту с просьбой прийти в мою комнату, чтобы мы могли поговорить без помех.

Как известно, мой отец был человек высокого благородства и непоколебимой нравственности, да и вся наша семья придерживалась строгих и безупречных нравов и принципов. Тем не менее г-н де Люин был так же добр и снисходителен, как и благочестив.

У матери моей был совсем иной характер; она казалась нам сухой и недоступной, и я была уверена, что отец меня лучше поймет. Он тут же откликнулся на приглашение и, присев у моей кровати, озабоченно спросил, в чем дело.

— О сударь! — воскликнула я. — Я погибну, если вы мне не поможете!

— Погибнете?.. Дочь моя, разве у вас нет доброго мужа, которого вы любите, прекрасного положения, о котором мы и мечтать не могли? Разве у вас нет детей, столь желанных и здоровых, слава Богу?

— Да, отец, да, все это так, но выслушайте меня и судите сами.

Я рассказала ему в мельчайших подробностях обо всем, что произошло с тех пор, как я вышла замуж, о том, что я выстрадала, об унижениях и дурном обращении, которые терпела. Описала как высокомерна была со мной г-жа ди Верруа, как она осыпала меня оскорблениями, и, наконец, перешла к любви принца — рассказала о том, что я сделала, чтобы избежать ее, поведала о бесконечных преследованиях герцога и невероятной слепоте мужа и свекрови, что и вынудило меня обратиться к нему за помощью.

Господин де Люин перебил меня, похвалив за предусмотрительность; затем поцеловал и в большом волнении стал говорить о трудном положении, в котором я оказалась; он не видел иного выхода, кроме отъезда в Париж вместе с ним, куда затем приехал бы и граф ди Верруа.

Это выглядело бы совершенно естественно; мой супруг всего две недели перед нашей свадьбой провел во Франции и при дворе.

В мирное время он не обязан был находиться в Савойе и командовать своим полком, он мог и должен был приехать ко мне, но я, тем не менее, уверяла отца, что он не сделает этого.

— Его мать никогда не позволит ему вырваться из-под ее строгого надзора, она боится, как бы он не взбунтовался; к тому же, позволю вам заметить, я не уверена, что ее очень огорчит мое падение; она хочет, чтобы я совершила ошибку, потому что ненавидит меня.

— Но не настолько же! Ведь, навлекая бесчестье на собственную семью, она сама себя должна ненавидеть; скорее всего вы ошибаетесь, дочь моя.

Я не возражала, поскольку могла лишь догадываться о чувствах моей свекрови, но дальнейшее показало, насколько, увы, я оказалась права. Однако мой отец не мог предполагать такого расчета со стороны г-жи ди Верруа. Мы проговорили более двух часов. Я не скрывала от него своих переживаний, своей привязанности к мужу, так плохо вознагражденной им. Он очень жалел меня и благословлял Небо, ниспославшее мне силы для того, чтобы защитить себя. В конце концов отец пришел к выводу, что надо поговорить с аббатом делла Скалья; он был совершенно уверен, что тот поможет и одобрит его действия.

— Старик очень влиятелен и искушен в делах; он занимал важные должности, был послом, государственным министром; он должен видеть все, как оно есть, и, наверно, встревожится из-за опасности, которая нам угрожает.

— Я не очень доверяю его святости, отец.

Господин де Люин ушел от меня бесконечно несчастным, в отчаянии. Каким же добрым был мой отец! Он сдержал слово и явился к аббату делла Скалья так рано, как позволяли приличия. Он рассказал ему от начала до конца все, что произошло; аббат был очень удивлен: он не подозревал ничего подобного и ничего об этом не слышал, однако согласился, что, если его невестка и племянник повели себя таким образом, они виновны в первую очередь.

— Нельзя позволить принцу беспрепятственно обольщать молодую женщину! Ведь он обладает всеми достоинствами, чтобы нравиться, и к тому же так невоздержен в своих желаниях, что его ничто не смутит! Я не понимаю… К счастью, вы предупредили меня и я сумею навести в этом порядок, — сказал он.

— Лучший выход — отсутствие моей дочери в Турине, — решил мой отец. — Не встречаясь с ней, герцог Савойский забудет о своей любви и увлечется кем-нибудь еще; это непременно случится. Я увезу госпожу ди Верруа в Париж; ее муж, несомненно, присоединится к ней; они проведут во Франции два-три года, а когда вернутся, все будет забыто.

IX

Они долго беседовали; мой отец с прямотой и достоинством честнейшего в мире человека, аббат — с хитростью и чисто итальянской прозорливостью, свойственной глубоко порочной, расчетливой и злой натуре. Они дали друг другу обещания, которые г-н де Люин намерен был выполнить, тогда как аббат делла Скалья лишь надеялся выиграть время. Было договорено, что аббат сообщит г-же ди Верруа о нашем решении переехать в Париж, а моего мужа должна была предупредить я сама. Если они на это согласятся, все сложится прекрасно; если откажут, мы вернемся в Турин, а аббат, употребив свое влияние, поддержит мою просьбу и, бесспорно, добьется того, чего мы желаем.

Господин де Люин поверил этой лжи, я же не позволила себя обмануть, ибо слишком хорошо знала аббата и уже начинала остерегаться этого дядюшки, так легко на все соглашающегося и столь щедро расточающего красивые обещания. Тем не менее я старалась успокоиться, вновь обрести веру и надежду, всей душой наслаждалась присутствием отца и встречей с другими моими родственниками, приехавшими повидаться со мной.

Они нашли, что я очень похорошела; слухи о моей красоте дошли до французского двора, и король был так любезен, что через моего брата, герцога де Шеврёза, выразил желание повидать меня. Я этого хотела, еще больше чем он, но как попасть ко двору?

Полтора месяца пролетели как во сне. С Турином завязалась оживленная переписка. Отец сам отослал туда свое письмо, чтобы не получить отказа, которого все же не избежал: несмотря на то что я его обо всем предупредила, он все же дал себя обмануть.

Его попросили не увозить меня во Францию, а препроводить домой; муж мой никоим образом не может покинуть Савойский двор, и даже сама мысль о разлуке со мной, и без того уже длившейся так долго, причиняет ему страдание. Он, видите ли, больше не в состоянии жить вдали от меня; но если г-н де Люин пожелает приехать в Савойю, если он будет так любезен, что примет приглашение, то следует условиться обо всем и готовиться к встрече.

Повторяя одно и то же доброму и благородному старику, его все же убедили. Он не мог сопровождать меня, но обещал приехать не позже чем через месяц.

Я качала головой, ничему не веря; отец осуждал меня, всерьез упрекал, и я была вынуждена молчать. Час разлуки приближался; меня с трудом вырвали из объятий г-на де Люина, очень расстроенного моими слезами.

— О отец, — рыдала я, — мы больше никогда не увидимся!

Он уехал вместе с герцогом де Шеврёзов и моими сестрами, тоже приезжавшими в Бурбон; они надеялись, что зиму мы проведем вместе, но я была уверена, что расстаюсь с ними надолго, а судьба распорядилась так, что мои опасения подтвердились.

Вечером, в день их отъезда, я спросила аббата, не пора ли и нам отправиться в путь; он ответил, что время терпит, у нас в запасе еще несколько ясных и солнечных дней, которыми стоит воспользоваться, проведя их на водах. Но я настаивала на отъезде; тогда аббат изменил тактику и спросил, не возражаю ли я против путешествия по красивым местам. Он предложил мне проехать по стране не торопясь, чтобы иметь возможность осмотреть все вокруг и насладиться этим удовольствием. Мне, вовсе не горевшей желанием возвращаться в Савойю, мечтавшей как можно дольше пробыть во Франции вдали от моих преследователей, только того и надо было. К тому же я надеялась, что мой муж начнет волноваться и будет вынужден призвать меня к себе; однако, вновь полагаясь на графа ди Верруа, я все же опасалась, что окажусь во власти герцога.

В течение двух-трех дней мы путешествовали великолепно. Мой дядя окружал меня необыкновенной заботой и вниманием, так же как на пути из Турина. Он ухаживал за мной не как старый аббат, присматривающий за женой племянника, а как поклонник, угождающий возлюбленной.

В Лионе, где мы провели целую неделю, он засыпал меня подарками: это были драгоценные камни, великолепные ткани и даже мебель, которую он отослал в Турин самой короткой дорогой. Среди прочих вещей он подарил мне часы, прекраснее которых, наверное, не делали с тех пор, как они вообще появились. Часы были изготовлены из превосходной стали, отделаны эмалью, бирюзой и множеством бриллиантов. По сей день я храню это сокровище, по-прежнему вызывающее всеобщее восхищение. Эти часы очень хочет получить моя дочь, но они достанутся ей только после моей смерти: надеюсь, что ждать ей придется еще долго.

Не раз мне казалось, что глаза аббата, когда он смотрел на меня, загораются юношеским огнем, несовместимым с его положением и возрастом. Но я не хотела в это верить, не допускала подобных подозрений, пока они не подтвердились благодаря Марион, до глубины души возмущенной тем, о чем она мне доложила.

Накануне нашего отъезда из Лиона аббат делла Скалья предложил ей большую сумму денег за то, что она проведет его ночью ко мне в спальню; после этого она должна была стоять на страже, пока он, никого не опасаясь, не сумеет уговорить меня или овладеть мною силой. Она гордо отвергла его предложение, пригрозив, что предупредит меня; на это ей было сказано, что если она позволит себе такую дерзость, то и двух часов не пробудет у меня в услужении — он прогонит ее.

Услышав этот рассказ, я страшно изумилась. Разве можно было предполагать любовную страсть в этом старом священнике, с виду таком холодном, слабом и совершенно лишенном привлекательности? Неужели он надеялся на взаимность? Неужели он вообразил, что, отвергнув герцога Савойского, я буду благосклонна к человеку, который никак не мог мне понравиться?

И все же эта новая неприятность привела меня в отчаяние; я поняла, почему аббат произносил свои красивые речи перед моим отцом: он просто не хотел выпускать меня из своих рук. Этот волк, этот лис делал все, чтобы задержать меня, и надеялся, что я брошусь в его объятия, спасаясь от других.

Он не знал, с кем имел дело.

Поразмыслив немного, я решила сделать вид, что ничего не знаю, и вести себя как прежде, а в Турине, если преследования возобновятся и я столкнусь с новым врагом, — укрыться в монастыре. Главное — приехать туда. Я притворилась больной и отказалась продолжать путешествие.

Аббат делла Скалья был очень раздосадован; он пригласил трех врачей, и каждый из них, как у Вольера, прописал свое лекарство. В одном они были единодушны: если я никак не хочу остаться в Лионе и воспользоваться их добрыми услугами, что, наверное, было бы самым разумным, мне нужно как можно скорее вернуться домой, отдохнуть и пожить в полном покое.

— Прежде всего госпоже графине нужна хорошая лодка, чтобы спуститься вниз по Роне, — сказал местный Пургой, — а затем судно, которое перевезет ее в Геную, чтобы она не устала. Таково мое мнение.

Я готова была его убить. Понятно, что влюбленный сатир немедленно согласился на подобный способ путешествия, поскольку таким образом нам пришлось бы быть вдвоем целый день, а ночью поневоле находиться очень близко друг от друга!

Напрасно я возражала, жаловалась, напрасно приказывала через слуг отправиться иным путем — аббат не пожелал уступить; нашу карету погрузили на одно судно, коляску моих служанок — на другое, и вот мы вдвоем оказались в этом огромном кузове, куда он в течение дня не допускал ни Марион, ни Бабетту.

С первой минуты, едва мы сели и устроились, едва судно отчалило, он начал делать намеки, надеясь, что я пойму их; я притворилась, что ничего не понимаю, и это заставило его выразиться яснее. Он пытался убедить меня, что я должна полюбить его не для собственного удовольствия, а только ради него, но это и в моих интересах; и он рисовал ужасающую картину ожидавшей меня жизни, если я откажусь от его предложения, а если соглашусь на него — напротив, обещал все, что моей душе будет угодно.

— Вы ненавидите герцога Савойского, — говорил он, — желаете вернуться во Францию, и ваша воля будет исполнена. Если хотите, обещаю увезти вас, и немедленно; мы сейчас же поедем в Париж, и оттуда я постараюсь так отчитать невестку и племянника, что они и не подумают беспокоить вас.

— Значит, вы это можете?

— Могу ли я?! Вы, наверное, забыли, что меня уважают, чтят и боятся во дворце ди Верруа, что у меня немало богатств, которые ваш муж и его мать были бы счастливы прибрать к рукам. Громко взывая к их чести, я заставлю их прислушаться к моим словам, а если они воспротивятся мне, то навлекут беду на свою голову.

— Но, поскольку вы все можете, сударь, почему отказали в помощи моему отцу?

Он на минуту растерялся. Вопрос был поставлен слишком прямо. Но очень скоро аббат пришел в себя.

— Как же я мог согласиться на разлуку с вами? Мог ли я отпустить вас одну и так далеко? Видно, вы не знаете, что такое любовь, хотя утверждаете, что любите своего ничтожного супруга, у которого даже не хватает ума заметить ваши чувства и ответить на них.

Я не прерывала его, позволяла давать обещания, угрожать, не придавая значения ни тому ни другому; когда он высказался, я устроилась поглубже в карете, закрыла глаза и, едва обернувшись к нему, сказала:

— Доброй ночи, сударь! Я буду спать.

— Как это спать?! Так вот как вы отвечаете на мои слова?

— Сударь, во сне все забывается, а в настоящее время самое большее, что я могу сделать для вас, — забыть то, что услышала. В противном случае мне пришлось бы отвечать вам совсем иначе, но уважение, которое внушают мне ваш возраст, достоинство и положение, не позволяет мне этого. Однако не пытайтесь возобновить прежний разговор, ибо мое терпение во второй раз не выдержит подобного испытания.

Никогда еще мне не приходилось наблюдать подобной ярости. Аббат побагровел так, словно его вот-вот должен был поразить апоплексический удар; он уничтожил бы меня взглядом, если бы глаза способны были убивать, и снова стал угрожать мне с чисто итальянской горячностью, затем, неожиданно смягчившись, бросился к моим ногам, плакал, рыдал, уверял, что умрет от тоски, если я оттолкну его, просил прощения за то, что позволил себе выражения, о которых теперь сожалеет, уверял, что он мой раб и что малейшее мое желание станет для него высочайшим законом. После этого он позволил себе несколько нелепых выходок, объяснимых и простительных для человека, охваченного безумной страстью, но для шестидесятилетнего старца недопустимых, ибо в этом случае они обретают удивительное свойство — становятся смешны. Меня душил смех, и я не сдержалась, расхохоталась в лицо этому старому распутнику; я смеялась от души и так весело, что, наверное, умерла бы, если не выплеснула бы свои эмоции.

Аббат бросил на меня более злобный взгляд, чем прежде, но я не успокоилась, а, напротив, засмеялась еще громче и сильнее, не сдержав своих чувств. Наконец, превозмогая себя, я решила ответить ему, но так, чтобы у него не возникло нового искушения соблазнять меня.

— Неужели, — сказала я, вытирая слезы, катившиеся по моим щекам из-за безудержного хохота, — неужели вы, сударь, при том, что годитесь мне в дедушки, могли хоть на секунду поверить, что я, отвергнувшая герцога Савойского, бежавшая от него и от всех других, сохраняла себя ради того, чтобы вы оказали мне честь, удостоив своей благосклонности? Вы действительно на это надеялись? О! Если бы вы были французом, я отослала бы вас к Вольеру и его "Школе жен"; но вы вряд ли захотели бы взглянуть в это зеркало, ведь никто не хочет увидеть свое отражение, если известно, как оно безобразно. Так придите же в себя, сударь, подумайте о том, кто такая я, и кто вы, и не забивайте мне больше голову любовным вздором. Покайтесь и думайте о том, как достойно умереть, а не грешить и склонять к греху других.

Аббат все еще стоял на коленях; когда я принялась смеяться, он сначала отпрянул, затем, не отрывая глаз от меня, стал медленно подниматься, при этом выражение его лица, взгляд его глаз полностью преображались.

Пока я говорила, он слушал и даже не пытался перебить меня; когда же я умолкла, он заулыбался, но эта улыбка была так страшна и так чудовищна, что я похолодела. Наконец он окончательно выпрямился и сел рядом, на то место, которое покинул.

— Это ваше последнее слово, сударыня? — спросил аббат совершенно спокойно, но увидев, как он бледен и как исказилось его лицо, я ужаснулась.

— Да, сударь, конечно.

— И оно бесповоротно?

— Бесповоротно.

Скажу вам честно, теперь мне было не до смеха. Он откинулся на спинку сиденья, скрестил руки, опустил голову и задумался по меньшей мере на четверть часа.

Этого времени хватило ему для создания подлого плана.

Ему вспомнилось, что монах Луиджи вместе со смертельным ядом передал ему сильное наркотическое средство.

Он решил воспользоваться им как снотворным, чтобы сломить всякое сопротивление с моей стороны.

Приготовив питье, аббат делла Скалья мог удовлетворить свою ужасную страсть, овладеть мною и не позволить никакому обвинению сорваться с моих губ.

Он решил дождаться ночи и осуществить свое намерение.

Я только что упомянула монаха Луиджи. Кажется, уже давно я не говорила о нем и забыла продолжить рассказ о том, что с ним произошло.

Оставим же на некоторое время аббата делла Скалья с его черными замыслами и вернемся к капуцину.

X

Власть дерзкого монаха все возрастала и распространилась на все семейство Спенцо. Однако Бернардо был далеко не так предан ему, как это казалось. Этот человек чувствовал себя униженным; ему было чрезвычайно больно смотреть, как вследствие участившихся визитов монаха к г-же Спенцо и ее дочери ослабевает его влияние; теперь в нем не нуждались так, как прежде, он перестал быть единственным мужчиной, на которого эти две женщины могли опереться в их борьбе с Марина и, который, кстати, решительнее, чем прежде, был настроен отстаивать свою власть и свои права. И кроме того, не останутся ли на его лице отвратительные следы перенесенной им ужасной болезни? Анджела отдалась ему из каприза, из склонности к легким удовольствиям, но, увидев, как оспа изуродовала его кожу, не оттолкнет ли она любовника? Поэтому Гавацца чувствовал необходимость вновь вырасти в глазах этих легкомысленных женщин, чье неуемное мотовство угрожало их будущему, увеличивая брешь в их финансах.

Чтобы укрепить свое пошатнувшееся положение, вновь обрести заметно утраченное в последнее время влияние, надо было нанести решающий удар, способный восстановить между ним и этими женщинами взаимовыгодную связь, которую ничто более не могло бы сокрушить. И теперь Бернардо не мог уже думать ни о чем, кроме своего плана, ничто другое его не занимало. Разумеется, ужасный сборщик подаяний представлялся ему страшной опасностью; но по мере выздоровления к нему возвращалась энергия: монах теперь уже не казался ему непобедимой силой, и скоро решение было принято.

— О мой бедный Бернардо, как же вы изменились! — воскликнула Анджела, когда Гавацца впервые после своего выздоровления предстал перед ней. — Почему эта ужасная болезнь не выбрала кого-нибудь из тех мужланов, что возятся в хлеву у нас в имении?

— Не печальтесь, — ответил Бернардо, — как видите, можно победить болезнь, которую я перенес; но я знаю, бывают недуги, от которых не выздоравливают, и они могут вернуться в любую минуту.

Анджела вздрогнула: как бы виновна она ни была, воспоминание о преступлении, на которое намекал Гавацца, возможно, не укоренилось в ее сознании; однако она не гнала от себя ужасную мысль о совершенном преступлении, и, услышав, как ее излагают, не выразила удивления или гнева.

Анджела не способна была задумать преступление; но ее порочная душа была также не в силах отказаться от выгоды или сообщничества, возникающих на этом пути.

— Постарайтесь поскорее поправиться, друг мой, — только и сказала она, — и не подвергайте себя опасности возвращения болезни из-за душевных терзаний. Кто знает, что может случиться, поживем — увидим!

— Конечно, но теперь у нас неурожайный год, фермеры плохо платят; мне остается лишь продать лес под рубку и сделать новый заем, чтобы оплатить проценты за предыдущий, в то время как эта ненасытная свинья, так бесстыдно обманувшая и обобравшая вас, кладет в свой карман огромные выплаты за аренду и насмехается над вами в компании слуг, с которыми проводит время; мнимый дворянин, чей отец босиком разгуливал по улицам Генуи… О! Надо с этим покончить, и если бы я знал священника, который согласился бы освятить пули, что я выплавил бы для этого мерзавца…

— Говорите тише, Бернардо! — в волнении перебила его графиня. — Разве вы не понимаете, что столь неосторожными высказываниями можете бросить на нас тень?

Воцарилась минута молчания, затем Анджела, улыбаясь, словно речь шла о шутке, возобновила разговор:

— Между прочим, я не уверена, что поправить наше положение могут только освященные пули.

— Это правда, — ответил Бернардо, в чьей голове слова Анджелы воскресили ужасное воспоминание, — быстро умирают и от другого!..

— Друг мой, будьте осторожны, заклинаю вас! Подумайте, ведь вы единственная наша защита, а любой неосторожный шаг может вас погубить.

Эти слова убедили Бернардо, что его поняли и теперь речь идет лишь о выборе средства.

— Анджела, — вполголоса произнес он, упав к ногам графини, — моя жизнь принадлежит вам, вы это знаете, за вас я всегда готов пролить последнюю каплю крови; скажите же, скажите, что вы принимаете мою преданность, и при любых обстоятельствах в вашем сердце останется место для меня, живого или мертвого.

Графиня вся дрожала, но муж уже передал ей приказ вернуться в супружеское гнездо; одна мысль о необходимости подчиниться могучей воле этого человека приводила ее в ужас, и у нее вдруг разыгралось воображение.

— Да, — воскликнула она, — тебе принадлежит мое сердце, а ему — моя ненависть!

— Приговор произнесен, — сказал Бернардо, вставая, — остальное касается только меня.

И он вышел, оставив Анджелу в чрезвычайном волнении.

Через два дня после этой сцены на вилле Сантони появился молодой пастух, заявивший, что он пришел за распоряжениями хозяина. Дело в том, что г-н Мариани действительно не пренебрегал вмешательством в мельчайшие подробности сельского хозяйства и всегда был готов выслушать своих работников, любивших его за эту патриархальную непринужденность в обращении с ними. Поэтому пастуха впустили в столовую на первом этаже, где в ожидании завтрака сидел хозяин.

— Ты, наверное, запарился, дружище Царка, — сказал ему граф, — ведь я видел тебя вчера вечером в поле, недалеко от Катано, больше чем за милю отсюда. Но ты был не один; что это за человек, с которым ты разговаривал?

Царка покраснел, что-то пробормотал, комкая шапку в руках, и наконец сказал, что какой-то прохожий спрашивал у него дорогу. Граф решил, что смущение юноши вызвано застенчивостью, и, отдав распоряжения относительно стада, велел ему пойти на кухню, чтобы его там накормили. Царка подчинился с явным удовольствием; он вошел в кухню, но, вместо того чтобы попросить поесть, стал бродить у печи, на которой готовился завтрак для хозяина. В его походке, движениях была какая-то натянутость, которая не ускользнула бы от внимательного наблюдателя, но домашние слуги ничего не заметили; однако в тот миг, когда он протянул руку к стоявшей на огне чаше, огромная обезьяна, одинаково любимая слугами и хозяином, прыгнула на руку пастуха, а он, вскрикнув от неожиданности, уронил на пол маленький флакончик, и тот разбился. Обезьяна подскочила к осколкам, но стоило ей понюхать их, как все ее тело затряслось в ужасных конвульсиях и через несколько секунд животное сдохло. Самое удивительное в этом происшествии было то, что Царка неожиданно охватил такой ужас, что он чуть не сошел с ума; мускулы его лица сильно передернулись, волосы встали дыбом, блуждающие глаза стали лихорадочно искать дверь, и он уже бросился к ней, чтобы убежать, как вдруг на пороге появился г-н Мариани, привлеченный шумом, который был вызван этим происшествием.

Он решил расспросить обо всем Царку; но тот уже успел прийти в себя и отвечал, что нашел флакон на дороге, что поднес его к огню только для того, чтобы открыть, поскольку пробка не поддавалась, и что он понятия не имел о содержимом склянки.

Господин Мариани не сумел добиться более точных сведений и, не собираясь придавать никакого значения несчастному случаю, в котором, казалось, не было ничего особенного, отослал пастуха к его стадам. Однако смутное предчувствие все же засело в его мозгу и в тот же день, после вечерней трапезы, обычно проходившей за общим со слугами столом, он сказал им:

— Не знаю, что теперь произойдет; мне кажется, кто-то посягает на мою жизнь, и я намерен защищать ее вопреки всему и против всех. Тем не менее, если я погибну, отомстите за меня, друзья мои, потому что удар будет нанесен честному человеку, желающему вам только добра.

И он вернулся к себе, печальный, подавленный, почти упавший духом.

"Что я сделал этой женщине? — спрашивал он себя. — Я любил ее всей душой: откуда же эта ненависть, которой она преследует меня в ответ на мое страстное желание… да, все еще страстное желание сделать ее счастливой?"

Ответом на этот вопрос могло послужить то, что происходило в этот самый час около хижины пастуха Царки.

— Ты дурак и трус! — говорил пастуху высокий мужчина с распухшим и изъеденным язвами лицом. — Какого черта ты испугался в решающую минуту; окажись ты посмелее, я сейчас дал бы тебе столько денег, сколько тебе не заработать и за десять лет.

— Это правда, — ответил Царка, — у меня духу не хватило.

— Его всегда будет тебе не хватать!

— Нет, я уверен, что теперь, пройдя испытание… Попробуйте еще раз, поручите мне снова это дело и увидите!

— Хорошо, посмотрим!

Тремя часами позже Бернардо говорил графине Мариани:

— Освященными пулями не следует пренебрегать, как это кажется вам; если бы у меня сейчас была хоть одна из них, всем вашим страданиям пришел бы конец.

— Я подумала об этом, друг мой, — решительно заявила Анджела, — и вот вам две пули, которые, как ручается мой исповедник, вас не подведут.

Бернардо взял их с несказанной радостью.

— О! Спасибо! Благодарю вас! — воскликнул он. — Половина пути уже пройдена вами, остальное — за мной.

И Бернардо стрелой умчался прочь, унося с собой пули, в могущество которых он верил всей душой.

XI

Хотя казалось, что Бернардо выздоравливал очень быстро, следы опасной болезни, мучившей его, были еще свежи, заметны и вызывали отвращение. Другой страдал бы по этой последней причине, а он радовался: после того, что произошло между ним и Анджелой, важно было, чтобы его считали по-прежнему больным, слабым и неспособным заниматься никакими делами. Поэтому он с величайшим трудом, если взглянуть со стороны, добрался до своей комнаты и, едва войдя в нее, тут же упал на кровать, еле переводя дыхание.

— О Святая Дева! — воскликнула сиделка, увидев его. — Какая неосторожность!.. Встать в таком состоянии!.. Вы же клялись, что больше не сделаете этого!

— Вы правы, Марта, — ответил он умирающим голосом, — я был крайне неосторожен; но вы же понимаете, что слугой, вынужденным лежать в кровати, не бывают довольны… Я хотел испробовать силы… Но пока еще очень болят ноги.

— О Святая Мария! — вновь запричитала сиделка, поспешно снимая с него обувь. — Как вы только смогли передвигать ноги!

— Больше не буду этого делать, моя добрая Марта.

— Я думаю! Иначе вам придется не меньше полутора месяцев ходить на костылях.

— Да исполнится воля Божья!

— О синьор Гавацца, вы слишком благородный человек, чтобы Господь Бог не сжалился над вами, — продолжала Марта, чрезвычайно осторожно укладывая больного в постель, — но, несмотря на это, можете быть уверены, что если что необычное и случится в Кивассо за ближайший месяц, то сообщать об этом в Рим придется не вам.

Через несколько минут после того, как старуха, наведя порядок, удалилась, в комнату тихим, размеренным шагом вошел брат Луиджи.

— Гм! — буркнул он, увидев, с каким трудом больной приподнимается с подушек. — А я думал, что ты уже на ногах, Бернардо.

— Стоило мне встать, преподобный отец, как болезнь снова свалила меня в постель… Я просто в отчаянии; ведь скоро денег совсем не останется, тогда как в Сантони этот мерзавец-граф гребет деньги с захваченных им земель.

— Это доказывает, — суровым тоном сказал монах, — что там ведут себя разумно, а здесь — легкомысленно, тратя огромные суммы на что попало. Подумать только! Помимо того, что маркиза ди Спенцо отдала своей дочери, она владеет землями стоимостью в три миллиона римских скудо, и при этом ей не хватает денег!

— По крайней мере, вы, преподобный отец, сможете отдать мне справедливость, признав, что, если это и так, то моей вины тут нет.

— Хорошо, Гавацца; но мне кажется, что в Кивассо очень сильно жаждут денег, которые получают в Сантони. Послушай, друг мой, добрый совет: не хитри со мной. Ты, я уверен, задумал что-то дурное.

— О mio padre![11] Что я могу сделать в таком состоянии?

— Я прекрасно понимаю, чего ты хочешь, и точно знаю, на что ты способен; но я хочу, чтобы граф безраздельно властвовал в Сантони, а ты здесь довольствовался ролью управителя. Позднее ты обретешь независимое положение, но нужно подождать; это мое последнее слово.

Гавацца был в ярости, кусал губы, чтобы не взорваться, но сказал себе, что, в конце концов, этот монах, как бы силен он ни был, не так уж непобедим, что религиозный сан в нынешних обстоятельствах делает его более уязвимым, чем кого бы то ни было; и Гавацца обещал придерживаться роли, которую навязал ему Луиджи. В то же время он мысленно дал себе клятву в самое ближайшее время разорвать те путы, какими монах пытался его связать.

"Преподобный отец, — мысленно обращался он к нему, — что бы вы ни делали, я ясно вижу, что мы враги; но почему? Владеть по-настоящему вы ничем не можете, ваш сан не позволяет этого; маркиза подчиняется вашей воле, но без всякой пользы для вас, а Анджеле вы не смеете перечить даже в мелочах. Так что, по здравому размышлению, преподобный отец, я сильнее вас, и очень скоро вам придется это признать".

На следующий же день, несмотря на упреки сиделки Марты, Бернардо на костылях появился на улицах Кивассо, принимая поздравления от одних, выражения сочувствия — от других, но при этом внимательно следя за тем, чтобы все поверили, будто он не может ходить и из-за слабости и боли почти прикован к земле. В тот же вечер над маленьким городком Кивассо пронесся сильный ураган: небо было в огне, гремел гром, молнии пробивали тучи, дождь с градом лил как из ведра.

Пастух Царка пас стада в горах. Напуганный ураганом, к грохоту которого примешивалось блеяние овец и лай собак, он, мрачный и притихший, сидел в своей хижине, как вдруг при сильном разряде молнии ему показалось, что вдалеке по полю идет человек и направляется к нему.

— Боже мой! — прошептал он, перепугавшись еще больше и осеняя себя крестным знамением. — Неужели это Бернардо Гавацца? Что ему здесь надо?.. Куда уж дальше гневить Господа Бога?.. Нет, нет, я и с места не сдвинусь… Однако Господь Бог совсем не жалует меня: крыша хижины наполовину продырявилась и дождь льет на голову — не осталось и клочка сухой соломы; последний кусок хлеба уже съеден, а голод не утихает…

Жалобы пастуха были прерваны раскатом грома, потрясшим землю.

— О, — вскричал Царка, падая на колени, — я знаю, что не должен роптать, ведь столько людей несчастнее меня!

— Верно, — донесся голос из темноты, — докажи же, что ты сильный человек, и не будешь нуждаться ни в чем.

В ту же секунду блеснула молния и Царка узнал Бернардо Гавацца.

— А! Господин Бернардо, — сказал молодой пастух, — вы меня напугали!

— Тем хуже! Ибо, согро di Dio, боязливые люди ни на что не способны, и с этим недостатком ты будешь пасти овец под открытым небом, пока не сдохнешь от нищеты, тоски и страха!

— Но, когда такая погода…

— Не жалуйся, Царка, для меня лучшей не надо, эта как по заказу.

— Значит, господин Гавацца, у нас разные вкусы.

— Наверное! Но мы, тем не менее, должны понимать друг друга… Вот здесь у меня несколько красивеньких римских скудо, и они жаждут переправиться из моего кармана в твой.

— Так пусть поторопятся, — заметил молодой пастух, лицо которого, освещенное новым разрядом молнии, засияло от радости.

— Они так и поступят, Царка, если ты наберешься храбрости и не спугнешь их… Вот они, гляди, готовы с радостью отправиться в путь.

— О господин Бернардо, теперь я настоящий мужчина… Знаете, буря пугает меня не больше, чем падающая звезда. Каждый за себя, san Dio![12], а Господь Бог — за всех.

— Очень хорошо! Хватит болтать попусту; отсюда до виллы Сантони не более десяти минут ходу, не так ли?

— Пять минут, не больше.

— А господин Мариани, вероятно, сидит сейчас за столом в большой зале, вместе со слугами.

— Безусловно, он всегда так делает… О! Это действительно добрый хозяин!..

— Синьоры Спенцо добры по-своему, а вот эти скудо — лишь малая часть того, что получит человек, сумевший услужить им.

— А что для этого надо сделать?.. Говорите же, господин Бернардо.

— Поклясться, что будешь подчиняться мне, Царка, и сдержать клятву.

— Я готов, — заявил молодой пастух, охваченный редкой для его возраста алчностью.

— Клянешься?

— Клянусь.

— Хорошо, — продолжал Гавацца, доставая из-под накидки двуствольное ружье, — вот судья, который сегодня же вечером должен решить спор между синьорами Спенцо и Мариани.

— О! — в ужасе отшатнулся Царка.

— Ну, так что? — спокойно продолжал Бернардо. — Не считаешь ли ты, что этот приятель может ошибиться адресом?.. Стряхни с себя детскую нерешительность… К тому же, действовать буду я сам. Пошли.

— Да, да, — произнес Царка, все еще дрожа.

— Итак, мы отправляемся в Сантони. Там есть сторожевая собака — она тебя знает, поскольку была в одной своре с твоими псами.

— Мирко?.. О да! Хорошее животное! Стоит ему вырваться, и оно прибегает ко мне в поле.

— Я это знал, поэтому и пришел к тебе за помощью. Ты ведь можешь легко перемахнуть через невысокую стену на переднем дворе, взять собаку и помешать ей залаять, когда появлюсь я. Я пойду следом за тобой, ты бесшумно откроешь калитку, и мы быстро закончим дело. Иди же вперед и поторапливайся!

Царка, напуганный еще более, не двигался с места.

— Значит, теперь, когда тебе известно достаточно, чтобы меня повесили, ты отказываешься идти? — с угрозой в голосе спросил Бернардо. — Будь осторожен! Ведь из двух пуль, которыми заряжено мое ружье, одна может поразить предателя, если он попытается выдать меня.

И поскольку, произнося эти слова, он перевел дуло в горизонтальное положение, Царка не выдержал:

— Нет, нет, господин Бернардо, я не предам вас, но я думал, что, прежде чем мы тронемся в путь, вы позволите мне пощупать римские скудо, лишь промелькнувшие перед моими глазами в свете молнии.

— Держи, — сказал Гавацца, отдавая ему кошелек, — вот первая ласточка, а вся стая скоро прилетит; но мы уже потеряли много времени, пошли.

Пастух взял кошелек, открыл его, осмотрел содержимое и, подпрыгнув от радости, направился к вилле, где его хозяин в эту минуту сидел со своими слугами за общим столом.

XII

Буря утихла, но мелкий и частый дождь все еще шел. Два человека с вещевыми мешками за плечами с трудом шли по полю; это были два солдата-дезертира из армии герцога Савойского, которые пересекали Пьемонт, чтобы укрыться в Венеции.

— Клянусь святым Януарием! — воскликнул один из них. — Я начинаю думать, Лоренцо, что мы напрасно покинули полк. Там плохо, это правда, но все же иногда дают поесть, а теперь мы полсуток шагаем с пустым желудком — при таком рационе нам далеко не уйти. Во всяком случае, я определенно не пойду дальше вон того жилища, пока мы там не передохнем.

— Ты не прав, Джакомо, — возразил другой, — я знаю эти места; дом, о котором ты говоришь, принадлежит родственникам герцога ди Кариньяно: мы просто попадем волку в пасть, тогда как в Кивассо легко будет найти пристанище, да и идти туда не более четырех миль.

— Четыре мили! Да ведь это невообразимая даль. Давай попробуем, не обращаясь к хозяевам, попросить у какого-нибудь добросердечного слуги из этого дома кусок хлеба и охапку соломы, чтобы переночевать в конюшне.

— Попытаем счастья, раз уж ты так хочешь.

— Хочу, тем более что одна из половин ворот, кажется, приоткрыта…

— Так давай войдем, — поддержал его Лоренцо.

Он первым зашел в ворота, но, сделав всего один шаг, обернулся к товарищу и прошептал:

— Тихо! Какие-то люди переговариваются здесь и, судя по всему, не меньше нас боятся, что их услышат.

Солдаты вначале замерли, а затем осторожно проскользнули внутрь, в угол между наполовину открытой створкой ворот и опорной стеной. Отсюда, поскольку дождь прекратился и стало чуть светлее, они смогли разглядеть двух мужчин; один держал в руках ружье, другой — сторожевую собаку на поводке, лаская ее, чтобы она не залаяла.

— Держи ее хорошенько, Царка, — говорил человек с ружьем, — и через минуту синьоры Спенцо навсегда избавятся от этой свиньи, которую маркиз имел слабость ввести в свою семью.

— Но он все же дворянин! — вздохнув, заметил Царка.

— Дворянин?.. Да он украл свое дворянство, как крадет слишком уж долгое время доходы с их имений; но больше он этого делать не будет… он у меня в руках!

При этих словах мужчина с ружьем приставил приклад к плечу и направил дуло на высокое окно первого этажа; затем грянул выстрел, за ним последовала вспышка, и после этого изнутри дома послышались крики ужаса.

— Бежим! — вполголоса произнес стрелявший. — И, что бы ни случилось, не забывай, что синьоры Спенцо всегда заплатят за твое молчание больше, чем любой из тех, кто предложит деньги и пожелает выудить из тебя правду.

И они побежали со всех ног.

— Если мы пробудем здесь еще секунду, — сказал Лоренцо, — мы пропали!

Солдаты бросились в поле вслед за убийцами и очень скоро оказались далеко от дома.

— Странное происшествие! — размышлял Джакомо, когда они ушли настолько далеко, что смогли остановиться и перевести дыхание.

— Но оно, вполне вероятно, может оказаться полезным для нас, — заметил Лоренцо, — я запомнил имя того парня, что держал собаку, а при свете выстрела увидел лицо другого, покрытое еще не зажившими язвами. Только что совершилось преступление, это точно, и, может быть, тому, кто сообщит сведения о виновных, дадут хорошее вознаграждение.

— Посмотрим, а пока надо найти что поесть и где переночевать.

В то время как все это происходило, преподобный брат Луиджи возвращался в свой монастырь. Несмотря на то что его сума была достаточно плотно набита, он казался встревоженным: несколько раз монах заходил в дом синьор Спенцо, но не заставал Бернардо, который, как ему говорили, передвигался поблизости на костылях; этого оказалось достаточно для того, чтобы у Луиджи появилось опасение, не случилось ли что-то серьезное.

"Этот человек отважен, — размышлял он, — ему не терпится достичь поставленной цели, а маркиза с Анджелой лишь изо всех сил подталкивают его к тому, чтобы он испытал судьбу, нанеся решительный удар Мариани. Эти женщины не хотят понять, что, подтолкнув его на этот путь, они погибнут вместе с ним. К счастью, я умею ждать и меня нелегко обмануть".

От этих размышлений его отвлек шум тяжелых шагов; монах, шедший со смиренно опущенной головой, тотчас же поднял ее и тотчас же увидел двух солдат, продолжавших обсуждать свое приключение в Сантони. При виде округлого мешка, который нес монах, Джакомо, больше своего товарища страдавший от голода, не смог удержаться и сказал:

— Преподобный отец, сжальтесь, умоляем вас, над двумя бедными солдатами; мы сбились с пути и ничего не ели со вчерашнего дня!

— А как могло случиться, что вы попали сюда, нигде не получив помощи? Вы идете по дороге, которая ведет от виллы Сантони, и должны были пройти мимо нее вчера вечером, а ведь никогда не было случая, чтобы несчастный человек понапрасну стучался в ее ворота.

При этих словах солдаты переглянулись, как бы советуясь друг с другом; затем Джакомо продолжил разговор:

— Мы действительно остановились у этого дома; но ничего не успели получить, так как от страха выскочили оттуда быстрее, чем вошли.

— От страха? Вы, солдаты?..

— Преподобный отец, — снова заговорил Лоренцо, задетый словами монаха, — хорошие солдаты могут не захотеть мериться силами с убийцами.

— Вы встретились в Сантони с убийцами? — с тревогой спросил сборщик подаяний, опуская к ногам свой мешок, словно для того, чтобы внимательнее выслушать солдат.

— О брат, такое не рассказывают прямо на дороге…

— Особенно, если умирают с голоду, — добавил Джакомо.

— Вы правы, дети мои, — сказал Луиджи, закинув мешок за спину. — К счастью, мы всего лишь в ста шагах от монастыря, а там по моему распоряжению вам дадут все, что необходимо для полного восстановления сил.

И они втроем пошли по направлению к монастырю; привратник, сразу узнавший Луиджи по тому, как он ударил молотком, тут же открыл ворота, хотя урочный час был уже позади; но при виде двух солдат, следовавших за сборщиком подаяний, он немного испугался.

— Эй, Пьетро, — сказал Луиджи, положив суму на стол, — возьми двойную или тройную десятину, если хочешь, но дай нам поскорее поесть, да не скупись, тащи свои запасы из погреба; я позабочусь о том, чтобы потом быстро заполнить брешь, которую мы в нем проделаем.

Прежде всего Пьетро принес стаканы и вино, затем, обследовав содержимое мешка, занялся приготовлением ужина с тем большим рвением, что сам надеялся принять в нем участие. Пока он занимался своим делом, сборщик подаяний продолжил разговор с солдатами, затеянный им на дороге и становившийся теперь тем более оживленным, чем чаще наполнялись до краев стаканы. Уже на второй бутылке дезертиры разоткровенничались, а к тому времени, когда раскупорили третью, Луиджи уже знал все о том, что произошло на вилле Сантони двумя часами раньше, и рассказчики так опьянели, что не замечали, как монах несколько раз подсовывал им свой стакан.

— Отец мой, — воскликнул внезапно появившийся привратник, внося блюдо, от которого шел аппетитный запах, — вот омлет, который заслужит вашу похвалу.

Но он застыл как вкопанный, увидев солдат, уткнувшихся головой в стол и погруженных в глубокий сон.

— Преподобный отец, — сказал он, помолчав с минуту, — готов поспорить, что эти люди не уснули бы без вашего на то разрешения.

— Это правда, Пьетро: я всегда легко усыпляю тех, кто, на мой взгляд, слишком бодрствует. Но мы поговорим об этом в другой раз; а сейчас нам нельзя терять ни минуты, надо покрепче связать этих парней… Монастырская тюремная камера пуста, не так ли?

— Как всегда, преподобный отец; неужели отец-попечитель допустит, чтобы кого-то посадили в такое мерзкое место! Да от такого вполне может несварение желудка случиться. Проклятая камера пуста, а доказательство — вот этот ключ, который я раздобыл, ибо — строго между нами — в этой яме я обнаружил потайной ход, ведущий в личный погреб отца-настоятеля…

— Мне это известно, Пьетро, — с улыбкой перебил его Луиджи. — Ошибется тот, кто пожелает что-либо скрыть здесь от меня. А теперь неси веревки…

— Такой удачный омлет! — воскликнул Пьетро, страдальчески сжав руки.

— Мы съедим его через четверть часа, вот и все, и каждому достанется двойная порция, которую можно будет сдобрить хорошим вином, поскольку из тюремной камеры, куда мы перетащим этих сонь, ты сможешь ненадолго заглянуть в личный погреб отца-настоятеля, куда ты так ловко проложил дорожку.

Во время разговора Луиджи взял веревки, принесенные привратником, и с его помощью всего за несколько минут крепко связал спящих солдат; затем вместе с привратником он без труда перетащил их в ужасные карцеры, которые назывались "in расе"[13] и в те времена существовали почти во всех монастырях; монахов, посаженных туда после своего рода суда при закрытых дверях, в живых больше никогда не видели. В монастыре капуцинов в Кивассо этими карцерами уже давно не пользовались: во времена благоденствия там, как правило, царила снисходительность.

XIII

Ночью в доме Спенцо воцарилась ужасная тревога; на софе, крепко прижавшись друг к другу, не произнося ни слова, сидели маркиза и ее дочь; обеим было известно, что Гавацца тайком ушел куда-то во время бури; сначала они хотели помолиться за успех его предприятия, но с первых слов кощунственной молитвы у них перехватило горло от страха, и после этого, охваченные несказанным ужасом, они застыли в этой позе и молча, с трепетом прислушивались к малейшему шуму.

Около полуночи они услышали, как открылась и захлопнулась наружная дверь; затем до них донеслись звуки шагов, но вскоре все опять стихло и вновь потекли часы, казавшиеся медленными и страшными обеим женщинам, для которых началась расплата за преступление.

Только на рассвете кто-то осторожно постучал в дверь графини Мариани; она бросилась открывать.

— Это он! — произнесла она дрогнувшим голосом. — О Бернардо, мы так переживали за вас!

Она сказала это, все еще дрожа от страха; волнение оказалось настолько сильным, что Гавацца был вынужден поддержать ее, довести до дивана и усадить рядом с матерью.

— Разве так встречают доброго вестника? — спросил он, силясь улыбнуться. — Вы свободны, сударыня! Негодяй, навязавший вам свое имя, чтобы безнаказанно грабить вас, больше не причинит вам никакого вреда.

— Что? — пролепетала маркиза, — Мариани?..

— Мертв, сударыня! И так умрут все, кто осмелится посягнуть на ваше счастье. Но откуда этот страх, который проступает на ваших лицах? Неужели же кому-то придет в голову возложить на вас ответственность за то, что сделал один я? Разве вы забыли, что я принес вам в жертву мою жизнь? Она принадлежит вам, и, что бы ни случилось, я буду защищать ее лишь для того, чтобы сохранить незапятнанной вашу честь. Но стоит ли волноваться по поводу событий, которые вряд ли произойдут? Никаких улик против меня не существует, я тщательно все предусмотрел, свершившееся останется тайной — моей и Господа Бога, и горе тому, кто попытается проникнуть в нее!

— Скажи лучше: горе тебе! — воскликнул монах Луиджи, появившийся неожиданно, как карающий ангел.

Даже удар молнии у ног трех сообщников не испугал бы их так, как появление этого монаха с горящими глазами и неистощимым запасом угроз и проклятий. Женщины не двигались с места и молчали; прошло несколько секунд, прежде чем Бернардо осознал, что происходит вокруг него; но молодой человек был совсем не робкого десятка, и легкое замешательство тут же уступило место уверенности в себе, почти никогда не покидавшей его.

— Ваше преподобие, — сказал он, внешне обретя вдруг спокойствие, — такая вспышка, если позволено так выразиться, несовместима с вашим достоинством и саном, и, я полагаю, вам будет трудно оправдать резкость, которую вы позволили себе по отношению ко мне.

— О! Неслыханная наглость! — ответил монах. — Не знаю, как объяснить, что я не содействую тому, чтобы ты отправился на виселицу! В каком часу ты ушел вчера вечером? Когда вернулся сегодня ночью? Что делал в промежутке?.. Молчишь? Тогда я сам тебе скажу.

И Луиджи рассказал об убийстве графа Мариани, не упустив ни малейшей подробности. На это раз Гавацца был побежден: хотел ответить, но слова замерли у него на языке.

— И ты только что осмелился сказать несчастным женщинам, что это преступление — тайна, известная только Богу, им и тебе!.. А знаешь ли ты, что я умею угадывать то, что хотят от меня скрыть? Но в данном случае мне не пришлось прибегать к этой хитрости: ты действовал так глупо, оставил столько следов на своем пути, что если бы мне не удалось остановить в пути двух основных свидетелей твоих преступлений, уже направлявшихся к прокурору уголовного суда, то в этот дом уже давно ворвались бы вооруженные слуги закона, а эти бедняжки, осыпавшие тебя благодеяниями, в скором времени последовали бы за тобой на эшафот.

Стоило ему произнести эти слова, как Анджела громко закричала, упала на пол и забилась в судорогах.

— Луиджи, — одновременно с этим взмолилась маркиза, опустившись на колени перед монахом, — спасите нас, я вас заклинаю!

— Разве не для этого я оказался здесь в такой час, Паола? — ответил он, помогая маркизе подняться.

Затем, склонившись над графиней, еще корчившейся в сильнейшем нервном припадке, он дал ей понюхать какую-то странную соль, и женщина тут же успокоилась как по волшебству.

— Теперь, — продолжал он, — отбросим напрасные страхи, чтобы довести до победного конца борьбу, начатую так неосторожно. Борьба будет длиться долго; ведь кем бы ни был Мариани по происхождению, у него — многочисленная и могущественная семья. Как я только что сказал, два основных свидетеля находятся в моих руках; они не заговорят без моего разрешения.

— Луиджи, — с волнением обратилась к монаху маркиза, взяв его за руки, — в вас наша вера, в вас наша единственная надежда.

— Вера и надежда — довольно хрупкие вещи, Паола, вы это знаете, — ответил монах с горькой усмешкой, — но тем не менее у меня достанет мужества, чтобы выполнить миссию, которую я возложил на себя, и я не сомневаюсь, что мои усилия увенчаются успехом, если, как я надеюсь, вы будете в точности следовать моим советам.

— Преподобный отец, — вмешался Бернардо, явно сникший во время этой сцены, — я ослушался вас и искренне в этом раскаиваюсь. Простите меня, я клянусь впредь быть преданным вам душой и телом.

— Хватит, — повелительно сказал Луиджи, — и так уже потеряно слишком много времени. Через несколько минут обязательно придут сообщить синьорам Спенцо о смерти графа Мариани. Поскольку всем известно о разногласиях, царивших между ними и графом, надо выслушать эту новость достойно и сдержанно, не нужно выказывать никакого горя, ибо это заранее обличит вас; сделайте вид, что вы удивлены и в меру опечалены; затем без страха и колебаний следует затронуть проблему материальных интересов. Госпожа графиня и ее мать госпожа маркиза вызовут своего нотариуса и поручат ему присутствовать при опечатывании бумаг, что, безусловно, сегодня же произойдет в Сантони. Ты, Бернардо, будешь сопровождать нотариуса в качестве доверенного лица этих дам.

— О! Преподобный отец, в моем-то состоянии!

— В этом твое спасение: ты поедешь в Сантони в коляске вместе с нотариусом, там ты в какой-то мере поучаствуешь в происходящем, затем, якобы разбитый от усталости, упадешь в обморок, обнажив при этом свои окровавленные стопы.

— А потом? — смиренно осведомился Бернардо.

— Потом ты вернешься сюда, ляжешь в постель и пролежишь по меньшей мере неделю.

— Какое ужасное испытание, ваше преподобие!

— Как угодно, Бернардо; если, по-твоему, приятнее отправиться на виселицу…

Гавацца вскрикнул от ужаса; маркиза и ее дочь разрыдались.

— Тише! — властно произнес Луиджи, поднимаясь. — Кто-то стучит в дверь дома: настал решающий час. Но меня не должны застать здесь… До скорого свидания! И не забудьте, что я вам сказал.

После этого Луиджи бросился из комнаты и вышел из дома через садовую калитку.

XIV

В доме Спенцо слишком сильно нуждались в поддержке монаха Луиджи, чтобы слепо не подчиниться ему; никто бы и не осмелился отойти от намеченного им замысла; итак, все было сделано, как он велел: маркиза и графиня выглядели печальными, но спокойными, когда их известили о кончине графа Мариани; новость была воспринята ими самым достойным образом; Бернардо в свою очередь казался в должной мере опечаленным скорбным событием, так что вначале не возникло ни малейших подозрений, тем более что накануне видели, с каким трудом Гавацца на костылях передвигался по соседним улицам.

Тем временем своим ходом шло судебное расследование этого таинственного дела: расследование ускорялось действиями синьора Марко Мариани. Он, разумеется, поклялся отомстить за своего брата, и ему удалось собрать чрезвычайно опасные косвенные улики.

С другой стороны, Царка слонялся по кабакам Кивассо, доставая из карманов пригоршни монет и восклицая в пьяном угаре:

— Вина! Еще вина! Когда все пропьем, получим еще.

Наконец, обе пули, извлеченные из тела жертвы и помеченные крестом, были узнаны церковным служкой, который сознался, что положил их на алтарь, чтобы они были освящены во время мессы священником, совершающим богослужение. Все эти данные Марко Мариани связал в один пучок, который, увеличиваясь с каждым днем, стал слишком весомым, чтобы правосудие могло остаться безучастным.

Однажды утром, когда хозяйки дома еще лежали в постели, вилла Сантони была окружена отрядом стражников; затем несколько офицеров полиции вошли внутрь и схватили Бернардо Гавацца. Тот поднял крик, запротестовал, заявляя, что невиновен, и призывая в свидетели маркизу с графиней, а они, разбуженные шумом, поднявшимся в их доме, прибежали полураздетые и попытались защитить его своей властью.

— Обстоятельства слишком серьезны, сударыни, — сказал им старший офицер, — и ваше неуместное вмешательство может еще более усложнить положение.

— Мои дорогие, мои добрые повелительницы, — вмешался Бернардо, старавшийся проявлять полнейшее спокойствие, — вы, как и я, прекрасно знаете, что меня несправедливо обвиняют; разразилась буря, которая ослепила и все еще ослепляет самых прозорливых людей. Правосудие ошибается, но скоро признает свою ошибку. А пока я предпочел бы тысячу раз умереть, нежели увидеть хоть одну слезинку, пролившуюся из ваших глаз, и, что бы ни случилось, я до последнего часа не изменю этому своему чувству. Сохраните уважительное отношение ко мне и ни о чем другом не беспокойтесь — это единственная милость, о которой я прошу… А теперь, — добавил он, обернувшись к окружавшим его стражникам, — я готов, пойдемте.

В то время как Бернардо вели в тюрьму Турина, где ему предстояло ждать окончания продолжавшегося расследования, монаха Луиджи в монастыре капуцинов в Кивассо ожидало удручающее открытие. Тюремщиком двух солдат, запертых in расе, он сделал привратника Пьетро, и в этом отношении был совершенно спокоен. Место их заключения было надежным, еще ни разу ни один монах, посаженный туда в прежние времена, даже не пытался бежать, настолько неосуществимым казалось подобное предприятие. Однако, увидев, сколь неблагоприятный оборот принимали события, Луиджи решил так: вместо того чтобы навсегда упрятать в подземелье людей, волей случая попавших ему в руки, вполне возможно было теперь использовать их против обвинения, заставив дать показания, совершенно противоположные тому, чему они были свидетелями. На этом условии им можно было бы пообещать помилование за дезертирство, очень скорое освобождение и достаточно весомую сумму денег, чтобы они могли спокойно вернуться в свои семьи.

"В их положении, — размышлял монах, — они определенно с готовностью ухватятся за любую соломинку".

Будучи в полной уверенности, что он не встретит препятствия на этом пути, Луиджи однажды вечером велел Пьетро взять фонарь и спуститься вместе с ним в тюремную камеру. Но каково же было его удивление, когда он вошел в подземелье и осветил его стены: карцер оказался пустым!..

Пора рассказать, каким образом двум пленникам удалось вырваться из камеры, куда их запер Луиджи, и что с ними стало.

Когда солдаты-дезертиры Лоренцо и Джакомо очнулись от глубокого сна, свалившего их с ног после того, как они выпили вина, к которому брат Луиджи подмешал усыпляющее средство, то прежде всего инстинктивно попытались оторваться от сырой земли, служившей им ложем. И велико же было их удивление, когда они поняли, что в этой беспросветной тьме не могут сделать и шагу, поскольку их тела опоясаны цепью, которая была пропущена через кольца, вмурованные в стены карцера.

— О, — вздохнул Джакомо, обращаясь к собрату, — говорил же я тебе, что мы еще пожалеем, покинув полк.

— Это ты тут разговариваешь, Джакомо?.. Да, парень, признаться, попал же я в переплет, а если и с тобой проделали то же, что со мной…

— Я прикован.

— Так же как и я… Но что дурного мы сделали проклятому монаху, почему он обошелся с нами так круто? Если хорошенько подумать, то похоже, что мы слишком развязали языки.

— Похоже! А по мне, так даже точно; я теперь вспоминаю, что мы рассказали этому проклятому сборщику подаяний все, что приключилось с нами на вилле Сантони, а раз так, то мы вели себя как настоящие тупицы. Монах, завладев нашей тайной, решил извлечь из этого выгоду и нашел способ убрать нас.

— Должно быть, ты прав, — сказал Лоренцо, — но тогда не все еще потеряно: во-первых, если бы от нас хотели окончательно избавиться, мы бы уже были мертвы, ведь убить нас было так легко! Во-вторых, это доказывает, что нам хотят сохранить жизнь; а вот и кувшин с водой, я чуть было не задел его ногой и едва не опрокинул, что было бы очень досадно, поскольку я умираю от жажды.

— Я тоже.

— Давай-ка, протяни сюда руки… Держи бутыль; постой, я нащупал ногой что-то похожее на краюху хлеба, и довольно увесистую… Вот она, я ухватил ее! Так выпьем и закусим! Черт возьми, не каждый день мы могли сказать такое в нашем полку!

— Что правда, то правда, — грустно заметил Джакомо, — но нам светило солнце, и мы могли ходить. Эх!..

— Не надо отчаиваться, тысяча чертей! — возразил Лоренцо. — Скажи, ты, так же как я, опоясан цепью?

— Да так крепко, что ее звенья впились мне в тело выше бедер.

— И я сейчас испытываю то же удовольствие; но, ей-Богу, так долго не протянешь.

— На что же ты надеешься?

— Только на себя, черт возьми! Ну же, не падай духом, смерть приходит лишь раз, и надо постараться, чтобы она подзадержалась подольше.

Сказав это, Лоренцо, больше не обращавший внимания на жалобы приятеля, смочил водой звено цепи и стал усердно тереть им о керамический кувшин.

— Слышишь эту музыку? — через несколько минут спросил он Джакомо.

— Прекрасно слышу, но не понимаю, к чему нам все это: вряд ли тебе удастся вылететь из этой камеры, пробив ее своды.

— Я пока не знаю, что будет дальше. Главное обрести свободу движений, и я теперь вижу, что через два часа так оно и будет.

И в самом деле, менее чем за час Лоренцо так источил звено цепи трением о кувшин, что разорвать ее оказалось совсем просто; после этого Лоренцо тем же способом освободил Джакомо. Во время завершения этой операции издалека донесся какой-то глухой шум.

— Нам надо быть настороже, — промолвил Лоренцо, — как только кто-нибудь появится, навалимся на него, выпытаем все, что сумеем, и заставим вывести нас отсюда.

Шум не стихал и даже усилился; затем послышалось звяканье ключей и чей-то голос прошептал несколько слов, но солдаты не расслышали их; однако никто не появился, и пленники почувствовали, что надежда, едва пробудившаяся в их душах, уже улетучивается, как вдруг тонкий луч прорезал окружавшую их темноту. Лоренцо осторожно подошел поближе к этому свету и убедился, что он пробивается из прилегающего к их камере помещения сквозь отверстие, образовавшееся в стене; он внимательно осмотрел эту щель.

— Теперь, — очень тихо сказал Лоренцо своему товарищу, — могу поклясться своей головой, где-то здесь был ход побольше того, что существует сейчас.

— Может быть, это дверь нашей камеры, — ответил Джакомо.

— Нет, дверь — на другой стороне; я нащупал железную оковку, и меня, бывшего кузнеца, тут никак не проведешь… Эх! Если б у меня был кусок железа, хотя бы с палец длиной!..

— Свет Небесный! — воскликнул Джакомо. — Везет же нам! Я как раз сейчас обнаружил, что мерзавцы-монахи забыли отобрать у меня нож.

— Давай, давай его скорее… Клянусь кровью святого Януария, мы опять увидим свет!

Лоренцо взял нож и осторожно просунул лезвие в щель, сквозь которую пробивался луч света, и в скором времени через расширенное отверстие они уже осматривали большой подвал, представивший их взору чрезвычайно соблазнительную картину: великолепно расставленные бутылки и бочки. Какой-то монах со связкой ключей у пояса и лампой в руке медленно расхаживал между стройными рядами этой молчаливой винной армии, словно генерал, проводящий смотр своим солдатам. Время от времени он останавливался, чтобы пересчитать наименее многочисленный отряд, и с досадой качал головой, что-то бурча при этом вполголоса; однако отверстие, заметно расширенное Лоренцо, уже позволяло пленникам отчетливо слышать его речь.

— Странное дело! — ворчал монах. — Я точно помню, что в этом углу было три дюжины бутылок мадеры, а их тут всего тридцать, хотя я целую неделю к ним не прикасался… Моя последняя бочка рейнского вина оказалась неполной, и в рядах наших лучших французских вин появились бреши! Я никак не мог забрать отсюда столько вина за короткое время, к тому же я всегда веду счет тому, что изымаю. Мне кажется, что кто-то из братьев тайком присвоил себе мои обязанности эконома… Но я найду его, и тогда горе несчастному!..

Прислушиваясь к его словам, Лоренцо продолжал понемногу скоблить ножом отверстие в стене; вдруг лезвие уперлось во что-то ровное и твердое.

"Здесь что-то железное, — подумал бывший кузнец, — попробуем разобраться, задвижка это или замок".

И он со всей силы нажал на лезвие, опершись коленом о стену. Неожиданно препятствие, на которое наткнулось лезвие, подалось и огромный камень повернулся на собственной оси.

— Скорее за мной! — крикнул Лоренцо приятелю.

Они бросились через открывшийся ход в соседний подвал и схватили монаха-эконома, сразу окаменевшего и онемевшего от ужаса.

— Очнитесь, святой отец, — сказал Лоренцо, — мы вовсе не такие страшные черти, как кажемся, а в аду, обставленном так же, как этот, невозможно замыслить ничего худого по отношению к такому жизнерадостному человеку, каким вы кажетесь.

— Чего вы хотите? Кто вы? — в растерянности спросил монах.

— Прежде всего мы хотим, чтобы вы успокоились, поскольку вам нечего бояться; затем — чтобы вы сказали нам, где мы находимся.

— Это помещение, дети мои, — ответил монах, немного придя в себя, — всего-навсего личный погреб нашего отца-настоя тел я, чьим недостойным экономом я являюсь… Но все же, кто вы такие и как вы проникли сюда?

— Кто мы такие, ваше преподобие? Не хочу вас обидеть, но это касается только нас самих; ну а по поводу способа, позволившего нам проникнуть в это подземелье, я попрошу просветить нас; ибо, клянусь, я ничего вам не могу объяснить, а мой приятель ничуть не более.

— Но все же вы откуда-то пришли, если уж находитесь здесь?

— А если нас сюда доставили вопреки нашему желанию? — ответил вопросом Джакомо.

— Помалкивай! — бросил Лоренцо, толкнув ногой стоявшего сзади товарища. — Я уверен, этот славный монах не имеет отношения к насилию, учиненному над нами; все живущие в этой святой обители должны помогать друг другу, и я не сомневаюсь, что преподобный отец согласится вывести нас отсюда совсем незаметно, за что мы будем ему вечно благодарны.

— Дайте мне, по крайней мере, прийти в себя, — сказал эконом. — Я не верю своим глазам и ушам: все происходящее кажется мне дурным сном.

Монах был чрезвычайно озадачен: он оказался в слишком сложном положении, и о сопротивлении нечего было и думать; если он позовет на помощь, то эти люди, у одного из которых в руке блеснул нож, могут зарезать его, как только он закричит; но, с другой стороны, как же оставить на разграбление этот богатый подвал, ведь он отдавал ему всю свою душу в течение стольких лет!

— Послушайте, ваше преподобие, — снова заговорил Лоренцо, не спускавший с монаха глаз и следивший за каждым его движением, — давайте договоримся по-хорошему. Четыре бутылки мы унесем с собой, а две выпьем на месте, чтобы иметь честь чокнуться с вами, святой отец; затем вы втайне от всех выведете нас из монастыря, и мы уйдем на все четыре стороны с вашего благословения… Что вы выиграете, если отдадите нас в руки врагов, неизвестных нам самим и скорее всего вам тоже? Вам же придется признаться о своих ночных посещениях личного подвала отца-настоятеля.

Монах-эконом, видимо, погрузился в глубокие размышления.

— Я могу для вас сделать только одно, — сказал он после долгого молчания, — проведу в церковь через ризницу; часом позже двери храма откроют для прихожан и начнется утренняя месса; еще не совсем рассветет, и вам нетрудно будет выйти так, что никто этого не заметит.

— Я предполагал, что вы станете нашим спасителем, брат! — сказал Лоренцо. — А теперь выпьем! Кто знает, что случится потом: может, придет день, мы встретимся в другой обстановке, и тогда вы узнаете, что мы более приятные собутыльники, чем кажемся сегодня.

— Идите же за мной, — сказал отец-эконом, — ступайте тихо, не говорите ни слова, а когда выберетесь отсюда — да поможет вам Бог!

Минуту спустя солдаты-дезертиры вышли из монастыря и бросились бежать, не разбирая дороги.

XV

Пора, полагаю, вернуться к тому, что касается лично меня, и продолжить рассказ о событии, случившемся из-за любовной страсти аббата делла Скалья.

Аббат ждал ночи, чтобы привести в исполнение свой гнусный замысел.

Как уже было сказано, мы плыли вниз по Роне. Погода стояла великолепная. Было жарко, но легкий ветерок, гулявший в долине Роны, навевал легкую прохладу. Солнце уже клонилось к закату. Все вокруг словно замерло. Слышно было лишь, как перекликаются лодочники и поскрипывает румпель, на который время от времени налегал рулевой.

Постепенно солнце скрылось, сгустились тени, а ветер окончательно утих. Стало душно и знойно.

Обдумывая свой чудовищный замысел, аббат не разговаривал. Тяжесть в воздухе угнетала меня, и я молчала тоже. Сил просто не было, к тому же меня мучила ужасная жажда. Я попросила, чтобы Марион принесла мне апельсин. Аббат живо поднялся и перебрался в лодку, где находились мои горничные и слуги. Вернувшись, он протянул мне несколько освежающих фруктов и охлажденный лимонад.

Я с наслаждением выпила его.

Но оцепенение не проходило; напротив, оно усилилось, и очень скоро я уже не могла противиться непреодолимому желанию уснуть, охватившему меня.

Это было делом рук аббата, с нетерпением преступника ждавшего своего часа.

Он взял мою руку, потряс ее, чтобы проверить, насколько глубок мой сон, но я не шелохнулась; делла Скалья странно улыбнулся и посмотрел на меня похотливым пожирающим взглядом; он не мог оторвать глаз от своей жертвы, готовый сжать ее в объятьях и утолить свою мерзкую страсть.

Внезапно дверца кареты распахнулась и какой-то человек в маске схватил аббата за руку; тот отскочил с яростным криком.

— Не надо шума! — властным голосом произнес незнакомец. — И если вы не хотите погубить себя, уходите отсюда!

Взбешенный аббат вскочил, от злости заскрежетав зубами.

Он понял, что обманулся в своей надежде и одновременно увидел пропасть, разверзшуюся у него под ногами.

Однако аббат обладал огромной силой воли и огромным умением притворяться, поэтому он быстро овладел собой.

— Кто вы такой и чего вы хотите? — спросил он незнакомца.

И он протянул руку к пистолетам, лежавшим рядом.

— Кто я такой? — переспросил человек в маске. — Вы этого никогда не узнаете. Могу лишь сообщить вам, что до последней капли крови буду защищать жизнь женщины, чье доброе имя вы хотите замарать. Покушение, задуманное вами, как и мое вмешательство, должны быть навсегда забыты. Поэтому не бойтесь ничего. Но я охраняю эту несчастную жертву от недобрых страстей, бушующих в ее семье, и если до приезда в Турин вы попытаетесь еще раз навредить ей, мне придется убить вас как собаку.

Твердый и резкий тон незнакомца убедил аббата, он опустил голову и вышел, не сказав ни единого слова.

Марион села рядом со мной, чтобы охранять мой сон.

Человек в маске печально и задумчиво постоял с минуту, молча глядя на меня; по его лицу катились слезы.

Он оплакивал мою беду, мое одиночество, те притеснения, которые я терпела в семье мужа, и слепоту графа ди Верруа.

— Он совсем недостоин ее!.. — вздыхал незнакомец. — Бедная женщина!

Наконец он превозмог свою боль, вытер слезы, взял мою руку, поцеловал ее страстно, но почтительно, и удалился, сделав над собой героическое усилие, словно был вынужден оторваться от счастья всей своей жизни.

Когда я проснулась, Марион рассказала мне обо всем, что произошло во время моего сна, и назвала имя моего спасителя.

Это был принц Дармштадтский.

Едва рассвело, аббат делла Скалья опять пришел ко мне. Он был спокоен и весел; на его лице не осталось никаких следов ночных волнений.

Принц Дармштадтский спас меня! Но это приключение ставило меня в зависимость аббата делла Скалья. Ему теперь ничего не стоило распространить слух о греховной связи между мной и принцем, тогда как в его собственное преступление вряд ли кто-нибудь мог поверить, настолько оно выглядело неправдоподобным при его характере, возрасте и положении.

— Сударыня, — сказал он подчеркнуто твердым голосом, — я вас не боюсь, а вот вам следует опасаться любых бед с моей стороны. Прежде всего хочу предупредить: не вздумайте выступить с обвинениями в мой адрес или смеяться надо мной вместе с мужем, иначе вы узнаете, с кем имеете дело. Я допускаю, что вам захочется рассказать о тех сценах, которые покажутся кому-то смешными, о фактах, которые вы назовете, наверное, позорными. Если вы предадите их гласности — все смешное и весь позор падут на вашу голову, ибо я опровергну ваши утверждения таким образом, что никто и не подумает верить вам. А теперь выслушайте остальное и не забудьте, что я скажу вам.

Я поклонилась с гордым видом, будто давала ему отпор, хотя на самом деле пыталась скрыть от него свой страх.

— Слушаю вас, сударь.

— В моем лице вы имеете смертельного врага, такого врага, который никогда вас не простит и причинит вам столько зла, сколько можно обрушить на существо, вызывающее ненависть! Впредь это будет главной моей заботой, и я ничего не пожалею, лишь бы добиться цели. Я отвезу вас в Турин кратчайшим путем. Ваша болезнь меня мало тревожит, а видеть вас для меня настоящая пытка. Знай вы меня лучше, сама мысль о той ненависти, что внушена мне вами сегодня, заставила бы вас дрожать от страха. Теперь между нами будет борьба не на жизнь, а на смерть. Я не нанесу вам предательского удара из-за спины, предупреждаю вас открыто — защищайтесь!

— Эти слова достойны ваших поступков, сударь, но я вас больше не боюсь, поскольку знаю цену вашим угрозам и вашей лести. Нападайте же, я буду защищаться. У меня есть свое оружие.

В тот же вечер мы высадились на берег и поехали сухопутной дорогой. Я посадила одну из служанок в свою карету. Аббат ехал следом в другом экипаже. Мы переехали через перевал Мон-Сени и спустя несколько дней прибыли в Турин, объясни в наше скорое возвращение моим недомоганием.

Проследив, как мы высадились на берег, принц Дармштадтский направился в Испанию; я выбрала удачный миг, чтобы одарить его взглядом и улыбкой, которым он, видно, придал большой смысл, ибо его лицо засияло от счастья.

Он и в самом деле сильно любил меня… как и должно любить!

В первый же вечер по приезде в Турин я убедилась, что козни аббата делла Скалья чреваты скорыми и ужасными последствиями. Моя свекровь вернулась из дворца уже так настроенной, что приняла меня как врага — и врага смертельного. Аббат поехал к ней прямо во дворец и, конечно же, побывал у госпожи герцогини, не преминув подготовить ее соответствующим образом. Преследования ожидали меня и с этой стороны.

Когда я приблизилась к г-же ди Верруа, чтобы поцеловать ее, она меня оттолкнула.

— Нет, сударыня, нет, я не могу так принимать особу, замыслившую разорить мой дом и желающую переправить за границу достояние наших предков. Но прежде чем у вас зародятся другие замыслы, еще более преступные, я заявляю вам, что ни вы, ни мой сын никогда больше не уедете отсюда; объявляю вас пленницей чести и состояния ди Верруа; я сама буду бдительно охранять вас! А теперь — ваша воля, целуйте меня, если еще хотите.

— Хочу не больше и не меньше, чем до того, как выслушала вас, госпожа графиня, — ответила я. — И поскольку вам больше нечего мне сказать, позвольте мне удалиться и повидать графа ди Верруа: он ждет меня.

Я вышла с таким гордым видом, что ей не под силу было сравниться со мной. В этом доме всегда забывали, что в моих жилах течет кровь герцогини де Шеврёз. Дочери рода Роганов не позволяют так унижать себя никому, даже своим свекровям, и я не хотела, чтобы последнее слово осталось за г-жой ди Верруа.

"Скоро приедет мой отец, — думала я, — и ничто не помешает мне уехать вместе с ним. Если нужно будет, придется обратиться за помощью к королю Франции, а ведь он могущественный монарх".

Когда я приехала поклониться герцогине-матери, она соблаговолила сообщить мне почти серьезным тоном, что ей рассказали обо мне много плохого.

— Я поверю в это, если вы заставите меня в это поверить; все зависит от вас, — добавила она, — когда становишься графиней ди Верруа, следует забыть о том, что прежде вас звали мадемуазель д’Альбер.

Затем, не дав мне времени ответить, она стала расспрашивать меня о своих друзьях во Франции, о короле, версальском дворе, и мне стало ясно, что сама герцогиня Савойская все же помнит о тех временах, когда она была мадемуазель де Немур.

Герцог же, увидев меня, изменился в лице, несмотря на все свое самообладание; он был серьезен и даже строг. Очевидно, он тоже слышал обвинения в мой адрес и делал вид, что согласен с ними. Но я не ошибалась: он был счастлив вновь видеть меня и хотел, чтобы я заметила это, но только я, и никто другой.

Исполнив долг вежливости, я сказалась больной и выезжала крайне редко. Преследования меня и издевательства надо мной усилились, стали более жестокими; со своей стороны, Виктор Амедей продолжал подсылать ко мне тех, кому он мог доверять. Я оказалась между этими двумя рифами одна, без друзей, без опоры и жила надеждой на помощь отца.

Добрый аббат Пети уехал из Турина в Шамбери вместе с моим маленьким другом Мишоном. Они должны были пробыть там несколько месяцев: важные дела прихода удерживали там ревностного пастыря. Принц Дармштадтский находился в Мадриде и, по слухам, был очень обласкан королевой Испании. Везет же ему с королевами!

Я ждала отца с таким нетерпением, что это сказывалось на моем здоровье; только он мог вырвать меня из этого ада.

Но в скором времени я лишилась моей единственной надежды: во время королевской охоты отец упал с лошади и сильно повредил ногу; его уложили в постель на несколько месяцев.

Узнав эту новость, я впала в отчаяние и поневоле стала с суеверным ужасом воспринимать аббата делла Скалья, который за неделю до этого несчастного случая столкнулся со мной на галерее лицом к лицу и небрежно бросил в мой адрес:

— Вы ждете вашего отца? Он не приедет.

Неужели он уже знал об этом? Или догадывался? Могли он предвидеть события до того, как они происходили, или они были подготовлены им?

Этого я так никогда и не узнала, но всегда подозревала его в этом!

Что делать? Как теперь быть?

Я советовалась с верными служанками, поднявшимися в моих несчастных обстоятельствах до положения подруг. Бабетта плакала вместе со мной; более отважная Марион убеждала меня, что надо защищаться и быть готовой выбраться самой из пропасти, куда меня могут столкнуть.

— Есть только одно средство, моя госпожа: герцог де Люин приехать не может, зато приедут герцог де Шеврёз или шевалье де Люин. Напишите им, я отнесу письмо на почту, и через несколько недель тот или другой будет здесь. Тогда нам придется бежать с их помощью, иначе все эти злые люди сведут вас в могилу.

Вняв совету храброй девушки, я написала герцогу де Шеврёзу и шевалье де Люину. Со слезами я умоляла их помочь мне и, чтобы письма дошли, велела Марион отнести их во французское посольство, надеясь, что таким образом их не перехватят.

Но я недооценила аббата делла Скалья: он установил круглосуточное наблюдение за моими служанками, особенно за теми, кто пользовался моим доверием. Едва Марион вышла с пакетом в руке, как это заметили, и письма были конфискованы; бедную служанку выгнали из дома, запретив появляться в нем, обвинив ее в том, что она подстрекала меня к непослушанию и бунту. Марион кричала, плакала, угрожала, клялась, что ни за что не уедет из Турина и сама сумеет освободить меня, что бы они ни делали, но ее угрозы вызывали лишь смех, и слуги-итальянцы без всякой жалости вытолкали девушку на улицу.

Сцена была очень шумной; прибежала Бабетта, своими глазами наблюдавшая всю эту жестокость; она пришла ко мне вся в слезах, рассказала о случившемся и о новых опасениях, возникших у нее. Марион собирались выгнать из города и отправить в Америку вместе со ссыльными, чтобы она не уехала во Францию и не пожаловалась моим родственникам, сообщив им, как обошлись с ней самой и что делают со мной.

— Марион погибла, и мы тоже обречены, сударыня! Боже мой, что же с нами будет! И что нам теперь делать? — ужасалась Бабетта.

Я не знала, что сказать, но надеялась на Марион: это была умная, смелая, преданная и неутомимая служанка; я не сомневалась, что она что-нибудь придумает, но даже не могла себе представить, что ее изобретательность превзойдет все мои ожидания.

Меня объявили больной и заперли в доме почти как пленницу; я отказалась ездить во дворец герцога, и г-жа ди Верруа решила окончательно извести меня. Несчастнее меня не было никого на свете, и тяжелее всего мне было редко видеться с детьми. Что же касается мужа, то я стыдилась своей любви к нему и всеми способами пыталась излечиться от этого чувства. Должна сказать, мне это не удалось, и до сих пор, не имея возможности любить его самого, я люблю воспоминание о нем.

Мне было приказано поселиться на вилле, где я пережила первые и почти единственные мгновения счастья. Кое-кто из придворных забеспокоился обо мне; меня пожелала видеть госпожа герцогиня; явно возникли опасения, что мое отсутствие при дворе вызовет интерес, который не следовало удовлетворять.

Граф ди Верруа спросил, не хочу ли я провести несколько недель на лоне природы. Мне было все безразлично, настолько я чувствовала себя несчастной; к тому же у меня была надежда, что там мне не придется видеть свекровь, поэтому я дала согласие, несмотря на протесты Бабетты, не устававшей повторять:

— Нас увозят туда для того, чтобы мы исчезли.

Я знала, что г-н ди Верруа неспособен на низость и коварство. Он, безусловно, осуждал все эти оскорбительные действия по отношению ко мне, но по своей слабости не мог им помешать. Но, как бы то ни было, умер он на поле боя, очень достойно встретив смерть. Он был чрезвычайно храбрый человек, не испытывал страха перед пушкой, но боялся матери!

Мы уехали; он сам отвез меня и вернулся назад в тот же вечер; в моей маленькой Бастилии меня охраняли и держали под наблюдением. Со мной была моя Бабетта; Маскароне я не доверяла, она была местной и могла найти себе сообщников. Бабетта бушевала, но ее никто не слушал. Я могла полагаться только на нее; все мои люди перешли на сторону хозяина: одни ради выгоды, другие — из страха. Мы не знали, что стало с Марион, о ней никто ничего не рассказывал, и мы боялись, что г-жа ди Верруа и аббат делла Скалья выполнили свои угрозы.

Позднее я узнала, что меня выдавали за сумасшедшую, чтобы объяснить происходящее; слуги этому верили, а все остальные тем более: плохому верят всегда.

Пока одна лишь свекровь ненавидела меня, это можно было еще выносить, хотя и с трудом; но с тех пор как к этой ненависти примешалась злоба монаха, развязалась беспощадная борьба, которая была мне не под силу, тем более что я не могла сравниться в хитрости со своими противниками. Вот почему я поддалась своему горю. Мне кажется, я и в самом деле сошла бы с ума, если бы меня не спасло Провидение. Некоторые люди утверждают, что скорее тут вмешался дьявол; возможно — во всяком случае не мне спорить с ними.

Господин ди Верруа, как я уже сказала, в тот же вечер вернулся в город: он был членом военного совета и не мог долго отсутствовать. Мы с Бабеттой остались одни; она не покидала меня ни днем ни ночью. Вечера были прохладны, в этой гористой местности часто бывает очень холодно. Я любовалась великолепным видом на долину и городок, открывавшимся из моего окна.

Я была закутана в накидку, и издалека узнать меня было невозможно. Стоя у окна, я прислушивалась к шуму во дворе, к возне слуг, гонявшихся друг за другом, видела, как постепенно гаснут огни и ночь прокрадывается в рощи и аллеи. Это было грустно, но красиво, и мне хотелось плакать и молиться Богу.

Бабетта находилась в глубине комнаты. Выступающий балкон отделял меня от всех людей; вокруг меня царил покой, слуги молча расходились по домам, и эти минуты казались мне приятными и тягостными одновременно.

Вдруг тишину нарушил знакомый голос: это была Марион — она предупреждала меня, что поднимется по внутренней черной лестнице, ведущей в мои покои, и просила не пугаться.

Я чуть не вскрикнула от радости и бросилась в комнату встречать ее. Дверь открылась, и вместо Марион вошел человек, закутанный в плащ на испанский манер…

Вообразите себе такое!

XVI

Я отпрянула, похолодев от страха; мне показалось, что на меня напали бандиты! К счастью, от ужаса я потеряла дар речи, иначе всполошила бы весь дом.

Незнакомец почтительно снял широкополую шляпу, и в лучах вечерней зари я узнала герцога Савойского…

Я задрожала всем телом, по сей день не знаю почему. Конечно, на то было много причин; не уверена, что его появление очень рассердило меня, хотя до тех пор я относилась к нему с непреклонностью оскорбленной добродетели.

Прежде всего принц стал умолять меня не гневаться и ничего не бояться ни с его, ни с чьей-либо другой стороны.

— Я самый преданный ваш слуга; ваши желания — закон для меня; что до остальных, то я здесь для того, чтобы защитить вас.

Его слова сильно смутили меня; я не осмеливалась, да и не хотела сердиться; однако это надо было сделать: он поступил довольно дерзко, довольно оскорбительно по отношению ко мне. Я продолжала стоять, ожидая, пока он объяснится; молчание его длилось недолго.

— Я пришел, чтобы спасти вас, — сказал он, — у вас не осталось никого, кроме меня, и если вы не хотите погубить свою красоту, молодость, а может быть, и жизнь, доверьтесь мне — я прежде всего стану вашим другом.

— Ваша светлость…

— Давайте сядем и выслушайте меня. Я знаю все. Вашу Марион собирались отправить в Америку на верную смерть, но она нашла способ предупредить меня, бросившись к моим ногам с прошением от имени графини ди Верруа, и я прочел его до конца. В тот же вечер она была в надежном месте во дворце: я спрятал ее в комнате одного из моих камердинеров, и с тех пор мы встречаемся с ней каждый день; каждый день я велю ей рассказывать в мельчайших подробностях обо всех ваших страданиях. Ее рассказ причинил мне адские муки, и я стал придумывать разные способы, чтобы вырвать вас из этого ада, но не надеялся на успех, ведь в первую очередь надо было получить ваше согласие; к счастью, вы переехали сюда, и с этого времени я стал надеяться, что с помощью вашей верной служанки сумею добраться до вас.

Я слушала, одновременно обдумывая его слова, и в мыслях зашла очень далеко!

Герцог объяснил мне предельно ясно и здраво, что только он один обладает достаточной властью, чтобы избавить меня от моих страданий, и что я должна оценить его преданность, позволив доказать ее.

Воспользовавшись случаем, которого он так давно ждал, герцог заговорил со мной о любви, которую ничто не могло погасить. Он предложил мне свое сердце, могущество, славу, богатства, умоляя принять их, царить подле него, занять первостепенное положение в его государстве, обещал отомстить моим врагам, унизив их. В страшных красках изобразил он мне жизнь, на которую я теперь была обречена, сравнив ее с той жизнью, которая предлагалась им. Использовав все свое красноречие и силу убеждения (они по праву принесли ему известность), он встал передо мной на колени и заявил, что не поднимется до тех пор, пока я не пойду навстречу его страстным желаниям.

Я не любила герцога Савойского, мое сердце целиком принадлежало мужу, к тому же я находилась в известной комнате, отделанной венгерским кружевом, комнате, с которой было связано такое страшное пророчество… Оснований для того, чтобы устоять, оказалось немало!

Но я была унижена, несчастна, доведена до крайности; с одной стороны, мне представлялись гибель, нищета, страдания, с другой — блеск короны и в перспективе — мщение; я колебалась…

Этого было уже достаточно! Виктор Амедей заметил мои сомнения и усилил натиск.

— О! Прошу вас, последуйте за мной! — умолял он, взяв меня за руки, хотя я робко сопротивлялась. — Никто не следит за нами; все забыли, что есть этот выход и спокойно спят под охраной часовых. Мои тюди тут недалеко, карета — в трех шагах. И завтра вас ожидает дворец, а преследователи узнают, что вы подруга герцога Савойского; вы одержите над ними верх, заставите их склониться перед вами и стать свидетелями вашего счастья! Я не стану говорить о своем счастье, ибо вы не настолько любите меня, чтобы это придало вам решимости; но все же как я буду счастлив, Боже мой! Ничего не пожалею и буду доказывать вам это всегда, в каждое мгновение нашей жизни!

Я ничего не отвечала, боялась отказать, но боялась и согласиться, ведь тем самым я бы обесчестила себя, своего мужа и всех родных!

Принц догадался, что теперь только эта мысль останавливала меня, и пошел в наступление. Он стал превозносить любовные связи Людовика XIV, представив моему взору почести, которыми были окружены его возлюбленные, описывал радости, успех и удовольствия, дарованные им. Он доказывал, что г-жу де Монтеспан обожала ее семья; что все чтили и уважали эту женщину, принимавшую даже непреклонную аббатису де Фонтевро, свою сестру; наконец, он пустил в ход соблазн честолюбия, заблиставший всеми своими гранями, как призма, и заметно ослепивший меня; я была настолько ошеломлена, что прибегла к последней слабой защите.

— Но ваша светлость, — залепетала я (и это был последний возглас умирающей добродетели), — я все еще люблю мужа!

— Вашего мужа? Вашего палача? Разве он достоин вас? Разве он любит вас?.. О! Я помогу вам забыть его!

Он растолковал мне суть поведения г-на ди Верруа без всяких прикрас, ничего не прибавив, показал его в истинном свете и сделал это мастерски: с виду отдавая ему должное, он осудил его во всем.

Графиня ди Верруа поддалась соблазну, сердце женщины готово было уступить, но сердце матери сопротивлялось дольше.

— А мои дети! Дети! — воскликнула я. — Я же не увижу их больше!

— Вы всегда будете видеться с ними. Кто осмелится отнять их у вас?.. Впрочем, сейчас вы их разве видите? Где они? Может быть, с вами?.. Я заставлю вернуть их вам. Никто не осмелится ослушаться меня, будьте спокойны! Я уже доказал, что здесь я властелин. Оставьте ваши сомнения, примите любовь, что взывает к вам… Пойдемте! Пойдемте!

Что вам сказать?

Он повел меня за собой… Сама не знаю, как я очутилась рядом с ним, в его карете; Марион и Бабетта следовали за нами в другом экипаже.

Мы были одни той прекрасной итальянской ночью; всемогущий принц обожал меня, и вместе с тем его уважение ко мне не уступало его нежности: теперь он даже не дотронулся до моей руки, как сделал это в той злополучной комнате с венгерскими кружевами, оправдавшей свое роковое предназначение.

Герцог рассказывал обо всем, что он сделает для меня, став моим покровителем, о том, какие почести меня ожидают. Он собирался поселить меня на восхитительной вилле, которую уже давно подготавливали неподалеку от его дворца Риволи. Он хотел в тот же день сам объявить моей свекрови, что впредь я буду находиться под его защитой, что ей больше незачем беспокоиться обо мне и что он будет рассматривать как личное оскорбление любое посягательство на мой покой.

Я опустила глаза; необыкновенно благородное, полное достоинства лицо моего отца словно по волшебству предстало перед моим мысленным взором, щеки у меня запылали, ведь наряду с обещанным мне блестящим будущим мне были уготованы стыд и позор, и, уткнувшись лицом в ладони, я горько зарыдала и воскликнула:

— О! Я погибла!

Виктор Амедей вложил всю силу своего красноречия и любви в слова утешения, но не осушил моих слез: невзирая на его мольбы, просьбы и обещания, они катились по моим щекам.

Однако оставаться равнодушной к такому проявлению чувств я больше не могла и дала ему обещание в будущем быть более спокойной и разумной.

Герцог сам поселил меня в очаровательном доме (в нем я прожила довольно долго) и разместил там своих гвардейцев. Ко мне было приставлено множество лакеев и служанок; в своих покоях я обнаружила изумительные драгоценности, великолепное белье, чудесную одежду, изготовленную по моим меркам, много прекрасной мебели; здесь было все, что я любила, все, что душе моей было угодно, — то есть все, что настоящая любовь могла подсказать мужчине, обладающему безграничной властью.

Остаток ночи Бабетта и Марион провели рядом со мной.

Я все еще плакала; принц оставил меня, выполнив мою просьбу, как бы трудно это ни было для него; ему хотелось доказать мне, что он готов покоряться и угождать мне во всем.

На следующее утро курьер привез мне чрезвычайно трогательное и почтительное письмо от него, а также очень красивый подарок из драгоценных камней и восхитительный букет. Он смиренно просил разрешения отужинать со мной.

Я, разумеется, приняла его; он вошел, пылая страстью, был нежен и предупредителен, но очень сдержан, как и обещал в своем письме.

Герцог объявил г-же ди Верруа, что она больше не должна меня искать, и лишь подтвердил мои прежние подозрения, признавшись, что, глядя на нее, был поражен последовавшей реакцией: вместо суровости, естественной в подобных обстоятельствах, ее лицо осветилось еле сдерживаемой улыбкой. Ответ свекрови был прост:

— Меня это не удивляет, ваша светлость: нам этого следовало ожидать!

Имя мужа вертелось у меня на языке, но я не осмеливалась произнести его. Дон Габриель сообщил мне, что г-н ди Верруа был в отчаянии, а его мать, делавшая все возможное, чтобы смягчить горе сына, добилась лишь того, что он обрушил на нее свою ярость, обвинив в том, что все произошло по ее вине; он вспомнил, как я старалась избежать позора, как боролась и страдала. Теперь он уже не мог отрицать, что его жену подтолкнули в объятия принца помимо ее воли.

— Вина лежит не на ней, — говорил он матери, — а на мне, и главное — на вас, поскольку именно вы сделали меня слепым, заткнули мне уши и не позволили моей душе внять мольбам и жалобам моей жены! А теперь я овдовел, мои дети осиротели; к тому же я обесчещен, и все оттого, что вы довели честную женщину до отчаяния. И пусть вас простит Бог, если пожелает, — я же никогда не прощу вас и больше не буду видеться с вами!

Затем он взял в руки перо и написал герцогу Савойскому письмо, преисполненное чести и достоинства; в этом письме граф отказывался от всех своих должностей и сообщал о своем намерении уехать из страны. Причину он не называл, но в каждой строке прочитывался истинный мотив его поступка. К несчастью, об этом письме и последствиях решения моего мужа мне стало известно значительно позже; быть может, узнай я об этом тогда, все мы были бы спасены. В то время еще была такая возможность, и, несмотря на внешние признаки, я не уронила чести мужа: принц не добился от меня ни признаний, ни обещаний. Я приняла его как друга, спасителя, но еще не как любовника.

Герцог Савойский предвидел нечто подобное! Поэтому он строго-настрого запретил посвящать меня в дела мужа. И о том, что произошло, я узнала не раньше, чем через год, от дона Габриеля.

Он рассказал мне об отьезде г-на ди Верруа, и я с облегчением восприняла эту новость. Мысль о том, что при встрече с ним мне придется краснеть, была просто невыносима. Что же касается г-жи ди Верруа, я ненавидела ее со всей страстью опозоренной женщины. Признаюсь, я мстительна, и согласилась одарить герцога Савойского тем, чего он так упорно добивался, лишь после того, как он удалил мою свекровь от герцогини-матери и сослал в самое отдаленное из имений семейства Верруа.

Презрев все мои просьбы, графиня увезла с собой и детей: заручившись запретом моего мужа, она отказалась отдать их, когда я послала за ними.

Ревнивый до безумия, Виктор Амедей был уже уверен в своей победе и заявил, что не может нарушить волю отца; но в глубине души он был счастлив, что мои дети далеко. Он хотел отгородить меня от всего, что было в моем прошлом, и в первую очередь, хотел вычеркнуть из моей памяти соперника, которого я так любила и никак не могла забыть!

— О! Если б я мог обменять половину своих владений на ту часть вашего сердца и вашей жизни, которую он у меня отнял! Я сделал бы это с радостью, — повторял он мне.

Герцогиня первой узнала о том, что случилось.

— Поскольку герцог все равно обзавелся бы любовницей, — просто сказала она, — я рада, что он выбрал госпожу ди Верруа, я на нее за это не в обиде!

XVII

Герцогиня Савойская не забывала, что прежде она звалась мадемуазель Орлеанской; я, кажется, уже упоминала, что она, так же как и ее сестра, ставшая королевой Испании, мечтала о короне и хотела выйти замуж за дофина.

Я только не сказала, что, и после того как она стала женой Виктора Амедея, а ее кузен женился на принцессе Виктории Баварской, прежняя любовь сохранилась в ее сердце.

Королева Испании позволяла развлекать себя; она же — никогда. Герцогиня думала только о дофине; ее спальня была увешана его портретами; миниатюра с его изображением была спрятана в ее браслете под большим изумрудом, обрамленным бриллиантами, и она не расставалась с ним ни днем ни ночью. С каждой почтой она посылала своему кузену письмо, хотя он отвечал ей довольно редко.

Герцогу Савойскому было это известно, но он, столь ревнивый во всем, прощал жене это невинное развлечение, будучи совершенно уверен, что оно не чревато никакими последствиями; ему, в сущности, было мало дела до сердечных переживаний женщины, которую он не любил.

Герцогиня Савойская очень боялась, как бы ее супруг не попал под влияние какого-нибудь властолюбивого создания, способного отравить ей жизнь, навредить и вытеснить ее. С моей стороны герцогине нечего было опасаться, и она по секрету от всех поговорила со мной, успокоила и попросила дать ей возможность спокойно продолжать ее роман по переписке — большего она не требовала.

Моя жизнь при туринском дворе сложилась настолько хорошо, насколько это было возможно.

Обладание и привычка не охладили пыла принца, напротив, он влюблялся в меня все больше, чтил меня как богиню и подчинялся малейшему моему желанию.

Я была честолюбива и уже не скрывала это; встав на этот новый для себя путь и заполняя пустоту, возникшую в моей душе несмотря на самые трогательные заботы любовника, я занялась делами правления.

В короткое время я приобрела опыт и умение, удивившие даже министров. А герцог Савойский просто млел от восторга и говорил об этом во всеуслышание.

Из чувства изощренной мести я оставила аббата делла Скалья в Турине.

Я не согласилась отправить его в ссылку, ибо хотела выразить пренебрежение к его ненависти, хотела насладиться его бессилием, проявить в полной мере то презрение к нему, какое он вызвал во мне. Аббат с утра до вечера замышлял всякие козни, настраивая людей против меня и превращая их в моих врагов, и старался всеми способами навредить мне, но, разумеется, не преуспел в этом.

Я стала всемогущей!

Эту змею я топтала ногами, не удостаивая даже взглядом. Она брызгала слюной и источала яд, но не могла ужалить.

Принц Томмазо упорно продолжал навещать меня, давал чрезвычайно полезные советы и, должна признать, частенько оказывал мне услуги. Я изучила его язык и великолепно понимала, что он хотел сказать. Он и дон Габриель бывали у меня ежедневно. Герцогу нравилось встречаться с ними в моих покоях, видеть меня в кругу своей семьи.

Когда у нас родился сын, его приняли как наследника короны. Герцог Савойский признал его и по примеру покойного короля узаконил внебрачного ребенка, не называя имени матери. Он присвоил ему титул маркиза Сузского и отдал ему в удел довольно обширные земли, доход с которых до его совершеннолетия предназначался мне.

Вилла, на которой я жила, была построена для матери дона Габриеля; ее также передали мне. Короче, невозможно описать, как много сделал для меня принц, вдохновленный своей любовью, как снисходителен он был ко всему, что делала я сама, — рассказать обо всем этом просто невозможно.

Он ни в чем мне не отказывал, я решала вопросы о служебных назначениях, со мной считались министры, даже послы обхаживали меня. Я внушала Виктору Амедею, кого надо любить и кого надо ненавидеть. Он советовался со мной во всем; когда герцогине-матери или его супруге надо было чего-нибудь добиться от него, они сначала обсуждали это со мной. Иными словами, я стала полновластной повелительницей Савойи и управляла страной, делая это от имени Виктора Амедея, чрезвычайно тонкого, ловкого и несгибаемого политика, а одержать такую победу далеко не просто для женщины!

Злоупотребляла ли я этим? Многие утверждают, что так оно и было, но я с ними не согласна. Да, я была высокомерной и властной, не спорю, но всегда старалась быть справедливой и по мере возможности доброй, когда ничто не угрожало моему могуществу и положению. Мне пришлось бороться с сильными противниками, устранять вредные влияния, защищать свои позиции при дворе: окажись я мягче и снисходительней, я бы их утратила.

Но я старалась внушать герцогу Савойскому достойные его ранга чувства, а точнее говоря, делала все, чтобы в нем сохранились те качества, которые он сам в себе развил.

Принц был человек необыкновенной личной храбрости, а его политическое искусство не подлежит сомнению. Ему приходилось лавировать между своим скрытым тяготением к Австрийскому дому и необходимостью считаться с Францией. Все переговоры ему приходилось вести скрытно. Мы уже видели, как он устраивал их в Венеции, как затеял войну с барбетами, чтобы успокоить Людовика XIV, но вместе с тем чтобы использовать ее в качестве предлога и набрать войска, как это было им задумано.

Одновременно он втайне плел невидимые интриги; при каждом дворе у него были свои соглядатаи; он готовил договоры, которые должны были всплыть на поверхность позднее.

Мне очень нравилось, что герцог посвящал меня в свои дела, в значительной мере заполняя мой досуг.

Посол Франции прослышал обо всем этом, доложил своему повелителю, и очень скоро от короля Франции поступила просьба послать полки пехоты из Пьемонта во Фландрию на борьбу с императором. В тот день, когда пришло это письмо, герцог находился у меня; доложили о приходе посла Франции с депешами от короля.

— О! — воскликнул принц. — Какое-то новое требование от нашего возлюбленного дядюшки! Вы разрешите принять посла прямо здесь? Может быть, мы вместе посмотрим письма?

Я, разумеется, согласилась.

Вошел посол и, обменявшись с герцогом любезностями, вручил депеши. Читая их, принц бледнел и кусал губы — по этим двум признакам можно было судить о его величайшем волнении.

— Что это значит, сударь!? — воскликнул он, сворачивая их. — Король, ваш повелитель, требует ручательств от меня, его племянника?

— Ручательств? Нет, ваша светлость, только помощи, то есть того, что просят у доброго союзника… Ваше высочество усматривает в намерениях его величества то, чего в них нет.

— Мой августейший дядя хочет разоружить меня окончательно, чтобы быть полностью уверенным в моем нейтралитете на время ведения затеянной им войны. Да будет так! Я пошлю во Фландрию три полка — это все, что я могу сделать в данное время.

— Боюсь, что его величество, прекрасно осведомленный о том, какими силами располагает ваше высочество, не будет доволен такой малостью.

— Савойя — бедная страна, сударь. И у ее герцога, в отличие от короля Франции, нет подданных и сокровищ, предназначенных для того, чтобы разбрасывать их по полям сражений. Возьмите то, что я могу дать, и оставьте мне необходимое для защиты моей собственной страны. Географическое положение ее таково, что против нас могут быть направлены контрудары; у меня могущественные соседи, они готовы выступить в любое время и отыграться на мне, но я не сдамся без боя и спасу свою честь, если это единственное, что я могу спасти.

Послу пришлось — ничего не поделаешь — согласиться. Обменявшись с герцогом еще несколькими незначащими фразами, он удалился, но в прихожей осведомился, в какие часы я бываю одна, поскольку ему необходимо поговорить со мной без свидетелей.

Мой конюший ответил ему, что определенного часа назвать не может, ибо его высочество приходит ко мне по нескольку раз в день и часто вовсе не покидает "Отраду", как он назвал мой дом. Посол ответил, что он пришлет узнать, каковы будут мои распоряжения.

Все это мне тут же пересказали, и я немедленно поделилась с герцогом услышанным. Он очень просил меня принять посланника Франции и проникнуть в его намерения. Таким образом мы могли бы узнать много полезных подробностей и действовать с большей уверенностью.

В тот же вечер посол попросил об аудиенции и немедленно получил ее.

Чтобы лучше разыграть комедию, посол советовал мне не говорить герцогу Савойскому о своем письме и о том, что за ним последовало; я отвечала с той же откровенностью. В политике так часто бывает: вы ошибаетесь, полагая, что вас разгадали, и надеваете маску, которую сами же и срываете, притворясь, будто верите, что она у вас еще на лице.

Посол пришел ко мне на официальные переговоры от имени короля, своего повелителя. Его величество желал точно знать, каковы намерения герцога. Ему не хотелось думать, что родственник и союзник мог отвернуться от него, и тяжело было принимать суровые меры, поэтому он решил, что я, его подданная по рождению, питая к Франции привязанность, естественную для всех благородных сердец, буду защищать интересы своей родины.

— Мой прославленный повелитель знает, какой чести, какого внимания удостаивает вас его королевское высочество герцог Савойский, сударыня; ему известно, что вы этого вполне заслуживаете, ибо в высшей степени обладаете благоразумием и высокими добродетелями, блестяще воплотившимися в вас. Его величество рассчитывает на вашу преданность и мудрость, надеясь, что вы сумеете объяснить герцогу Савойскому, с какой стороны его ожидает слава и процветание. Его величество король Франции не раз осыпал его милостями, герцог многим ему обязан, не смею думать, что он забыл об этом, но все же…

— Сударь, я, как велит мне долг, очень благодарна за честь, которой удостаивает меня его величество король Франции, и, хотя очень далека от сложнейших проблем, возникших в настоящее время, могу заверить вас, что если его светлость герцог Савойский соблаговолит узнать мое скромное мнение, то я не дам ему совета, от которого могли бы пострадать его слава или его интересы.

— Я еще не выполнил моей миссии, позвольте же завершить ее. Мой повелитель, король Франции, очень хотел доставить вам удовольствие; высоко оценивая ваши достоинства и питая глубокое уважение к герцогу де Люину и всей его семье, он поручил мне передать вам свой портрет, усыпанный бриллиантами; такие портреты он посылает тем, кому желает оказать особую честь. Вот этот портрет; вы, конечно, узнаете короля, ибо в детстве имели честь неоднократно лицезреть его величество, не так ли?

Я приняла подарок так, как он заслуживал быть принятым, но ничего не предложила взамен — ни обещаний, ни откровений.

Перед уходом, в промежутке между двумя поклонами, несколько раздосадованный посол произнес — как бы под занавес — следующую фразу:

— Война во Фландрии, без сомнения, продлится долго и будет смертоносной; три полка — это очень мало; я думаю, что герцог Савойский должен держать наготове несколько других: они скоро потребуются.

В этих словах было сказано все; я поняла их смысл, но чтобы не выдать себя, ничего не ответила; господин посол лишь еще раз улыбнулся в ответ на мой любезный поклон. Я с нетерпением ждала принца — как и я, он понял всю важность этого предостережения.

— Ему хочется разоружить меня, это ясно, он боится меня. Наверно, он разгадал мои намерения, а может быть, кто-то предал меня. Но Небом клянусь, того, чего он хочет, не будет. Мое государство невелико, согласен, но, каким бы оно ни было, я получил его от моих предков, владевших им благодаря Богу и собственной шпаге; я буду защищать мою страну от всех посягательств, от всех захватчиков. И я передам ее в наследство моим детям, не утратив ни одного замка; напротив, я расширю ее территорию, если жизненные обстоятельства мне это позволят, и докажу, что достоин имени, которое ношу; дорогой дядюшка вернет мне мои славные крепости Барро, Пинероло и Касале; я отниму их у него, иначе его солдаты все разрушат; я клянусь вам в этом, а вы знаете, что моей клятве можно верить.

Признаться, я восхищалась его горделивыми речами; не испытывая к Виктору Амедею любви, равной его чувству ко мне, я все же сильно привязалась к нему. Во всяком случае, я любила достаточно, чтобы выступить на его стороне против короля, родины и всех моих родных.

Я обожала наших детей; потеряв малюток, которых у меня отобрали, я изливала на этих всю свою нежность; их родина стала моей родиной, и их отец, совершенно естественно, был для меня самой главной опорой в жизни. Поэтому, пользуясь своим влиянием, я всей душой поддерживала его начинания и вдохновляла его. Людовик XIV хотел завладеть Савойей, домогался ее, она была ему по вкусу; она могла стать чудным украшением его короны, а мы хотели сохранить ее. И сохранили, хвала Небесам!

Я говорю об этом так, как сказала бы тогда, как если бы еще обитала в "Отраде"… Забыты мои шестьдесят пять лет и то, что я нахожусь в Париже, что мои дети отплатили мне неблагодарностью, а Виктор Амедей отчитывается на том свете перед Богом, который судит королей. Воспоминание — великое чудо.

Полки действительно ушли; среди них был и полк г-на ди Верруа.

Мой муж стал служить Франции, где он пользовался уважением, что тем более наносило ущерб уважению ко мне, ибо во всем нашем разладе обвиняли лишь меня; но так происходит всегда, когда человеку не свойственны те пороки, которые приписывают ему все, и когда нужно проникнуть в его сердечные тайны, чтобы судить о нем справедливо.

Я пала по вине мужа — это была чистая правда, — однако осудили только меня. К счастью, есть Божий суд. Я не стану просить Всевышнего наказать г-на ди Верруа, но я требую, чтобы и вину и кару мы разделили по справедливости; я достаточно каялась в том, что совершила, и потому надеюсь на прощение.

Несмотря на обманчивые свидетельства доброго согласия с Людовиком XIV, наши переговоры шли своим ходом.

Переписка не прекращалась; были перехвачены два курьера с малозначащей корреспонденцией; но этого было достаточно, чтобы вновь возбудить едва развеявшиеся подозрения; мы поняли это сразу, однако были еще не совсем готовы сбросить маску и не знали, как выиграть время до тех пор, пока препятствия будут устранены.

Как-то вечером герцог, дон Габриель, принц ди Кариньяно и несколько друзей его высочества обсуждали в моих покоях создавшееся положение; внезапно дверь распахнулась и на пороге появился закутанный в плащ, с ног до головы забрызганный грязью мужчина в дорожных сапогах — вылитый вестник беды.

Герцог Савойский, в высшей степени озабоченный тем, чтобы все относились ко мне с должным почтением, поднялся, пылая гневом, и спросил, что это за наглец, позволяющий себе появляться передо мной в таком виде.

— По правде сказать, ваше высочество, это я, — раздался голос, который мы тут же узнали. — Я не удосужился сменить одежду, это правда, и приношу свои извинения вам и госпоже графине, но я подумал, что в нынешних обстоятельствах не буду из-за этого принят менее доброжелательно.

Перед нами был принц Евгений.

Он без передышки мчался из Вены и на последней почтовой станции, не в силах сдержать нетерпение, сел верхом на коня в надежде добраться до Турина побыстрее и застать всех нас вместе.

— Я привез очень важные новости! — сказал он. — Можно ли сообщить их прямо здесь или вы предпочтете переговорить со мной в уединенном месте?

— Дорогой кузен, упаси меня Бог сравнивать себя с Карлом Великим, однако у меня, так же как у него, есть свой круглый стол и свои храбрецы, без которых я не смог бы ничего предпринять и от которых я ничего не скрываю. Говорите же.

— Другого я не ожидал от вас, мой доблестный кузен; поэтому немедленно подчинюсь вашему приказу, если только госпожа графиня соблаговолит распорядиться, чтобы мне подали что-нибудь посущественнее этих вот пустяков. Я умираю от голода и могу рассказывать и есть одновременно, ведь я из тех, кто умеет делать несколько дел сразу.

Его просьба была немедленно исполнена.

Как только слуги удалились, он обернулся к герцогу, с трудом сдерживавшему нетерпение.

— Сударь, — сказал принц Евгений, — вы послали три полка королю Франции, не так ли?

— Именно так.

— Намерены ли вы оголить ваши города и предоставить в его распоряжение остаток вашей армии?

— Нет, я так не полагаю.

— Угодно ли вам отдать ему крепости Турина и Верруа в виде залога, подтверждающего вашу приверженность нейтралитету и союзническим обязательствам, в которых вы ему поклялись?

— Ей-Богу, нет!

— Тогда вы должны быть готовы к тому, что маршал де Катина выйдет из крепости Касале со значительным войском и попытается сам захватить то, в чем ему будет вами отказано; только потом вам уже ничего не вернут и ваши замки, которые служат для защиты от врагов, окажутся завоеванными.

— Вы определенно уверены в этом?

— Я срочно выехал из Вены, чтобы предупредить вас. Королю Франции прекрасно служат; императору — еще лучше, поскольку пока он еще не считает себя солнцем и не гнушается оплачивать маленькие услуги так же хорошо, как большие.

— Как скоро это произойдет?

— Все может случиться завтра или сегодня вечером… Я удивлен, что до сих пор это не произошло.

— Ну что ж, дорогой кузен, все потеряно, кроме чести! Клянусь Богом, я буду защищаться и так просто не уступлю.

— Я был в этом уверен.

— Я еще не совсем готов, жду…

— Вы ждете того, что я привез вам, сударь. Я не исполняю роли курьера по мелочам. Наш союз с королем Испании заключен три дня назад; вот копия договора, посланного из Вены в Мадрид; к нему прилагается договор с императором, а это — документы, подтверждающие обещания поддержки со стороны Англии и Голландии. Как только вы выскажетесь за коалицию, они подпишут договора.

— Но, сударь, король Франции — у моего порога, а Испания, Империя — далеко отсюда, могу ли я решиться на такой риск?

— Вы еще сомневаетесь! Недослушайте остальное. Наместник Миланского герцогства уже получил приказ прислать вам шесть тысяч всадников и восемь тысяч пехотинцев. Четырехсторонний союз гарантирует вам, кроме того, ежемесячную денежную помощь в тридцать тысяч экю для оплаты армии, которую вам удастся набрать. Наконец, вашему кузену и покорному слуге поручено командование этой маленькой армией, если только вы не воспротивитесь этому.

— Слава Богу! Все идет как нельзя лучше! Однако я не могу передать своих храбрецов даже вам, дорогой кузен, и остаться не у дел, когда столько друзей готово защищать меня.

— Ваше высочество займет пост, достойный главы Савойского дома и соответствующий вашим заслугам. Вы назначены верховным главнокомандующим союзнических войск, о чем свидетельствует вот этот документ, который его величество император поручил мне передать вашему высочеству.

Все произошло как по мановению волшебной палочки; замышлялось это уже давно, и мы очень надеялись, что наши ожидания увенчаются успехом; но то, что все осуществилось вот так, сразу, и в такой подходящий момент, было похоже на чудо. Лица присутствующих осветились радостью, гости встали с бокалами в руках и в общем порыве провозгласили:

— Да здравствует его высочество герцог!

Виктор Амедей знаком попросил их помолчать.

— Воодушевление ослепляет вас, — сказал он, — мы не одни, и все это должно остаться в тайне. Мне необходимо провести переговоры; подождем Катина и встретим его без страха, мы с ним уже знаем друг друга и умеем обмениваться любезностями. Но как же так случилось, мой милый кузен, что эту миссию возложили на вас, а мой посланник в Вене не предупредил меня об этом?

— А как, черт возьми, он успел бы сделать это? О намерениях короля Франции стало известно лишь несколько дней назад, и было принято решение, о котором я только что сообщил вам; существовало сомнение, согласитесь ли вы на это; я поручился за вас и приехал для того, чтобы вы подтвердили мою правоту.

— Спасибо, дорогой кузен, я вам признателен за это.

— И, надеюсь, вы никогда во мне не разочаруетесь; я всего лишь младший отпрыск вашего славного рода, отпрыск, которого великий король прогнал прочь, решив, что тот неспособен послужить ему; но, клянусь Небом, я или утрачу право носить это имя, которым дорожу больше жизни, или возвеличу его так, что весь мир вынужден будет считаться с младшими отпрысками Савойского дома, как со старшими сыновьями монарших фамилий.

Тот, кто произнес такую речь, как известно, со славой сдержал слово.

Остаток ночи прошел в разговорах и обсуждении средств нападения и защиты. Я принимала в них живое участие и не хотела оставлять принца.

Утром доложили о приезде посланника от Катина.

Герцог Савойский вернулся в Турин, чтобы принять его во дворце, предполагая, что тот, без сомнения, пожелает увидеть герцогиню-мать и герцогиню Савойскую; я посчитала своим долгом последовать за герцогом, то есть отправилась в свой дом в Турине, где появлялась только в подобных обстоятельствах. Мне хотелось иметь возможность все знать.

Посланника принимали, казалось бы, как друга, но следили за ним со всех сторон. Он привез уже известные нам предложения; только способ их изложения стал совсем иным. Катина, отправившийся из Дофине и продвинувшийся до Авильяны, где в это время он разбил лагерь, потребовал от герцога Савойского прислать государственного министра, чтобы тот выслушал распоряжения короля Франции.

Выдержать такое было тяжело, и Виктор Амедей не проглотил обиды.

Он чрезвычайно гордо заявил, что ни его величество король Людовик XIV, ни прежние короли, чьим наследником он является, не позволяли себе относиться к герцогам Савойским со столь недопустимым высокомерием. И добавил, что охотно пошлет к маршалу государственного министра, но не для того, чтобы получать приказы, а чтобы, выслушав предложения короля, выдвинуть наши условия.

Посланник не был уполномочен добиваться большего. Он вернулся к маршалу; туда же, для того чтобы выиграть время, послали государственного министра, и тот нарочно сделал ряд неприемлемых предложений в ожидании времени, когда приказы, посланные в Милан, и договор, подписанный 3 июня с членами Аугсбургской лиги, вступят в силу. Поскольку, несмотря на все старания и подготовленность графа фон Брандиса, полномочного представителя герцога в Милане, а также усилия принца Евгения, предварительные переговоры несколько затягивались, было решено доиграть комедию до конца и направить в Париж старого маркиза ди Сан Томмазо, изворотливого и ловкого посланника, чтобы сбить с толку французов и отвести подозрения. Ему было приказано делать все, чтобы получить отказ, но создавать впечатление, что, напротив, он готов выдвинуть самые скромные и смиренные требования.

Маркиз не сумел получить даже аудиенции, настолько рассержен был король. Наш посланник с большим усердием разглагольствовал о том, как он огорчен этим, как сочувствует своему несчастному повелителю, который, следуя долгу, не мог пренебречь интересами своих подданных, ибо он поклялся защищать их и только поэтому вынужден вступить в размолвку с дорогим его сердцу и прославленным дядей.

Получив приказ уехать, маркиз с большим шумом отправился в путь, но покидал Францию с показным сожалением и не торопясь в течение первых двух дней путешествия.

Однако, оказавшись вне опасности, он, пересекая Швейцарию, помчался во весь опор, чтобы его не задерживали, и очень скоро прибыл в Турин, где мы с нетерпением ждали его. Этот день, один их самых прекрасных в моей жизни, я не забуду никогда.

Герцог Савойский приказал устроить для меня потайную лестницу, по которой я поднималась в его покои никем не замеченной. В эти переломные дни у него не было времени приезжать в "Отраду". Я находилась в моем тайном убежище, которое состояло из двух комнат, отгороженных от одного из его кабинетов. Когда приехал маркиз ди Сан Томмазо, герцог был у меня.

Как только доложили о маркизе, принц вышел и встретил его прямо на пороге.

— Ну как? — спросил он.

— Все идет превосходно, ваша светлость, меня прогнали. Я предпринял некоторые шаги от имени вашего высочества, подождал, пока меня призовут, но никто не пожелал этого сделать; я на это и рассчитывал и вот стою перед вами.

— Браво, маркиз! — воскликнул герцог, сияя от радости. — Браво! А из Милана вышли подкрепления; их ведет мой отважный кузен, и скоро они будут здесь. Больше я не стану ждать и объявлю свою волю. Сегодня вечером во дворец съехалось большое число дворян; они ждут меня в парадном зале; я немедленно иду туда и объявлю моим подданным, что должно произойти. Следуйте за мной, маркиз, вы можете мне понадобиться. А вы, графинюшка, вы, мой ангел-хранитель и моя Эгерия, идите на вашу галерею, где вас никто не заметит, а вы будете видеть всех. Я буду знать, что вы рядом со мной, слышите меня, и это придаст мне смелости и решительности.

Он соорудил для меня решетчатую галерею, где я сидела во время всех церемоний, оставаясь невидимой. Я поспешила туда, чтобы занять свое место до того, как он появится в зале. Принц пошел к герцогине-матери и герцогине-супруге, чтобы принести им извинения за то, что поневоле вынужден нарушить мир между дворами Савойи и Франции, длившийся шестьдесят лет. Он просил у них прощения, сознавая, что причиняет боль, связанную с их родственными привязанностями, но забота о собственной славе и интересах государства требует этого.

Тем временем я вошла в зал.

Сначала меня оглушил царивший здесь шум. Все разговаривали одновременно, царило полное единодушие, глаза присутствующих горели, все отчаянно жестикулировали; я очень плохо различала голоса, так велик был этот гомон; но мне послышались угрозы, злобные выкрики в адрес короля и грозные призывы, по сравнению с которыми бахвальство гасконцев выглядело бы приветствием.

Вскоре один возглас заглушил голоса всех остальных:

— Герцог! Герцог! Его высочество! Сейчас он объявит войну, благослови его Бог!

Мы, французы, даже представить себе не можем, как ведут себя южане в состоянии ярости или радости: их необузданность кажется нам безумием, и, становясь ее свидетелями, мы всегда пугаемся.

Однако в тот миг уважение одержало верх над воодушевлением, и, когда появился Виктор Амедей, все смолкли; но что это было за молчание! Как оно было красноречиво! Какими выразительными были глаза! Какими вызывающими и воинственными были позы! Сколько нетерпения было в каждом жесте!

Герцог был благороден и горд, глаза его сверкали.

Он с непривычно решительным видом поднялся на трон и, вместо того чтобы сесть, как того требовал этикет и как он обычно делал, продолжал стоять, сняв шляпу, а затем, повернувшись к двум или трем епископам, стоявшим рядом с троном, сказал:

— Господа, помолитесь за нас Богу, чтобы он ниспослал удачу нашей армии, ибо я намерен объявить войну королю Франции.

И тут же беспорядочный шум в толпе собравшихся, еще мгновение назад так отчаянно споривших между собой, превратился в единодушный порыв:

— Ура! Ура!

Из моих глаз невольно потекли слезы, так как в эти минуты и принцы, и подданные были великолепны. Виктор Амедей обнажил шпагу и поднял ее жестом повелителя. На несколько минут воцарилось такое неистовство, что тем, кто не принимал в нем участия, могло показаться, будто все присутствующие сошли с ума.

Наконец было объявлено, что герцог хочет говорить, и все замолчали так же быстро, как начали кричать.

— Господа, — начал Виктор Амедей, — я должен сообщить вам о причинах, вынудивших меня решиться на столь важный шаг. Милостью Божьей и по праву наследования это славное герцогство принадлежит мне. Никогда еще ни одно человеческое существо не унижало Савойский дом и его верных подданных, и никогда никто из живущих, как бы велик он ни был, не унизит его. Король Франции хочет посягнуть на мою честь, значит, и на вашу тоже. Он хочет провезти меня за своей колесницей как раба; он хочет отнять у меня мои города и замки; он хочет, чтобы я заплатил моей казной и кровью моих подданных за распри, вызванные его честолюбием; он хочет, чтобы я подчинялся его надменным приказам. Так могли я поступить иначе? Смириться с оскорблениями и служить его интересам только потому, что мы соседи и он могущественнее меня?! От одной этой мысли кровь закипает в моих жилах.

Возгласы присутствующих, прервавшие его речь на несколько минут, доказали герцогу, что они возмущены даже больше, чем он.

— Он угрожал мне, поскольку я отказался подчиниться, но я не устрашился этих угроз, возлагая надежду на отвагу и преданность моего доблестного дворянства; полагаясь на него, я ощущаю себя сильнее короля. Ошибаюсь ли я, господа?!

— Нет! Нет! В армию! К границам! Отправляемся немедленно!

— Не сейчас! Наши союзники приближаются, мой кузен принц Евгений Савойский идет к нам на помощь ускоренным маршем. Союзники предоставили в мое распоряжение войско и деньги: народу придется дать мне не так уж много.

— Простите, ваша светлость, — перебил его князь делла Цистерна, — хотя Пьемонт и небольшое государство, оно борется за свою честь и не должно просить милостыню ни у какой могущественной державы. Ваше высочество богаты, и у нас, знатных дворян, есть земли и значительные доходы. Наших средств хватит на все; верните деньги союзникам. Мы заплатим, не правда ли, господа?

Если бы в эту минуту герцог потребовал луну с неба, они достали бы ее. Все старались перекричать друг друга, но сделали больше: в мгновение ока все карманы были вывернуты, к подножию трона стали падать кошельки, а за ними — драгоценные украшения, часы, кольца, даже крест ордена Благовещения, усыпанный бриллиантами.

Отдав все что мог, один из дворян решил написать на клочке бумаги обязательство выплатить большую сумму из земельных доходов, и тут же остальные последовали его примеру. Никогда еще сбор средств не проходил так быстро.

На канцлера, принимавшего пожертвования, была возложена ответственность за них. Не зная, как выразить свою радость и признательность, герцог дал всем возможность поцеловать его руку; некоторые подносили к губам край его накидки; картина была очень трогательной и глубоко взволновала сердца присутствующих.

Встреча с дворянством длилась не более получаса. Но она оказалась более насыщенной, нежели многие бесконечные заседания. Виктора Амедея чуть ли не на руках отнесли в его покои; я бросилась туда: счастливый принц желал меня видеть. Стоило мне появиться там, как он бросился в мои объятия с возгласом:

— Это ваша заслуга; вы сделали меня отважным и решительным, вы научили меня любить моих подданных и защищать их; так разделите со мной мое счастье и все, чем я вам обязан.

Любовь все приписывает любви, и если принц желал стать великим, то только ради меня, ради того, чтобы я его больше любила, — такое чувство порождает героев.

В тот же вечер народу был оглашен манифест, и он был воспринят еще восторженнее.

Толпа носилась по улицам с криком: "Смерть французам!" — и бряцала оружием, угрожая банкирам и различным торговцам, постоянно приезжавшим в Турин из Франции.

Пришлось отобрать ружья и шпаги у тех, кто не был ополченцем или солдатом, иначе война началась бы со второй Сицилийской вечерни.

Я спрятала у себя в Турине и в "Отраде" многих моих соотечественников и изыскивала для них возможность покинуть Пьемонт; без этих предосторожностей взбунтовавшийся в первый момент сброд разорвал бы их на куски.

Герцог был бы тогда безутешен, а я тем более.

XVIII

Собираясь уезжать, герцог расставался со мной впервые с начала нашей любви. На фоне его славы и восторга это причиняло ему жестокую боль.

Следуя примеру Людовика XIV времен его молодости, он задумал привезти с собой в армию дам и сражаться у меня на глазах; но мне было известно, какому осуждению были подвергнуты такие поступки великого монарха, и я не хотела, чтобы Виктор Амедей уподобился ему.

Было решено, что я останусь в Турине и, никуда не выезжая, буду за всем наблюдать и сообщать герцогу, что происходит в его отсутствие.

Принц еще не сталкивался с войной и сражениями и, тем не менее, шел навстречу опасности со спокойной отвагой, что бывает особенно редко и достойно уважения, если при этом человек руководствуется разумом. Он прекрасно понимал, что ему угрожает, и тревожился вместе со мной.

Наконец роковой день настал: герцог уехал! Я разволновалась не меньше его, когда, поцеловав меня, он произносил душераздирающие и страстные слова прощания и повторял, что, быть может, не увидит меня больше.

То был единственный миг слабости, и скрыть его ему не удалось; его последние слова, обращенные к матери, звучали так:

— Сударыня, если я не вернусь, будьте великодушны к графине ди Верруа.

В то время мы очень страдали в Турине, главным образом потому, что испытывали тревогу, хотя город усиленно охранялся, ополченцы были преисполнены мужества, а около крепостных стен все было должным образом подготовлено к обороне.

Однако я почувствовала, какие беды нас ожидают впереди, когда на моих глазах стала меняться обстановка и принц Евгений, вместо того чтобы командовать войсками, вернулся в Вену, а на его месте оказался генерал Караффа, — правда, тогда говорили, что временно, — но самое главное, когда я увидела, что авторитет герцога, названного верховным главнокомандующим, остается ничтожным и совершенно призрачным.

И в самом деле, в скором времени мне стало известно о поражении принца в битве под Стаффардой. В первую минуту меня охватил порыв мчаться к нему, но я не решилась на этот шаг. Я все еще опасалась распрей с членами его семьи и, хотя меня обвиняли в неоправданном высокомерии, старалась быть скромной и смиренной по отношению к герцогине Савойской и тщательно избегала любого повода, способного вызвать ее недовольство; в данном случае я снова сдержала себя, чтобы не ранить ее.

Посла Франции отвезли в замок Иврея, подвергнув тем же притеснениям, которые выпали на долю маркиза д’Ольяни, посланника герцога в Париже.

Меня немного мучило это обстоятельство; но никакое страдание не могло сравниться с тем, что испытала я, узнав о поражении принца.

Он писал мне душераздирающие письма; ему пришлось собрать все свои душевные силы и мудрость, чтобы перенести невзгоды.

Надежду и веру он возлагал только на Бога и на собственную шпагу.

Увы! Несмотря на это, у него отобрали крепость Сузу — ключ к его владениям; вынудили взорвать несколько крепостей, потеря которых была очень нежелательна; его преследовала бесконечная череда бед, невероятно досадных для начала войны.

Когда мы снова встретились, он был неузнаваем, так изменило его страдание.

— Примете ли вы того, кто потерпел поражение? — спросил он меня по приезде.

— С большей радостью, нежели победителя, — ответила я, — поскольку могу надеяться, что он нуждается во мне.

Он долго держал меня в своих объятьях, а когда отстранился, мне показалось, что глаза его были полны слез.

— Я несчастен, — добавил он, — но не пал духом; несмотря на осеннюю пору, наши войска все еще продолжают кампанию, и какие войска! Эти злополучные вальденсы и барбеты, которых мой отец и я преследовали по наущению нашего общего врага, сегодня захватили Барселоннет и Мон-Дофен; они повсюду облагают контрибуцией население и опустошают Дофине, оставленное им мною. Разве пощадят они мои савойские долины?.. О сударыня! Всему виной — честолюбие Людовика Четырнадцатого, на что только не обрекает он нас, вынуждая защищаться!

Зима прошла грустно, в разнообразных делах и приготовлениях; герцог успевал повсюду одновременно.

Катина попытался неожиданно напасть на наши войска в долине Аосты. Бдительность пьемонтских офицеров помешала осуществлению планов противника, однако маршал сосредоточил все свои усилия на Турине и угрожал осадой города; если бы он взял его, все погибло бы. Поэтому город стали укреплять, в него свозили запасы продовольствия, вооружали всех, кто способен был сражаться; передвижения войск, марши, учения не прекращались.

Я ни на секунду не оставляла Виктора Амедея и, переодевшись в мужское платье, сопровождала его даже во время поездок в военный лагерь, ехала на коне рядом с ним; он просил меня об этом, и у меня не было сил ему отказать. И без того ревнивый от природы, он стал особенно подозрителен после всех этих несчастий и, прекрасно понимая, что я не испытываю к нему такого же сильного и нежного чувства, как он ко мне, бесконечно повторял одно и то же: что я покину его, что он, возможно, лишится своих владений и тогда уж безусловно потеряет меня.

— Вы же ценили меня не как человека, а как монарха и защитника, но если я утрачу власть, не оттолкнете ли вы меня, сударыня?

Чтобы убедить его в обратном, мне пришлось сопровождать его повсюду. Солдаты с интересом разглядывали меня: одни говорили, что я госпожа герцогиня, другие — что я любимый паж герцога.

— Скорее всего, это его подружка, — сказал один догадливый сержант.

— Девица или дьявол, — подхватил другой солдат, — но она не знает страха; я выстрелил из мушкета совсем рядом с ней, а она и глазом не моргнула.

Я действительно ничего не боялась и, следуя за герцогом, подъезжала совсем близко к вражеским постам; он очень гордился мною, хотя и трепетал от страха за меня.

С наступлением весны военные действия возобновились.

Несчастный случай, взрыв порохового погреба, позволил французам завладеть Ниццей; таким образом в их власти оказался проход через Апеннины и Южные Альпы. Граф де Вруссак, все тот же храбрый полковник, которого я уже упоминала и которому оказывали содействие граф Приура и шевалье ди Виллафалетто, очень долго держался в этой крепости и, не случись такого несчастья, продержался бы еще дольше; он считал большой удачей, что ему удалось добиться почетной капитуляции и уйти с оружием, с обозами, с барабанным боем и под развернутыми знаменами. Отступив к Онелье, он через несколько дней доказал свою отвагу, дав там ответный бой. На каждом участке сражения его солдаты проявляли чудеса доблести и храбрости, однако, к несчастью, совершенно безуспешно.

Принц Евгений постоянно сообщал о своем возвращении, и постоянно его удерживали непредвиденные обстоятельства. Его направили в другую армию, хотя он просил послать его к нам: он очень любил Савойский дом и считал своим долгом поддерживать его главу. Принц прибыл в Стаффарду во время того злополучного сражения, но было слишком поздно; вскоре он покинул нас.

Наконец принц Евгений вернулся и от имени императора вручил Виктору Амедею титул королевского высочества, которого герцог жаждал больше всего на свете; этот титул присваивали ему то там, то здесь просто так, в качестве любезности, ибо герцог не имел на него никакого права. Эта радость вселила в него некоторую надежду; принц Евгений, однако, не скрывал трудностей сложившегося положения. В те дни безудержная и неистощимая веселость этого человека были необходимы Виктору Амедею, чтобы выдержать его тяжелую ношу.

Каждый день противник вырывал по одному из украшений его короны; герцог просто погибал от ярости и отчаяния.

Овладев Ниццей, Катина совершил прорыв через Авильяну и взорвал ее укрепления, дошел до Риволи и сжег этот прелестный дворец, любимое обиталище герцога!

Я находилась рядом, когда принц, стоя на высотах Турина, смотрел, как горит столь дорогая ему вилла; тогда-то он и произнес замечательные слова:

— Если Богу угодно, пусть все мои дворцы вот так же обратятся в пепел, лишь бы враг пощадил хижины моих крестьян!

Но враг не пощадил их: Савойя превратилась в груды дымящихся развалин и даже Турин оказался под угрозой. Весь город был охвачен тревогой. Супруга герцога была на шестом месяце беременности и ужасно испугалась; вместе с герцогиней-матерью она уехала в Верчелли, и все лишние рты последовали за ней; в городе остались лишь мужчины, способные носить оружие, несколько преданных и отважных женщин и я, поклявшаяся не покидать своего возлюбленного.

Принцу Евгению удалось одержать небольшую победу над французами, устроив им засаду; для него это было величайшей радостью, ведь он всей душой ненавидел их.

— Я услышал, как они приближаются, по своей фанфаронской привычке распевая песни: конечно, они ни о чем не догадывались! Мы их быстро схватили; к сожалению, мои солдаты обошлись с ними как с турками, что, на мой взгляд, непорядочно: я без конца повторяю им, что христиан надо щадить, — рассказывал он.

Отвага этого молодого человека могла сравниться лишь с его талантом полководца; он всегда находился в самой гуще боя, и чуть ли не каждая схватка заканчивалась для него по меньшей мере одной раной, так что, если дело ограничивалось лишь несколькими пулями, застрявшими в его одежде в ходе сражения, это можно было считать большим везением. Принц Евгений обладал редкостной способностью на глаз определять надежность укреплений и оценивать обстановку; ему было достаточно одного взгляда на позиции, чтобы предсказать поражение или победу. К несчастью, герцог менее осторожный, или, скорее, более оскорбленный, и под Стаффардой и под Марсальей отказался верить принцу.

Рядом с принцем Евгением находился один из его ближайших друзей — князь де Коммерси, принадлежавший к Лотарингскому дому и соперничавший с принцем в храбрости и даже безрассудстве. По-моему, в Турции, во время осады Белграда, молодой человек получил тяжелое ранение; ужасный удар был нанесен дротиком в ту минуту, когда де Коммерси отнимал у турок их флаг; в одиночку, со шпагой в зубах, держа по пистолету в каждой руке, он бросился в гущу вражеской армии, чтобы добыть турецкий флаг, и сделал это только потому, что корнет его полка позволил туркам отобрать у него свой. О, как великолепна, как безрассудна молодость!

Оборонительные сооружения на туринском холме, стали, можно сказать, неприступны. Двадцатитысячное войско разбило лагерь вокруг города: то были солдаты из Испании, Вюртемберга и Савойи. Ждали курфюрста Баварского, герцога Шомберга и князя Караффу; они прибыли, и, в то время как мы каждый день готовились к нападению, Катина, по своему обыкновению, перехитрил нас, напал на Карманьолу и взял ее после двух дней осады, подкрепленной предательством, которое окружало нас со всех сторон.

Удар был ужасный: Карманьола была житницей, плацдармом, одной из важнейших стратегических позиций страны. Узнав о ее потере, Виктор Амедей на несколько минут ушел в себя, но очень скоро мужество вернулось к нему, и он тут же отдал приказ действовать решительно.

Крепости, которые невозможно было защитить, становились оплотом противника, и герцог принес в жертву те из них, что казались ему бесполезными; Кераско и Кивассо были разрушены, а все силы для отпора врагу сосредоточены в Кунео.

С начала кампании этот город отражал любые атаки; его защищали лишь собственные жители и несколько отрядов крестьян из соседних деревень, в том числе восемьсот вальденсов под командованием их знаменитого главаря, которого, помнится, звали Гильельмо. О нем рассказывали самые необыкновенные, самые легендарные истории и даже слагали песни.

В осажденном городе командовал граф делла Ровере, а граф ди Бернеццо во главе трех савойских полков и подразделений союзников нашел способ проникнуть в крепость и присоединиться к ее защитникам. Поскольку его высочество не смог из государственных средств укрепить оборонительные сооружения, жители города сделали это своими силами и на свои деньги, что свидетельствует о большой преданности этих провинций их повелителю.

Принц Евгений, напуганный этими поражениями, срочно выехал в Вену, чтобы просить там помощи; он немедленно получил ее и вернулся с триумфом; в сущности, он изменил ход событий. Карманьола была возвращена; теперь поговаривали о том, что пора брать Ниццу, нашу жемчужину, и вырвать Монмельян из рук врага, оберегавшего его; но Караффа ненавидел Савойский дом, и прежде всего принца Евгения, завидуя ему: он всячески противодействовал его планам, и в конце концов Виктор Амедей, преисполнившись досады и возмущения, удалился в Венецию.

Мы были доведены до крайности: Монмельян, выдержав героическую оборону, ужасный голод и тридцати трехдневную осаду, вынужден был сдаться. С тех пор Савойя принадлежит французам.

Однако Кунео удалось спасти. Вслед за графом ди Бернеццо, который ввел туда три упомянутых нами полка, в город вошел граф Коста, затем граф Каретто — и оба во главе новых подкреплений: сделать это удалось благодаря вылазке; женщины, дети, священники, монахи, старики — все помогали обороняться. Четыре тысячи французов полегли под городскими стенами, но оставшиеся не снимали осаду, и, если бы принц Евгений не догадался обмануть их ложной вестью о громадном подкреплении, они конечно же не покинули бы своих позиций, как это было ими сделано.

После снятия блокады герцог изъявил желание посетить этот город и попросил меня сопровождать его (о герцогине даже не было речи, как будто ее никогда не существовало). Облаченная в одежду для верховой езды, я ехала рядом с его высочеством, что было небезопасно: армия противника еще удерживала поле боя и свирепствовала повсюду; продвигаясь все дальше, мы воочию убеждались, каким опустошениям подверглась несчастная страна, и это зрелище разбивало нам сердца.

По пути мы встретили крестьян-беженцев; узнав своего повелителя, они бросились к его ногам и оросили их слезами:

— Ваша светлость, ваша светлость, пожалейте нас! У нас все отняли.

— Увы, дети мои! — отвечал принц, рыдая вместе с ними. — Моей вины тут нет, Бог тому свидетель; но если б понадобилось заплатить своей кровью за все ваши страдания, я бы не поскупился отдать ее. Но теперь я могу дать вам только это… Берите, берите.

И он высыпал перед ними все золото из туго набитого кошелька, а затем, разорвав цепь ордена Благовещения, которая была у него на шее, раздал им все ее кусочки. Это вызвало бурю восторга и любви к герцогу, к чему он давно привык, ведь простой народ обожал его.

Подобные сцены происходили постоянно и трогали мне душу не меньше, чем ему. Мы вместе проехали по улицам Турина и его окрестностям, насколько позволяла близость противника. К моему присутствию уже привыкли, и никто не обращал на меня внимания.

Но однажды мне все же пришлось пережить величайшее волнение. Я встретила славного аббата Пети: он вернулся в свой приход и вместе с маленьким Мишоном нес святые дары какому-то больному. Я не видела их со времени моего возвышения (или позора, если хотите).

Очень сильно покраснев, я отвернулась; они как будто не заметили меня.

В те трудные времена достойный кюре совершал чудеса доброты, милосердия и самоотречения; везде, где его присутствие могло принести утешение или помощь, он появлялся непременно.

Моего Мишона в скором времени ожидало рукоположение, но он оставался все тем же маленьким Мишоном, совсем не вырос, а лицом и поведением был похож на мальчика из церковного хора. Его личико не теряло с течением времени своей свежести — с годами меня это все больше и больше поражало; если бы не катастрофа, сразу преобразившая его, уверена, что и по сей день он выглядел бы лет на двадцать, — преимущество, которому позавидовало бы немало женщин, уверяю вас.

XIX

Эта омерзительная война длилась два года. Герцог потерял в ней больше, чем все союзники вместе взятые; однако он не раскаивался в том, что развязал ее, ибо на карту была поставлена честь короны. А Людовик XIV, несмотря на свои победы, напротив, ощущал, чего стоит подобный противник; он понимал также, что с политической точки зрения его лучше привлечь на свою сторону, нежели доводить до крайности. Поэтому он поручил Месье написать Виктору Амедею одно из тех родственных посланий, где каждая фраза тщательно взвешена и является условием подлинного договора.

Герцогу Савойскому было предложено получить обратно все, что у него отняли, ему уступали Пинероло и Фенестрелле и даже возвращали Касале, город, проданный королю Франции герцогом Мантуанским, который растратил полученные деньги на куртизанок; Касале — жемчужина, на которую с завистью смотрело столько государей! Это было очень соблазнительно, особенно с учетом гарантий, данных швейцарскими кантонами и Венецианской республикой. Потрясенная трагедиями войны, я склонялась к предложенному варианту. Господин де Шамери, тайный гонец из Франции, получил приказ прежде всего встретиться и договориться со мной, склонить меня на свою сторону с помощью обещаний либо угроз.

Мои взгляды и без того уже поменялись: война казалась мне омерзительной. Я использовала все средства, чтобы убедить принца принять эти предложения, но он был несгибаем. Господин де Шамери разговаривал с ним у меня, в моем присутствии; я поддерживала его всеми силами, но все оказалось напрасным. Тогда французский посланник попросил герцога согласиться по крайне мере на нейтралитет, заметив ему, что если он не отступится от своего рыцарского упрямства, то в скором времени останется без войска.

— Сударь! — воскликнул Виктор Амедей. — Стоит мне топнуть ногой, и из земли моей страны поднимутся солдаты!

Шамери более не настаивал, а на следующий день маркиз ди Сан Томмазо изложил ему официальный ответ: его высочество готов разделить судьбу своих союзников, что бы с ним ни случилось.

Принц Евгений, непримиримый и личный враг Людовика XIV, в немалой степени способствовал принятию такого решения. Он доложил о нем императору во время поездки в Вену, и тот настолько возрадовался, что вручил ему грамоту верховного главнокомандующего — на этот раз с соответствующими полномочиями — и избавил нас от Караффы, причинившего нам столько зла. Это была уже половина победы.

Принц Евгений сиял от радости, но был ироничен. Он не доверял намерениям своего кузена в отношении Франции.

— Госпожа графиня, — говорил мне он, — его королевское высочество сердцем не с нами; его подтолкнула к войне не упорная и безудержная ненависть, как меня, а необходимость и стыд. При первой же улыбке Людовика Четырнадцатого он бросит нас.

— Вы прекрасно видели, что он устоял, сударь!

— Потому что за улыбкой он увидел зубы; не будь этого… И потом, что бы там ни говорили, вы француженка, ваша семья пользуется расположением в Версале, и, быть может, вы склоняетесь на сторону великого короля, сами того не подозревая, но так оно и есть.

— Я лишь желаю добра его высочеству и его подданным.

— Убежден в этом, однако добро каждый понимает по-своему.

В моих покоях и в моем присутствии состоялся совет, на котором было решено воспользоваться достигнутым превосходством и самим начать наступление, перенеся арену сражений в Дофине.

— Великий король не привык к тому, что кто-то вторгается на его территорию, — сказал принц Евгений, — свое величие он распростерло границ и полагает, что их нельзя перейти, предварительно не выразив ему глубокого почтения; мы докажем ему, что можем обойтись без этого.

Людовика XIV он всегда называл великим королем, и мне трудно передать, с каким презрением произносились эти слова. В этом было нечто от злопамятности священника, и, когда я намекнула ему на это, он ответил:

— Что поделаешь! Я носил церковное облачение, а такое оставляет след в душе.

Как решили, так и сделали: савойские принцы захватили Амбрён и Гийестр. Сражение было тяжелым, в нем погибло множество храбрецов; князю де Коммерси пулей выбило три зуба, что чрезвычайно опечалило его.

— Три лучших зуба! — повторял он. — Остальные выпадут сами по себе… Хорош же будет беззубый щёголь!

Принц Евгений получил контузию в траншее, где рядом с ним находился Виктор Амедей, вышедший из нее целым и невредимым. Вслед за первой победой принцы почти без боя овладели Гапом. Все шло великолепно; они уже собирались идти на Лион через Систерон и Экс. Прованс был охвачен таким ужасом, что, немного поспешив, мы вполне могли бы осуществить этот план до того, как подойдет подкрепление. Франция была бы тогда побеждена, а мир заключен на продиктованных нами условиях. Но помешало Провидение: время для заката солнца еще не пришло…

Однажды вечером, после ускоренного марша, герцог Савойский остановился в маленькой деревне и пожаловался на сильную головную боль, мучившую его целый день; он лег в постель, надеясь, что сон излечит его; но у него начался сильный жар, и ночью появились признаки оспы.

Все сильно встревожились: что делать? Как, находясь на чужой территории, бороться с этой ужасной болезнью, которая почти никого не щадит и требует особого лечения?

Принц не растерялся; он один сохранил самообладание: приказал, чтобы все шло своим ходом, как если бы он по-прежнему пребывал в добром здравии, и отослал письма: одно — герцогине, другое — мне; в первую очередь беспокоясь о том, чтобы я не волновалась, он просил не приезжать к нему, ибо было неизвестно, не столкнусь ли я случайно с ее королевским высочеством или его супругой-герцогиней. После этого герцог занялся государственными делами, написал завещание и перед всей армией объявил, что до совершеннолетия сына назначает регентом принца Евгения, попросив прощения за то, что не удостоил такой чести ни одну из герцогинь, и пояснив, что это продиктовано сложными обстоятельствами, требующими сильной руки.

Покончив с этими делами, он отдал новые распоряжения, велев перевезти его в надежное место; затем он договорился с принцем Евгением касательно отступления армии и поручил ему возглавить это отступление, что было далеко не легким делом. Генералами овладел дух противоречия, они почти отказались подчиняться принцу под тем предлогом, что Виктор Амедей совершил большую ошибку, не позволив им продвигаться дальше, невзирая на его болезнь. Но Евгений был человек опытный: он понимал, что армия, лишившаяся своего полководца, быстро теряет боеспособность; он понимал, что Катина соберет свои войска, которые стекутся к нему со всех концов королевства; он понимал, что возможность внезапного нападения упущена и потому совершать этот поход нельзя, что оцепенением противника можно было воспользоваться лишь в первый момент, к сожалению не использованный из-за болезни герцога, и, поскольку этого преимущества больше не существовало, наши войска ожидало неминуемое поражение. Таким образом, отступление было единственным выходом.

Солдаты жаловались не меньше, чем генералы, но утешали себя, повторяя одно и то же:

— По крайней мере мы отомстили за мерзости французов в Пфальце и, хотя вели себя совсем не так, как они, все же заставили их выложить миллион в качестве контрибуции.

Они и в самом деле были настолько нагружены трофеями, что нередко, играя в карты, латники делали ставки по двадцать луидоров. И со всем этим предстояло расстаться, отказавшись от надежды увеличить добычу; солдаты отступали скрепя сердце. Герцог же был очень тяжело, очень серьезно болен. Но когда герцогиня примчалась к нему, она обнаружила, что ее супругу стало немного легче; я же не осмеливалась приехать, но, тем не менее, находилась рядом, в нескольких льё от него, чтобы в любую минуту иметь возможность получить сведения о его здоровье. Он был очень тронут этим.

Но вот, слава Богу, герцог выздоровел! Как только уехала герцогиня, я бросилась к нему; и для него и для меня это был сладостный миг. Я боялась, что больше не увижу его, и, хотя и не испытывая к нему той пылкой страсти, что подчиняет себе все в жизни, в тот период очень любила его, ведь мне тогда было дано видеть только прекрасную сторону его души.

Герцог вернулся в Савойю, затем в Пьемонт, чтобы окончательно восстановить свое здоровье, и, как только смог держаться в седле, изъявил желание продолжить кампанию.

Принц Евгений, более хладнокровный в некоторых обстоятельствах, хотя нередко удивлявший своей необузданностью, на этот раз советовал ему отказаться от решающего удара. Герои судят друг о друге сами: принц оценил Катина и признал его гений. Виктор Амедей, человек необыкновенной личной храбрости, был скорее великим политиком, нежели великим полководцем. Он прекрасно проявлял себя на переговорах, но на поле боя не мог сравниться со своим прославленным кузеном в быстроте и твердости принимаемых им решений.

Противник, в отместку герцогу, сжег его виллу, носившую название "Охотничий двор", а также еще одну, принадлежавшую маркизу ди Сан Томмазо. Виктор Амедей видел, как все рушится вокруг него, и хотел с этим покончить. В конце кампании, приостановленной из-за его болезни, ему стало известно, что в его южных провинциях вспыхнуло восстание; предательство тогда стало повсеместным. Господин де Тессе, французский комендант Пинероло, подкупал предателей — куда уж дальше!

Увы! Какое страшное поражение потерпел герцог! Более сокрушительное, чем под Стаффардой! Катина получил за это маршальский жезл, и, как шутил принц Евгений, его удары посыпались на наши плечи. Принц больше не выдерживал и поговаривал о том, что покинет Италию. Он и в самом деле отправился в Вену просить хоть какую-нибудь помощь; ее в очередной раз предоставили, но не преминули заметить, что нас разбили, а жертвовать деньгами и людьми все же несколько трудновато.

Началась осада Касале: было очень важно вернуть этот город. Он некоторое время сопротивлялся, но затем его комендант г-н де Крессо капитулировал. Катина не пошевелил пальцем, чтобы помочь ему, хотя мог сделать это, и тогда армия союзников была бы обречена. Но принц уже решился на примирение с Францией, хотел спасти своих страдающих подданных и не превращать более Савойю в поле битвы, в которой споры велись из-за чужих интересов; он приступил к тайным переговорам, надеясь выбраться из тупика, в который его загнали. Об этом он рассказал только мне и нескольким близким друзьям, пользовавшимся его доверием. Катина, получивший соответствующие полномочия от короля, принял посланцев противника, а точнее, одного посланника, и договорился с ним, что Касале будут защищать в поле илы все то время, пока длятся переговоры, а как только все будет решено, его сдадут.

По условиям договора укрепления Касале следовало разрушить до основания, а сам город возвратить герцогу Мантуанскому, которому он принадлежал до известного постыдного торга. Он один остался в выигрыше: так уж повелось, что в этом мире правосудие Божье часто благоволит к тем, кто этого вовсе не заслуживает; вот почему приходится рассчитывать на другой суд!

Слух о намерениях герцога Савойского достиг многих ушей; принц Евгений негодовал, ибо его ненависть к Людовику XIV ничто не могло успокоить. Он старался не показывать вида, однако установил постоянное наблюдение за всеми действиями герцога, чтобы приостановить их, если это будет возможно. Виктор Амедей заметил это и пришел в сильное негодование. Тем не менее он хотел принять полномочных представителей французов и окончательно договориться с ними; но о том, чтобы пустить их в Турин, не могло быть и речи, поэтому он замыслил паломничество к Мадонне Лоретской. Его кузен не одобрил и эту идею.

— Будьте осторожны, — сказал он герцогу, — я уже предупреждал вас, что слежу за вами пристальнее, чем Катина.

Принцу Евгению легко было так говорить. На нем не лежала ответственность за жизни людей, ему не приходилось спасать страну и подданных, и главное, у него не было детей и дома, которые нуждались в его поддержке, — интересы и самый искренний душевный порыв влекли его к императору.

Вот почему герцогу приходилось хитрить, чтобы достичь соглашения, подписать договор, чего мы так добивались, и тем самым дать возможность всей стране вздохнуть свободно.

Виктор Амедей уехал в Лорето под предлогом обета, данного им во время заболевания оспой. Он отправился туда один, правда в сопровождении довольно большого числа слуг, но без герцогини, без меня, без придворных — как настоящий паломник. Там его ожидали представители папы, венецианцев и французов; обсуждались статьи договора, но в такой тайне, что даже самые ловкие шпионы не могли узнать ничего определенного. Участники переговоров собирались по ночам в комнате одного старого священника, состоящего при Святой часовне; святой отец даже не догадывался, о чем шла речь в его жилище, полагая, что там творятся какие-то особые молитвы и обеты. Все говорили по-французски, и он ничего не понимал.

Еще в Турине герцога попытались обмануть, сообщив ему о смерти короля Вильгельма, — событии, обрекавшем Лигу на раскол и ставившем союзников в очень трудное положение. Принц узнал, что это ложь, но он уже зашел так далеко, что в интересах своих подданных не мог отступить. И он поставил точку в Лорето; договор был подписан. Его условия были таковы:

Пинероло, все его укрепления и замок Пероса будут разрушены, как это было сделано с Касале, а земля будет возвращена герцогу Савойскому;

принц снова получит во владение все крепости, отобранные у него французами в начале войны;

герцог Бургундский, внук короля, вступит в брак с Аделаидой Савойской, старшей дочерью Виктора Амедея;

послам Савойи впредь будут созданы такие же условия, как и королевским посланникам;

наконец, герцог присоединится к армии Людовика XIV и немедленно займет Миланское герцогство, чтобы вынудить императора и Испанию признать нейтралитет Италии; в этом случае ее нейтралитет признает и Франция.

Этот договор, чрезвычайно выгодный для побежденного и несчастного герцога Савойского, показал ему, чего можно было добиться от короля, если бы осуществился замысел его военной кампании, и насколько французы дорожили союзом с ним. Браку дочери герцог придавал первостепенное значение, на этом условии он особенно настаивал — его в высшей степени радовала мысль, что Виктория Аделаида может стать королевой Франции.

— Самый почетный трон Европы, дорогая графиня! — говорил мне он. — А если представить себе, какой станет эта девочка и каков, по рассказам, герцог Бургундский, они станут замечательно царствовать, и она будет править наравне с ним. Моя дочь отправится ко французскому двору только после того, как я соответствующим образом подготовлю ее; и даю вам слово, не пройдет и полгода, как она станет там повелевать.

Однако Виктор Амедей был в большом затруднении, не зная, как сообщить принцу Евгению о заключении договора.

— Он подумает, что я его обманул, — рассуждал герцог, — мое вынужденное молчание он сочтет вероломством, а мне это будет чрезвычайно больно. Я очень люблю кузена и хотел бы, чтобы все наши заботы, взгляды и потребности совпадали. К сожалению, у главы Савойского дома немало других обязательств, помимо наращивания собственного состояния; оно уже накоплено, его только нужно сохранить, а это труднее всего, если противником выступает Людовик Четырнадцатый.

Мы условились, что я возьму это дело на себя. Принц Евгений часто навещал меня; его дружеское расположение ко мне сохранилось даже тогда, когда он разгневался на герцога; мы до сих пор состоим в переписке. Итак, я пригласила его к себе и с чрезвычайной осторожностью сообщила ему об изменении намерений его высочества. Евгений метал громы и молнии, к чему я была готова. Он кричал, бушевал, ругался, в основном по-немецки, что с ним часто случалось, и забылся настолько, что произнес несколько бранных слов. Я не останавливала принца, решив, что попытаюсь успокоить его, когда он сможет воспринять мои доводы. Но Евгений не дал мне на это время:

— Сударыня, я вас покидаю, велю сложить сундуки и возвращаюсь в Вену, чтобы рассказать об этом предательстве. Что же касается моего кузена, он узнает мое мнение еще до того, как я уеду.

Принц ушел от меня в бешенстве и отправился к своему другу князю де Коммерси, а тот только воспламенил его яростью. В среде отважных людей было модно ненавидеть Людовика XIV, без конца проклинать его и даже презирать, что мне, например, казалось довольно смешной крайностью с их стороны.

Коммерси рассвирепел больше, чем Евгений, а тот не захотел даже повидаться со своим кузеном и написал ему письмо, о котором очень сожалел впоследствии; среди обычных людей такие письма приводят к кровопролитию, но в данном случае младший брат заслужил лишь великодушное прощение от старшего.

Князь де Коммерси придумал нечто получше: он послал принцу вызов по всей форме, приправив его крайне грубыми выражениями, к каким повелитель Савойи не был привычен. Теперь разгневался Виктор Амедей и, забыв о том, кто он такой, забыв об обязанностях государя и отца, велел ответить князю де Коммерси, что удостоит его поединка.

Камердинер герцога, очень испугавшись, пришел предупредить меня, несмотря на запрет своего повелителя. Я знала, что читать наставления герцогу бесполезно, поэтому послала за маркизом ди Сан Томмазо и рассказала ему, что произошло, добавив, что только он сумеет помешать этому безрассудству.

— Напомните Виктору Амедею, что у него есть семья и подданные, которых он обязан оберегать, и не позволяйте ему, словно какому-нибудь сорвиголове, устраивать перестрелку в открытом поле. В таком деле я никак не могу повлиять на него, к тому же женщинам не положено вмешиваться, когда обнажаются шпаги; честь мужчины — такая же тонкость, как честь женщины, хотя несколько иная, а подозрений в трусости опасаются все, хотя храбрость его высочества, слава Богу, известна.

Сан Томмазо был осторожен; он обладал большой властью над своим повелителем и удержал его, призвав на помощь весь государственный совет и генералов армии.

В это же время принц Евгений, немного успокоившись, пытался образумить Коммерси. Дуэль не состоялась, условия договора вошли в силу, и осада Валенцы на реке По, предпринятая двумя армиями, явилась его первым итогом.

За этим договором последовали договоры в Виджевано и в Павии, благодаря которым вся Европа признала нейтралитет Италии, что стало предметом особой гордости для Виктора Амедея, стремившегося в первую очередь освободить своих подданных от бедствий войны. Наконец, был заключен Рисвикский мир, а затем Карловицкий.

Все эти договоры были делом рук герцога Савойского, точнее, они стали возможны благодаря его влиянию, что принесло ему немалую славу. Своими действиями принц добился всеобщего мира, которому, правда, не суждено было продлиться долго, но в этом, разумеется, нет вины его высочества, как, впрочем, и других монархов. Завещание короля Испании вновь разожгло огонь разногласий — иначе и быть не могло.

Виктор Амедей передал дочери в качестве приданого графство Ницца, которое позднее удалось довольно легко взять обратно.

Невесту герцога Бургундского с нетерпением ждали во Франции, тогда как в Вене сожалели об отказе герцога отдать руку принцессы королю Римскому; император, судя по всему, оскорбился, но не слишком.

Естественным союзником Савойи был король Франции, и Виктор Амедей никогда этого не забывал.

XX

Принцессе, в своих детских ручках преподносившей Франции и другим государствам оливковую ветвь мира, было тогда самое большее лет девять. Никогда еще на долю такой юной невесты не выпадала подобная роль, и вряд ли кто-нибудь смог бы сыграть ее с большим совершенством, нежели Виктория Аделаида Савойская. Я уже несколько лет пристально наблюдала за ней; она часто приходила ко мне, и герцогини не видели в том ничего плохого; не по возрасту развитый ум и необыкновенная тонкость этого юного создания часто восхищали меня.

Она ни разу не произнесла ни одного лишнего слова, хотя, судя по всему, не в состоянии была оценить щепетильность наших взаимоотношений; она не говорила обо мне со своей матерью и упоминала при мне имя принцессы только в тех случаях, когда этого нельзя было избежать. При встречах же с герцогиней-матерью, напротив, она не упускала возможности сообщить ей, в каких восторженных тонах я отзывалась о ней, а меня постоянно убеждала, что ее бабушка очень расположена ко мне.

Она нередко говорила бывшей регентше:

— Мой отец очень любит графиню ди Верруа, ваша светлость, и, чтобы доставить ему радость, нам надо тоже любить ее.

Она росла среди всех этих интриг и сложных отношений и в итоге научилась быть гибкой, наблюдательной и с раннего возраста обрела качества, необходимые для предстоящего ей назначения. Ее отец после подписания договора немедленно начал ее муштровать, ежедневно втолковывая какое-нибудь наставление, полезное для того, что ей предстояло предпринять в будущем. Я не случайно сказала "предпринять", ибо это было и в самом деле серьезное предприятие — очаровать такого гордого, такого высокомерного короля, который умел властвовать над собой еще до того, как стал повелевать другими.

Принцесса, разумеется, стала чаще бывать у меня, расспрашивала о людях и обычаях, царящих в Версале, и, обнаружив, как мало я осведомлена об этом, однажды спросила, в каком возрасте я приехала в Пьемонт.

— Я была совсем юной, сударыня: мне тогда не исполнилось и четырнадцати лет.

— И вы ничего больше не знаете о короле Франции и его дворе? Я очень надеюсь, что, учитывая мой возраст, никто не станет укорять меня за то, как я держу себя там.

— Меня ведь не предназначали в супруги его светлости герцога Бургундского, сударыня; кроме того, я была далеко не таким необыкновенным ребенком, как принцесса Аделаида Савойская.

— Не называйте меня ребенком, сударыня: отец убедил меня, что я не должна больше считать себя девочкой, и я постараюсь вести себя именно так.

Виктория Аделаида, портрет которой пришло время нарисовать, даже для своего возраста была очень маленькой, далеко не красивой, и, судя по всему, ей просто не суждено было стать привлекательной. В сущности, она была уродлива: толстые щеки и тяжелые челюсти; лоб настолько выпуклый, что с первого взгляда он вызывал удивление (с возрастом этот недостаток немного сгладился); приплюснутый нос, лишающий ее черты утонченности и благородства; выпяченные губы, пухлые и мясистые; уже испорченные зубы (впоследствии почти все они выпали) — но у нее хватало здравомыслия первой смеяться над этим недостатком и не обращать на него внимание.

И наряду с этим — прекраснейшие, выразительнейшие глаза, брови и великолепные, необычайно густые темно-русые волосы. В этом и заключалась вся прелесть ее облика, которой, несмотря на все свои недостатки, она обладала в большой степени. Кожа ее была изумительной белизны и свежести; грациозная, благородная и величественная посадка головы необыкновенно красила ее; взгляд повелевал и притягивал одновременно; улыбка была бесподобной; она нравилась в тысячу раз больше, чем настоящие красавицы, и я охотно поменялась бы с ней лицом, хотя в молодости слыла настолько привлекательной, что мне все завидовали. С возрастом ее фигура обрела редкостную прелесть и изящество. Начинавший расти зоб не портил ее, даже наоборот; все, что могло обезобразить другую, придавало лишь особую прелесть этому созданию. Ее чуть обозначившаяся грудь казалась изваянной из античного мрамора.

Накануне отъезда она больше часа провела у меня. Герцог пришел раньше и захотел показать мне образчик искусного поведения этой маленькой девочки. Он заговорил с ней о французском дворе, о том, чему научил ее, готовя к новой жизни, и я была невероятно поражена, услышав, как будущая герцогиня Бургундская излагает планы и дает оценки на уровне старого дипломата, искушенного в делах любого двора.

— Вы ничего не забыли, дочь моя, — сказал ей принц, — и знаете, как надо вести себя с самого начала в присутствии короля, дофина, господина герцога Бургундского и особенно госпожи де Ментенон.

— О, конечно, сударь! — ответила она с чрезвычайно тонкой улыбкой. — Я уже не ребенок, вы сами мне это сказали: я принцесса, которой уготован самый блестящий трон в Европе, и потому мне необходимо уже сейчас готовиться к той роли, которую я буду играть в будущем и, надеюсь, с честью исполню.

Она произнесла эти слова вовсе не как попугай, повторяющий заученный урок, а как человек, знающий, что он говорит, понимающий значение сказанного и желающий донести свою мысль до других.

— Но постарайтесь как следует запомнить то, что я говорил вам еще вчера по поводу госпожи де Ментенон, ее отношений с королем, отношений, как говорят, узаконенных Церковью, но не очень-то нравящихся его семье, особенно дофину: ведь вам придется находить общий язык и с теми и с другими; однако…

— В данное время главное — это король и госпожа де Ментенон; именно их надо очаровать, а это нетрудно, можете мне поверить!

— Неужели! Как же вы добьетесь этого? — продолжал герцог Савойский с довольной улыбкой.

— Бог ты мой, сударь, да ведь король Франции свыкся со своим величием и поклонением окружающих, со своего рода страхом, который он внушает и обрекает его на одиночество; я уверена, он скучает, поскольку уже не молод, — не так ли, отец мой? — и сожалеет, что юные годы его позади. Я буду развлекать его, вести себя так, будто нас не разделяет так много лет, и тем самым обрету над ним власть, которая вначале будет казаться ему детской игрой, а затем станет более прочной. Я запомнила все, чему вы меня учили и что мне рассказывали, и потому смогу легко избежать ошибок, будьте спокойны.

Принц взглянул на меня; я была поражена такой степенью уверенности и мудрости ребенка.

— А госпожа де Ментенон?

— О! Она совсем другое: вдова Скаррон не превозносит себя так, как его величество король Людовик Четырнадцатый, хотя внешне это не заметно; она никогда не догадается, что мне известна скаррон ада, и обещаю вам, сударь, проявить такое расположение и почтение к ней, что она непременно будет воспринимать себя как мою бабушку.

— Вы должны всего добиться, все устроить играя. Теперь эти люди становятся для вас большими куклами, которым впоследствии суждено превратиться в ваши послушные орудия. Не упускайте из виду, что вам надо забыть Турин и стать француженкой, иначе вы никогда не добьетесь успеха в этой стране.

— Отец, вы ведь больше не будете воевать с Францией, не так ли? — спросила она с таким хитрым видом, что я просто пришла в восхищение.

Сколько же смысла было в этих словах девятилетнего ребенка!

— Нет, не буду, если Франция сама не объявит мне войну или не вынудит меня объявить войну, дочь моя. Ни за что нельзя ручаться, когда на карту поставлены интересы государства.

— А я постараюсь никогда не рассматривать вас как противника, сударь, и всегда помнить, что вы мой отец.

И, обвив руками его шею, она поцеловала герцога с такой нежностью, грацией и прелестью, что невозможно было не умилиться.

— Ну, а я, сударыня? Сохраните ли вы меня в отдаленном уголке вашей памяти?

— В уголке дружбы, сударыня, если позволите! Вы подруга и наперсница моего отца; вы часто помогаете ему забыть огорчения, которые причиняет ему столь непрочное государство; вы будете говорить с ним обо мне, когда меня здесь не будет. Как же мне не любить вас?

Очаровательная принцесса всегда находила нужное слово, тот взгляд и жест, какие были необходимы в определенный момент. Никогда не смягчится у меня боль этой потери, которую Франция и Савойя будет оплакивать всегда.

Я попросила разрешения обнять ее.

— От всего сердца, сударыня! — ответила она. — Здесь, когда мы одни, я еще могу это позволить; но скоро мне придется прикидывать и заранее рассчитывать, кого я могу удостоить такой чести, — при французском дворе это рискованная затея. Герцогини и титулованные дамы не простят мне, если я всем буду подставлять свою щеку. О! Я хорошо это понимаю, поверьте! И буду так внимательно следить за собой, что, наверное, очень скоро возымею желание поучать какую-нибудь придворную даму. А пока речь идет не о чести, а об истинном удовольствии, и мне не нужно ни у кого спрашивать разрешения.

Сказав это, oна протянула руки и, приблизив к себе мое лицо, поцеловала меня несколько раз, плача и смеясь, как будто играла со своей печалью, а затем еще раз попросила почаще говорить о ней с отцом, когда ее не будет с нами.

После этого принцесса сняла со своей руки очень красивый браслет и надела его на мою; в этот браслет были вставлены портреты — ее собственный, принца и герцогини-матери, — обрамленные великолепными бриллиантами.

— Сохраните его из любви ко мне и к ним, сударыня… нет, моя добрая подруга! И никогда не лишайте нас вашей привязанности.

Подобное поведение ребенка и в таком возрасте настолько невероятно, что мне, наверное, не поверили бы, если бы свидетельства всех современников не подтверждали то, о чем я пишу. Все придворные во Франции и в Савойе знали очаровательную дофину; все видели, как она появилась на свет, росла и, увы, умерла! Умерла на двадцать шестом году жизни, как и предсказал один прорицатель в Италии, когда она была совсем крошкой.

Отъезд принцессы был мучителен для всех. Герцогини плакали горькими слезами, герцог тоже; вернувшись в Турин после того, как он проводил дочь до первой почтовой станции, герцог пришел ко мне и никого к себе не пускал. Княгиня делла Цистерна и еще одна дама вместе с маркизом ди Промеро должны были сопровождать принцессу до моста Бовуазен, где им предстояло передать ее на попечение герцогини де Люд и французского посольства. Прибыв на место, августейшая путешественница несколько минут отдыхала в доме, подготовленном для нее с савойской стороны. Мост целиком принадлежал Франции; при входе на него принцессу ожидали граф де Бриен и придворные дамы; они отвели ее в другое жилище, приготовленное с французской стороны; здесь она провела два дня. Сопровождавшие девочку итальянцы расстались с ней именно здесь; она отпустила их, не проронив и слезинки. Помимо камеристки и врача, никто из соотечественников дальше с ней не поехал, но и эти двое не должны были оставаться с принцессой в Париже: по условиям договора, им предстояло расстаться с ней, как только будущая герцогиня немного привыкнет к тому, как ухаживают за ней французы, языком которых она владела, может быть, лучше, чем своим родным.

По приезде во Францию она сразу же заняла высокое положение и была удостоена почестей, соответствующих рангу герцогини Бургундской, как будто бракосочетание уже состоялось. Ее отец был бесконечно благодарен за это королю: делать так было не принято, другим принцессам во время переезда приходилось испытывать тысячи житейских трудностей. Супруга герцога, думая об этом, сходила с ума от беспокойства за свою дочь, ведь она сама очень редко страдала от подобных неудобств и дорожила положенным ей по статусу больше, чем жизнью.

Аделаида Савойская исполнила все, как обещала, и даже добилась большего: стоило ей встретиться с королем, как ее власть над ним была обеспечена… Но сейчас, к сожалению, мне предстоит рассказывать о другом; однако в дальнейшем я надеюсь вернуться к этой истории.

XXI

После отъезда принцессы сразу возобновились многосторонние переговоры, и Рисвикский и Карловицкий договоры, поочередно предложенные к рассмотрению каждому из союзников, очень скоро были надлежащим образом подписаны всеми. В связи с этим герцог Савойский подвергся бесчисленным нападкам: его во всеуслышание обвинили в переходе на сторону противника и в готовности идти навстречу тому, кто обеспечит ему больше выгод.

Не отрицаю, дипломатическая хитрость и необыкновенное чутье изменили ему; он не сумел скрыть, какие интересы преследовались им; но разве эти интересы не совпадали с интересами его подданных, разве не чувством долга были продиктованы его действия?

Обстоятельства, повлекшие за собой брак герцогини Бургундской, мое участие в этом деле и благосклонность герцога, которой я была удостоена в высшей степени, настолько озлобили моих врагов, что они стали яростно нападать на меня, не стесняясь в выражениях. Аббат ди Верруа находился в Турине, где своим злобным карканьем поносил меня на всех перекрестках. Виктор Амедей узнал о действиях аббата и хотел расправиться с ним, но я решительно воспротивилась этому.

Что бы там ни говорили, я не была ни жестокой, ни мстительной и не причиняла никому зла, разве только оно совершалось помимо моей воли.

Однажды малыш Мишон, ставший аббатом, кстати довольно популярным, запросил у меня аудиенции, чтобы, подчеркивал он, сообщить о чем-то чрезвычайно важном.

Я всегда была рада новой встрече с ним, равно как и со славным г-ном Пети, и старалась, чтобы они как можно чаще являлись ко двору. Мишон пришел ко мне утром.

— Сударыня, — сказал он мне, — будьте осторожны! Вас собираются отравить. Одного из ваших поваров они уже пытались подкупить, но он пришел ко мне, чтобы рассказать об этом, поскольку не смог приблизиться к вам и доложить об опасности.

— А кто это они, мой маленький аббат? У них должно быть имя, ведь он с ними разговаривал.

— Именно этого и не знает мой поваренок. Его зовут Джакометто. Он печет для вас пироги с голубятиной, которые вы так любите. Искуситель, предлагавший ему крупную сумму, ему неизвестен.

— Джакометто — глупец. В таких случаях делают вид, что соглашаются и даже принимают небольшой задаток, который кладут себе в карман за труды; затем назначают искусителям встречу в каком-нибудь удобном и хорошо охраняемом месте, где их легче схватить. А теперь, как мы будем ловить преступников? Дело кончится тем, что я умру от голода, опасаясь умереть от рези в животе. Но если подумать, эти чудовища хотят отравить и принца, ведь он почти всегда обедает со мной?!

Такое предположение встревожило меня еще сильнее: я не хотела умирать, хотя и не чувствовала себя на вершине счастья. Пришлось рассказать обо всем герцогу; он попытался бросить тень подозрения на моего мужа, к которому немного ревновал меня, ибо своим тонким чутьем распознал чувство, которое я хранила в глубине души; мой резкий отпор отбил у него желание настаивать на своем.

В тот самый вечер, когда мыс герцогом вели разговор об этих делах, в мой кабинет вошел курьер; на ногах у него были дорожные сапоги, что было недопустимо. Герцог Савойский вскрикнул от удивления так же как и я; мы подумали, что нарушен мирный договор и враг захватил одну из наших крепостей.

— Ваше высочество, я действительно привез вам очень важную новость, которая, без сомнения, угрожает заключенному миру, — ответил гонец. — Король Испании умер, и он оставил завещание в пользу господина герцога Анжуйского.

Услышав сообщение о кончине короля Испании, Виктор Амедей состроил хорошо знакомую мне мину, означавшую: "Теперь я наложу на них свои львиные когти".

Гонец передал депеши, добавил несколько подробностей и оставил нас. Принц не произнес ни слова и стал изучать одно за другим полученные письма.

Наконец, обернувшись ко мне, он воскликнул:

— Ну, дорогая моя графиня, нам предстоит праздновать еще одну свадьбу! Придется еще раз давать наставления, но на сей раз это будет не так тяжело.

— Почему же?

— Все очень просто, я хочу выдать мою вторую дочь за герцога Анжуйского, когда он станет Филиппом Пятым. Надо, чтобы древо моего рода пустило корни под всеми тронами. Я уже давно придумал этот план, предвидя то, что происходит сейчас. Только при этом условии я выскажусь за герцога Анжуйского, к тому же необходимо, чтобы Франция оказалась сильнее всех, ибо я не хочу совершить оплошность. Катина — у моих границ, и я не удивлюсь, если сегодня же вечером узнаю, что он перешел их; но я не уступлю до тех пор, пока не получу гарантий, клянусь вам.

Никогда я не встречала человека, способного так быстро и точно оценить ситуацию, так здраво судить обо всем.

— Только принц Евгений останется тяжким грузом на моих плечах, — добавил он, — но что с этим поделаешь? Мне всегда приходится взваливать кого-то себе на спину, и я выбираю груз полегче.

Герцог и на час не ошибся. Вечером, когда он ложился спать, ему передали письмо от г-на де Катина, сообщавшего, что он вошел в Савойю во главе пятидесятитысячного войска, с тем чтобы герцог оказал ему необыкновенную любезность и присоединил к его полкам свои, как обещал. К тому же маршал заверял его высочество, что король, его повелитель, ничего не пожалеет для укрепления союза с герцогом, а пока снова посылает грамоту о присвоении ему звания верховного главнокомандующего войск его христианнейшего и его католического величеств, — грамоты, которой у Виктора Амедея не могло не быть, поскольку их посылали ему по любому поводу; правда, хорошо, что при этом он не командовал никакими армиями.

Не могу отрицать, что герцог Савойский был целиком на стороне императора и против Франции. Могущественный сосед беспокоил его значительно больше, нежели Империя, которая никак его не задевала. Людовик XIV мог в один прием справиться с несчастной Савойей, которая была так ему по вкусу!

— Но, ей-Богу, — говорил герцог, и его слова потом часто повторяли, — я не позволю проглотить меня так легко: я встану у него на пути и спущу с него шкуру.

В начале этой новой войны вызывала беспокойство позиция герцога Мантуанского. Не помню, рассказывала ли я подробно об этом государе, но поговорить о нем стоило. Он приезжал в Турин несколько ранее в сопровождении некоего аббата Вантони, камергера, выполнявшего свои обязанности ruffiano[14], как говорят в Италии, с большой помпой. Мне казалось, что такой человек надевает перчатки перед тем, как дотронуться до грязной тряпки.

Этот аббат румянился и всегда ходил на цыпочках. Он выполнял все поручения своего повелителя и отбирал для него женщин во всех слоях общества. У герцога Мантуанского были две постоянные любовницы: при дворе и для представительства — графиня Калори, а кроме нее — некая девица по имени Маттиа, которая повсюду сопровождала герцога и которую он называл своей карманной фавориткой. Мы имели счастье увидеть ее в Турине: она была очень хорошенькая, но необычайно бесстыдная, и носила желтые чулки, что весьма забавляло нас. Аббат утверждал, что она дала такой обет; но когда нам захотелось узнать, какому святому он дан, Вантони не смог ответить на этот вопрос; герцог Савойский настаивал, что обет был дан богу рогоносцев.

Герцог Мантуанский отличался невероятной прожорливостью: он ел целыми днями, а по ночам устраивал обязательные застолья, как он их высокопарно называл.

— Не понимаю, сударыня, почему меня торопятся женить, — говорил он мне, — ведь мое нынешнее положение ничем не отличается от брака, а для другого я просто не создан.

Дело в том, что он завел у себя настоящий гарем, охраняемый настоящими евнухами. Я попросила показать мне одного из них, когда тот будет проходить по улице; посмотрев на него из окна, я поняла, что подобная личность мне неприятна.

Позднее герцог Мантуанский женился на мадемуазель д’Эльбёф. Во время войны за Испанское наследство Австрия хотела навязать ему невесту из рода Аренбергов, чтобы иметь в ее лице союзницу; но Вантони, которого Франция перетянула на свою сторону, противопоставил Австрии такое великолепное подкрепление из девиц и сытных обедов, что герцог не пожелал одаривать своей благосклонностью только одну из них, как бы хороша она ни была. Таким образом, победу одержал Людовик XIV.

Совместные действия Франции и Испании уже приносили свои плоды в Италии; мудрый Катина вполне мог заправлять здесь всем, как он умел это делать. Он приехал на одни сутки в Турин, чтобы договориться с принцем, и не скрыл от него, что его высочество, как и сам он, не пользуются большим расположением французского двора.

— Я готов к тому, что в любую минуту меня отзовут, — добавил маршал, — меня об этом предупредили: я уже неугоден Версалю. А вас, ваша светлость, там побаиваются, без конца обвиняют и подозревают. Говоря это, я не выдаю никакой тайны; к тому же, чтобы действовать сообща, нам необходимо точно знать, что за почва у нас под ногами. Не знаю, что из всего этого выйдет.

Катина был замечательным человеком, заслуживающим уважения во всем; никакого блеска или галантности в обхождении за ним не наблюдалось, и по отношению ко мне я не могла этим похвастаться. Он пришел ко мне и вел себя не слишком любезно, все время разговаривал со мной как с мадемуазель де Люин, а не графиней ди Верруа, и главное, уж совсем не как с возлюбленной герцога Савойского. У себя на родине маршал тоже никогда не обхаживал ничьих любовниц. Это погубило его, да он и сам прекрасно все понимал.

Он вернулся к своей армии, а через неделю его заменили.

Впрочем, использованное мною слово "заменили" неточно: Катина пока еще не отозвали; но к нему прислали вроде бы в качестве помощника, а на самом деле — в качестве командующего маршала де Вильруа, на чьем счету к тому времени было немало стычек с принцем Евгением.

Не могу удержаться и не нарисовать здесь портрет маршала де Вильруа, храбрости и искусству которого Франция и Савойя столь многим обязаны!

Я прекрасно знала его еще до своего замужества, и тогда он был еще очень красив: завзятый волокита и щёголь, самый изысканный кавалер при французском дворе. Его называли красавчиком; в то время все прелестницы двора были его любовницами; два-три раза Вильруа высылали в его лионское губернаторство за любовные похождения. С детства он воспитывался вместе с Людовиком XIV, поскольку отец будущего маршала был гувернером короля; именно поэтому король всегда благоволил к Вильруа, не говоря уже о том, что г-жа де Ментенон была к нему очень расположена.

Когда маршала прислали к нам, он был всего лишь старым любовником г-жи де Вантадур, но по-прежнему считал себя красавчиком. Он так привык побеждать, что не сомневался в предстоящей победе и удаче, как когда-то был убежден в своей власти над прекрасными дамами. Он воображал себе, как будет попирать достоинство принца Евгения и всех его союзников, был тщеславен и самодоволен во всем, упрям как осел, хотя был им лишь наполовину, — короче, он был в те времена самым ничтожным полководцем Франции.

Одевался он по последней моде, задавая тон, как молодой щёголь, и так был уверен в своих достоинствах, что никогда не опускался до зависти к кому бы то ни было.

Меня, разумеется, он удостоил своим первым визитом. В отличие от Катина, Вильруа не был строг в вопросах любви: не будь этого, он никогда бы не смотрелся в зеркало. Он расточал мне комплименты, уверял, что я красивее всех придворных дам во Франции и если бы пожелала туда вернуться, то сразила бы всех наповал.

— Но я понимаю, — добавил он, — вы никогда туда не вернетесь. Здесь вы королева. И будете ею повсюду, но здесь ваше королевство утопает в цветах, а в нашем холодном климате вы не найдете столь пленительных запахов.

Это лишь один из образчиков речи герцога де Вильруа и пример его такта; что же касается его способностей, то "взгляните, что осталось", как говорит Пти-Жан в "Сутягах".

С самого начала он разговаривал с герцогом Савойским фамильярно и на равных, так и не изменив своего тона в дальнейшем; это было особенно неприятно, поскольку он относился с подобающим почтением к герцогине-матери и супруге герцога, которая, как известно, принадлежали к французской королевской династии.

Однажды, находясь в расположении армии, герцог Савойский, окруженный генералами и знатными дворянами, открыл во время разговора свою табакерку, собираясь понюхать щепотку табаку, и в эту минуту стоявший рядом г-н де Вильруа бесцеремонно вырвал ее из рук принца, погрузил в табак всю свою пятерню, как он привык это делать, а затем вернул табакерку его высочеству. Виктор Амедей побагровел от гнева, однако ничего не сказал, но спокойно высыпал табак на землю, подозвал одного из слуг и приказал принести ему другой. Он даже не прервал разговор, бросив лишь одно слово:

— Табаку.

Вильруа до дна испил чашу стыда.

С первых дней своего пребывания в Савойе он стал препятствовать всему, что хотел сделать Виктор Амедей. Когда принц говорил: "Я верховный главнокомандующий", — тот отвечал: "У меня приказ короля". И действительно, он показывал его герцогу.

Можно себе представить, как это было отвратительно! Катина и герцог Савойский, два талантливых человека, вынуждены были подчиняться причудам и глупостям подобного ничтожества. Не приходится удивляться, что герцог Савойский с трудом выносил это иго и сбросил его, как только ему представилась такая возможность.

Между тем произошла битва при Кьяри. Надо признать, что герцог Савойский, желая победы своим войскам, в то же время очень хотел крупного поражения для Вильруа, что не очень согласовывалось между собой. Когда принц Евгений, никогда не забывавший о необходимых знаках внимания, прибыл в армию, он послал герцогу как главе Савойской династии приветствие, а вместе с ним — подарок: прекрасных турецких коней, которые сохранились у нею еще с Зенты. Герцог отправил двух из них мне для городской кареты, что вызвало сильную зависть у герцогинь.

Битва при Кьяри была проиграна по вине Вильруа, развязавшего ее вопреки мнению Виктора Амедея и Катина. Герцог сражался как герой, своей отвагой вызнав восхищение даже у противника; принц Евгений сказал о нем так:

— Мой кузен герцог Савойский был бы очень рад, если бы французов разбили, но этот чертов Виктор Амедей — настоящий храбрец, поэтому он не мог остаться в стороне и покамест от всего сердца сражался с нами.

XXII

И вот я подошла к тому периоду, когда Виктор Амедей представил мне ярчайшие доказательства своей привязанности, когда он и в самом деле любил меня сильнее, чем прежде, а я имела несчастье убедиться, что, наоборот, испытывала к нему больше благодарности, чем любви.

Как известно, принц обедал у меня почти каждый день, но ужина никогда не пропускал, приглашая в свою компанию самых остроумных людей — придворных и генералов, которых он любил. Женщин я терпела с трудом, и их допускали сюда только после серьезного испытания. В своем кругу женщины, особенно придворные дамы, ничего собой не представляют. Приглашения на наш ужин жаждали многие и добивались его всеми возможными способами, однако я была настороже и принимала только своих друзей.

Однажды вечером — неслыханное дело! — герцог Савойский сказал мне, что ужинать он не будет: ему придется задержаться у герцогини-матери, пригласившей старую даму, которая воспитывала его; дама жила в Шамбери, и ее нарочно привезли во дворец для того, чтобы она могла повидаться с герцогом.

Я была в таком дурном расположении духа, что отослала всех и села ужинать одна, выбрав французское блюдо, которое не позволяла себе есть в присутствии герцога. Я села за ужин скорее назло, нежели по привычке, затем легла и скоро уснула. Было еще не очень поздно. Около полуночи я проснулась от ужасных болей; казалось, у меня разрываются внутренности. Я позвала служанок, в первую очередь француженок, поскольку доверяла только им; предостережение маленького Мишона всплыло в моей памяти, и я стала кричать, что меня отравили.

— Господи! Сударыня, это вполне возможно, — сказала мне Марион, — ведь злобный аббат делла Скалья такого наговорил, что десница Божья должна была обрушиться на вас в ближайшее же время!

— Милая моя, не будем тратить время на разговоры. Скорее зови доктора! И господина герцога тоже! Врач скажет, не ошибаемся ли мы, а его высочество даст мне знаменитое противоядие, изготовленное в Венеции; я хочу принять его из рук принца.

— Но если вы, сударыня, примете лекарство теперь же…

— До того как узнаю, нуждаюсь ли в нем на самом деле? Нет, нет, Марион: здесь нельзя терять голову, иначе я уже не найду ее. Пошли за ними двух моих слуг, и пусть они поспешат: время не терпит!

К счастью, я находилась в Турине; через четверть часа врач и принц были у меня. Первый заявил, что меня, конечно же, отравили, второй тут же дал мне разумную дозу нашего снадобья, не позволив пичкать меня ничем другим, и можно сказать, что ему я обязана жизнью.

Сделав анализ выделений моего организма, врач сказал, что ему этот яд неизвестен и он не может лечить меня обычными лекарствами. Всю ночь я была между жизнью и смертью; Виктор Амедей не покидал меня ни на минуту. Прежде всего он велел взять под стражу и допросить всех людей, работавших на кухне, угрожая им пыткой. Я потребовала, чтобы отпустили поваренка, готовившего пироги и предупредившего нас. Но напрасно расспрашивали этих людей, умоляли, строго приказывали и сильно гневались на них — узнать ничего не удалось, тайна не была раскрыта. Однако один из поваров рассказал, что какой-то незнакомец, не состоящий у меня на службе, приходил утром якобы для того, чтобы увидеть слугу, которого накануне я прогнала. Этот человек бродил около печей, и его пришлось выставить за дверь, не переходя все же грани приличий.

Все в один голос признали виновным его.

В полдень доктор объявил, что я вне опасности. Герцог гак обрадовался, что я буду всегда помнить об этом. Он заказал благодарственный молебен; одновременно аббату делла Скалья как бы между прочим посоветовали покинуть Турин.

Узнав, что произошло, свекровь переслала мне письмо моего мужа, которое я перечитывала очень часто и помню наизусть; оно у меня перед глазами и сейчас, когда я пишу эти строки.

"Я безутешен, потому что потерял женщину, о которой все мне напоминает и которую ничто не может стереть из моей памяти; я по-прежнему сожалею о случившемся и не питаю к ней никакого зла за то, что мне пришлось из-за нее пережить. Всей душой желаю ей счастья! Я ловлю себя на мысли о том, что принц не любит ее так, как любил я, и не может дать ей все то счастье, какого она заслуживает. Вы понимаете, сударыня, что я далеко не излечился и совсем не горю желанием вернуться в Савойю".

Эти строки принесли мне радость и причинили боль одновременно. Почему же, любя меня, он оказался таким слабым и почему у меня не хватило терпения? Я возненавидела свою свекровь и гнусного аббата делла Скалья всеми фибрами души и признаю, что буду ненавидеть этих людей до моего смертного часа, — и в этом заключается одно из моих наслаждений!

Из-за этого дерзкого покушения я почти месяц пролежала в постели. Именно в это время Кремона сумела устоять под натиском принца Евгения. К великой радости обеих армий, Вильруа попал там в плен. Его солдаты ликовали больше, чем враги; они открыто распевали песенку, которую процитировал мне герцог Савойский, пока я лежала в своей спальне; этот куплет нас очень позабавил:

Французы, воздадим хвалу Беллоне;

Удача в руки нам с Небес упала:

Мы удержались под огнем в Кремоне, Избавившись к тому ж от генерала![15]

— Наконец-то мы избавились от Вильруа, — добавил герцог. — Император отпустит маршала, потому что совсем не боится его; но тем временем Франция пришлет другого командующего, и, вполне возможно, прежний уже не вернется.

И действительно, стало известно, что в наши края пришлют герцога Вандомского. Виктор Амедей был удовлетворен лишь наполовину. Мне кажется, он уже намеревался переметнуться на другую сторону, но хотел, чтобы его вынудили к этому, а герцог Вандомский был тем, кто никак не оправдал бы такой переход и своими победами нанес бы ущерб герцогу.

Меня же этот человек просто очаровал: всю свою жизнь я слышала, как восхваляют этого блистательного генерала. Мне было известно, что он умен, что он талантливый полководец и что в его жилах преобладает кровь Генриха IV. Мой отец его недолюбливал, не доверял ему, а мать высоко ценила его и при всем своем благочестии прощала ему распутство. Следует заметить, что в этом отношении герцог Вандомский не знал себе равных. Он превзошел все, что по скандальной хронике известно о самых неисправимых лентяях и развратниках, а если добавить — и о неряхах, то будут названы три основных порока герцога. Во всем остальном он был очень приятен, далеко не красив, но величествен и удивительно любезен. К сожалению, недостатки, о которых я упомянула, обрекали его на любовь самого низкого пошиба; ни одна женщина не хотела иметь с ним дело или, по крайней мере, не сознавалась в связи с ним; а происходило ли это тайком, сказать не могу, поскольку ни в ком не уверена.

Герцог Вандомский приехал в то время, когда я только начинала выздоравливать. В Турине он пришел с визитом вежливости к ее светлейшему высочеству герцогине-матери и к супруге герцога, но, посвятив свой первый день официальным приветствиям, он не преминул шепнуть принцу, что горит желанием увидеть меня; и действительно, на следующий же день он явился ко мне без доклада.

— О! — воскликнул герцог Вандомский с порога, бросаясь в кресло и не здороваясь со мной каким-либо иным образом. — Надеюсь, что, по крайней мере, здесь чувствуешь себя как во Франции, говоришь, ешь, любишь по-французски; поэтому, сударыня, я явился сюда и очень горд, что нахожусь в этих покоях, рядом с вами, и готов написать, объявить всей Европе, какое чудо красоты мы подарили герцогу Савойскому, который должен навсегда сохранить нам верность хотя бы по этой причине.

Я ответила ему как подобало, обдумав каждое слово, ибо герцог Вандомский и в самом деле мог заставить кого угодно сказать лишнее; герцог Савойский заранее предупредил меня об этом. Я приказала подать великолепный обед, которому он воздал должное, и попыталась завершить трапезу сыром, который в Пьемонте подают под разными соусами. В определенных сочетаниях сыр ему очень понравился.

— О! — воскликнула я. — Если бы вы попробовали блюдо, приготовленное для меня неким аббатом Альберони, которого мы послали в Парму, вы восторгались бы еще больше, сударь.

— Сударыня, я сохраню это имя в своей памяти и повсюду буду справляться об аббате Альберони и его блюде.

Он и в самом деле запомнил его; в тот день я, сама того не подозревая, опять помогла осуществиться одной из самых великих и странных судеб этого века, как вы увидите в дальнейшем.

Альберони сопровождал архиепископа Пармского, когда тот представлял своего повелителя на переговорах с герцогом Вандомским, одержавшим тогда победу. Помимо других странных привычек, герцог Вандомский отличался тем, что принимал послов и самых важных людей сидя на стульчаке и совершая процедуру, к которой обычно допускаются лишь камердинеры и аптекари.

Архиепископ был чрезвычайно оскорблен поведением герцога и ушел вне себя от злости, что далеко не способствовало успеху переговоров. Тем не менее их надо было довести до конца; архиепископ наотрез отказывался прийти еще раз и все же не настаивал, чтобы его заменили.

— Я имею право требовать, чтобы герцог Вандомский оказал мне благопристойный прием, — говорил он.

Нельзя сказать, что он был не прав.

А герцог Вандомский отвечал:

— Я не собираюсь стеснять себя ради этого старого скряги, у которого даже пастырское кольцо не из драгоценного камня; я принимал на своем стульчаке и не таких знатных особ, и они же мирились с этим! Придется примириться и ему, иначе пускай отправляется к дьяволу со своим договором и всей своей бестолковщиной!

Ссора, как видите, затянулась, поскольку ни один из них не хотел уступить, и никто не знал, как выйти из положения, если бы не Альберони, взявшийся преодолеть возникшее разногласие, если ему это позволят. Он предложил возобновить переговоры с того места, где архиепископ прервал их. Альберони понемногу шел к своей цели; по возвращении из Пармы архиепископ в беседе со своим повелителем представил аббата как некоего презабавного шута, и герцогу он пришелся по душе.

— Отправляйся-ка к этому странному принцу, — сказал его высочество аббату, — и это будет, как в басне об обезьяне и короне; я уверен, что твоя сообразительность и твой ум послужат мне лучше, чем самые искусные посредники.

Я не упомянула одной подробности, хотя она очень важна, ибо именно это рассердило архиепископа больше всего; просто я не знаю, как выразиться, имея несчастье быть женщиной и не владеть латынью.

Герцог Вандомский в разгар переговоров, в самый важный и критический момент неожиданно встал и показал ужаснувшемуся архиепископу то, что, по всей вероятности, он никогда не показывал врагам Франции, да еще в приступе чистоплотности, какой совершенно не был ему свойствен.

— Но ведь нельзя допустить, — сказал он, — чтобы иностранцы считали нас…

Сами поставьте сюда слово, пожалуйста.

К счастью, Альберони не стал вглядываться в это место так пристально, как архиепископ Он приказал объявить о себе как о посланце герцога Пармского и потребовал немедленной аудиенции.

— Посланец от герцога Пармского! — воскликнул г-н де Вандом. — Неужели опять эта бледная архиепископская физиономия? Передайте ему, что я нахожусь в том же месте, что и в прошлый раз.

Поскольку ему ответили, что явился аббат, который на вид жизнерадостен и невзыскателен, г-н де Вандом принял его. Он несколько мгновений смотрел на аббата тем уверенным взглядом, который в миг оценивает поля сражений, а потом спросил, как его зовут.

— Альберони.

— Альберони! Боги праведные! Значит, ты был в Турине?

— Да, ваша светлость.

— Ты знаешь графиню ди Верруа?

— Знаю ли я ее?! Я обязан ей всем.

— Это послужит причиной того, что ты перестанешь с ней знаться, если твое "всем" кое-что значит. Но сможешь ли ты приготовить мне фрикасе?

— Да, ваша светлость, я смогу приготовить все, что вам будет угодно.

— Ты свой человек, Альберони, и я желаю иметь дело с тобой, ради тебя, а не ради твоего господина. Почему ты молчал во время переговоров? Мы бы с тобой уже сговорились. Подожди немного, мы перейдем в комнату, где разложены мои карты, и там поговорим.

И встав так быстро, как позволяла ему его поза, он вновь проделал то же самое, что и с архиепископом; правда, аббата это нисколько не обидело.

Начиная с этого дня Альберони расставался с г-ном де Вандомом лишь на время сражения; он стал его наперсником, секретарем, поваром и т. д. и т. п.; он последовал за ним во Францию, и там фортуна сделала его кардиналом, первым министром, властелином Испании, привела ко всему тому, что мы уже видели и о чем в то время было известно каждому.

XXIII

Господин де Вандом сообщил герцогу о возможном скором приезде короля Испании, прибавив при этом, что Людовик XIV изъявил желание, чтобы принц принял его католическое величество в Алессандрии. Туда должен был переехать весь двор. Я была не слишком расположена следовать туда вместе с герцогом; но он упорно настаивал, и я согласилась, чтобы меня доставили в Алессандрию в портшезе, причем инкогнито и при условии, что о моем приезде будут говорить как можно меньше. От меня не укрылось, что Виктор Амедей меня ревнует: по-моему, это скверный недостаток, особенно в мужчине, к которому испытываешь скорее дружбу, нежели любовь. Я и так едва это выносила, но не до такой степени, до которой дело дошло потом.

Принцессы приехали в Алессандрию раньше меня. Госпожа герцогиня Савойская посетовала на то, что меня привезли в Алессандрию, но пожаловалась она не мужу, а своим домашним, и те не преминули передать всем ее слова.

— Я очень надеюсь, что король Испании ее не увидит! — сказала она.

Эти разговоры дошли до герцога, в чьи принципы управления не входило, чтобы вмешивались в его личные дела; поэтому он сделал суровое внушение принцессе, и у нее даже за ужином глаза были красными от слез.

— Госпожа ди Верруа — моя подруга, сударыня, — сказал он ей. — Надеюсь, что в качестве таковой ее будете чтить и вы, и все остальные. Она всегда относилась к вам с уважением, вам не в чем на нее пожаловаться: не подвергайте ее нападкам; она встретится с королем Испании, если захочет его видеть, и займет при моем дворе то место, которое должна при нем занимать в соответствии с ее происхождением, умом и красотой.

Я не видела короля Испании, нисколько им не интересовалась и пряталась от всех, что меня вполне устраивало.

Филипп V, высадившийся в Финале, направился в Алессандрию в портшезе. Герцог выехал ему навстречу и встретил его довольно далеко от города; они оба вышли из экипажей и расцеловались. Приветствия были коротки: король извинился, что не может предложить его высочеству место в своем небольшом экипаже, но сказал, что скоро примет герцога, вознамерившись пригласить его на ужин в тот же вечер.

Условившись обо всем, герцог Савойский вернулся в город, зашел ко мне, чтобы рассказать об этой встрече, а потом отправился к королю, своему будущему зятю. С господами из despacho[16] его католического величества было условлено, что герцогу должны предоставить кресло и он не будет требовать, чтобы король просил у него руку его дочери, как это сделал Карл Эммануил, отправившийся лично сватать в жены дочь Филиппа II, но настаивавший на том, что у него должно быть кресло.

Однако г-на де Лувиля, фактотума этого двора, переубедили и герцогу пришлось стоять во время приема. Филипп V отменил ужин под тем предлогом, что не приехали его офицеры. Короче, Виктор Амедей претерпел всевозможные унижения; он сократил свой визит и, оскорбленный, вернулся ко мне и попросил подать ему перекусить, а главное — предоставить возможность излить свое сердце.

— Они увидят, что со мной нельзя безнаказанно обращаться таким образом в моем же собственном доме! — заявил он мне.

На следующий день король Испании нанес ему визит, но не присел; он зашел также к принцессам, с которыми держал себя крайне любезно, особенно с дочерью Месье, которая одновременно была его теткой и тещей.

Герцог был изысканно-вежлив, держал себя с большим достоинством, но очень сдержанно.

Прощаясь с королем, он проводил его за город лишь на одну милю, низко поклонился и сказал:

— Ваше величество извинит меня за то, что я лично не участвую в кампании, как я раньше это решил; возможно даже, что я не смогу поставить много войск: мой народ потерял слишком много людей и денег; я не богат, и наши горы не приносят доход; однако я всегда буду благословлять полки вашего величества.

На этом приветствие закончилось, и люди, знающие принца, теперь могли предсказать, что за этим последует.

Герцог тотчас вернулся в Турин; я выехала туда накануне, чтобы ему не пришлось меня ждать. Когда я появилась в своем доме, Бабетта, которую я не брала с собой, сообщила мне, что в глубине покоев моих детей я найду прячущегося там иностранца и что его высочество приказал ей принять его в строжайшем секрете, обходиться с этим человеком как с ним самим и во всем ему угождать. Одно слово герцога прояснило мне этот факт: у меня в доме находился граф Аверсберг, тайный посланец императора.

Все это меня сильно огорчило; я предвидела неминуемое разорение страны и то, что на принца обрушатся все несчастья, а сам он станет объектом клеветы целой Европы. Я дала себе слово сказать ему об этом при встрече.

— Я знаю, что делаю, — ответил он мне. — Того, что вы француженка, уже довольно, чтобы я вас не слушал.

Все переговоры проходили в моих покоях и на моих глазах. Граф предлагал очень выгодные условия, но Виктор Амедей хотел большего. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы посол Франции г-н Фелиппо с помощью своих шпионов не перехватил послание, адресованное принцу Евгению. Посол тут же явился во дворец к его высочеству и, весь красный от гнева, начал с жалоб и упреков, которые герцог Савойский выслушал с презрительным хладнокровием.

— Но каковы же подлинные намерения вашего королевского высочества? — настаивал на ответе Фелиппо.

— Разве я обязан давать вам отчет, сударь?

— Не мне, но моему повелителю.

— Если он попросит меня об этом, я знаю, в каком тоне следует ему отвечать.

— Ваше высочество, я вынужден буду написать об этом.

— Пишите, сударь, ведь посол и шпион — одно и то же, мне это хорошо известно.

— Ваше высочество, король Франции и король Испании отошлют назад принцесс, ваших дочерей, если вы вынудите их величества относиться к вам как к врагу.

— Пусть отсылают: нам нужны служанки.

На этом разговор должен был закончиться; я это почувствовала раньше обоих собеседников и, поскольку не была охвачена гневом, сделала знак Фелиппо, попросив его удалиться. Он с пониманием воспринял мой жест, раскланялся с принцем, ответившим ему лишь кивком, и оставил нас.

— Дорогая графиня, — сказал мне Виктор Амедей, — мы пошли напролом и скоро окажемся лицом к лицу с Испанией и Францией. Случится то, чего захочет Всевышний, но я больше не мог сдерживать себя. Пошлите, пожалуйста, за Аверсбергом, и как можно скорее.

Граф приехал, и они закрылись вдвоем; я так никогда и не узнала, что было сказано на этой встрече, однако результаты ее скоро стали явью. Фелиппо написал то, что обещал; но привел ли он оскорбительные слова герцога о собственных дочерях? Во всяком случае, последствия оказались ужасными: король послал приказ герцогу Вандомскому разоружить пьемонтские войска, находившиеся в его распоряжении и только что показавшие чудеса доблести в битве под Луццарой. Операцию удалось провести, не встретив сопротивления, поскольку никто ничего не понял. Обезоруженные солдаты были включены в состав французских полков, и их тщательно охраняли, опасаясь дезертирства.

Когда Виктор Амедей узнал об этом, он впал в такое неистовство, какого я никогда в жизни не видела; в это время он ужинал у меня с Аверсбергом и двумя-тремя приближенными. Принц  бросил письмо на пол, со всей силы ударил кулаком по столу и крепко выбранился.

— Граф Аверсберг, можете сообщить императору, что я буду противостоять притязаниям Людовика Четырнадцатого, если даже у меня останется лишь один солдат и последний грош. Вам здесь больше незачем прятаться; завтра все мои подданные узнают о моем решении: я призову их под свои знамена, и они, как всегда, посчитают обязательным явиться. Я вам за них отвечаю.

Его негодование распространилось по всей стране со скоростью порохового привода; повсюду раздавались воинственные возгласы, представители разных сословий пришли в ярость: простые люди, буржуа, дворяне — откликнулись все.

В тот же вечер, когда стало известно об этом удивительном повороте событий, посол Фелиппо был арестован в своем особняке; так же поступили со всеми французами, проживавшими в Пьемонте, а их товары разграбили.

Ночью герцог велел пригласить к себе наиболее влиятельных членов дворянского собрания, чтобы договориться с ними.

— Господа, — сказал он им, — помимо Бога, я возложил самые большие надежды на вас, намереваясь смыть оскорбление, которое касается всех нас и которое не могут снести благородные люди.

В ответ раздались страшные крики и угрозы, заставившие затрепетать меня и герцогиню, ведь не могли же мы забыть, что родились француженками.

Хотя в глазах окружающих и по сложившимся обстоятельствам мы должны были быть врагами, в частной жизни у нас с герцогиней далеко не было ненависти друг к другу. Мы часто встречались, о чем не знал даже Виктор Амедей, я нередко давала герцогине Савойской некоторые советы, и она ими не пренебрегала. Взрыв всеобщей ярости не понравился ни ей ни мне.

Герцогиня прислала ко мне одну из своих служанок, чтобы сообщить, как глубоко огорчена она тем, что должно произойти, добавив, что в этом случае хотела бы находиться как можно дальше; на это я велела дать ответ, что была бы счастлива уехать вместе с ней.

Принц послал за Фелиппо, с которого не спускали глаз и все бумаги которого были подвергнуты досмотру.

Фелиппо с достоинством защищал честь своего повелителя.

— Как могло случиться, сударь, — спросил его герцог, — что король Франции осмелился предпринять столь позорное действие и даже не позаботился о вашей безопасности? Видимо, он не очень дорожит вашей свободой и вашей жизнью! А вы, между прочим, очень верный его слуга.

— Его величество может распоряжаться мной: моя свобода и моя жизнь принадлежат ему, — ответил Фелиппо с таким спокойствием, как будто речь шла об очередной королевской охоте.

— Но вы же понимаете, что поступок вашего повелителя — низость: разоружить союзника, усыпленного доверием к договорам!

— К каким? К тем, что заключены между вашим высочеством и моим повелителем, или тем, что вы сейчас подписываете с князем Аверсбергом, который прячется у госпожи графини ди Верруа вот уже более месяца?

Герцог был озадачен, услышав подобный ответ, однако он достаточно владел собой, чтобы ничем не выдать своего волнения даже перед проницательным взглядом посла; но его преследовала мысль, что Бабетта или Марион его предали, хотя Богу известно, что им даже в голову не могло прийти подобное.

— Я способен отомстить за себя, сударь, — возразил герцог. — Меня достаточно обливали грязью, но отчет о моей мести я буду отдавать только Господу Богу… Я сообщу вам о моих решениях.

— Я буду исполнять их, если сочту приемлемыми, ваша светлость. Я отдаю отчет о своих действиях королю, моему повелителю, и Европе, которая рассудит нас с вами.

— Посмеете ли вы утверждать, будто я не имею права арестовать вас?

— Посмею, ваша светлость, такого права у вас нет. У вас нет стольких причин, чтобы распоряжаться моей особой, сколько их есть у моего короля, чтобы разоружить ваши войска. Неужели ваша светлость может предположить, что его величество, раз вы находитесь у него на содержании, не властен повелевать вами, вашими солдатами и даже вашим государством?

— Уходите, сударь, уходите! — вне себя вскричал герцог. — Убирайтесь! Или я забуду о том, кто вы такой, и не знаю…

— Мне кажется, что уже много часов ваше высочество не помнит, кто он есть на самом деле, — хладнокровно возразил Фелиппо, кланяясь и намереваясь уйти. — Однако можно напомнить ему об этом.

Герцогу пришлось сделать невероятное усилие, чтобы сдержаться, не вспылить, иначе вся вина пала бы на него.

На следующее утро он получил депешу от Людовика XIV, составленную в следующих выражениях:

"Сударь, поскольку вера, несть и Ваша собственная подпись совершенно ничего не гарантируют в наших отношениях, я посылаю своего кузена герцога Вандомского объяснить Вам мои намерения; он даст Вам двадцать четыре часа на то, чтобы Вы приняли решение".

Двадцать четыре часа передышки были настоящей насмешкой; герцог немедленно ответил:

"Государь, угрозы меня отнюдь не пугают; я приму те меры, которые сочту наиболее приемлемыми для себя, не забыв того недостойного способа, каким обошлись с моими войсками; я лишь почитаю за лучшее объясниться и не желаю слышать ни о каком предложении".

Тем не менее герцогу предложили принять в Турине французский гарнизон и разместить французских солдат в крепостях Пьемонта; он даже не стал отвечать, но за несколько недель во всей стране организовал великолепную оборону.

Во второй раз я стала свидетельницей воодушевления народа, который защищает свою свободу под командованием монарха, обладающего выдающимися способностями. Просто невероятно, сколько всего удалось сделать: были восстановлены крепости; словно по волшебству возникла армия; всеми теми деньгами, которые дворянство и буржуазия передали в руки принца, он сумел великолепно распорядиться.

Солдаты, разоруженные Францией и рассредоточенные по разным полкам, дезертировали и вернулись под свои знамена. Принц ликовал.

— Мой народ любит меня, — говорил он мне. — Вы видите это, и я уверен, что меня одобрит Европа, возмущенная отсутствием честности и столь недостойным предательством… Я сумею оказать сопротивление, но император заставит меня дорого заплатить за свою поддержку. Ах, почему я не владею достаточно крупным государством, чтобы обходиться без помощи других?!

Тем временем был составлен заговор, имевший целью арестовать принца и выслать его во Францию; в нескольких строчках мне сообщил об этом один друг, чье имя я не назову (он рисковал своей головой, оказывая мне эту услугу, и я всегда это помню). Герцогу предстояло осмотреть укрепления на границах, чтобы сделать их неприступными или хотя бы способными к сопротивлению; во время этой поездки и намеревались его похитить; герцогство было бы завоевано, а меня, вероятно, потребовала бы выдать семья Верруа. Мои родители, находясь во Франции, не смогли бы защитить меня, что было уже не раз доказано, поэтому я была полностью во власти семейства мужа; мой друг это знал, вот почему он так поспешил предупредить меня, ибо не надеялся на Виктора Амедея.

Предупреждение это дошло до меня необычным образом. Я уже говорила, что принц любил прорицателей; в Турине было несколько таких людей, к которым он часто обращался за советом, ибо питал к ним доверие. Я тоже ходила к ним, отчасти потому, что верила им, отчасти ради того, чтобы развлечься: иногда они меня обманывали, иногда сообщали нечто весьма правдивое, но очень странное. Спустя несколько дней после всех этих событий Марион пришла сообщить мне, что явился человек, называющий себя венецианцем; он спрашивает меня и уверяет, что я с удовольствием его приму.

"Передайте госпоже графине, — прибавил он, — что я тот человек, к кому она обращалась за советом".

— Ну, конечно! — воскликнула я. — Пусть входит, он явился весьма кстати.

Это действительно был наш венецианский колдун; можно понять, как я его приняла, ведь именно подаренное им противоядие спасло мне жизнь; пришедший спокойно выслушал меня с невозмутимым лицом, что было одним из его сильнейших способов воздействия на людей.

— Я, сударыня, нарочно приехал, чтобы оказать вам большую услугу, и, надеюсь, успел вовремя.

— В чем же дело?

— Дело в том, что его светлость не должен выезжать из города: он подвергается большой опасности! Ему устроена засада, его должны похитить и увезти во Францию; все готово для этой вылазки.

— Вы уверены в этом? Что это — точные сведения или пророчество?

— Если бы я был обманщиком, то поставил бы это в заслугу себе, сударыня, но я скажу вам правду: это предупреждение, которое мне поручено вам передать. Вот несколько строк от друга, чтобы успокоить вас.

В страшном волнении я прочла записку.

— Вы видите, что можно верить моим словам и что я вас не обманываю. Теперь, если вы хотите знать, о чем говорит судьба, выслушайте меня. Его светлости герцогу Савойскому угрожают большие несчастья, хотя эта засада и не удастся; но величайшей бедой для него станет то, что он потеряет вас.

— Я умру?

— Нет, вы покинете эту страну.

— По собственной воле?

— По собственной воле.

— И скоро ли это случится?

— Долго вы не задержитесь; я могу, если вы этого желаете, завтра уточнить время вашего отъезда.

— Но почему же я должна уехать?

— Я не стану вам говорить.

— Однако мне очень хотелось бы знать это.

— Послушайте меня, сударыня. Вы человек слова, и если дадите обещание повиноваться мне во всем, то ваше любопытство будет удовлетворено, правда не сейчас.

— Почему же?

— Я считаю, что вам не нужно знать заранее, какая судьба вас ожидает: это может повредить вашему счастью; но если вы соблаговолите не вскрывать запечатанный мешочек с вложенным в него гороскопом до того дня, как покинете Италию, я дам вам его. Вот тогда вы и увидите, обманывал ли я вас.

— Ну что ж, я согласна, давайте.

— Этот мешочек я принесу вам завтра.

Я поспешила проводить этого человека, чтобы пойти к принцу и известить его о полученном мной предупреждении, однако оно ничуть его не встревожило.

— Меня так просто не захватишь, — сказал он. — Я сумею за себя постоять. Ах! Если бы Людовик Четырнадцатый приехал в Италию или Филипп Пятый не находился вне границ моего государства, клянусь вам, что я… Ничего, скоро мы с ними расплатимся сполна.

— Вы не отправитесь в поездку, которую задумали.

— Отправлюсь, но сначала издам манифест, чтобы известить моих подданных об этом замысле короля Франции и просить их, чтобы они сами меня охраняли; вы убедитесь, что со мной ничего не случится, а раскрытый заговор не будет иметь успеха. Благодарю вас, графиня, ваш друг выбрал необычного посланца; что же делает наш колдун, разъезжая по войскам?

— Сюда, в Турин, он приехал ради вас. Разве не вы его вызвали?

— Не совсем так, — смущенно ответил мне герцог.

Бывали мгновения, когда он краснел, признаваясь в своей вере в предсказания; я заметила, что это случается главным образом в трудные времена.

— Я лишь велел написать ему, что мне было бы приятно его увидеть, — прибавил он.

— Он вас понял и приехал.

На следующий день утром колдун принес мне нечто вроде амулета, сделанного явно в восточном вкусе; он наказал мне носить его на шее до того дня, о котором мы условились.

— Я кое-что прибавил к гороскопу, — сказал он. — Какой бы опасности вы ни подвергались, не бойтесь: ни болезнь, ни несчастный случай не приведут вас к смерти; прежде вам надлежит свершить великое дело, но вдали отсюда.

— Какое же?

— Вы спасете жизнь одной знатной персоне; вы сохраните последнюю почку самого прославленного и самого драгоценного древа Европы и закончите свои дни в покое и счастье; это, по крайней мере, я вам обещаю.

Он сдержал слово. Что же касается мешочка, то я вскрыла его тогда, когда получила на это право: в гороскопе содержалось в точности то, что в дальнейшем произошло со мной. Никогда я не встречала предсказателя столь же искусного, как этот, хотя советовалась со многими из них, ибо Виктор Амедей заразил меня этим своим недугом.

XXIV

Для Виктора Амедея настала пора испытаний; надо отдать ему справедливость, сказав, что он оказался выше всех обстоятельств и стал более велик, чем его судьба.

Он подписал Венский договор, по которому император обязывался оказывать ему помощь; но маршал де Лафейад тем не менее вторгся в Савойю, охраняемую герцогом Вандомским с противоположной стороны.

Каждый день приходило известие о какой-либо потере или каком-нибудь поражении; всем прибывающим курьерам следовало бы надевать черную повязку, ибо они несли с собой скорбь. Принц успевал повсюду; он не спал и трех ночей подряд в одном и том же месте, но — что гораздо хуже — заставлял меня его сопровождать. Его охватила какая-то неистовая ревность, хотя я дала повод для нее лишь небольшим охлаждением к нему, что было не в моей власти.

Как известно, я никогда не питала к принцу большой страсти: меня связывали с ним дружба и благодарность. К тому же в те времена он держал себя не слишком любезно. Эта ревность была для меня отвратительна, и я стремилась лишь к тому, чтобы от нее избавиться.

В это время у меня возник план, осуществить который удалось позднее: исполнение его задержали два обстоятельства. Первым была поразившая меня очень тяжелая оспа, сильно встревожившая всех, за исключением меня: предсказание нашего чародея придавало мне уверенность, что я не умру от этой болезни. К счастью, она началась у меня в Турине, во время отдыха герцога; иначе я не знаю, что бы произошло. Рискуя прослыть неблагодарной, я воздам ему справедливость, которую он заслуживает: с тех пор как я заболела, он заперся со мной, не оставлял меня и ухаживал за мной с такой преданностью и нежностью, что забыть об этом я никогда не смогу. Напрасно врачи рисовали ему ту опасность, которой он подвергался; напрасно мать приходила и почти на коленях умоляла его подумать о себе и своем народе; тщетно я сама упрашивала принца оставить меня на произвол судьбы. Он отвечал мне следующее:

— Я заставил графиню ди Верруа оставить мужа, семью и дом; я всегда буду помнить об этом, даже если в отношении меня она допустит все мыслимые ошибки. Но она, благодарение Богу, ни в чем предо мной не виновата! Я должен заменить ей все то, что было отнято у нее мною, и не оставлю ее.

Он сдержал слово и все то время, когда мне угрожала опасность, не выходил из моей комнаты, работая там со своими министрами (то, что им это совсем не нравилось, я узнала позднее от них самих).

Когда я начала выздоравливать, он стал возвращаться к себе хотя бы на ночь, однако и об этом приходилось долго его просить. Я постоянно требовала зеркало, чтобы увидеть, сильно ли обезображено мое лицо, но мне в этом безжалостно отказывали.

Наконец, когда ко мне вернулись силы и я начала вставать с постели, стало уже невозможно скрывать от меня правду. Все зеркала в моей комнате были занавешены; я приказала Марион снять чехлы.

— Госпожа, сейчас придет его светлость, — ответила она. — Он желает лично говорить с вами по этому поводу и запретил нам слушаться вас в том случае, если вы потребуете зеркало.

"Вот оно что, теперь я уродина, — подумала я, — и мне хотят осторожно об этом сообщить".

Если бы я сама могла сорвать с зеркал злосчастные покрывала, то непременно сделала бы это; однако я была слишком слаба.

Наконец появился герцог и очень нежно поцеловал меня:

— Вы снова возвращены мне, моя дорогая графиня; да будет благословен за это милосердный Господь!

— Благодарю вас, ваше высочество, за вашу привязанность; я понимаю, чем вам обязана, не сомневайтесь; но скажите мне…

— Красивы ли вы по-прежнему, не гак ли? В моих глазах вы всегда будете самой красивой на свете.

— Но, сударь, как я буду выглядеть в глазах других?

— Вам это важно?

— Конечно, сударь, ведь не хочется внушать ужас, и потом для себя самой…

— Успокойтесь, — более холодным тоном возразил он, — у вас еще остается достаточно прелестей, чтобы удовлетворить самых тонких ценителей. Будьте довольны, сейчас вы себя увидите и сможете оценить это.

Он подошел к большому венецианскому зеркалу, подаренному мне им же (оно и сейчас передо мной, в ту минуту, когда я пишу), потом, сняв тонкий газ, которым оно было завешено, сказал:

— Посмотрите на себя.

Моим первым движением было зажмурить глаза и отдалить этот миг, наступления которого я так жаждала.

— Мужайтесь! — воскликнул герцог. — Смелее! Это совсем не страшно.

Наконец я посмотрела в зеркало и увидела некое подобие скелета с лицом, обтянутым кожей в шрамах, с воспаленными глазами, без бровей и цвета вареного рака.

Я закричала от испуга и потеряла сознание.

Ни Виктор Амедей, ни мои горничные не понимали меня: они ведь видели меня еще более уродливой и считали, что по сравнению с тем я выгляжу теперь великолепно; они уже забыли о том, что я не видела своего лица с тех пор, как его черты изменились. Мне понадобилось очень много времени, чтобы привыкнуть к своему новому облику.

Тем не менее принц каждую минуту без устали повторял мне:

— Душа моя, такой вы мне нравитесь еще сильнее; я буду более уверен, что вы принадлежите только мне одному, и даже мысль о ком-то другом, кроме меня, не осквернит вас.

Я вовсе не была польщена этим комплиментом. Надо любить мужчину гораздо сильнее, чем я любила герцога Савойского, чтобы отречься от восхищения всех остальных.

Во Франции начинают говорить о философах, желающих познать все ощущения, все чувства и объяснить их. Пусть же они мне скажут, почему начиная с этого времени я, обязанная любить принца за все, что он дал мне, наоборот, стала испытывать к нему такую неприязнь, что просто не могла находиться рядом с ним. По правде говоря, он заставил меня дорогой ценой заплатить за свои заботы обо мне.

Благодаря одной из странных особенностей своего ума, — их у герцога было много — он льстил себя надеждой, что я на всю жизнь останусь в подобном состоянии и ко мне никогда уже не вернется прежнее лицо; но, по мере того как я выздоравливала, я вновь становилась если не такой, какой была, то, по крайней мере, портретом самой себя, все еще схожим со мной прежней, хотя и несколько поблекшим. Виктор Амедей был крайне этим раздосадован и проявлял все более неистовую ревность, доходившую до грубого обращения со мной, что вынуждало меня считать мои узы чрезвычайно тяжкими.

Как было уже сказано, в то время я оставалась с ним по двум причинам, но назвала покалишь первую; второй, более важной, было горе, угнетавшее его. Мне не хотелось покидать его, когда он переживал неудачи: это привело бы меня к угрызениям совести; и к тому же, по правде говоря, я не знала, к какому способу прибегнуть, чтобы избавиться от его тирании. Я не находила ни одного: герцог слишком тщательно охранял меня.

Я находилась под замком, совершенно никого не принимала, не бывала при дворе, позволяла себе лишь прогулку в карете или посещение виллы.

Он брал меня с собой во все поездки и оставлял иногда на два-три дня в одиночестве в какой-нибудь жалкой деревне, где я умирала от скуки, так что даже герцогиня однажды сказала кому-то:

— Если я в прошлом злилась на бедную графиню, то теперь я ей все прощаю; никто не может позавидовать жизни, которую она ведет: она оказывает мне большую услугу, избавляя меня от этих путешествий.

Во всех других отношениях жаловаться мне было не на что. Герцог, скупой для всех, по отношению ко мне был щедр: он осыпал меня подарками. Я даже просила его остановиться, поскольку в том положении, в каком находилось его состояние, у него могли возникнуть затруднения с деньгами. Он ответил мне, что тем самым я лишу его единственного счастья. Теперь же, осмысливая это, я понимаю, что действительно оказалась неблагодарной; он очень меня любил, но по-своему: его чувства отличались от моих лишь потому, что я далеко не так сильно его любила.

Именно тогда я получила письмо, вызвавшее у меня сильное желание покончить с этой связью и предоставлявшее возможность, которую я повсюду тщетно искала.

Я не видела ни единой живой души, кроме министров, работавших у меня вместе со своим повелителем, а также доброго г-на Пети, приходившего изредка с малышом Мишоном, который казался малышом в еще большей степени, чем прежде, хотя он был уже близок к тому, чтобы получить бенефиций.

В один прекрасный день славный кюре явился ко мне с таинственным видом, придававшим такую чопорность его открытому лицу, что мне хотелось рассмеяться.

— Что вы мне несете, мой дорогой кюре? — спросила я. — Кажется, вы держите за пазухой ящик Пандоры.

— Сударыня, я не знаю, что принес, и не ведаю, останется ли на его дне надежда, но вот письмо — меня просил передать вам его один иностранец, мальтийский командор. Так как я упрямился, не зная, что это за послание, он сказал мне, что это письмо от вашего досточтимого брата. Я очень надеюсь, что он меня не обманул.

— Дайте его мне, — ответила я, — и, каким бы оно ни было, даю слово, что вы его прочтете.

Я вскрыла письмо; оно, действительно, было от шевалье де Люина, покрывшего себя славой в королевском флоте: он сражался против англичан в Средиземном море.

Сейчас у шевалье появилось немного свободного времени, и он спрашивал меня, не будет ли мне приятно, если он проведет его вместе со мной. Не без основания брат не доверял почте и просил одного из своих друзей, отправлявшегося в Турин, взятье собой его послание. В свете поговаривали, что я очень несчастна; он хотел знать, как ему вести себя, предлагал свою помощь, чтобы избавить меня от трудностей, если они на самом деле у меня есть. Брат не сомневался, что его другу, человеку очень сообразительному, удастся передать мне это письмо, сколь бы строго меня ни охраняли, и просил меня ответить ему гем же путем.

Господин Пети уже давно настойчиво умолял меня положить конец этой связи, которую он не мог одобрять с точки зрения религии и которая, к тому же, стала горем моей жизни.

Прочитав это письмо, он произнес "Nunc dimittis"[17] и воскликнул, что Бог вдохновил шевалье и необходимо принять его предложение, чтобы избавиться от греха, в каком я погрязла на много лет.

Я ответила, что большего и не желаю, но, во-первых, не могу оставить герцога в том горестном положении, в каком он находится, а во-вторых, не знаю, каким образом это сделать, ибо он, несомненно, не позволит мне уехать.

— Попросите, сударыня, вашего досточтимого брата приехать: с ним все станет легко. Что касается несчастий его высочества, то в основном мы полагаем, что его связь с вами является тому единственной причиной. Двойное прелюбодеяние, в котором он живет, отвращает Божье покровительство от его государства и оставляет его самого беззащитным перед местью Господней. Посему ни на минуту не сомневайтесь и положите конец этой связи.

— Но, сударь, если это действительно так, то почему же Людовик Четырнадцатый был так счастлив до тех пор, пока он жил в прелюбодеяниях, о которых вы говорите, и почему же все несчастья обрушились на него тогда, когда он образумился и женился на госпоже де Ментенон? Ваши доводы нисколько меня не убеждают.

Церковников никогда ничто не смутит, у них на все находится ответ:

— Он искупает грех, сударыня, да, искупает, и, к сожалению, вместе с ним искупает грехи его королевство. Ну а вам, поверьте мне, остается лишь принять предложение господина шевалье, а мы уж найдем возможность уладить все остальное… Кстати, я могу быть с вами вполне откровенным?

— Пожалуйста, ничего от меня не скрывайте.

— Хорошо, я наберусь мужества, ибо настал решающий час; вы услышите правду, а затем, я в этом не сомневаюсь, примете необходимое решение… Здесь не любят вас.

— Скажите на милость! — обиженно воскликнула я. — И почему же?

— Прежде всего потому, что вы француженка, а французов здесь ненавидят. При каждой неудаче вас обвиняют в предательстве; потом люди утверждают, что вы подсказываете принцу такие решения, которые не одобряет местная знать; простой народ видит в вас колдунью и клянется, что герцог попал под власть ваших чар и что вы его заворожили; вас считают виновницей всех последних поражений и потерь страны. В отдельных сельских церквах люди молятся за то, чтобы вы были удалены, и, наконец, чтобы признаться вам во всем, расскажу, что даже герцогиня-мать в слезах однажды умоляла меня, чтобы я убедил вас уехать.

— Герцогиня-мать тоже!

— Но не по своему желанию, а под влиянием всеобщего мнения. Она любит вас, но прислушивается к вдовствующей графине ди Верруа… К тому же…

— … к тому же она считает, что я лишаю ее части того влияния, которое она оказывала на ум своего сына, при всем том, что она совсем его не знает и никто на него влиять не может. Истинная причина в этом. Я подумаю, мой дорогой аббат; приходите завтра, вы получите мой ответ.

И я действительно подумала.

Я провела ужасную ночь. Все мои желания уносили меня во Францию. Там был г-н ди Верруа; моя семья вполне могла снова сблизить нас; герцог де Шеврёз, мой брат, занимал очень прочное положение и имел все возможности уладить это дело, если бы того пожелал. Сердце мое радостно билось при мысли, что я вновь увижу своего мужа, единственного мужчину, которого я любила, единственного, кого продолжаю любить; в это никто не поверит, но все-таки это правда. Однако покинуть герцога, моего благодетеля, расстаться с моими детьми и примириться с тем, что я, очевидно, больше никогда их не увижу, — все это было ужасно. Поэтому я была в страшной растерянности; наконец я решила на всякий случай вызвать брата, чтобы все с ним обсудить.

Я сообщила принцу, что г-н Пети узнал от одного путешественника о том, что мой брат находится в Генуе, куда я ему и написала. Виктор Амедей сначала воспротивился его приезду, но я обходительностью одолела его противодействие, и он разрешил, чтобы брат приехал, правда не в Турин, а в мой загородный дом, что, впрочем, устраивало меня гораздо больше.

— Вы слишком любите своего брата, сударыня, — заметил он.

— Не знаю, люблю ли, ибо совсем его не знаю или, вернее, знаю очень мало: мы так давно не встречались с ним!

Я понимала, что Виктор Амедей будет доволен подобным ответом и поэтому окажет шевалье хороший прием; не скажи я так, он, быть может, не пожелал бы видеть брата, ведь герцог ревновал меня ко всему, даже к нежным чувствам, какие я питала к моим родственникам.

Добившись немного свободы перед приездом брата (он не заставил себя ждать), я поехала в "Отраду" с моими детьми. Принц любил их больше, чем детей от герцогини, и почти все время проводил с ними. Я уже говорила, что, по примеру Людовика XIV, он признал их, не называя при этом имени их матери. Все считали, что этого от него добилась я, хотя строгие ханжи никак не могли с этим смириться; но принц сделал это по своей воле, мне даже не пришлось об этом беспокоиться. Он узаконил и сына и дочь. Мой сын всегда носил титул маркиза Сузского, а моя дочь, принцесса Мария Виктория, не изменила фамилии, выйдя замуж за своего кузена Виктора Амедея, сына немого принца ди Кариньяно.

Я ничего не говорю ни о принце ди Кариньяно, ни о доне Габриеле, потому что перестала с ними встречаться, став затворницей и удалившись от света.

Но вот приехал мой брат. Ему было очень тяжело видеть, в каком положении я оказалась, и он обходился с моими детьми не как с племянниками, а как с детьми герцога Савойского, что вынудило меня отослать их назад, в Турин.

Вечером прибыл герцог; шевалье говорил с ним с уважением, какое должно оказывать коронованной особе, но очень холодно, будто не желая, чтобы с ним обращались иначе, чем с любым иностранцем.

— Вы, сударь, проявили большую смелость, приехав сюда, — сказал ему Виктор Амедей. — Французов сейчас у нас не слишком жалуют.

— Имея охранную грамоту вашего высочества, я ничем не рисковал, — возразил шевалье.

— Вы великодушный и смелый враг, сударь; всегда приятно сражаться с достойным противником.

— В армиях его величества все люди таковы, ваша светлость.

За этим ужином мне было очень неловко находиться с ними обоими: брат мой был еще менее любезен, нежели принц, который, вместо того чтобы остаться у меня, как он обычно поступал, потребовал свою карету.

— Сударыня, я вернусь через несколько дней, — сказал он, с обиженным видом глядя на меня. — Оставляю вас предаваться излияниям родственных чувств.

Мой брат на минуту оставил нас одних. Я от всей души старалась утешить принца, но он по-прежнему говорил со мной в том же насмешливом тоне:

— Я не желаю делить вас с кем-нибудь; вы не можете одновременно заниматься мной и шевалье. Посвятите всю себя ему, согласен, не буду вас беспокоить.

В глубине души я была этому рада и позволила ему уехать, тоже состроив обиженную мину.

Как только послышался звук отъезжающей кареты, вновь появился мой брат.

— Сестра моя, — сказал он, — вас необходимо вытащить отсюда.

— Другого я и не прошу, только не знаю, как мне это сделать.

— Если вы решились — я все возьму на себя.

— Я сделаю все, что вы пожелаете, но — поторопитесь!

Мы и в самом деле остались с братом одни.

Последующие дни я потратила на то, чтобы показать шевалье этот прелестный край, который ему очень понравился; очень веселые и очень свободные, мы с утра до вечера носились по окрестностям. После прекрасных дней, проведенных когда-то с мужем, эти мгновения остались в моей памяти как самые приятные минуты из тех, что мне довелось пережить по прошествии моей ранней юности.

Мы разработали наш общий план; он был смелым и, тем самым, имел больше шансов на успех. Мы решили, что я попрошу у принца разрешения проводить шевалье до границы и, вместо того чтобы вернуться обратно, пересеку ее вместе с ним под носом у таможенников и солдат, которые не посмеют меня задержать.

Трудность состояла в том, чтобы получить разрешение принца: Виктор Амедей, как я смела надеяться, вскоре тоже должен был отправиться в ту сторону и мог подумать, что я просто хочу его опередить.

Однако я встретила неожиданное сопротивление, когда приехала к герцогу в Турин, чтобы изложить ему свою просьбу.

— Я не могу вам позволить этого, — сказал он мне, — потому что рискую вас потерять. Вражеские армии стоят совсем близко, и вы подверглись бы опасности попасть в плен. Посудите сами, какая это была бы радость для королевских войск захватить любовницу герцога Савойского! И какой дорогой выкуп меня заставили бы за вас внести!

— Но, сударь, я буду осторожна, не стану приближаться слишком близко к границе; меня не схватят, ручаюсь вам.

— Больше не просите меня, это невозможно, я никогда на такое не соглашусь.

Что я ни делала, ничего добиться не смогла и вернулась очень опечаленной, в тягостных раздумьях о том, каким образом нам выбраться из этого затруднения. Но шевалье ничуть не смутил отказ принца.

— Успокойтесь, сестра моя, — сказал он. — Герцог сам предлагает нам выход, ведь он должен отправиться в одну из своих поездок; притворитесь больной и скажите, что сами приедете к нему, а когда отправитесь в дорогу, вас похитят, уж за это я отвечаю.

Это предложение было действительно лучше, и мы сразу же прибегли к нему, начав разыгрывать нашу пьесу. Шевалье простился с герцогом и демонстративно уехал.

Принц вернулся в тот же вечер; он еще держал себя несколько холодно и смущенно; но облако рассеялось, и я снова увидела герцога таким, каким он был обычно. Он сообщил мне о своем намерении скоро отправиться в путь и о том, что рад взять меня с собой. У меня не хватило сил возразить ему, и, кстати, меня охватила невольная печаль; ведь, несмотря ни на что, я его любила и мысль расстаться с ним навсегда, оставив его грустным и несчастным, причиняла мне боль. Я тоже была нежна, как обычно, и это привело его в восторг.

После его отъезда я стала думать о своем бегстве, о том, что должна увезти с собой, о судьбе, которая ждет меня во Франции. Мой брат не скрыл от меня, что родители не одобрят меня и мне не следует на них рассчитывать, что герцог и герцогиня де Шеврёз — люди суровые и неприветливые. Когда я сказала о возможности примирения с моим мужем, он покачал головой и предупредил, что об этом надо думать лишь очень осторожно.

— Мать страшит его, находясь даже на расстоянии в триста льё, — сказал он, — и меры, которые примут в отношении вас в Париже, неспособны вернуть его вам. Но все-таки уезжайте, возьмите с собой все, что вам принадлежит, и я надеюсь, что чуть позднее мне удастся помочь вам снова обрести счастливое положение.

В Турине я была королевой; в Париже мне предстояло жить как простому частному лицу, скорее всего в монастыре, что, в сущности, не изменило бы моей жизни. Мне предстояло расстаться с моими детьми, причем всеми детьми, ведь г-жа ди Верруа не отдаст своих внуков, а герцог отнюдь не был намерен отдать мне маркиза Сузского и Марию Викторию. Как это было печально! И потом мне нравилась Италия, я полюбила эту страну, где пережила такие прекрасные мгновения, где протекла моя молодость. То, что я больше ее не увижу, причиняло мне жестокую боль; я уже хотела было остаться и — могу в этом поклясться, — не будь у меня надежды вновь встретиться с г-ном ди Верруа, не уехала бы.

После бессонной ночи мой выбор был сделан: я решилась и велела Бабетте и Марион, которые должны были ехать со мной, тайком упаковать мои жемчуга и драгоценности. Я взяла одежду — все мои дорогие тряпки, все деньги, какие могла собрать, и приготовилась к отъезду.

Одно обстоятельство придало мне мужества.

Герцогиня передала мне через доверенное лицо, что маркиз ди Сан Себастьяно умер и его вдова приехала в Турин. Она написала принцу; тот принял ее и дал ей весьма продолжительную аудиенцию. Вечером он спросил у принцессы-матери, не доставит ли ей удовольствие вновь увидеть одну особу, пользовавшуюся ее покровительством вполне заслуженно. Он прибавил, что в течение долгих лет эта особа была очень несчастна, но отныне будет находиться при дворе, чтобы жить здесь в покое и наслаждаться благополучием, оплаченным ею слезами.

— Я хотел бы, чтобы она, как и прежде, находилась при вас, ваше высочество. Согласны ли вы на это? — спросил он.

Принцесса надеялась, что вдова станет для меня опасной соперницей, а для нее — преданной подругой; она приняла ее, гордясь своей снисходительностью. Маркиза ди Сан Себастьяно по-прежнему была очень хороша собой; она была еще молода и обладала хитрым и скрытным характером, благодаря которому она оказалась там, где мы ее видим теперь.

Принцесса-мать приняла ее чудесно и сама представила герцогине; та выразила маркизе глубокое почтение и сочла ее очень приятной. Хитрая бестия избегала принца, вопреки ее планам слишком много вспоминавшего о прошлом. Она не могла ни оттолкнуть, ни принять его: было гораздо удобнее держать его на почтительном отдалении. Виктор Амедей еще любил меня довольно пылко, чтобы не стремиться преодолеть этот барьер, хотя, вероятно, он уже думал об этом.

Герцогиня, вовсе не стремившаяся сменить известное на неопределенное, предупредила меня о происходящем, чтобы я могла защищать свои интересы и свое положение. Но сложившиеся обстоятельства были для меня истинным облегчением. Итак, у принца будет подруга, он даже получит любовницу, ибо они не остановятся в начале такого прекрасного пути: это чувство, подрезанное под корень, наверное, еще жило в глубине их сердец. Сан Себастьяно была честолюбива, и занять мое место казалось ей соблазнительным; она его и займет.

Сначала я делала вид, будто ничего не подозреваю; потом мне пришла мысль, что будет неплохо проявить немного ревности: тем самым я смогу внушить моему любовнику мысль изменить мне, если она у него еще не появилась. Ревность в основном этому и способствует.

Поэтому при первой нашей встрече я напустила на себя обиженный вид, что его заинтриговало, отказалась отвечать на его вопросы, наконец позволила себе забыться и заявила ему, что, уж если он сам проявляет подозрительность, то не надо внушать другим такие же горькие опасения.

— В чем дело? Чего вы боитесь? Что это за вздор?

— Вы прекрасно все знаете, ваша светлость, к чему повторять то, что вам уже известно?

Пусть меня повесят, если я…

— Вы приняли маркизу ди Сан Себастьяно.

— Это правда. Ну и что из того?

— Как что? Но ведь маркиза ди Сан Себастьяно — это та красавица, в которую вы были безумно влюблены, которую оплакивали, когда встретили меня; мне стоило большого труда утешить вас. Она по-прежнему красива и теперь свободна… Как же я могу ее не бояться?

Виктор Амедей поклялся мне, что он ни о чем подобном не думает, но я поняла: иногда мысль об этом приходит ему в голову, хотя пока и не часто, но со временем он непременно к ней вернется.

"Ничего, он забудет меня!" — подумала я.

Но мы так устроены, что эта мысль меня опечалила, хотя в ту минуту она заключала в себе самое пылкое мое желание. Я хотела быть забытой и вместе с тем страшилась оказаться ею, желала порвать узы и, тем не менее, сожалела о них.

При последнем свидании с принцем я едва сдерживала слезы, задыхалась, но все-таки не хотела показывать, насколько я взволнована. Он очень беспокоился по поводу моего недомогания, которое будет еще несколько дней удерживать меня вдали от него, заставил поклясться, что я скоро к нему приеду, а пока буду каждый день присылать к нему курьера. Казалось, он предчувствовал, что мы расстаемся навсегда, ибо трижды возвращался поцеловать меня и не мог вырваться из моих объятий; в конце концов я больше не могла сдержать себя и залилась слезами.

— Главное, не заезжайте дальше условленного места, — повторял он, — возьмите эскорт и не подвергайте себя никакому риску. Я должен был бы приказать вам оставаться здесь, но у меня не хватает мужества на это решиться. Я оставлю вам князя делла Цистерна, вы приедете вместе с ним. Вы ведь скоро приедете, не правда ли?

Обещая ему это, я смотрела, как он уходит, а когда он меня покинул, упала в обморок. Мои француженки предвидели, что так и случится. Они перенесли меня на постель; я пролежала весь вечер; рядом были мои дети: мне не хотелось ни на миг расставаться с ними. Изредка я сама громко вскрикивала при мысли, что скоро их покину, а позднее они, быть может, будут в этом винить меня. Если бы я не любила их так сильно, то взяла бы с собой; но они потеряли бы богатое настоящее и блестящее будущее ради того, чтобы занимать в Париже положение неведомых никому бастардов, поэтому мне надо было принести эту жертву; я принесла ее, но ничто в моей жизни не обошлось мне так дорого.

Наконец условленный день настал; с вечера, не. предупредив меня, Бабетта отправила моих детей в Турин, чтобы я их больше не видела, а мой отъезд оказался менее тягостным. Князь делла Цистерна и его драгуны эскортировали мою нагруженную большими ценностями карету (она могла бы стать славной добычей); впрочем у меня были две кареты, и обе в равной степени нагружены. Мы не рассчитывали, что нас будут сопровождать драгуны, и я проявляла беспокойство; однако курьер предупредил брата о моем отъезде и сообщил ему, по какой дороге я поеду.

Я взглянула на принадлежавший мне дом, где провела много спокойных и счастливых часов, где еще вчера в последний раз обнимала своих детей, и забилась в глубь кареты, не отвечая г-ну делла Цистерна, который, сняв шляпу, подошел к дверце. Подумав, что я нездорова, он удалился.

На третьем ночлеге, когда я заканчивала ужин, таинственно вошла Марион и сказала, что прибыл хорошо замаскированный посланец от моего брата.

Нас должны были похитить этой ночью, без всякого шума. Хозяин был подкуплен; драгунов, охранявших обе кареты, напоят вином со снотворным порошком, так же как князя и его людей; запряженные кареты будут вывезены со двора, а мы пойдем пешком обходным путем, что позволит нам никем не замеченными выбраться из городка. Чтобы не быть ни в чем заподозренным, хозяин гостиницы, после того как все будет сделано, тоже выпьет вина со снотворным, так что утром его найдут спящим, как и всех других, и не станут нив чем подозревать.

Этот великолепный план был задуман за столом пятью или шестью французскими дворянами — все они были моими близкими или дальними родственниками и радовались тому, что могут похитить у Савояра его любовницу. Я могла лишь одобрить этот план: в нем легкомысленные повесы проявили определенный здравый смысл.

Все было исполнено великолепно: нас вывели из гостиницы так, что никто ничего не заметил; все было как в сказках, настоящим волшебством. Французские аванпосты находились отсюда очень далеко, и здесь никто не ожидал столь дерзкого нападения; надо было быть французом, чтобы задумать такой план, а главное — чтобы осуществить его. Мои похитители могли бы перерезать уснувших драгунов, но я поставила условие, что им не причинят никакого зла. Впрочем, похищавший меня отряд был весьма мал: это была дюжина сорвиголов, которые, словно вихрь, пересекли всю страну, выдавая себя за мародеров савойской армии; они переоделись в пьемонтскую форму, а сходство двух языков не позволяло раскрыть, кто они такие.

Мы неслись галопом всю ночь; повсюду были приготовлены припасы и оседланные лошади; мы ни на минуту не останавливались и на рассвете встретили поджидавший нас большой отряд; теперь нам нечего было бояться, и я наконец оказалась среди моих соотечественников, осыпавших меня поздравлениями.

Граф д’Эстре спросил меня, куда я желаю ехать. Я ответила, что поеду в Париж, в монастырь кармелиток на улице Булуа, где у меня много добрых подруг.

— Ну что ж, гони в Париж! — приказал он моему кучеру. Я не хотела пересекать границу, не написав герцогу Савойскому; вот мое письмо:

"Монсиньор,

я могла бы попытаться обмануть Ваше высочество, сказать Вам, что меня похитили и я покидаю Италию не по своей воле, но сочла недостойным для себя скрывать от Вас правду. Я уехала добровольно, с помощью шевалье де Люина и его друзей.

Тем не менее я сохраню вечную признательность Вашему королевскому высочеству за ту щедрую доброту, с которой Вы ко мне относились, и я прошу Вас верить, что в сердце моем нет неблагодарности. Я прошу Вас заботиться о моих детях, покинуть их было для меня жестоким ударом; у них остались только Вы, они навсегда разлучены со своей матерью, которая ничего для них сделать не в состоянии. Если Вы сохраните ко мне недоброе чувство, я умоляю Вас не переносить его на этих несчастных и невинных созданий: они должны напоминать Вам лишь о времени счастья. Увы! Это время больше не может вернуться! Не забывайте совсем обо мне, и уверяю Вас еще раз, что я буду вечно Вас помнить…"

Я не сообщила ему причину моего отъезда. В этом случае пришлось бы обвинять и меня и его, но к чему это?

Александр Дюма

Две королевы

Часть первая

I

Начиная с описания того времени, к которому мы наконец подошли, эти мемуары будут разделены на две совершенно самостоятельные части: содержание первой составит история жизни Виктора Амедея вплоть до его кончины, наступившей в прошлом году; все подробности событий тех лет стали доподлинно известны мне от моего сына, зятя и двух-трех надежных друзей, в том числе от знаменитого немого и дона Габриеля, которые тогда были еще живы.

С этого мы и начнем наш рассказ. Затем, если у меня достанет смелости, я приподниму густую вуаль, скрывающую немало тайн испанского двора, куда явилась царствовать сначала одна из дочерей Месье, а затем — дочь Виктора Амедея.

Мне довелось узнать то, что, уверяю вас, мало кому известно, и, если Всевышний продлит мои дни, я пролью яркий свет на этот период истории.

Вернемся же в Савойю. После своего бегства я по-прежнему оставалась в курсе происходивших там событий — мои друзья сообщали мне обо всем.

В обширной корреспонденции, которую я сохранила, чуть ли не день за днем было описано все, что происходило при савойском дворе: меня оповещали о делах и переживаниях принца, обычно не скрывавшего своих чувств, если, конечно, они не касались политики, ибо в делах государства он был особенно скрытен.

О моем похищении герцог узнал во время смотра отрядов ополчения, сформированных на средства горожан, в тот самый час, когда его приветствовали возгласами, исполненными преданности и восторга.

Один из офицеров подошел к нему и сообщил эту новость. Герцог чуть не закричал от досады, но тут же овладел собой: государь возобладал в нем над человеком.

Он продолжил смотр, обратившись к ополчению с обычным своим красноречием, но, исполнив свой долг и вернувшись в палатку, впал в ту дикую ярость, приступам которой был подвержен всегда, а с годами все больше. Он даже не стал выслушивать подробный рассказ о моем бегстве, терзаясь лишь тем, что я безусловно уже принадлежу его сопернику, а бросился в деревню, откуда меня увезли, и стал расспрашивать хозяина гостиницы, но ничего от него не узнал; тогда он потребовал, чтобы ему показали комнату, где я останавливалась, и весь постоялый двор, и после этого дал волю своему безумному отчаянию.

Письмо мое не разгневало, а напротив, успокоило герцога. Он прочел его довольно невозмутимо, затем отправился в Турин и, словно сообщая какую-то незначительную новость, заявил герцогиням:

— Французы похитили графиню ди Верруа.

— И она больше не вернется? — оживилась его супруга.

— Не думаю, что ей это удастся: эти люди не отпустят ее. Герцогини обменялись взглядами, удивившись этой невозмутимости и этому спокойствию принца; они больше ничего не сказали, опасаясь навлечь на себя его упреки, — к тому же супруга герцога и сама не знала, огорчаться ей или радоваться. Что же касается маркизы ди Сан Себастьяно, слышавшей этот разговор, ее сердце просто затрепетало от счастья: она уже видела, как занимается заря ее царствования, а тон, которым его высочество сообщил о моем отъезде, вполне убедил ее, что государь далеко не безутешен.

Никому, даже самым близким людям принц никогда не доверял своих мыслей по этому поводу. Он пожелал написать мне ответ, и это письмо по-своему увековечило безграничное величие его души и благородство его чувств:

"Вы были свободны, сударыня, и если покинули меня, то, наверное, потому, что наш союз тяготил Вас, эти цепи казались для Вас слишком тяжелыми, — следовательно, Вы правильно поступили, порвав их.

О детях Вам не следует волноваться, ведь они мне не чужие, а это означает, что им не придется завидовать ничьей судьбе. Так же как и я, они будут помнить, что принадлежат Вам и никогда Вас не забудут.

Что же касается Вашего имущества, мебели и других вещей, Вы ничего не должны потерять. Все будет отослано Вам в Париж по тому адресу, который Вы укажете. Я передал Вашу виллу нашей дочери: вилла должна принадлежать только ей. Вам перешлют наличными сумму, соответствующую стоимости имения, а также денежную компенсацию за все земли, которыми Вы владеете в Пьемонте и Савойе.

Если Вы храните какие-то обиды на меня, мне бы не хотелось знать о них; ибо я не смогу забыть, что ради меня Вы покинули свою семью, пожертвовали репутацией, и, какие бы ошибки Вы ни совершили, они обратятся в ничто при одной мысли об этом. Будьте счастливы, если сможете, и рассчитывайте на меня, если когда-нибудь мне представится случай доказать Вам это.

Виктор Амедей".

После того как это послание было написано и отправлено, герцог никогда больше не произносил моего имени. В первые месяцы он целиком посвятил себя заботам о подданных, неизменно проявляя величие духа, неподвластного превратностям его судьбы.

Принц Евгений готов был прийти к нему на помощь, но герцог Вандомский был настороже и мешал их сближению, оказывая противодействие обоим.

Как бы ни оценивать это его интриганство, герцог Вандомский оставался выдающимся полководцем; он, конечно, не отличался тонкостью, но обладал удивительной проницательностью, был необычайно храбр, и, если бы не его лень, ему ни в чем не было бы равных. Даже его враг принц Евгений часто говорил мне об этом.

Герцог Савойский видел, как его крепости, несмотря на отчаянное сопротивление осажденных, одна за другой переходят в руки противника. Осада одного только Верчелли вынудила французов в течение месяца вести крытые подступы к этой крепости, после чего герцог Вандомский и г-н де Лафейад объединили свои армии, и вскоре у Виктора Амедея не осталось ничего, кроме его столицы и нескольких незначительных городов, а также поредевшее войско и разоренные финансы.

Но, тем не менее, герцог не сдавался.

Он засел в укрепленном лагере неподалеку от Крешентино, на левом берегу реки По, где благодаря своему военному искусству и храбрости продержался целых пять месяцев. Напрасно принц Евгений пытался присоединиться к нему и вызволить его из западни — герцог Вандомский и Лафейад не выпускали его из виду и в битве при Кассано одержали над ним верх.

Людовик XIV приказал стереть с лица земли савойские крепости, чтобы не пришлось охранять их, а тем более возвращать, если произойдет перемирие, что казалось почти невероятным: обе стороны были теперь настроены воинственнее, чем когда-либо прежде.

Принцессы, в том числе и Мария Анна, без конца посылали письма в Версаль с просьбой не преследовать больше принца, разоренного, несчастного, испытывающего крайние лишения.

Герцог не подозревал об этих демаршах, иначе он не допустил бы подобных действий, ибо был бы ими глубоко оскорблен. К тому же Людовик XIV оставался непреклонен, в чем я сама имела случай убедиться.

Герцогиня Савойская хорошо изучила меня: она переслала мне тайком письмо для своей августейшей дочери герцогини Бургундской, поручив мне передать его в ее собственные руки, получить ответ и отправить его тем же путем.

Я попросила знакомую женщину-пьемонтку, состоявшую на службе у юной принцессы, переговорить с ней обо мне. Герцогиня Бургундская соблаговолила назначить мне аудиенцию на вечер, после своего официального отхода ко сну, то есть в то время, когда она располагала наибольшей свободой и ее никто не тревожил.

Увидев меня, принцесса бросилась ко мне на шею, удостоила поцелуя, словно я была герцогиней, и горько разрыдалась.

— О, мой бедный, мой несчастный отец! — повторяла она. — Если за помощью взывают ко мне, значит, все его возможности исчерпаны? Как горько, а надо делать вид, что я радуюсь… Какое счастье, что можно поговорить с вами! Так зачем вы пришли?

Я вручила ей письмо ее королевского высочества. Она прочитала его и покачала головой:

— Увы! Я теперь не принцесса Савойская, а герцогиня Бургундская и не имею права делать что-либо для своей семьи. Нрав короля известен моей матери: его величество расположен ко мне, это правда; я развлекаю его и при этом могу добиться того, чего никто другой не добьется, однако для отца сделать ничего не смогу. Я не осмелюсь на такой поступок, да и господин герцог Бургундский не одобрил бы меня.

— Следовательно, остается лишь спокойно наблюдать, как гибнет Савойя и ее государь, ваш отец и ваша страна, сударыня? — воскликнула я.

Принцесса заплакала, затем, громко рыдая, стала повторять:

— Я здесь не хозяйка, а король ничего не хочет знать.

— Попытайтесь, ваше высочество, не бойтесь бросить на себя тень, подумайте, какой великой цели вы послужите!

— Не забывайте, что мои действия не одобрил бы ни отец мой, ни муж.

— Вас одобрит ваше сердце, сударыня, вас одобрят все те, кто способен понять положение, в каком вы оказались.

— Что ж, я попытаюсь.

— Да вознаградит вас Господь!

— А вы?.. Вы столь горячо защищаете моего отца, так почему же вы покинули его? Он написал об этом несколько слов своему поверенному, приказав передать вам вещи, деньги, мебель, которые выслал для вас, но в письме не указал никакой причины…

— Сударыня, я оставила его королевское высочество потому, что мое положение стало невыносимо, и позвольте мне ничего больше об этом не говорить.

Принцесса велела мне прийти на следующий день в тот же час.

— Я поговорю с королем, — заявила она.

Придя в назначенное время, я узнала, что беседа произошла, но добиться принцессе ничего не удалось, она не успела сказать и десятка слов.

"Сударыня, — перебил ее Людовик XIV, — вы мне очень нравитесь, но никогда не говорите со мной о вашем отце, иначе я вспомню, что вы его дочь, и больше не буду любить вас".

Ненависть, какую король издавна питал к герцогу Савойскому, была непоколебима, и даже после их формального примирения он не простил принцу его сопротивления.

Виктор Амедей находился в крайне сложном положении; чтобы выстоять, ему нужно было напрячь все свои душевные силы. Я постоянно думала об этом и искренне раскаивалась, что покинула его. Мне казалось, что я смогла бы помочь ему нести тяжкую ношу, хотя, как выяснилось, в одиночестве он нес ее недолго.

Дон Габриель написал мне, что через несколько дней после моего отъезда г-жа ди Сан Себастьяно, не имевшая как будто никаких дел при дворе, получила новую аудиенцию. Обо всем, что тогда произошло, я узнала пол года назад от подруги маркизы, пользовавшейся ее особым доверием. (Во времена могущества г-жи ди Сан Себастьяно все таились, но теперь ее никто не боится.)

Эта дама показала и даже передала мне из рук в руки письма пьемонтской Ментенон, которые со всей очевидностью доказывают, с какой ловкостью и хитростью был осуществлен ее план, как она умела ждать, пользоваться любым обстоятельством, чтобы добиться своей цели, во всем уподобляясь той, которой она подражала.

Госпожа ди Сан Себастьяно обнаруживала свои тайные замыслы лишь тогда, когда она побеждала. Но до этого она была скромной, мягкой, услужливой и заискивающей перед всеми. Мне ставили в упрек высокомерие, она же решила проявить нечто противоположное. Таким образом ей хотелось подчеркнуть мою вину. При этом она притворно расхваливала меня повсюду, сожалея, что не познакомилась со мной поближе. Принца, грустившего обо мне, она утешала словами, полными нежности и смирения.

— Графиня ведь была очень счастлива! — повторяла герцогу г-жа ди Сан Себастьяно.

Ему следовало понять, что она способна ценить подобное счастье больше, чем я.

II

Ужасное происшествие, случившееся в скором времени, закрепило узы, связывающие маркизу и принца. Нужно отдать ей справедливость и признать, что в тех обстоятельствах она повела себя великолепно и оправдала доверие Виктора Амедея во всех отношениях.

Я верю тому, что маркиза действительно любила принца, но убеждена, что этой любви не были чужды честолюбие и эгоизм. Увы! Какой любви не свойствен эгоизм? Кто из нас любит исключительно ради того, кого мы любим? Я в своей жизни не встречала никого, кто, будучи подвергнут глубокому изучению, мог бы оспорить это утверждение, и потому и сама не притязаю на то, чтобы выглядеть лучше других.

Судьба окончательно отвернулась от герцога Савойского. Он защищал каждый клочок своей земли, но у него отнимали ее шаг за шагом! У него остался лишь Турин, осада которого была неизбежна. Герцог предвидел это уже давно, и город был обеспечен всем необходимым, насколько позволяли незначительные ресурсы разоренной страны.

Стало известно, что французские инженеры то ли случайно, то ли с помощью предателя добыли план оборонительных сооружений цитадели, поэтому все внутренние укрепления, все невидимые противнику постройки были немедленно переделаны, чтобы захваченные чертежи оказались бесполезными для осаждающих.

Гарнизон Турина был совсем немногочисленным, но отборным, а горожане, собравшие ополчение, проявили себя далеко не трусами: они умирали как герои, не жалея себя. Отряду императорской армии, которым командовал граф фон Шаун, удалось прорваться в крепость и оказать им значительную помощь.

Герцог не покидал линии обороны, и, казалось, появлялся повсюду одновременно, не щадя своего здоровья, не помышляя об отдыхе. Не стоит удивляться, что любовь подданных к нему граничила с исступленным восторгом.

Именно тогда маркиза ди Сан Себастьяно, пустив в ход все свои способности, приступила к атаке на принца.

Однажды вечером герцог вернулся к себе разбитый от усталости и, падая в кресло, произнес в присутствии нескольких приближенных слова, которые невольно сорвались у него с языка:

— О! Как мне нужна сейчас любящая женщина, подруга, способная поддержать и утешить меня в моих несчастьях, разделить их со мной.

Какой-то неловкий — или, может, смелый — придворный произнес тогда имя герцогини Марии Анны.

— Да, конечно, — продолжал Виктор Амедей, — но герцогиня француженка, Людовик Четырнадцатый — ее дядя, а ее брат — во вражеской армии, и, какую бы нежность она ни питала ко мне и к нашим детям, ей невозможно всем сердцем сочувствовать мне. То же самое можно сказать и о моих бедняжках-дочерях, которые находятся во Франции и Испании… О! У принцесс очень тяжелое положение!

На следующий день, когда его высочество вернулся, дежурный придверник, приняв таинственный вид, сообщил ему, что в задней комнате его ждет дама: она так настаивала на необходимости встретиться с принцем и сообщить ему нечто чрезвычайно важное, что он не решился выпроводить ее.

— И что же это за дама? Ты знаешь ее?

— Конечно, ваша светлость: это маркиза ди Сан Себастьяно.

— А! — воскликнул Виктор Амедей с радостным удивлением. — Благодарю вас, господа, я очень устал и хочу отдохнуть.

Придворные удалились. Они ничего не слышали, но все поняли: придворные всегда все понимают.

Маркиза решилась на рискованный шаг, чреватый либо полным провалом, либо обретением того, что принц и в самом деле дал ей.

Когда герцог вошел, она вся задрожала, и ее волнение не было наигранным, что, впрочем, вполне понятно. Маркиза встала; она была очень красива в черном платье — этот цвет был ей необыкновенно к лицу.

— Что случилось, сударыня, — спросил Виктор Амедей, — и кому я обязан нечаянной радостью видеть вас?

Маркиза смутилась, отчего похорошела еще больше, затем смело и решительно подошла к принцу:

— Ваше высочество простит и извинит меня.

— Прощаю и извиняю за все, что вам будет угодно, прошу только — не обрекайте меня на ожидание, ибо я умираю от нетерпения, ваше присутствие — такое великое и редкое счастье, что я просто ослеплен им.

— Тогда, ваша светлость, позвольте мне спросить… помните ли вы о прошлом?

— Помню ли я, сударыня! Вы не дали мне возможности объясниться, иначе давно знали бы об этом.

— Ваше высочество, если бы государственная деятельность удовлетворяла вас полностью, я сочла бы это странной переменой; лишившись столь долгой и нежной привязанности, вы наверное страдаете от одиночества, не видя рядом с собой преданных людей, помимо членов семьи, которым не всегда можно доверить свои мысли.

— О! Вы правы!

— Ваша светлость, девушка, которую вы знали когда-то, стала женщиной, а затем вдовой, но душой она не изменилась. Вам необходима подруга, ее верность и ее постоянство, и эта женщина перед вами; я пришла сюда, преодолев застенчивость, приличествующую моему полу, но я не сделала бы этого, если бы Виктор Амедей был все тем же могущественным государем, некогда удостоившим меня своим вниманием, тогда как несчастному, покинутому государю прежняя возлюбленная может предложить свою жизнь и почтительную дружбу. Поскольку мои слова далеки от лести, надеюсь, вы не воспримите их как дерзость с моей стороны…

— Я воспринимаю их как милосердие и доброе деяние; о, как признателен вам бедный принц, готовый принять эту благородную и искреннюю дружбу, ниспосланную ему в его несчастье и одиночестве! Другие оставили меня наедине с моими страданиями, вы же готовы прийти мне на помощь, так будьте благословенны! Рядом с вами я буду помнить лишь о вас одной.

От этого дня г-жа ди Сан Себастьяно большего и не ожидала; она притворилась, будто хочет удалиться, надеясь, что ее удержат. Так и случилось.

Но маркиза не стала официальной любовницей принца — их отношения были целомудренными, — а возложила на себя роль подруги, советчицы, подобной Эгерии воинственного Нумы. Она проявляла преданность, не знающую страха, не расставалась с герцогом ни на один день, пренебрегая всеми опасностями. Маркиза пробудила любовь и уважение к себе со стороны герцогинь — они не ставили под сомнение ее честность, не углублялись в суть щекотливого вопроса.

Я полагаю — но это лишь мое личное ощущение, — что г-жа ди Сан Себастьяно не всегда была непреклонна и конечно же уступала принцу, только не часто, а лишь в нужную минуту, чтобы не остудить пыл неутоленных желаний в сгорающем от страсти мужчине, и это позволяло ей добиваться от принца всего, что ей было угодно, и, ловко лавируя, властвовать над ним. Бесспорно одно: ее господство длилось до кончины герцога, а останься он в живых, продолжалось бы дальше.

Итак, г-н де Лафейад осадил Турин, а его светлость герцог Орлеанский, один из командующих армией, послал туда офицера-парламентера, чтобы выяснить, где расположена ставка герцога Савойского: он хотел уберечь ее от обстрела; кроме того, герцог Орлеанский предлагал принцессам и сыновьям его королевского высочества пропуска, чтобы они, не подвергаясь опасности, могли удалиться куда им будет угодно. Король Людовик XIV оказывал им все эти милости, желая угодить принцессе Бургундской и не нанося при этом ущерба успеху своего оружия и своим политическим интересам.

Герцог принял парламентера весьма доброжелательно.

— Сударь, — сказал он, — передайте герцогу Орлеанскому и господину де Лафейаду, что я должным образом тронут поступком его величества короля Франции. Но я не принимаю его предложений. Моя ставка находится везде, где мое присутствие необходимо для защиты города; к тому же я не могу согласиться, чтобы оберегали меня, в то время как мои подданные подвергаются опасности. Что же касается моей матери, жены и детей, то в тот день, когда мне будет угодно удалить их, они уедут из города, не прибегая ни к чьей другой защите, кроме моей. Прошу вас поблагодарить от моего имени вашего генерала, сударь, А теперь мы отправимся в церковь и возблагодарим Бога за снятие осады с Барселоны, затем начнется праздник, и мы просим вас почтить его своим присутствием. Потом вы сможете рассказать, что двор в Турине и под обстрелом французских ядер все так же блестящ, как во времена своего величия. Вы увидите местных дам, убедитесь, что они могут соперничать с самыми красивыми женщинами на свете, и, надеюсь, засвидетельствуете это перед лицом как наших друзей, так и наших врагов.

Парламентер запомнил эти гордые слова и передал их герцогу Орлеанскому (именно от него я и узнала обо всем этом). Офицер присутствовал на празднике, вел себя очень любезно — с той изумительной непринужденностью, с какой французы применяются к обстоятельствам. Ради него придворные дамы пустили в ход все свое кокетство и самые соблазнительные улыбки; они говорили, что гость должен увезти с собой благоухание их красоты, дабы вызвать ревность у всех женщин Франции и свести с ума всех французских сеньоров. Неоспоримо то, что французский офицер привез оттуда рассказ о прелестном увлечении герцога Орлеанского, который сам поведал мне о нем, не требуя соблюдать тайну. Бедный принц, как известно, пережил немало любовных авантюр, но ни одна из них не была столь приятной и достойной, как эта.

Герцог горел желанием увидеть свою сестру-принцессу, которую он так любил, что до того, как ему стали приписывать связь с собственными дочерьми, принцессу считали его любовницей. Но, может быть, ничего подобного не происходило ни с ней, ни с другими. На принца никогда не клеветали так, как в те времена, когда он стал регентом, хотя у него и без того было достаточно пороков и приписывать ему новые не было нужды.

В те времена принц был красив, совсем молод, но уже распущен, впрочем все еще романтичен, очень умен, образован, храбр и добр; из всех потомков Генриха IV он больше всех был похож на него, даже внешне. И лучшей похвалы, чем такое сравнение, для него не было.

Он велел испросить у своего зятя пропуск, с тем чтобы провести денек у принцессы Марии Анны, и дал слово чести, что не будет видеть в крепости то, что ему не положено видеть, и никого не посвятит в свой план. А для этого переоденется так, чтобы его не узнали.

Герцог Савойский не сомневался в порядочности оклеветанного бедняги и послал ему пропуск, выразив надежду, что тот послужит ему не один раз. Филипп Орлеанский в тот же вечер облачился в наряд в испанского горца (их было немало в обеих армиях), подошел к городским воротам совершенно один, показал пропуск и спросил, как пройти к дворцу.

Его ждали лишь на следующий день, и не было отдано никакого приказа о том, чтобы его впустили; как же явиться к герцогине в такой час, в подобном наряде и не вызвать подозрений?

Принц доверился случаю, прошел в дворцовый сад, который был еще открыт из-за жары, а также потому, что Виктор Амедей давал здесь приют тем горожанам, чьи дома подвергались наибольшей опасности; в саду, таким образом, собралась значительная толпа людей.

Никем не замеченный, он бродил там, вглядываясь в лица и пытаясь найти среди встречавшихся ему людей хотя бы одного человека, который заслуживал бы доверия настолько, чтобы позволить себе заговорить с ним.

Господин регент всегда любил приключения, особенно непохожие на прежние. Ему казалось очень забавным, что он затерялся среди людей, не узнававших того, кого они так ненавидели. Впечатление, которое произвело бы на эту и без того напуганную толпу его имя, произнесенное вслух, нельзя было предугадать. Возможно, он стал бы жертвой этих людей, а вместе с ним опасности подверглась бы и герцогиня, и слепое доверие, которое эти люди питали к своему властелину, несомненно, пошатнулось бы. Естественно, что герцога Савойского при мысли о возможной оплошности шурина бросало в дрожь.

Внимательно разглядывая хорошеньких девушек и горя желанием приблизиться к ним, он обратил внимание на двух довольно элегантно одетых и чрезвычайно милых красоток, которые, беседуя, гуляли вдвоем. Он пошел вслед за юными особами, прислушиваясь к их щебетанию не столько для того, чтобы почерпнуть сведения об интересующем его предмете, сколько для того, чтобы узнать что-нибудь о них самих.

Он услышал и то и другое, и случай, его бог, ему необыкновенно помог. Именно эти девушки служили горничными у герцогини, и одна из них, та, что была красивее, пользовалась, видимо, ее особым расположением. Они рассказывали друг другу тысячи историй, связанных с дворцовыми интрижками, смеясь от всей души, несмотря на общую печаль, и сплетничая о г-же ди Сан Себастьяно, как верные служанки, больше радеющие о счастье их повелительницы, чем она сама.

В конце сада девушки разошлись; та, что была красивее, поцеловала приятельницу и вернулась во дворец, а другая тем временем пошла дальше.

Принц ждал этого мгновения и приблизился к ней.

При всей своей внешней простоте девушка не была дикарка: она не убежала от молодого и очень вежливого красавца, который, сняв шляпу, спросил, не может ли она провести его в покои госпожи герцогини и дать ему возможность поговорить с одной из ее фрейлин или с одной из ее горничных.

Девушка посмотрела на него с подозрением и, замявшись, произнесла:

— Я как раз одна из ее горничных, сударь, но чего вы хотите от ее королевского высочества?

— Она несомненно вознаградит того, кто введет меня к ней: у меня послание, которое она ждет.

— Письмо?

— Нет, устное послание, мне нужно поговорить с ней самой.

— От кого вы прибыли?

— От ее брата, — совсем тихо ответил он.

— Тсс!.. Следуйте за мной и молчите.

— Вот пропуск господина герцога Савойского, позволяющий мне свободно входить в город и выходить из него. Видите, я вас вовсе не обманываю.

Девушка ответила многозначительной улыбкой: она выросла в собственных глазах при мысли о том, что оказалась причастной к великой тайне. Она пошла вперед, знаком пригласив принца следовать за ней; так они подошли к лестнице, ведущей к покоям герцогини и спускающейся прямо в цветник.

Девушка прошла первой, посоветовав ему ступать потише; она поднялась на два этажа, впустила его в крохотную чистенькую комнату, закрыла за собой дверь и после этого с решительным видом обратилась к нему:

— Ну а теперь скажите, чего вы хотите от госпожи герцогини?

Принц рассмеялся:

— Я должен поговорить с ней, а не с вами, прелестное дитя.

— С нашей принцессой, какой бы доброй она ни была, поговорить не так-то просто.

— Я явился сюда от господина герцога Орлеанского, и у меня устное послание для госпожи герцогини, она ждет меня; надо только дать ей знать, что я здесь, любопытная ты кумушка.

Малышка все еще сомневалась и состроила гримаску, делавшую ее прехорошенькой. Принцу она казалась более привлекательной, чем знатные дамы, и ему страшно хотелось сказать ей об этом, а Филипп Орлеанский был не из тех мужчин, что противятся своим желаниям, если подворачивается удобный случай.

— Синьорина, назовите ваше имя, пожалуйста, — промолвил он он.

— Джузеппа, сударь.

— Синьорина Джузеппа, ваша любезность не уступает вашей красоте, и я горю желанием довериться вам, если только ваше умение хранить тайну не уступает вашей любезности и вашей красоте.

— Ах, сударь, конечно, я умею хранить тайны,

— Ну что ж, данное мне поручение не настолько спешно, чтобы я мог забыть о себе, перед тем как приступить к его исполнению. Я долго бродил по городу, устал и умираю от голода. Нельзя ли устроить небольшой ужин до того, как я отправлюсь к ее высочеству, ведь, возможно, там меня задержат надолго и я очень поздно вернусь к моему повелителю?

— Я сейчас же провожу вас в буфетную.

— Я готов… Но в буфетной станут гадать: "Кто такой этой незнакомец? Зачем он сюда явился?" И тогда произойдет одно из двух: вы бросите тень либо на вашу повелительницу, либо на себя.

— Вы правы! Что ж, поужинайте где-нибудь в другом месте.

— Не годится: меня не должны видеть в другом месте. Если узнают, что я француз, меня разорвут на куски.

— Вы правы!

— Есть, конечно, другой выход, но вы никогда на это не согласитесь.

— Какой?

— Не могли бы вы пойти за едой и принести мне ее сюда?..

— В мою комнату, сударь? — краснея, воскликнула Джузеппа.

— Да, в вашу комнату, прекрасная Джузеппа, а что в этом дурного? Я ведь уже в ней нахожусь, и какая разница, сижу я здесь или стою?

Приведенный довод был подкреплен улыбкой и сиянием глаз, встретившим ответный девичий взгляд, который остановился на красивом и очень искреннем, честном, открытом лице: выражение его было многообещающим и говорило столь же ясно, как самые прекрасные слова: "Вы очаровательны, и я вас люблю".

Джузеппа была порядочная девушка, но кокетка, она хотела нравиться, была очень уверена в себе; кроме того, ей очень льстило, что она принимает у себя посланца герцога Орлеанского и, возможно, его доверенное лицо. Воображение юной девицы проделывает большой путь за один краткий миг, а в конце всех ее мечтаний — всегда замужество. Такой статный француз может оказаться хорошей партией, а ее повелительница со своим августейшим братом могли бы соединить их и, кто знает, даже подарить приданое!..

"В конце концов, — подумала Джузеппа, — ведь это замечательный поступок — не допустить, чтобы молодой человек пострадал или попал в руки этих злодеев, которые желают убивать французов… Убивать французов! А среди них есть такие обходительные кавалеры!"

И она решилась.

Принц очень на это надеялся, и ожидающая его любовная интрижка казалась ему в высшей степени соблазнительной.

Он устроился у открытого окна, выходящего в парк. Уже совсем стемнело. Наступила ночь, благоуханная, искрящаяся июньская ночь Италии. Чтобы чувствовать себя более непринужденно, он отбросил в сторону и плащ и шляпу, затем поблагодарил девушку с пылкостью, которой она вовсе не испугалась, а напротив обрадовалась: казалось, ее планы начинали осуществляться.

— Подождите здесь, — сказала она принцу, — я скоро вернусь, придется кое-что украсть для вас. Принесу что смогу, и вам придется этим довольствоваться. Кстати, вы будете ужинать в темноте, при свете луны: огонь нас выдаст, и тогда я пропала… Ждите!

Она оставила герцога Орлеанского одного не более чем на четверть часа и вернулась с изысканным ужином, унеся его из буфетной; с игривостью и очарованием, свойственными ее возрасту, девушка поведала, к каким хитростям ей пришлось прибегнуть, чтобы раздобыть эти блюда, которые она по ходу рассказа расставляла на маленьком столике перед рассыпавшимся в благодарностях герцогом.

— Надеюсь, вы накроете на двоих? — спросил он.

— Да уж, конечно, а то мне придется лечь спать голодной. Я сказала, что останусь в покоях ее высочества, буду ждать ее распоряжений и вниз не спущусь.

Они сели за стол вдвоем, молодые, красивые, веселые: один — настолько испорченный, что весьма правдоподобно разыгрывал святую невинность, другая — настолько простодушная, что ничего не заподозрила.

Он вскружил девушке голову похвалами, дурачествами; заинтересовал, рассмешил, растрогал ее, затем, наконец, заговорил об опасностях, окружавших его, о смерти, нависшей над его головой во время этой ужасной осады:

— О, если бы я мог испытать счастье! Если бы пережил несколько сладостных мгновений перед тем, как покинуть этот мир!

Бедная Джузеппа, на свое несчастье, принесла две бутылки сицилийского вина, которое так быстро ударяет в сердце и голову. И опять же, на свою беду, она, привыкшая к трезвости, выпила его; а хуже всего было то, что молодой и прекрасный принц был так красноречив и страстен.

Вечер был наполнен возбуждающими ароматами, свойственными только теплому климату; Джузеппа думала, что молодой человек вполне заслуживает крупицы счастья на этой земле и было бы жестокостью, варварством отказать ему в поцелуе, о котором он так настойчиво молил. А потом он убедил Джузеппу, что любит ее, что без нее не сможет теперь жить, внушил все то, что влюбленные так ловко внушают девушкам, которые слушают их и позволяют обмануть себя, поскольку прежде всего обманываются сами.

В итоге, вместо того чтобы отправиться ужинать со своей сестрой, увидевшись с нею в тот же вечер, герцог предстал перед ней лишь на следующий день, словно только что прибыл. Он не смел поднять глаза на Джузеппу: узнав о его высоком ранге, она была очень смущена и несчастна.

Как бы то ни было, в дальнейшем это не мешало принцу наведываться к ней тайком довольно часто, даже в разгар боевых действий или во время ружейной пальбы. Привкус опасности придавал особую остроту его мимолетному увлечению, разжигая страсть, которой суждено было продлиться дольше обычного.

Судя по всему, и девушка примирилась со случившимся.

Покидая Италию, герцог признался во всем герцогине, попросил ее выдать хорошенькую служанку замуж, возложив на себя заботу о ее приданом.

Ходили слухи, что эта милая авантюра завершилась рождением девочки. Несомненно то, что господин регент оказывал большое покровительство одной особе и рекомендовал ее мне, когда она приехала из Турина, чтобы обосноваться во Франции и служить у какой-нибудь знатной дамы. Филипп Орлеанский обеспечил Джузеппе небольшое состояние и часто навещал ее. Она поступила на должность кастелянши к госпоже герцогине Беррийской. Когда ее госпожа умерла, Джузеппа вернулась в Пале-Рояль и, по-моему, после замужества г-жи Моденской последовала за ней в ее герцогство. Во всяком случае, по времени все совпадает.

Но вернемся к осаде Турина.

III

Наступление неприятеля шло очень медленно, и возникла угроза, что осада продлится долго. Виктор Амедей пока еще удерживал один проход и мог обеспечивать снабжение города. Но с помощью ловкого маневра г-н де Лафейад приблизился к оборонительным линиям принца и блокировал почти всю крепость.

Тогда герцогу стало ясно, что Турину угрожает великая опасность.

Он отправил в Кераско герцогинь, детей, в том числе и моих, о чьей судьбе я не могла не волноваться, а также канцлера и пожилых придворных; старые принц и принцесса ди Кариньяно так плохо справились с поставленной задачей, что попали в руки французов; те переправили их в ставку командующего и объявили военнопленными.

Госпожа ди Сан Себастьяно отказалась подчиниться приказу герцога и не уступила его мольбам, заявив, что не покинет его ни на минуту. Она окончательно обосновалась во дворце, рядом с ним, и, когда герцог поднимался на крепостные стены, скромно следовала за ним, чтобы не упускать его из виду и быть рядом, если произойдет несчастный случай.

Виктор Амедей был слишком отважным и в то же время слишком искусным полководцем, чтобы не использовать все доступные средства, позволяющие выйти из столь критического положения.

Он разработал план ежедневных вылазок, которые не давали покоя Лафейаду, заставляя его без конца преследовать герцога то в одном, то в другом месте. Но благодаря стремительности действий, прекрасному знанию местности и лазутчикам, которыми он там располагал, принц всегда ускользал от погони.

Эти маневры позволяли ему оказать помощь нескольким небольшим крепостям, все еще поддерживавшим его.

Во время одной из таких вылазок он был ранен, упал под ноги лошадям и чуть не погиб.

Госпожа ди Сан Себастьяно, узнав о случившемся, вышла из города почти без сопровождения и бросилась к принцу, рискуя быть захваченной нашими войсками: те определенно не отпустили бы ее, не потребовав выкупа в том или ином виде. Ей посчастливилось — она не только добралась до принца, но и, что было еще важнее, получила возможность ухаживать за ним столько времени, сколько он позволил, ибо уже на следующий день Виктор Амедей возобновил свои скачки.

В городе усиливался голод, люди набрасывались на все, что можно было съесть, поймали даже маленькую собачку маркизы, которую слуги выпустили погулять; ее поджарили на вертеле в одной бедной семье, как это делают китайцы, которые, говорят, едят этих животных.

Это случай, на мой взгляд, столь же ужасен, как людоедство, ведь собаки — наши настоящие друзья, и низводить их до уровня дичи или домашнего скота — постыдное дело. Есть собак — какая гнусность! Я даже не могу понять, как у людей хватает духу убивать их.

Немцы и швейцарцы дезертировали толпами, находя такую провизию скверной. Обстановка была накалена до предела, как вдруг распространилась добрая весть, что принц Евгений, благодаря ловкому маневру и храбрости, прорвал вражеские рубежи, переправился через По и двинулся на помощь городу.

Герцог выехал ему навстречу, и можете себе представить, какой разговор состоялся между ними.

Я вынуждена признать, что принц Евгений недолюбливал своего кузена, но очень дорожил Савойским домом и ненавидел французов — таковы две причины, не считая собственной славы, заставившие его пустить в ход все средства для достижения успеха.

Однако он не смог прибыть настолько вовремя, чтобы помешать главному штурму, несколько поспешно начатому потерявшим терпение маркизом де Лафейадом, который надеялся помешать соединению сил принца Евгения и герцога Савойского, захватив крепость до того, как ей будет оказана помощь.

Французы получили отпор на всех позициях и потеряли много людей. Герцог проявлял чудеса храбрости и дрался как лев.

Некий бедный человек, простой рудокоп, которого звали Пьетро Микка (я его хорошо знала, он часто приходил ко мне, работал в саду, и мой сын очень привязался к нему, поскольку тот мастерил для него замечательные игрушки), во время осады обессмертил свое имя, по праву встав в один ряд с такими героями, как Курций и Сцевола. Он устанавливал контрмину и понял, что противник вот-вот его обнаружит; времени отойти назад у него не оставалось, и тогда он зажег огонь и, обернувшись к своим товарищам, крикнул:

— Эй, спасайтесь кто может, заботу же о моей жене и моих детях препоручите герцогу. А я умру здесь, но не один!

И он бросил горящую головню на порох, взорвавшийся в ту же секунду и поглотивший героя вместе с теми, кто находился на ближайшем вражеском укреплении.

Виктор Амедей отдал приказ, чтобы в качестве вознаграждения семье Микка во все времена выдавали по двойной порции хлеба на человека ежедневно, — поистине, награда, достойная античности и спартанца, но основной массой людей сочтенная недостаточной. Как я уже отмечала, Виктор Амедей был чрезвычайно скуп.

В самом начале осады боевой дух французов был подорван знамением, внушившим одновременно большие надежды осажденным: произошло почти полное солнечное затмение, а поскольку изображение светила служило эмблемой Людовика XIV, люди восприняли это явление как символ разгрома и падения монарха.

— Затмение означает, что звезда Людовика потускнеет и погаснет, ибо, вместо того чтобы освещать, она обжигает, — говорил герцог Савойский, — такова воля Божья, и свершится она моей рукой.

Знамение подтвердилось лишь частично, однако череду невзгод и потерь, выпавших на долю великого короля в конце его правления, вполне можно приписать этому затмению.

В своих бумагах я нашла стихи, популярные в те времена или несколько позже и относящиеся к Гохштедтскому сражению, когда пришедшие в восторг от своей победы англичане воздвигли на поле битвы обелиск с напыщенной надписью.

Я приведу здесь эти стихи, поскольку обелиск уже давно уничтожен и будущие поколения, возможно, так и не узнают их:

Гохштедтский бой — столь жалкий ваш успех,

Что в честь его сей столп, спесивцы, стыдно ставить.

У нас атак, побед — не перечесть, и славить Такие пустяки солдатам просто смех.

Когда бы наш Луи своей монаршей волей Воздвигнул бы столпы во вражеской стране В честь взятых городов, то вся она вполне Похожей стала бы на кегельное поле.[18]

Гохштедтская победа, тем не менее, покрыла великой славой имя герцога Мальборо и внушила большие надежды итальянцам.

Между тем принц Евгений приближался к Турину ускоренным маршем; взгляды горожан были прикованы к холму Суперга, откуда должны были подать сигналы, возвещающие о прибытии подкрепления.

Наконец отряд появился. По всему городу прокатились крики радости, восторгам не было конца. Люди на улицах обнимались, издалека указывая друг другу на благословенные знаки, все словно опьянели от счастья.

Герцог Орлеанский, прежде приезжавший в Италию в качестве путешественника или чуть ли не искателя приключений, на этот раз прибыл во главе армейского корпуса, предназначенного для подкрепления войска Лафейада; на следующий же день состоялся военный совет, проходивший под тополем (как раз вчера моя дочь рассказывала мне, что этот тополь стал местной достопримечательностью и его до сих пор тщательно оберегают).

Каждый участник совета высказал свое мнение. Наиболее удачным оказалось предложение молодого принца: он намеревался немедленно снять осаду и двинуться навстречу приближающейся армии.

— Если мы выиграем битву, — говорил он, — цитадель падет сама собой, а если проиграем — придется отступить.

Но Людовик XIV, не допускавший, чтобы приближенные к трону принцы, не исключая даже дофина и королевских внуков, открывали себе широкий путь к славе, приставил к племяннику наставника. Маршалле Марсен предъявил королевский приказ: Филиппу Орлеанскому предписывалось подчиняться ему во всем. Надо было уступить.

— Господа, — в гневе вскричал Филипп Орлеанский, — у меня появился наставник! Карету мне… Я уезжаю.

Но он не уехал, ибо слишком любил участвовать в сражениях, а принялся отчаянно браниться. И многие годы спустя он не мог вспоминать об этом хладнокровно.

Принц Евгений и Виктор Амедей поднялись на Супергу, чтобы осмотреть окрестности, сам город и войска. Оглядев все орлиным взглядом, принц Савойский заметил какие-то непонятные передвижения противника и тут же сказал:

— Дорогой кузен, считайте, что эти люди наполовину уже разбиты.

Сражение началось почти сразу же и было страшным, противники дрались с беспримерным ожесточением; но на этот раз судьба улыбнулась Виктору Амедею — никогда прежде он не одерживал столь полной победы.

Маршал де Марсен был убит, герцог Орлеанский довольно серьезно ранен, армии пришлось спасаться бегством и отступить к Пинероло. А что представляет собой наше отступление, когда к нему примешивается паника, вы можете себе представить.

В качестве трофеев победители брали все, что бросили побежденные: пушки, зарядные ящики, палатки, деньги, скот, не считая бесчисленных пленных. Солдаты Виктора Амедея с восторгом осматривали поле сражения, а еще больше радовались, набивая карманы добычей, поскольку противник оставил здесь настоящие сокровища: дорогую посуду и драгоценности.

Возвращение принцев в Турин вызвало настоящее ликование: толпы людей, окружив их, мешали им продвигаться вперед, люди целовали даже гривы коней победителей.

В церкви святого Иоанна отслужили "Те Deum"[19], и ее своды огласились радостными и восторженными криками.

Маркизе ди Сан Себастьяно оказывали почести не только вельможи, но и простые люди, а десятка два озорников попытались понести ее на руках как победительницу. Но у нее хватило скромности отказаться от этого и заявить, что сражение выиграла вовсе не она.

Вечером герцог Савойский привел в ее покои своего отважного кузена, и они отужинали вместе. Принц Евгений почти не разговаривал, вел себя очень сдержанно, а на следующий день, когда его королевское высочество захотел узнать причину этого, ответил:

— Мне больше нравилась госпожа ди Верруа, она не скрывала, что является вашей любовницей, и с ней можно было шутить. А эта дама строит из себя недотрогу, но, на мой взгляд, она хитрая бестия. Остерегайтесь ее, дорогой кузен! Я наблюдал, как вела себя на первых порах госпожа де Ментенон: у нее были те же повадки.

Предвидение оправдалось. Принц Евгений вспомнил о нем во время недавних событий и написал мне об этом. Тем не менее победа и снятие осады стали для маркизы звездным часом: из-за отсутствия герцогинь она оказалась первой дамой в государстве, ей были оказаны величайшие почести, она наслаждалась ими, и впоследствии ей было нелегко спуститься с таких высот.

Виктор Амедей пожелал увековечить память об этом прекрасном дне, бесспорно самом прекрасном за все время его правления. Он учредил ежегодные торжества по случаю победы, приурочив их ко дню Рождества Богоматери, а трофеи, добытые у врага, использовал для строительства великолепного сооружения на холме Суперга, на том самом месте, где вместе с принцем Евгением он принял окончательный план битвы. Герцог приказал построить храм, своего рода савойскую церковь Сен-Дени, где хотел упокоиться сам и устроить усыпальницу для своих преемников; он поселил поблизости священников и монахов, чтобы они служили мессу и молились о спасении Савойи. Постройка потребовала немыслимых средств — оно и понятно, ведь на холме не было источников, и всю воду, необходимую здесь для жизни, приходилось привозить на спинах мулов. Камни и мрамор также доставляли из отдаленных карьеров. Затраты оказались огромными, но, как уверяют, храм получился великолепный и в Европе нет сооружения красивее.

К великой радости итальянцев, французы вынуждены были покинуть Италию, чему они тоже радовались. Они проклинали эту страну, испокон веков несущую гибель французскому оружию. Очевидно, Всевышнему не угодно, чтобы мы там обосновались: две похожие жемчужины — это слишком много для одной короны.

В армии принца Евгения находились два француза-перебежчика, имена которых нашумели на весь свет; особенно отличился один из них — граф де Бонневаль.

Побывав на службе у всех держав, оказавшись изгнанным из всех стран, в том числе из своей, куда он не мог вернуться под угрозой смертного приговора, граф задумал стать пашой и отправился в Турцию, где сейчас занимает видное положение и где о нем много говорят.

Это был человек исключительной храбрости — даже принц Евгений восхищался им и рассказывал о Бонневале своим друзьям, да и мне писал о нем много раз. Граф отличался умом в той же степени, что и отвагой, но, увы, был немного мошенником и немного вором: за то, что он растратил королевские деньги, предназначенные его полку, его изображение подвергли на Гревской площади казни через повешение; но графа это вовсе не взволновало, он посмеялся над этой церемонией от всей души, вовсе не отрицая, что поправлял свое финансовое положение за счет тех, кто не мог сравняться с ним в изобретательности.

Другим французом, кому принц Евгений оказал гостеприимство, чтобы "насолить", как он говорил, королю Франции, был дослужившийся до чина генерал-лейтенанта г-н де Лангаллери, милый и остроумный человек с необыкновенно странным характером. Все безумства мира населяли его воображение, и он осуществлял их одно за другим.

Прежде всего он покинул армию императора, чтобы поступить на службу к царю, что не принесло ему большего удовлетворения. Тогда он отправился в Голландию, поселился в Амстердаме, не найдя ничего лучшего, как обратиться в протестантство и ходить на здешние проповеди. Он, представьте себе, заставлял таким образом оказывать ему благотворительность, ибо в кармане у него не осталось ни су.

Прекратив опустошать кошельки, он сговорился с другим авантюристом, который себя именовал графом де Линанжем и выдавал за морского офицера, состоящего на службе в королевском флоте. Вместе они нанялись на какой-то корабль, кажется корсарский, с тем чтобы, командуя им, отправиться неизвестно куда и, действуя один с суши, другой с моря, установить там республику и новую религию. Но они плохо обезопасили себя, попались агентам, посланным в погоню за ними, и император велел их просто-напросто повесить без всякого суда. (Я познакомилась с этим Лангаллери в Турине, куда он однажды приезжал.)

Герцог перенес театр военных действий в окрестности Милана, где его ожидала очередная победа. Удача повернулась к нему. Было решено начать кампанию в Провансе и в Дофине. Принц Евгений и Виктор Амедей вошли туда, затем осадили Тулон. Однако им пришлось снять осаду, а на следующий год то же самое произошло в Бриансоне — оттуда они даже выбрались с трудом.

— Во Францию легко войти, — говорил Евгений, — однако оттуда трудно выйти.

Война продолжалась, но как-то вяло. Шли негласные переговоры. Людовик XIV несколько раз пытался оторвать Виктора Амедея от Лиги, но тот неизменно отказывался вести переговоры без участия союзников, ибо надеялся добиться лучших условий мирного договора, если будет диктовать их вместе с ними, что и случилось. Интриги опутали все и вся, несколько проектов были заново пересмотрены и отвергнуты; Англия, и в первую очередь королева Анна, поддерживала герцога Савойского и хотела передать ему Сицилию вместе с титулом короля, которого он жаждал больше всего. По поводу передачи ему королевства на севере Италии возникли разногласия: Людовик хотел этого, Англия — нет, и она победила. Сначала по Утрехтскому, затем по Раштадтскому договору это королевство, предмет давних желаний герцога, все же было передано ему. Виктор Амедей добился к тому же больших преимуществ: взамен потерянных крепостей были получены другие, не считая всякого рода иных уступок; никогда в жизни он не был так доволен.

— Что ж! — говорил он. — От Турина до Палермо далеко, но кто знает, если запастись терпением, то со временем Савойский дом возвысится до такой степени, что мы будем ездить в Палермо по своим владениям. Италия — это артишок, который нужно съедать по листочку.

Тогда он был на вершине счастья. Госпожа ди Сан Себастьяно занимала как никогда прочное место при дворе, и герцогиням пришлось всерьез считаться с нею. Она принимала живейшее участие во всех переговорах, была скорее поверенной принца, нежели его любовницей, и ни один дипломат не владел лучше нее языком крючкотворства.

Она, разумеется, прекрасно изучила своего монаршего любовника, и, как мы уже убедились, это помогло ей добиться успеха.

IV

Герцог Савойский пожелал немедленно отправиться в Палермо, чтобы короноваться там. Он оставлял в Турине своего старшего сына, принца Пьемонтского, которому помогал или, скорее, которым руководил, распорядительный совет. Герцогиня-мать умирала от желания хотя бы кончиком пальца вновь прикоснуться к власти, но Виктор Амедей уже не был прежним послушным сыном, он догадался о намерениях матери и, чтобы положить конец ее притязаниям, не дал ей возможности даже заявить о них.

— Мне известно, сударыня, как далеки вы от государственных дел, поэтому я учредил распорядительный совет, который займется ими в мое отсутствие. Таким образом, вам не придется думать ни о чем, кроме своего здоровья и столь необходимого вам отдыха. Надеюсь по возвращении увидеть вас счастливой и поправившейся.

Герцог задел мать слишком сильно, чтобы она не испытала обиды. Но ей пришлось смолчать и скрыть свое недовольство.

Виктор Амедей поднялся на борт в Порто ди Вилла-франка: сопровождал его особу английский флот. Он увез с собой Марию Анну, герцога д’Аоста, своего второго сына, и маркизу ди Сан Себастьяно (в те времена истинной королевой была не Мария Анна, а она).

Герцог поразил всех роскошью и великолепием своего двора, к чему, кстати говоря, его савойские подданные не были приучены; но в то же время он обнаружил такую твердость и непоколебимую волю, что это напугало сицилийцев, привыкших к мягкости испанского правления.

Новый король пробыл на Сицилии всего год, у него не хватило времени даже наполовину осуществить задуманные им планы, касающиеся блага этой страны, а затем вернулся в Пьемонт, где его ожидали великие беды.

В течение года, проведенного в Палермо, г-жа ди Сан Себастьяно умело наладила отношения с королевой и сицилийцами, благодаря чему обрела новые права на привязанность Виктора Амедея. Не пробудив зависти у Марии Анны Орлеанской и не слишком подчеркивая свои заслуги, она нашла способ примирить сицилийцев с новым королем.

Я уже упоминала, что, уезжая, Виктор Амедей доверил регентство герцогу Пьемонтскому, своему старшему сыну, который должен был править под наблюдением и руководством распорядительного совета. Герцогу было шестнадцать лет, он был высок, сложен как мужчина и поражал своим умом и своими манерами. Часто во время регентства юному герцогу позволяли самому решать щекотливые проблемы — это делалось по приказу его отца, — и он всегда великолепно справлялся с трудностями. Его обожали подданные и придворные, обожала герцогиня-мать, обожала моя дочь, которую он нежно любил и сделал своей задушевной подругой: именно от нее я и узнала то, что вам предстоит прочесть. В то время моя дочь только что вышла замуж, и нежная привязанность ее брата немало способствовала тому исключительно обманчивому благополучию, на какое ее обрекли.

В отсутствие отца юный герцог расположился со своим двором в покоях герцогини-матери. Во время приемов он был изящен, любезен, изысканно-предупредителен, что было совсем непривычно для придворных дам, еще не забывших о строгой бережливости и несколько надменной серьезности Виктора Амедея. Я знала герцога Пьемонтского еще маленьким ребенком и сохранила о нем приятное воспоминание, а его отношения с моей дочерью лишь укрепили это доброе отношение к нему; он терпеть не мог г-жу ди Сан Себастьяно, которая с лихвой платила ему тем же. Она с удовольствием очерняла его в глазах отца, а когда узнала, что он так хорошо справлялся со своими обязанностями во время его отсутствия, стала с сокрушенным видом без конца повторять, что все это прекрасно для будущего, но для отца такой способный шестнадцатилетний сын опасен.

— Теперь он захочет принимать участие во всем, и вы уже не будете повелителем.

— Ну, это мы еще посмотрим, — отвечал король.

Когда Виктор Амедей вернулся, он стал обращаться с принцем крайне холодно, нарочито отстраняя его от участия в заседаниях совета и запрещая министрам посвящать его в какие бы то ни было дела. Когда герцогиня-мать заговаривала с Виктором Амедеем о том, как должен радовать отца такой наследник, тот отвечал:

— Да, принц подает большие надежды, даже слишком большие, лучше бы он умерил свой пыл. Я, кажется, еще не достиг возраста отречения, умирать тоже не собираюсь, и, пока держу бразды правления в своих руках, временного заместителя мне занять нечем.

Эти слова были переданы юному принцу, уже испытавшему на себе ряд унижений и страдавшего от того, как отнесся к нему отец, который проявлял неслыханную холодность к сыну. Как все не по возрасту развитые дети, обладающие незаурядными умственными способностями, герцог Пьемонтский был слаб здоровьем. Когда у него началась небольшая лихорадка, на которую он пожаловался только своей сестре, не имевшей возможности поухаживать за ним, он стал меняться на глазах. Несмотря на то что он лишился расположения короля, двор окружил его трогательной заботой, что просто вывело Виктора Амедея из себя. Каким только оскорблениям не подвергал он сына, вплоть до того, что не разговаривал с ним при встрече и не отвечал, когда тот обращался к нему с обычными вопросами, которые принято задавать уважаемым и почитаемым людям.

Тем временем начался карнавал. Дамы не забыли о балах, которые давал принц предыдущей зимой, когда он был хозяином во дворце. Его попросили снова устроить такой бал. Принц не предполагал, что берет на себя слишком много, когда пообещал испросить у короля разрешения принять гостей у себя, и стоило ему заикнуться об этом, как ему отказали с беспримерной твердостью:

— Бал в ваших покоях, сударь, когда я нахожусь здесь и не даю балов! Вы намерены обрести подлинный вес при дворе и мните себя важной персоной, потому что в течение одного года под присмотром моих советников обладали видимостью власти. Запомните, что во дворце хозяин я, и, пока живу, вы здесь ничего собой не представляете, поняли? Вы всего-навсего первый из моих подданных и должны быть самым покорным, ибо мое право повелителя в отношении вас подкреплено моими правами отца. Поэтому не просите меня о том, чего я не желаю позволять, и примите к сведению: вам придется подчиняться мне еще долгие годы.

В течение трех месяцев, пока длилась эта тирания, принц ни разу не возразил королю, промолчал он и на этот раз: опустив голову, он низко поклонился и удалился к себе, где долго плакал вместе с сестрой.

— Это последний удар, — сказал он ей, — я от него не оправлюсь. Своей подозрительностью и суровостью отец ранил мое сердце; запомните, что я вам скажу: не пройдет и недели, как меня не будет в живых.

К вечеру принц слег в постель, у него начался сильный жар и ужасные боли; он никому ничего не сказал и никого не позвал к себе на помощь. Когда он проснулся или, вернее, когда проснулись окружающие, он не смог встать и попросил пригласить к себе королеву, герцогиню-мать и принцессу ди Кариньяно. Увидев всех трех у своей постели, он разрыдался и сказал им:

— Пришло время расстаться.

Судите сами, какие слезы, какую скорбь вызвали у них эти слова. К больному призвали врачей; они нашли, что недуг серьезен, и сочли необходимым сообщить об этом королю. Сначала Виктор Амедей не очень встревожился, заявив, что врачи ошибаются, а его сын только раздражен и обижен. Однако, выслушав их настойчивые уверения в обратном, он забеспокоился и бросился в покои герцога Пьемонтского, где собрался весь двор, встревоженный последними пугающими новостями. Госпожа ди Сан Себастьяно прибежала раньше короля и рыдала громче других.

Когда несчастный отец понял, что опасность вполне реальна, он ощутил угрызения совести, пытался как мог убедить сына, что раскаивается и любит его, заклинал выздороветь и уверял, что впредь принц будет под его началом участвовать во всех делах правления.

— Речь не об этом, дорогой отец, любите меня, и я постараюсь выжить, но, боюсь, уже слишком поздно.

Невозможно представить, в каком отчаянии был король, он готов был сделать все что угодно, лишь бы вернуть принца к жизни. Теперь Виктор Амедей не отходил от сына ни на минуту, забрасывал его подарками, окружил лаской, предлагал исполнить любые его желания, удовлетворить любые его капризы. Бедный юноша жаждал только любви отца — он был так долго лишен ее и теперь никак не мог ею насладиться.

Принц умер на шестой день болезни, и перед кончиной на душе у него было светло: его окружала семья, придворные, днем и ночью дежурившие в его покоях, толпы рыдающих людей стояли вокруг дворца, а в церквах люди молились за него Богу.

Эта смерть стала всенародной бедой, траур был всеобщим, но никто не горевал так, как отец, не без основания упрекавший себя в том, что его суровость стала причиной смерти принца, и тяжело переживавший кончину сына. Любовница короля была слишком искушенной женщиной, чтобы не выпутаться из щекотливого положения. Скорбь Виктора Амедея она использовала так же, как его свершения и победы. Ни герцогиня-мать, ни королева Мария Анна не смогли утешиться, оплакивая, как и король, принца; Виктор Амедей говорил им, что запирается в одиночестве, чтобы спокойно проливать слезы, но на самом деле он находился с г-жой ди Сан Себастьяно, которая, изображая скорбь, угрызения совести и сожаления, сумела пробудить в нем новый прилив доверия к ней. Маркиза беспрестанно упрекала себя, что плохо знала юного принца, что была к нему несправедлива, и королю, в конце концов, приходилось самому утешать ее. На мой взгляд, такое поведение — высшая степень хитрости, и я, признаться, никогда не подозревала, что такое бывает.

Едва король Сицилии пришел в себя от великого горя, как на него одно за другим свалились еще два столь же непоправимых несчастья. Сначала он потерял нашу очаровательную герцогиню Бургундскую, а затем очень скоро узнал о кончине королевы Испании, которую обожал и ее подданные и супруг, — она могла бы стать одной из самых прославленных в мире правительниц, если бы осталась жива.

V

Тем временем события развивались, а заодно менялись и судьбы людей.

Мой скромный Альберони, готовивший мне блюда с сыром и в свое время очень обхаживавший меня, чтобы заручиться покровительством и получить сан каноника, стал первым министром и хозяином Испании! В основном благодаря его усилиям был заключен второй брак короля Филиппа V, женившегося на Елизавете Фарнезе, дочери герцога Пармского, который был покровителем Альберони. Вместе с ней и через нее он стал руководить этим государем, не обладавшим никакими иными способностями, кроме чувственных, что позволяло королеве добиваться от него всего, чего ей хотелось, в зависимости от того, насколько близко сдвигались их кровати.

Прежде всего они порвали Утрехтский мирный договор и предательски овладели Сицилией, которая была не в состоянии оказать сопротивление захватчикам, будучи на таком большом расстоянии от своего повелителя и не имея возможности получить хоть какую-нибудь помощь. Ограбленный король тщетно взывал к Франции и другим державам, напоминая им об обещанных гарантиях; только император ответил ему действием, захватив Сицилию и оставив ее себе, остальные ограничивались обменом письмами до тех пор, пока не был заключен Лондонский договор, положивший начало Четверному союзу и в качестве возмещения ущерба отдававший Виктору Амедею Сардинию. Сардиния, разумеется, не стоила Сицилии, но у нового владения было одно преимущество — близкое расположение по отношению к Пьемонту, и герцогу Савойскому ничего другого не оставалось, как смириться, поменяв титулы и гербы.

Потеря Сицилии явилась новым ударом для Виктора Амедея: он вынашивал мечту об обретении всей Италии, а вместо этого стал свидетелем того, как император и Испания вновь прибрали ее к рукам, поделили, оставив ему лишь крохотный кусочек пирога.

Когда мир был прочно установлен, Виктор Амедей стал стремиться к иной славе — славе законодателя. Он обладал талантами во всех областях: прежде всего он упорядочил структуру военной службы, затем внутреннее управление королевством, занялся финансами, торговлей, правосудием, науками и искусствами, заключил конкордате папой, не упустил ни малейшей подробности в сфере управления своими объединенными государствами.

"Я хотел бы, — размышлял он в те времена, — чтобы все мои подданные говорили на одном языке, но насильно этого не добьешься, боюсь, что мое желание неосуществимо: савояры не забудут французский язык, и, пока они пользуются этой грамматикой, король Франции будет считать их отчасти своими подданными".

Предприняв и осуществив все намеченное, Виктор Амедей задумал насладиться отдыхом — об этом мечтают все беспокойные натуры, но стоит им обрести эту возможность, как они стремятся как можно скорее избавиться от праздности. Предполагая, что станет спокойно править своими владениями, он женил своего второго сына герцога д’Аоста, к которому после печальной кончины его брата перешел титул принца Пьемонтского. Несмотря на свои юные годы, герцог уже успел сочетаться вторым браком.

Его первая супруга, принцесса Баварская, умерла от родов спустя год после свадьбы; ребенок также не выжил. Герцог д’Аоста женился снова, на этот раз на родственнице моего дорогого друга принца Гессенского, представительнице рода Гессен-Рейнфельд-Ротенбургов. У нее родились дети — таким образом, наследование по прямой линии было обеспечено. Королева Мария Анна скончалась в 1728 году; она умерла молодой, так и не познав счастья; я очень жалела ее: она всегда была так добра и снисходительна ко мне!

Маркиза ди Сан Себастьяно уже давно лелеяла планы, как бы окончательно и безраздельно воцариться во дворце, однако не осмеливалась и мечтать о том, что Бог, тем не менее, послал ей: о возможности законного союза со своим повелителем.

Но, как только королева закрыла глаза, маркиза думала только об этом и соответственно повела натиск. Все ее разговоры преследовали одну цель. Она стала совсем иначе вести себя с королем и, следуя тактике, присущей всем коварным женщинам, которые стремятся узаконить предосудительные связи, стала суровой, щепетильной, заявила, что не может больше так жить, поскольку совесть постоянно мучает ее, а муки ада пугают неотступно; через секунду, охваченная страстью, маркиза вдруг уступала, расточала сокровища счастья, потом спохватывалась, воздвигая между своими порывами и любовником преграду в виде распятия и исповедника. Виктор Амедей, конечно, был уже не молод, но обладал нестареющим темпераментом, постоянно требовавшим удовлетворения. Госпожа ди Сан Себастьяно хорошо знала это, а примеры г-жи де Ментенон и королевы Испании Элизаветы Фарнезе вдохновляли ее.

Но напрасно пускала она в ход тысячу ухищрений: ей пришлось убедиться, что Виктор Амедей никогда не согласится посадить на трон одну из своих подданных; не имея возможности возвыситься до короля, она заставила его снизойти до нее. После зрелых размышлений маркиза совершила то, что, казалось, невозможно было осуществить: она решила вынудить самого ревностного из властелинов, самого честолюбивого из правителей, превыше всего ценившего свое могущество, расстаться со скипетром и с такой ловкостью взялась за дело, вложила столько нежности, выдумки, даже доброты в осуществление плана, сумела так расписать прелесть отречения и спокойствия, сменяющего бурную жизнь, удостоила таких высоких похвал Карла V, Казимира и Филиппа V, что внушила Виктору Амедею желание поступить так же, как они.

— Требуется, — говорила она, — огромное мужество и величие души, чтобы самому отказаться от власти, к которой все стремятся. Но судите сами, какой славой покрыли себя эти монархи своим отречением!

— И почти все раскаялись в нем!

— Вовсе нет. Спросите короля Казимира, не стал ли он счастливее с супругой маршала Лопиталя, нежели на польском троне.

Наконец она убедила Виктора Амедея, что отречение будет самым великолепным, самым необыкновенным его деянием, оно обеспечит ему возможность наслаждаться счастьем; но, уговаривая короля, маркиза делала вид, что всего лишь соглашается с его мнением, проникается его идеей: рабу нельзя было показывать цепь, иначе он мог взбунтоваться.

Добившись того, чего она желала, маркиза неожиданно умолкла и больше не говорила об отречении и ждала, когда сам король возобновит разговор, что он и сделал, как только ему перестал и докучать по этому поводу; в конце концов Виктор Амедей по собственному желанию покинул на три дня Турин и провел их в уединении на заново отстроенной вилле Риволи, которую он предпочитал всем другим. Когда он вернулся оттуда, его решение было уже принято.

Госпожа ди Сан Себастьяно трепетала в ожидании того, что ей предстояло узнать; она понимала: стоит ему решиться на что-то, отказаться от задуманного он никогда не захочет. Когда маркизу оповестили, что король возвратился и немедленно требует ее к себе, она трижды падала в обморок, прежде чем найти в себе мужество отправиться к нему. Когда ей опять доложили, что король с нетерпением ждет ее в своем кабинете, она с трудом добралась туда и вошла еле живая.

— О Боже, сударыня, как вы бледны! — взволновался король, увидев ее.

— Я и в самом деле очень больна, поэтому и не смогла немедленно исполнить приказание вашего величества; прошу извинить меня, если…

— Новость, которую я сейчас сообщу, должна утешить и исцелить вас, если вы меня по-прежнему любите. Решение принято, и оно бесповоротно: я отрекаюсь от трона.

— О государь, какой великий миг! Какая радость!

— Я отрекаюсь и удаляюсь от двора, а груз, который носил столько лет, перекладываю на плечи сына. Теперь я смогу немного насладиться спокойной жизнью, о которой так давно мечтал.

— Великие умы нуждаются в отрешенности.

Это банальное замечание, брошенное вскользь во время речи короля, осталось незамеченным. Виктор Амедей продолжал говорить и подошел, хотя его и не подталкивали к этому, — к самому важному для маркизы вопросу.

— Отважитесь ли вы отпустить меня одного, сударыня? Обретет ли в вас развенчанный король ту же преданную подругу, что была рядом с могущественным повелителем? А если бы я предложил вам вечный союз, если бы попросил вас принять мою руку и стать моей супругой, отвергли бы вы меня?

— О государь! — воскликнула она с таким волнением, будто лишилась дара речи, и преклонила колени якобы для того, чтобы поцеловать подол его камзола.

— Встаньте, сударыня, и обнимите меня, если вы согласны посвятить остаток своей жизни королю без короны и власти, если готовы удалиться вместе с ним от двора, отказавшись от удовольствий.

Понятно, что упрашивать маркизу не пришлось, и, опасаясь, как бы король не передумал, она стала ненавязчиво внушать ему, что обряд должен быть совершен как можно скорее.

Они обвенчались ночью в дворцовой часовне в присутствии необходимых свидетелей и к великой радости маркизы, чуть не задохнувшейся от волнения во время мессы, так что пришлось распустить шнуровку на ее платье.

На следующий день после бракосочетания, о котором никому не было известно, король пригласил к себе принца Пьемонтского и, приказав ему сесть, спросил, не испытывает ли он желания править.

— Да дарует Господь долгую жизнь вашему величеству! — с удивлением ответил молодой человек. — Я не хотел бы получить корону, оплаченную такой дорогой ценой.

— Но если бы вы могли надеть ее, не потеряв меня, согласились бы вы на это?

Принц помедлил, не зная, что и думать, затем невнятно что-то пробормотал.

— Успокойтесь, сын мой, все просто, когда желаешь чего-то искренне и понимаешь, как ничтожно все в этом мире. Вы станете королем: я отрекаюсь от трона.

— Возможно ли это, государь? И почему?.. Зачем покидать королевство, которое так сильно нуждается в вас для своего процветания?

Король подробно изложил все имеющиеся у него — или воображаемые им — доводы. Принц горячо опровергал их, не позволяя убедить себя ими, он даже бросился на колени перед отцом, умоляя его изменить решение.

— Нет, сын мой, нет, — повторял Виктор Амедей, — и ваши великодушные просьбы только подтверждают, что я избрал правильный путь. Вы станете королем.

Виктор Амедей не пожелал отнестись необдуманно к таким делам и послал члену совета Роберти приказ с требованием представить ему памятную записку о различных формах отречений, совершавшихся до него. Король остановился на церемониале, сопровождавшем отречение Карла V.

По этому случаю он пригласил в замок Риволи кавалеров ордена Благовещения, министров, председателей верховных судов — короче, всех вельмож, хотя никто, кроме принца Пьемонтского и маркиза дель Борго, не подозревал, о чем пойдет речь.

Приглашенные встали как обычно; когда все смолкли, король приказал маркизу зачитать акт, по которому Виктор Амедей отрекался от трона и вручал бразды правления Карлу Эммануилу, приказав всем своим подданным повиноваться только ему как их законному властелину. Этот документ был точной копией акта отречения Карла V и содержал те же мотивы; Виктор Амедей добавил только несколько трогательных фраз и похвал в адрес сына, превознося таланты и достоинства нового короля, на которого он перекладывал заботы о счастье его подданных.

Присутствующие стали удивленно переглядываться; кое-кто заплакал; другие предусмотрительно воздержались от этого.

Король спустился с трона и повел себя не так, как обычно, он был намного приветливее и любезнее с синьорами, советуя им быть столь же преданными сыну, как они были преданы отцу. Затем он перешел в сад, где собралась большая толпа людей, привлеченных сюда слухами о столь необычайном приеме и сгорающих от любопытства. Он со всеми поговорил, успокоил тех, кто казался напуганным, и удалился под возгласы сожаления и всеобщее благословение. Это произошло 3 сентября 1730 года, то есть не так давно, а события, о каких мне осталось рассказать, и вовсе свежи.

Король направился после этого в покои принцессы Пьемонтской; он привел к ней свою новую супругу и, держа ее за руку, представил принцессе.

— Дочь моя, — обратился он к ней, — перед вами женщина, которая согласилась пожертвовать собой ради меня, и я прошу вас оказывать ей и ее семье должное почтение.

Принцессе было известно все; она была очень любезна с маркизой, но не позволила ей перейти границу, разделяющую повелительницу и подданную, произнесла несколько изысканных, но вместе с тем ничего не значащих комплиментов в адрес маркизы и, по сути, не дала никаких обещаний на будущее. Все вместе они отправились на вечернюю службу в церковь капуцинов.

Во время молитвы за короля, священник умолк, не зная, чье имя он должен произнести.

И тогда Виктор Амедей громко воскликнул:

— Carolum Emmanuelem![20]

Тремя днями позже король снова собрал свою семью, пригласив и некоторых бывших советников. Когда они пришли, то увидели, что полевую руку от короля восседает разнаряженная и сияющая графиня ди Сан Себастьяно.

После того как все собрались, Виктор Амедей очень любезно сказал, что все могут сесть.

— Я уже не король, — добавил он, — а значит, в моих покоях церемониала больше не будет.

Затем, обернувшись к молодому королю и королеве, сидевшим с правой стороны от него, сказал:

— Я должен сообщить вашим величествам о принятом мною важном решении; я обязан сделать это также и для госпожи ди Спиньо, присутствующей здесь. Она теперь моя законная супруга перед Богом и людьми. Я купил для нее и передал в полное распоряжение — ее самой и ее родственников — маркграфство Спиньо, и впредь она будет носить это имя. За собой же я оставляю ренту в пятьдесят тысяч скудо; чтобы счастливо жить в Шамбери, куда я намерен удалиться, большего мне не надо.

— Но, государь, — в нетерпении перебил его новый король, — почему вы уезжаете так далеко? Почему не хотите остаться и помогать мне своими советами?

— Сын мой, высшая власть не терпит разделения. Я мог бы не одобрить то, что вы делаете, а это было бы нехорошо. Лучше уж не думать о делах правления. Мне бы очень не хотелось, чтобы мы расчувствовались, это недостойно людей королевского звания, призванных указывать путь другим, поэтому я прощаюсь с вами здесь, а также с вами, господа, так ревностно служившими мне. Больше я мае не увижу, потому что хочу жить один, но мои благие пожелания останутся с вами всегда. Мои кареты уже заложены, я уезжаю.

Конечно, не обошлось без возгласов сожаления и слез, но хладнокровие бывшего короля заставило присутствующих успокоиться. Виктора Амедея проводили до кареты.

Его выезд и свита были далеки от роскоши: одна упряжка, четыре лакея, камердинер и два повара. С улыбкой взглянув на свою скромную свиту, он сказал сыну:

— Этого вполне достаточно для провинциального дворянина.

Госпожа ди Спиньо не испытывала ни радости, ни удовлетворения: она не рассчитывала, что все зайдет так далеко, и жизнь в Савойе ее совсем не устраивала. Однако она постаралась ничем не выдать себя, у нее были свои планы, ведь, за исключением смерти, все поправимо.

Сначала они поселились в герцогском замке Шамбери, старом полуразрушенном здании, чрезвычайно неудобном для жилья. Когда маркиза вошла туда, сердце ее сжалось и, быть может, она пожалела о том, что сделала, но честолюбивые помыслы вновь овладели ею: эта женщина была не из тех, кто так легко расстается со своими надеждами.

Всю зиму они провели почти в полном одиночестве, Виктор Амедей после отречения зажил как настоящий мудрец, посвятив все свое время ученым занятиям и чтению; каждую неделю он получал по почте правительственный вестник, который Карл Эммануил присылал ему вместе со своими письмами. Виктор Амедей обсуждал их с женой и двумя-тремя лицами, ставшими друзьями семейства. Госпожа ди Спиньо изнывала от тоски. Она поддерживала связь со своими родственниками и с кое-кем из своих друзей, обдумывая то, что впоследствии и осуществила, но пока она никому не доверяла своих планов.

Бывшему королю было очень неуютно в старом замке, где давно никто не жил и где повсюду гуляли сквозняки.

— Я хочу привести в порядок замок, — сказал однажды Виктор Амедей, — здесь и в самом деле невозможно прожить еще одну зиму: я просто заболею.

— Приводить в порядок эти развалины! Неужели вы собираетесь делать это?.. Настоящее безумие, государь, — возразила маркиза, — вряд ли стены замка выдержат бремя тех затрат, на которые вы рассчитываете, и в скором времени нас будут окружать одни руины. Да и зачем проводить здесь зиму? Зачем упорствовать и жить вот так, вдали от всего, в окружении сов и пауков? Разве вы не вправе выбрать любое жилище из всех королевских владений в Пьемонте и вернуться туда, где самый подходящий климат для вашего здоровья?

— Все верно, но я вовсе не хочу этого и предпочитаю остаться здесь.

— Как вам будет угодно, сударь, но разве вы не видите, что в Турине дела идут совсем плохо с тех пор, как вас там больше нет?

Король вздохнул.

— И разве вам не придется давать отчет Всевышнему за то, что происходите вашими бедными подданными? — добавила г-жа ди Спиньо.

— О сударыня! Так мы зайдем слишком далеко, давайте сменим тему, будьте добры.

Но слово было брошено, и оно возымело действие. К тому же маркиза часто как бы случайно заводила те же разговоры и делала это с непринужденностью ловкой женщины, умеющей соизмерять желаемую дозу разговора с необходимостью помолчать.

Весной супруги отправились в имение, принадлежавшее маркизу Коста дю Виллару и расположенное в Сент-Альбане, неподалеку от Шамбери. Король очень скучал и, несмотря на труды, которые он взвалил на себя, не знал, чем занять время. Он стал приобретать земельные участки в окрестностях имения и возводить на них сооружения, за которыми собирался присматривать. Замечательно было то, что ему не приходилось ни за что платить, и, когда он поспешно уехал из имения, все расходы легли на плечи владельца.

Оба затворника наперебой зевали от скуки. Госпожа ди Спиньо не упускала случая завести старую песню, повторяя одно и то же без конца. Вскоре она обрела могущественного союзника, на которого вовсе не рассчитывала: короля внезапно поразил апоплексический удар, и случилось это именно в тот момент, когда, уступая настоятельным просьбам супруги, он уже начал строить планы возвращения короны.

Накануне того самого дня король сказал ей в конце долгой беседы:

— Память о том, что я сделал для страны, не может исчезнуть просто так, сударыня. Мои подданные будут счастливы вновь увидеть меня. Скромность моего сына, глубокое почтение к отцу — порука его послушания. Он вернет мне трон, который я ему отдал, а я полон решимости вскоре попросить его назад. Отречение было моей ошибкой: я не могу жить без тех забот, от которых хотел избавиться, и, если мне придется долго находиться в нынешнем состоянии, здоровье мое окончательно будет подорвано, ибо праздность убивает меня.

Ночью с ним случился удар, едва не унесший его в могилу и оставивший следы не только на лице, которое совсем перекосилось, но и во всем организме, который заметно ослабел. Госпожа ди Спиньо немедленно отослала письмо Карлу Эммануилу, сообщив ему о несчастье, постигшем его отца. Случилось это в феврале, когда переход через горы был опасен для экипажей. Придя в себя, Виктор Амедей узнал, что послали за его сыном; он написал собственноручно, что запрещает ему отправляться в путь в такое холодное время года, уверял, что чувствует себя лучше и что ему не грозит никакая опасность.

Возможно, молодой король не очень расстроился, узнав, что ему придется остаться в Турине; как бы то ни было, он прислал Виктору Амедею преисполненное почтительного уважения письмо, в котором говорилось, что он с сожалением подчиняется воле отца и короля и теперь не станет наносить ему визит, поскольку его появление было бы не совсем приятно отцу, но с наступлением хорошей погоды он немедленно отправится к нему, чтобы выразить ему свое почтение. Далее Карл Эммануил писал о том, что, если его величеству воздух Пьемонта подходит больше, чем воздух Савойи, он отдаст в его распоряжение любую резиденцию, какую бы тот ни выбрал.

Королю письмо явно понравилось, и он сказал г-же ди Спиньо:

— Вот видите, мой сын сделает все, что я захочу.

Наступила весна; с ее приходом растаяли снега и дороги опять стали пригодными для проезда. Король и королева отправились в путь, чтобы исполнить свой долг по отношению к отцу. Они заметили, как он изменился, как погрустнел, и поняли, что Виктор Амедей принял решение отобрать у них корону, ибо их принимали довольно холодно. В довершение всего, когда прибыла королева, г-жа ди Спиньо приказала принести для себя такое же кресло, как у ее величества, и села в него так, будто они были совершенно равны. Карл Эммануил нахмурил брови, а королева была так оскорблена, что визит был значительно сокращен.

Так уж случилось, что я косвенно повлияла на развитие дальнейших событий, помешавших осуществлению планов короля. Подобно г-ну Журдену, не подозревавшему, что он говорит прозой, я, разумеется, и не догадывалась об этом.

Моя дочь часто писала отцу (она поселилась с мужем в Париже), но с некоторых пор не получала ответных писем или получала их очень редко. Мы были обеспокоены его молчанием и пытались найти способ положить этому конец. Добрый кюре Пети, как уже говорилось, удалился в Шамбери. Я, разумеется, подумала о том, чтобы обратиться к нему, но он был в таком преклонном возрасте, что это не оставляло никакой надежды на содействие с его стороны. Тогда мне пришла в голову мысль прибегнуть к помощи малыша Мишона: он был бы рад оказать нам услугу.

Он часто навещал своего бывшего господина; лицо и поведение Мишона почти не изменились, он выглядел таким юным, что с ним по-прежнему обращались как с ребенком. Отъезд г-на Пети и мое бегство внушили ему неприязнь к Турину; он добивался прихода Сент-Омбр, расположенного рядом с Шамбери, и очень надеялся получить его, чего и в самом деле добился в прошлом году. Герцогский замок был доступен для посетителей; я написала Мишону, чтобы он воспользовался этим обстоятельством, отправился туда, не испрашивая аудиенции, в которой ему, вероятно, отказали бы, и попытался проникнуть к королю, но так, чтобы маркиза этого не заметила, поскольку иначе она сделала бы все, чтобы удалить его из замка. Мишон был сообразителен и очень предан нам, поэтому я не сомневалась, что мы можем положиться на него.

Он получил мое письмо, отправился в Шамбери, посоветовался с кюре, без которого никогда ничего не предпринимал, и вместе с ним разработал план. Пришлось дождаться отъезда молодого короля, который надолго не задержался; теперь осуществить замысел стало значительно легче. Договорившись обо всем с кюре, Мишон в один прекрасный вечер оделся и причесался особенно тщательно, как придворный аббат, и, искренне веря в силу своего красноречия, появился в замке как раз в то время, когда король и маркиза ди Спиньо ушли на прогулку. Он смешался с толпой любопытных, которые в отсутствие хозяев посещали замок, разглядывал то, что его вовсе не интересовало, и искал местечко, где бы спрятаться, чтобы в подходящую минуту предстать перед королем.

Посетители вошли в спальню; им показывали портреты, картины и старинные диковины, большим любителем которых был Виктор Амедей. Мишон не обращал на все это внимания, он заглядывал в укромные уголки и наконец заметил портьеру, прикрывавшую нечто вроде шкафа в нише, — более подходящего места, как показалось ему, было не найти; недолго думая, Мишон спрятался за портьеру. В ту же секунду прибежали растерянные слуги и закричали посетителям:

— Уходите! Скорее уходите отсюда! Его величество и госпожа маркиза возвращаются раньше, чем обычно, поторопитесь!

Посетителей почти что вытолкали из замка, но никто не вспомнил о Мишоне, уже сожалевшем о том, что он спрятался здесь, и не смевшем выйти из опасения, что его примут за вора, попытавшегося скрыть свое присутствие. Он был очень смущен, мечтал оказаться где-нибудь подальше отсюда, но это было еще не все! Король и маркиза вошли, закрыли дверь и сели около его тайного убежища.

— Неужели вы отступили бы, — произнес Виктор Амедей, — если бы речь зашла о решительном шаге?

— Совсем напротив, я считаю, что вам остается одно: выехать завтра же и обогнать его. В дороге он развлекается, наслаждается видами; вы же, напротив, должны гнать во весь опор и прибыть в Турин до того, как он заподозрит, что вы уехали; созовите министров, продиктуйте им свои распоряжения, объявите о вашем твердом намерении возвратить корону, а когда он прибудет, то будет принят вами как первый из подданных! Вам известны его слабости, его почтение к отцу, он даже шепотом слова не скажет, и если вы захотите, то одержите над ним верх.

— Вы правы, так несомненно и будет, мой сын не дорожит властью, он мягок и учтив, предпочитает покой, и, если я выражу желание вернуть мне скипетр, оставленный ему мною, он, возможно, сам отдаст его мне и не придется вынуждать его к этому, прибегая к хитрости.

— А его супруга? Как вы думаете, согласится ли она принять в качестве королевы и повелительницы ту, что была служанкой в доме ее свекрови и у нее самой? Вы верите в это, государь?

— Нет, она слишком горда, и это будет трудной задачей, но моя твердая воля окажется сильнее всего. Итак, решено, мы уезжаем завтра, помчимся как ветер и налетим как ураган. О! Какой шум поднимется в Европе!

— Да, Европа полагает, что вы ушли с арены; Европа видела, как бразды государственного правления, которые вы удерживали твердой рукой, перешли в неопытные руки. Вы стояли во главе советов, а Карл Эммануил стал худшим из монархов, ваши подданные страдают от этого и на ваше королевство скоро нападут, его снова расчленят. То, что вам предстоит, — это исполнение вашего долга.

— Главное, чтобы никто ни о чем не догадался: если нас опередят, все пропало. Пойдемте же к проповеди, о которой ни вы, ни я не сможем думать, за что я прошу прощения у Бога! Отдавайте ваши распоряжения тайно, а лучше не делайте этого совсем: завтра, во время нашей обычной прогулки, мы уедем, направимся прямо в Турин на перекладных, как простые люди. Нам придется под каким-нибудь предлогом взять с собой двух ваших служанок и моих камердинеров, но ни одного сундука — с деньгами везде можно получить все необходимое. Я считаю, что нам не нужно никаких сборов, ведь достаточно и тени подозрения, чтобы все открылось, поэтому не будем ничего менять в наших привычках.

В это мгновение раздался звон колокола со стороны часовни, появился какой-то синьор и сказал, что их величеств ждут к проповеди — назвать так маркизу в узком кругу было, разумеется, откровенной лестью. При большом скоплении людей и во время церемоний Виктор Амедей не потерпел бы этого, по крайней мере тогда.

Наконец они ушли; Мишон затаил дыхание. Он прислушивался к их шагам, пока они были слышны, затем вышел, ни жив ни мертв, ибо стал обладателем очень опасной государственной тайны и совершенно не знал, что с этим делать.

Как и все мои друзья, Мишон терпеть не мог г-жу ди Спиньо, которая, после своего замужества особенно, с таким высокомерием относилась ко мне, что простить ей это было никак невозможно. Славный малый горел желанием разрушить ее планы и, кроме того, предвидел огромные несчастья для своей страны; он чувствовал, что навалившееся на него бремя превышает его силы, и стал думать только о том, как бы поскорее ускользнуть, а затем, добравшись до г-на Пети, рассказать ему обо всем.

Мишон всегда был чрезвычайно хитроумным и очень ловким. Он сумел выйти из замка незамеченным, самостоятельно отыскав проходы, позволившие ему в скором времени выбраться наружу; однако, на всякий случай завязав какой-то разговор, он будто из простого любопытства поинтересовался, где сейчас находится Карл Эммануил. Ему сообщили, что король остановился в Эвьяне, — эта предусмотрительность Мишона оказалась очень полезной.

От страха, который бедный аббат пережил и все еще ощущал, он разволновался так, что кровь застыла у него в жилах. Не переводя дыхания, он побежал к своему бывшему покровителю и все рассказал ему.

— О Боже, — воскликнул добрый кюре, — неужели подобное несчастье обрушится на королевство?! У вас нет иного выхода, дитя мое: отправляйтесь сей же час, сию же минуту в Эвьян и расскажите королю Карлу то, что вы слышали. И как смогла честолюбивая женщина до такой степени смутить твердый и могучий дух короля Виктора? Воистину, в очередной раз я с удивлением наблюдаю, куда заводят людей страсти… Но отправляйтесь же, отправляйтесь в дорогу!

Мишон собрался духом и выехал с такой поспешностью, что даже забыл поесть.

Он прибыл в Эвьян в то время, когда все готовились к празднику, который устраивала королева. Ему категорически не позволили встретиться с королем, и Пьемонт мог оказаться на краю гибели, если бы Мишону случайно не встретился один из старших офицеров королевской гвардии. Настойчивость аббата и перекошенные черты его лица заставили офицера задуматься: он сообщил о нем Карлу Эммануилу, и король пожелал немедленно принять назойливого посетителя.

Мишона пригласили войти. Он бросился в ноги королю, с трудом обретя дар речи и заранее моля о пощаде за то, что должен сообщить ему о священной особе его величества Виктора Амедея, после чего дословно пересказал королю все, что ему удалось услышать.

Король Карл был так поражен, что, не сдерживая восклицаний, стал задавать Мишону тысячу самых разных и противоречивых вопросов, чтобы проверить, не собьется ли тот, и в конце концов на все лады стал повторять, что это невозможно и что аббат ошибается.

Мишон стоял на своем и поклялся на Евангелии. Его от души поблагодарили и заверили, что не забудут о нем никогда. Тем не менее аббата до сих пор не наградили, да и не наградят: в первое время у короля Карла были другие заботы, а потом он не захотел и слушать о Мишоне. Получается, что бедняжка-аббат оказал бескорыстную услугу. Так часто ведут себя сильные мира сего, если тот, кто оказал им услугу, не сумел воспользоваться минутой, когда они нуждались в нем.

Праздник, однако, не был отменен, королева устроила его, несмотря ни на что. Король уехал верхом через час после состоявшегося разговора. Его сопровождала группа верных и надежных людей, даже не подозревавших о том, что происходит.

Карл Эммануил оставил позади Малый Сен-Бернар и помчался так стремительно, что въехал в Турин почти в то самое время, когда его отец прибыл в замок Риволи, где он намеревался отдохнуть несколько часов до того, как настанет момент испытать судьбу, ведь он был уверен, что молодого короля еще нет в городе.

С холмов Авильяны до Виктора Амедея донесся пушечный выстрел, возвещающий о прибытии Карла Эммануила в столицу.

— О! Все потеряно, — сказал он г-же ди Спиньо, — мы приехали слишком поздно.

VI

Выходка не удалась, и надежды на успех не осталось. Виктор Амедей и г-жа ди Спиньо печалились всю ночь, придумывая способы поправить то, что считали своей ошибкой и что в действительности было лишь игрой случая, но так ничего и не придумали. Они готовы были к расспросам, к тому, что их приезд вызовет удивление, однако не предполагали, что их в чем-то заподозрили, ведь они рассчитывали на то, что их план не из тех, которые можно разгадать, и были уверены, что тайна сохранена, поскольку она не была доверена даже самым преданным слугам.

Карл Эммануил приехал к отцу чуть свет. Большой радости по поводу его столь скорого и неожиданного приезда он не выразил.

— Условия жизни в Шамбери оказались для меня слишком тяжелыми, мне стало тесно в тамошнем донжоне, да и воздух Савойи не пошел мне на пользу, — сказал Виктор Амедей, — я подумал, что у меня может случиться новый удар… И испугался.

— Испугались? Вы, отец?

— Когда стареешь, становишься слабее духом; к тому же я счастлив, а такое привязывает к жизни.

— Я это понимаю, и мы тоже очень дорожим вашей жизнью, государь, поэтому я не позволю вам больше уезжать далеко, и, если ваше величество согласится, замок Монкальери будет немедленно готов, чтобы принять вас.

Это был вежливый способ удалить его; Виктор Амедей до крови прикусил губы и ничего не ответил.

Беседа прошла очень холодно; отец и сын расстались, твердо зная, что теперь они будут встречаться крайне редко и не станут испытывать особого желания видеться друг с другом.

Старый король и в самом деле отправился в Монкальери и с раздражением, даже неприязнью принимал там придворных, порицая все, что делалось в стране со времени его отъезда, и не скрывая своего разочарования. Он попытался прощупать настроение людей, приходивших к нему, особенно своих бывших министров и советников. Никто не понял или не захотел понять его; к нему обращались со словами сожаления, но чаще ограничивались воспоминаниями, ибо сожаления о прошлом могли пагубно отразиться на их настоящем; что же касается надежд на его возвращение, об этом никто и не помышлял.

Понимая, что ему необходимо высказаться открыто, иначе никто не встанет на его сторону, Виктор Амедей решился на этот шаг без промедления — таково свойство всех гордых натур, переживших унижение.

Он вызвал к себе маркиза дель Борго и не отпускал его, пока не разъехались все другие придворные.

Госпожа ди Спиньо очень хотела присутствовать при их разговоре, но король, не знаю почему, не пожелал этого и попросил ее удалиться.

— Сударь, — обратился Виктор Амедей к маркизу, как только они остались одни, — я послал за вами, поскольку рассчитываю предпринять одно довольно необычное дело.

— Я, как всегда, к услугам вашего величества, — ответил дель Борго.

— Праздность — совсем неподходящее состояние для такого человека, как я, сударь, — продолжал король, — мне скучна моя нынешняя жизнь, и я решил изменить положение.

— Каким образом, ваше величество?..

— Я попытался уйти на покой: он меня не устраивает; к тому же, с тех пор как я больше ни во что не вмешиваюсь, дела идут плохо. Поэтому прошу вас, а если надо, то и приказываю вернуть мне мой акт отречения: я считаю его недействительным.

— Но, государь, король Карл… — пробормотал министр, испугавшийся столь чудовищного намерения.

— Король Карл снова станет принцем Пьемонтским, как раньше, а возможно, сохранит и свой нынешний титул, если он им дорожит: между нами не возникнет разногласия из-за этого. Вам же я поручаю объявить ему мою волю, против которой, я полагаю, он не будет восставать; Карл Эммануил слишком хорошо знает, чем он обязан мне и кто я есть.

— Ваше величество!..

— Вы принесете мне этот акт, слышите, сударь! Я вижу, что вы, мой старый слуга, довольно прохладно отнеслись к этой новости, хотя должны бы были преисполниться радостью. Неужели я ошибся, понадеявшись на вас?

— Государь, вы и ваш славный род можете рассчитывать на меня до моего последнего вздоха.

— Хорошо, — сухо произнес Виктор Амедей, — побеседуйте же с моим сыном и привезите мне этот документ.

Дель Борго удалился в крайнем смятении. Старый король был взволнован не менее его и уже раскаивался в своем поступке, жалел, что поговорил с человеком, в котором был теперь недостаточно уверен; он размышлял также о том, что перспектива расстаться с властью, пожалуй, не приведет сына в восторг и что на его месте он сам отказался бы от подобного предложения, отомстив тем, кто осмелился его сделать.

Виктор Амедей в лихорадочном состоянии ходил по комнате, продумывая разные варианты, чтобы предотвратить неизбежную бурю. Маркиза разделяла его опасения; так они жаловались друг другу, пока в полночь он неожиданно не решил вернуться к первоначальному плану, насколько это было возможно, и попытать счастья.

— Никакого промедления, никаких посредников и полумер, сударыня! — воскликнул он. — Все решится сегодня же ночью. За мной — сила, право и отвага. Кто же остановит меня? Я немедленно отправляюсь в крепость Турина; комендант Сан Ремо обязан мне всем, он откроет ворота, солдаты гарнизона знают и любят меня и, вполне естественно, встанут на мою сторону, а завтра, до того как все проснутся, я уже буду хозяином города и всей страны, поскольку эта крепость, важнейший пункт, от которого все зависит, будет моей.

— Великолепно задумано, — одобрила маркиза, — вы правы, но поторопитесь же и не берите с собой многочисленную свиту, иначе господин де Сан Ремо, несгибаемый воин, может не пропустить вас.

Тут же были отданы необходимые приказы, Виктор Амедей взял с собой только одного адъютанта, нежно поцеловал рыдающую маркизу, затем сел в седло и поскакал.

В пути все было тихо, и обошлось без происшествий. Подъехав к запасным воротам крепости, адъютант постучал в них и велел передать барону де Сан Ремо приказ Виктора Амедея, требующего тотчас пропустить его.

Барон поспешно спустился, подошел к окошечку в воротах, почтительно поздоровался со своим прежним повелителем, но с твердостью, в которой ощущалось недовольство, заявил, что не откроет ворот без письменного приказа короля Карла Эммануила, ибо по долгу службы обязан немедленно сообщить ему о столь странном требовании.

— Но это невозможно, Сан Ремо! Вспомните, что я сделал для вас. И вы смеете отказать мне в таком простом деле и не впустите меня в крепость, которая принадлежит мне! В конце концов, ведь я ее хозяин.

— Государь, вы приводите меня в отчаяние: я знаю, чем обязан вам, и никогда этого не забуду, но ничто не заставит меня нарушить мой долг, ибо я дал клятву и сдержу ее, так что никто не войдет в крепость без письменного приказа его величества.

После такого определенного ответа Виктору Амедею оставалось лишь удалиться, но в какой ярости он это сделал!

— О! — сказал он г-же ди Спиньо. — Что за дурацкое желание побудило меня отказаться от власти!

А в это время дель Борго уже потребовал разбудить короля и во всех подробностях рассказал ему о той сцене, что разыгралась в Монкальери; к величайшему удивлению маркиза, король вовсе не удивился, он лишь приказал дель Борго послать за членами совета, чтобы, не теряя времени, обсудить с ними дальнейшие действия.

Приказ был исполнен, и в скором времени три государственных министра, архиепископ Турина, канцлер и другие вельможи поспешили во дворец.

Король изложил им, что произошло, и попросил собравшихся вокруг него синьоров помочь ему своим просвещенным мнением. Остолбенев от поразившей всех новости, придворные хранили молчание, но лишь до тех пор, пока архиепископ не взял слово и не выразил в весьма пространной речи крайнего удивления по поводу того, что он услышал. Он сказал, что прежний король теперь не может отказаться от своего отречения и подтвердил право молодого властелина на сохранение короны, которую его отец вручил ему по собственной воле; затем архиепископ добавил, что по чести и совести Карлу Эммануилу не позволительно отказываться от власти, ибо он принадлежит теперь своим подданным и слугам.

Весь совет поддержал мнение человека, столь прославленного своими добродетелями и знаниями.

Обсуждение, однако, продолжалось, как вдруг появился посланец от барона де Сан Ремо, рассказавший о предпринятой Виктором Амедеем попытке проникнуть в крепость.

Этот дерзкий шаг открыл молодому королю, на что способен его отец и насколько еще ему следует остерегаться его. Члены совета, хорошо знавшие нрав Виктора Амедея, опасались его еще больше: в случае успеха он, конечно, отомстит им за возникшие на его пути препятствия, теперь им надо было защищать не только короля и страну, но и самих себя.

Маркиз дель Борго первым осмелился произнести слова, заставившие Карла Эммануила содрогнуться всем сердцем.

— Есть только одна мера, — сказал маркиз, — и, как бы тяжела она ни была для сыновней преданности вашего величества, колебаться нельзя ни секунды: король Виктор Амедей должен быть взят под стражу.

— Сударь, — прервал его Карл Эммануил, — это мой отец, и он король.

— Это бунтовщик, государь! К несчастью, мы не можем назвать его иным именем; я повторяю, надо арестовать его.

— Я никогда не смогу на это согласиться.

— Признаю, ваше величество, — начал настаивать архиепископ, — что это тяжкая необходимость, и понимаю, как глубоко она ранит ваше сердце, государь, но интересы подданных превыше всего, нужно подчиниться…

Карл Эммануил долго сопротивлялся, согласие пришлось вырывать у него чуть ли не силой, и он скорее сдался, чем добровольно принял предложение; но когда ему принесли перо, чтобы подписать приказ, он отбросил его.

— Я не могу ничего подписывать, достаточно того, что я сказал.

— Ни один из ваших подданных, государь, не осмелится поднять руку на короля Виктора Амедея без приказа, подписанного рукой вашего величества.

— Как это поднять руку? Я категорически запрещаю дотрагиваться до него и требую, чтобы ему оказывали такие же почести и знаки уважения, как и мне.

— А если он станет сопротивляться, что более чем вероятно?..

— Заставьте его подчиниться, но обращайтесь с ним с той почтительностью, какая полагается моему отцу, слышите, господа? Вы мне за это ответите! — приказал Карл Эммануил.

— Подпишите же, ваше величество… — вновь предложил ему маркиз д’Ормеа, подавая ему перо.

— Я не могу, не могу…

Рука короля дрожала так, что он действительно не мог вывести буквы; глаза его наполнились слезами.

— Господа, это же мой отец! — повторял он без конца.

Наконец, после очередных уговоров, он поставил подпись, но маркизу д’Ормеа пришлось ему помочь.

Получив приказ, члены совета удалились, чтобы ускорить его исполнение.

VII

Маркизу д’Ормеа было поручено возглавить исполнение этой задачи, что и было им сделано с огромным рвением, потому что, как и другие, он понимал: если Карл Эммануил проявит слабость — они погибли.

Вызвали солдат, якобы для того, чтобы пополнить казармы Турина, и в ночь с 27 на 28 сентября маркиз в полной тишине окружил замок Монкальери. Он с большим отрядом занял малую лестницу, ведущую в покои короля, а в это время граф делла Пероса поднимался по главной лестнице и, выламывая двери, захватывал слуг.

Граф решительно ворвался в комнату, где спали король с маркизой; услышав шум, маркиза соскочила с кровати и бросилась в кабинет, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Поскольку на совете было прямо объявлено, что именно она виновна во всем случившемся, и не предусматривалось, что с ней надо обходиться так же бережно, как с бывшим королем, за маркизой погнались без всякого стеснения. Супругу Виктора Амедея схватили в ту минуту, когда она открывала дверь, чтобы сбежать, и, невзирая на ее крики и сопротивление, увели, посадили в карету и в сопровождении пятидесяти драгунов отвезли в замок Чева, под очень тщательную охрану.

Эта операция, как бы важна она ни была, оказалась не самой трудной. Старый король, совершенно не слышавший весь этот шум, по своему обыкновению спал таким глубоким сном, что почти напугал тех, кто не привык видеть его в таком состоянии. Будить его, чтобы сообщить о том, что его ждет, было жестоко, но, тем не менее, необходимо.

Кавалер де Соларо начал с того, что предусмотрительно потянулся за шпагой короля, лежавшей на столике, а граф делла Пероса раздвинул занавески и приступил к выполнению своей тяжелой обязанности. Не осмеливаясь дотронуться до монарха, он несколько раз позвал его, но напрасно; тогда, увидев, что разбудить короля не удается, он решился и, взяв за руку, довольно сильно встряхнул его.

— Государь! Ваше величество!

Никакого ответа.

— Государь! Проснитесь же, ваше величество!

Так продолжалось четверть часа. И тогда, поскольку пробуждение грозило затянуться, кавалер де Соларо приказал выстрелить во дворе из аркебузы, предположив, что привычные звуки сражения разбудит старого солдата; так и случилось.

Виктор Амедей резко приподнялся на кровати, протер глаза и спросил:

— Что такое? Чего от меня хотят? Где маркиза?

Вместо ответа, граф делла Пероса низко поклонился и показал ему приказ короля.

— Прочтите мне это, сударь, я ничего не вижу.

— Государь!.. Дело в том…

— Что происходит, в конце концов? — перебил его Виктор Амедей, начинавший терять терпение. — Где госпожа ди Спиньо? По какому праву ко мне врываются в такой час, хотя я никого не вызывал? Отвечайте же, сударь, отвечайте!

— Да простит меня ваше величество, но я вынужден подчиниться приказу. Госпожа маркиза находится и настоящее время на пути к замку Чева.

— Быть того не может! Да знаете ли вы, что это преступление против монаршей особы? Я пока еще король, сударь, и вы наносите мне оскорбление, посягнув на самое дорогое для меня. Сейчас же верните сюда маркизу, слышите? Только бы ей не причинили вреда, но, если она пожалуется на малейшее оскорбление, вы заплатите за это головой!

— Простите, государь, простите, но это еще не все.

— Сначала возвратите маркизу, а затем я выслушаю вас.

— Госпожа маркиза не вернется, а вы, ваше величество, соблаговолите встать поскорее.

— Зачем?

— Чтобы последовать за мной.

— И куда, разрешите узнать?

— Если ваше величество соблаговолит прочесть этот приказ…

— Приказ, подписанный моим сыном… о моем аресте! Не может быть! Арестовать меня, короля!

Виктор Амедей впал в такую ярость, что по своему неистовству оно напоминало безумие: крики, проклятия, страшные угрозы, которые он обрушил на присутствующих, бросали в дрожь самых смелых из них. Король молил Бога, святых, дьявола и все потусторонние силы, призывая проклятие Неба на голову неблагодарного сына и тех трусов, которые помогали ему в отцеубийстве. Если бы у него было оружие, он несомненно убил бы кого-то из своих противников.

Они же переглядывались в замешательстве, поскольку конца этим криками не было видно, а он был необходим.

Граф делла Пероса еще раз попросил короля одеться.

— Я не стану одеваться, — воскликнул король, — и горе тому из вас, кто первым дотронется до меня!

Офицеры посовещались несколько минут и не без некоторого колебания, разумеется, поскольку им было запрещено применять насилие, решили завернуть короля в покрывала и в таком виде отнести в карету, ожидавшую его во дворе.

Виктор Амедей отбивался изо всех сил; наконец его крепко связали и усмирили.

Офицеры подняли его и пронесли между двумя рядами солдат. При виде старого короля, которого они знали и любили, солдаты стали перешептываться. Такое обращение с их бывшим повелителем, хотя им было неизвестно, почему происходит такое, казалось им необъяснимым и позорным.

— Этого нельзя терпеть, — чуть ли не во весь голос заявили самые старые из них. — Виктор Амедей был нашим генералом, и мы не допустим, чтобы с ним так поступали.

— Молчать, именем короля и под страхом смерти! — воскликнул граф делла Пероса.

Все замолчали, но взгляды были красноречивее слов: те, кто нес старика, ускорили шаг. Во дворе Виктор Амедей заметил солдат того полка, что прошел с ним нее войны; узнав их, он хотел обратиться к ним, но барабанный бой тут же заглушил его голос.

Не без труда его поместили в карете, не развернув покрывал, что вновь вызвало ропот солдат и чуть не привело к бунту, усмирить который удалось лишь магическими словами:

— Такова воля короля!

Граф делла Пероса и кавалер де Соларо попросили у Виктора Амедея разрешение сесть рядом с ним в карете. Услышав это, старый король снова впал в ярость:

— Вон отсюда, палачи! Чтоб я вас больше не видел! Глядя на вас, я умру от злости.

Пероса и Соларо сели на лошадей и поскакали по обе стороны кареты; эскорт составляли шестьсот человек; кавалькада направилась к замку Риволи, готовому принять пленного короля. На окнах замка даже установили решетки, что было крайне необходимо, ибо Виктор Амедей никак не мог успокоиться: приступы ярости у него не прекращались.

Пришлось также отобрать у него все письменные принадлежности, а также оружие; если бы такая предосторожность не была принята, он мог бы, нанося удары окружающим, поранить самого себя, и его стоны, которые слышались бы извне, способны были вызвать опасное недовольство народа.

Ему запретили всякое общение; тем, кто его охранял, не разрешали разговаривать с ним: когда король спрашивал о чем-нибудь, велено было кланяться, не отвечая ему.

Бедный старый король! Мой возлюбленный в молодые годы! Я помню его таким гордым, великим, внушающим страх! О! Какой бесконечной печалью наполняется моя душа, какая боль удручает мое сердце!

Что за обращение! В кого его превратили? Он стал похож на льва, с возрастом утратившего былую силу и изнуряющего себя бесплодными попытками сопротивляться. Я не могла писать об этом, не страдая жестоко, но как бы то ни было, таковы великие уроки истории, и именно об этом я должна рассказать, чтобы мой труд не оказался неполноценным и бесполезным. Я не собираюсь обвинять короля Карла, знаю, что он действовал исходя из чувства долга по отношению к своим подданным, но он должен был плакать кровавыми слезами, ибо, повторяю, то была суровая необходимость.

Безудержная ярость, неистовое возбуждение пленника улеглись через несколько недель. Он стал мрачен и молчалив, он был подавлен, почти уничтожен. Нескольким из его бывших приближенных позволили навестить старого короля; они нашли его совершенно спокойным, но погруженным в такую печаль, которую ничто не могло развеять. Его стариннейший друг князь делла Цистерна первым поспешил к нему: король был счастлив видеть его, но это продлилось не более четверти часа, после чего он впал в прежнее оцепенение.

— Вам что-нибудь нужно, государь? — спросил его князь. — Мне поручено передать, что вам нив чем не будет отказа.

— Какое великодушие, — заметил Виктор Амедей, горько усмехнувшись.

— Не нужны ли вам какие-нибудь книги? Я принесу их вам.

— Да, доставьте сюда мои книги, чтобы я мог забыться, читая их… Однако и там я тоже встречусь с неблагодарными людьми, с сыном-отцеубийцей… О друг мой, я так несчастен!..

Князь делла Цистерна попытался пролить целительный бальзам дружбы на разбитое сердце короля, но это было бесполезно.

— Вы ничего больше не желаете? — спросил он перед уходом.

— Я желаю то, что мне не дадут, бессмысленно говорить об этом.

— Меня заверили определенно, что вам ни в чем не откажут, государь, ни в чем на свете, просите же!

— Меня разлучили с одним человеком… только эта женщина может помочь мне перенести мои беды, одна она по-настоящему предана мне, но вернут ли мне ее?

— Да, государь, хотя именно эта женщина — виновница всего того, что случилось с вашим величеством, в ней причина несчастий, обрушившихся на ваш славный род.

— Не обвиняйте ее, сударь, неужели вы меня не знаете? С каких это пор у Виктора Амедея нет собственной воли? С каких это пор он позволяет управлять собой женщине, которую к тому же обвиняют в том, что она плохо справилась с этим? Нет, сударь, то, что я сделал, было совершено мною одним, ничьих советов я не слушал и сделал это потому, что сам так хотел, потому, что это было справедливо и в интересах всех; если бы мой сын не поддался глупому тщеславию своей супруги, он без колебаний вернул бы мне корону, ведь я по-прежнему еще в состоянии ее носить.

Увы! Бедный король! Он не знал, что всем дворам было передано официальное сообщение о том, что он сошел с ума; он не знал, что от имени его внука, Людовика XV, были предприняты попытки, правда безуспешные, возражать против варварского обращения, которому подвергали пленника.

Виктор Амедей сумасшедший! Такой всеобъемлющий и такой бесспорный гений! Человек необыкновенно гордый, просвещенный, блестящий! Вот они, людские невзгоды!

К нему привезли г-жу ди Спиньо, но она была довольна лишь наполовину: тюрьма вовсе не устраивала ее.

Увидев маркизу, старый король, рыдая, бросился в ее объятия.

— О дорогая моя, у меня остались только вы, — сказал он ей.

Однако великим счастьем г-жа ди Спиньо его не одарила — напротив, она стала сварливой, неприятной, особенно после того, как ей запретили разыгрывать из себя королеву и требовать, чтобы ее называли "ваше величество".

Погружаясь в полное одиночество, в беспросветную печаль, Виктор Амедей, отрезанный от мира, притесняемый со всех сторон, стал чрезмерно набожным, соблюдал все религиозные обряды, не пренебрегая самыми незначительными, и требовал того же от своей подруги, чему она подчинялась лишь с ворчанием. Аббат, не имевший ничего общего с моим маленьким Мишоном, превратил этого великого гения в своего рода монаха, с утра до вечера нашептывал ему молитвы, и за несколько месяцев Виктор Амедей превратился в собственную тень.

Упомянув маленького Мишона, я забыла добавить, что после того славного приключения он заболел странной болезнью, от которой чуть не умер и до сих пор не оправился.

Мишон раздулся и стал красным как рак; от пережитого страха его кровь сделалась как вода. Неделю назад он написал мне, что все еще нездоров, хотя с тех пор прошло уже три года.

Виктор Амедей больше не встречался с сыном и не хотел видеть даже наших детей, плодов ошибки, о которой он сожалел. Моя дочь в значительной мере пострадала от этого: изменилось отношение к ней при различных дворах, а во Франции она была лишена поддержки. Госпожа ди Спиньо способствовала этому не меньше, чем исповедник Виктора Амедея.

И вот мы подошли к тому, с чего начали наш рассказ:

Виктор Амедей, герой и великий монарх, скончался в прошлом голу, а именно 31 октября 1732 года, в возрасте шестидесяти шести лет. Он стал молчаливым и послушным, передвигался только в портшезе и потихоньку угасал; перед смертью старый король не позвал к себе Карла Эммануила, хотя тот просил передать ему, что ждет его приказаний.

— Мне нечего сказать сыну, — ответил король. — Я желал бы только, чтобы его правление закончилось лучше, чем началось…

Перед тем как испустить последний вздох, он, однако, попросил позаботиться о маркизе ди Спиньо; этой женщине оставили все, что бывший король завещал ей, потребовали только, чтобы она удалилась в монастырь Визитации в Пинероло, и это было для нее большим несчастьем. Маркиза не много приобрела, случайно став королевой, и, если взвесить все за и против, я все же предпочла бы свое место тому положению, которое занимала она, хотя иногда и ловила себя на том, что завидую ей.

VIII

Я обещала продолжить эти мемуары, если у меня хватит смелости, и вот решилась сделать это после вчерашнего долгого разговора с г-ном де Вольтером и г-ном Дюкло.

Я жаловалась на разъедающую меня невыносимую скуку, я, Царица Сладострастия, изведавшая все за свою жизнь и убежденная в том, что наполнила ее тончайшими изысками наслаждения.

— Не объясняется ли эта скука тем, что я постарела? — спрашивала я. — Или же тем, что нынешние времена так мало похожи на времена моей молодости?

— Не думаю, — ответил мне Дюкло, — вы слишком умны, чтобы не восполнить своим умом потерю хорошенького личика.

— А так ли вы скучали, когда поверяли бумаге историю молодости, о которой тоскуете в настоящее время? — продолжил г-н де Вольтер.

— О нет, по правде говоря, не скучала, я казалась себе еще молодой, мне нравилось рассказывать о той эпохе.

— Так последуйте моему совету и продолжайте.

— Вы так думаете?

— Конечно, я так думаю и настаиваю на этом. Вы знаете столько того, что неизвестно миру! Зачем скрывать это, ведь такое можно считать преступлением. Отчего же не осветить факелом потемки, в которых впоследствии может заблудиться история. Ну же, сударыня, попытайтесь; познакомьте нас с интригами испанского двора при Карле Втором, используйте письма, рассказы вашего друга принца Дармштадтского, откровения королевы Сицилии, беседы с Виктором Амедеем и то, о чем проболтались министры. Ваши бумаги и память хранят множество фактов; раскройте их, мы готовы слушать. И вы больше не будете скучать, ручаюсь вам.

Так они убеждали меня во время ужина и еще долго после него; я уступила и вот уже сижу за работой.

У меня, действительно, целые ящики набиты бумагами, и разобрать их мне было бы очень трудно, если бы г-н Дюкло не предложил мне свою помощь: целую неделю он сортирует, подбирает и раскладывает мой архив.

— Это сокровища! — говорит он.

Дюкло отыскал для меня все письма герцогини Савойской, позднее ставшей королевой Сицилии, а затем — Сардинии; я же помню все, что она мне рассказывала, и собираюсь написать об этом.

Дочери Месье, в особенности мадемуазель Орлеанская, которая была на семь лет старше мадемуазель де Валуа, были одержимы одной идеей: они хотели выйти замуж за дофина. Мадемуазель де Валуа пережила лишь детское увлечение, поскольку монсеньер женился намного раньше, чем она выросла.

С мадемуазель Орлеанской все было совсем по-другому, и, если бы король в то время имел те же намерения, что появились у него впоследствии, или, скорее, если бы он не испытывал подспудного желания направлять своего сына даже в мелочах, брак между двоюродными братом и сестрой вполне мог бы совершиться.

Мадемуазель Орлеанская была красива, обаятельна и необыкновенно умна; грацию и неподражаемую манеру танцевать она унаследовала от своей матери, покойной г-жи Генриетты. Кроме того, она отличалась изысканным вкусом в том, что касалось нарядов, и ни у кого не было причесок лучше, чем у нее.

Что касается дофина, то всем известно, насколько красиво было его лицо, а его фигура, несколько тяжеловатая, не лишена была определенного величия. Его улыбка и взгляд напоминали скорее о глазах и губах его матери-испанки, королевы Марии Терезы, нежели об облике Юпитера Олимпийца, присущем Людовику XIV.

Его робкий, но приятный нрав не соответствовал тому высокому предназначению, которое было уготовано принцу. Дофин стал бы жалким государем, что не мешало ему быть милым человеком. Он славился своей добротой, очень хотел нравиться окружающим и обладал покладистостью — весьма ценным качеством прежде всего для тех, кто ему служил.

Король не хотел, чтобы он что-то собой представлял, и, хотя учителями дофина были г-н Боссюэ и г-н де Монтозье, образованный человек из него не получился. Всякий раз, когда он проявлял инициативу или желание как-то отличиться, его по приказу короля останавливали. Даже повзрослев, наследник престола не мог ничего совершить при таком отце.

Выбор супруги, будущей королевы Франции, был делом слишком серьезным, чтобы король мог положиться в этом на своего сына и не навязать ему свою волю. Молодой принц и в мыслях не допускал, что может ослушаться отца, и, если бы не вмешался амур, самый хитрый из богов, никогда бы не осмелился открыто взбунтоваться.

Монсеньер был старше своей кузины месяцев на восемь, не больше. С детства он виделся с нею почти ежедневно и ничем не отличал ее от остальных: когда привыкаешь к лицам, в них не замечаешь ничего особенного. Но принцесса смотрела на него иначе, и смотрела так пристально, что в конце концов он обратил на это внимание и в свою очередь стал присматриваться к ней.

Мадам, вторая жена Месье, предпочитала как можно больше времени проводить в Сен-Клу, где она чувствовала себя свободнее и делала все, что ей хотелось. Как-то раз она решила провести там чудесные майские дни, когда все вокруг наполнено благоуханием сирени и нарциссов. Король не любил, когда его покидали надолго, но, тем не менее, на этот раз он позволил Мадам провести несколько дней в имении и взять с собой юных принцесс, всегда с радостью сопровождавших ее.

Вот уже примерно с неделю дофину все чаще хотелось заговорить с мадемуазель Орлеанской; встречаясь в одной из рощ Версаля, они краснели, опускали глаза и стояли в растерянности; теперь им хотелось сказать друг другу так много, когда они не виделись, но у них не находилось слов, когда они оказывались рядом.

Настоящая любовь, если она приходит, всегда бессловесна и простодушна.

Поездка Мадам в Сен-Клу должна была положить конец этим улыбкам и взглядам, всем тем волшебным мгновениям, которые не возвращаются, если их упустишь.

Мадемуазель Орлеанская попыталась остаться в Версале под весьма благовидным предлогом; она решила сыграть на своей привязанности к г-же де Монтеспан, которая только что родила графа Тулузского и вновь пользовалась расположением короля. Когда зашла речь об отъезде, принцесса стала умолять г-жу де Монтеспан добиться разрешения, чтобы ее оставили в Версале: она уверяла, что не может даже на день расстаться с нею и с королем, и плакала от отчаяния.

Маркиза рассказала об этом королю, и они вместе долго смеялись, не подозревая, что скрывалось за этой просьбой, однако капризу принцессы не уступили, ей надо было уезжать.

Нетрудно догадаться, что юное создание разрыдалось еще громче.

На следующий день мадемуазель Орлеанская, прогуливалась в одиночестве на зеленой лужайке перед замком, не осмеливаясь отойти дальше; она смотрела на облака, плывущие со стороны Версаля по небу, и думала о том, что, быть может, ион любуется ими. Вдруг со стороны ворот послышался цокот копыт, форейторы и конюшие появились раньше кареты, и принцесса узнала ливреи слуг дофина.

— О! Вот и он, — прошептала она и покраснела, как будто ее кто-то услышал.

Сердце принцессы сильно забилось, она и шагу не могла ступить, к тому же ей казалось, что следует подождать, пока за ней пришлют.

Ждать пришлось долго, никто не приходил; Мадам, очень обрадовавшись приезду племянника, которого она очень любила, и не подумала пригласить принцессу, а дофин из скромности, присущей зарождающемуся чувству, не решился попросить ее об этом, хотя это было так просто, тем более что ради встречи с возлюбленной он и приехал.

Визит так и прошел бы без Киферийского божества, как говорят поэты. Но принц очень кстати вручил Мадам письмо от ее тетки, курфюрстины Ганноверской, требовавшей немедленного ответа. Для Мадам не было в мире ничего дороже и важнее ее переписки, как и для всех, кто разбирается в подобных делах. Она почувствовала себя очень неловко, но дофин тут же вывел ее из затруднения.

Увидев из окна, что принцесса гуляет на лужайке, и сгорая от нетерпения присоединиться к ней, он встал и в очень изысканной форме предоставил хозяйке возможность взяться за перо, понимая, что она непременно так и сделает, а затем обернулся к сопровождавшим его господам д’О, де Шеверни и де Гриньяну и с величественным видом, подражая отцу, сказал:

— Господа, Мадам собирается писать письмо, а я пока подожду здесь и почитаю. Вы можете удалиться — в Версаль мы вернемся только вечером.

Это означало: "Я буду ужинать с Месье и Мадам, а вы отправляйтесь к офицерам, состоящим у них на службе, и займите себя чем-нибудь; с этой минуты я желаю остаться один".

Принцев понимают с одного жеста и с полуслова. Придворные откланялись и ушли. Как только они исчезли, дофин распахнул дверь на крыльцо, появился на пороге, снял шляпу, глядя на кузину, и застыл на месте, не осмеливаясь сделать и шагу. Он всей душой ждал этого мгновения, но, когда оно пришло, не смог им воспользоваться.

Мадемуазель Орлеанская, как и положено женщине, оказалась смелее, тоньше и умнее; ее сердила сдержанность принца, и она нашла способ положить ей конец. Какое уж тут удовольствие — беседовать на зеленой лужайке, когда все глаза устремлены на вас и когда в любую минуту вашей беседе могут помешать! Нужно было отойти подальше и увлечь за собой стыдливого принца, но сделать все это, не приближаясь к нему, не разговаривая с ним и не показывая виду, что хочешь позвать его. Нелегкая задача, однако она с ней справилась.

Мадемуазель ответила на приветствие дофина реверансом, затем небрежной походкой направилась под сень деревьев, к зеленому лабиринту, самому удобному на свете месту любовных свиданий: здесь легко спрятаться от тех, кто ищет вас, можно увидеть и услышать тех, кто следит за вами, а они этого не заметят, можно прятаться сколько угодно и вдруг появиться как на сцене.

На шестнадцатом году жизни принцесса уже все это понимала; дофину же было далеко до этой науки. Тем не менее, увидев, что принцесса исчезла, он так огорчился, что решил догнать ее, хотя очень боялся оскорбить этим девушку. Вместе с огорчением в нем вдруг проснулась смелость.

Он спустился по ступенькам, вышел в сад и направился в ту же сторону, что и его кузина, уже скрывшаяся среди кустов. Принц опасался, как бы она не спряталась. Изгибы лабиринта были ему знакомы: в детстве он часто играл здесь с юными принцессами и поэтому был уверен, что найдет красавицу-беглянку, если она пойдет по обычной дороге. Но согласится ли она погулять с ним? Принц надеялся на это, вспомнив их последние взгляды, последние улыбки.

О счастье! Она сидела под цветущими ветвями, обрывала лепестки с маргаритки, глаза ее были прикрыты длинными опущенными ресницами, но румянец щек, дрожащая рука и колышущееся кружево на корсаже свидетельствовали о волнении, выдавая тайну ее бегства.

Дофин приблизился: молчание и смущение принцессы придавали ему смелость. Она делала вид, что не замечает его, и не отрывалась от своего занятия. Лепестки один за другим падали на ее розовое платье; наконец, в ее руке остался лишь венчик цветка, и она застыла, будто погруженная в задумчивость итогом гадания. Звуки шагов вызвали у нее дрожь, она уже не смогла сидеть с опущенными глазами, заметила его, поднялась со скамейки и поклонилась его высочеству с должным уважением.

— Мадемуазель… — прошептал он.

— Монсеньер… — отозвалась она.

Они замолчали. Вдруг принца будто что-то осенило, и он добавил:

— Я ведь могу погулять несколько минут в этом лабиринте, не так ли?

— Как вам будет угодно, монсеньер.

Она не двигалась с места; он должен был пройти мимо. Но они так и стояли, глядя друг на друга, девушка теряла терпение, принц смущался все больше: она видела перед собой корону, самую прекрасную корону в мире, которую ей предлагает пленительный чародей — тот, кто кажется ей милее всех, а перед ним стояло прелестное создание, с радостью принимавшее его, — принц впервые ощутил власть красоты, и ему было семнадцать лет! Но рядом с этой прекрасной девушкой он все время видел короля, своего ужасного отца, а также дядю и всю семью, которые, возможно, разлучат их из государственных соображений, запретят любить друг друга, если политически это окажется невыгодным.

Что же делать? Принцесса, более решительная по натуре, храбро сломала лед.

— Если ваше королевское высочество позволит, я могу сопровождать вас, — сказала она.

— О! Я прекрасно знаю дорогу! Мы бегали по этим аллеям, когда были детьми.

— Мы уже давно не бегаем здесь, — добавила она, глубоко вздохнув и знаком приглашая принца прогуляться.

— Люди нашего положения рано расстаются с детством, мадемуазель.

— О да! Нам завидуют, а мы часто бываем очень несчастны.

— И я так думаю. Мне кажется, что другие отцы не такие, как король.

— Но вы, монсеньер, однажды станете властелином, женитесь по своему выбору, тогда как я…

— Женюсь по своему выбору, мадемуазель?! А король?

— Да, разумеется, король! — в нетерпении перебила она. — Но с королем можно договориться, и если вы не сделаете недостойного вас выбора, то, быть может…

— Какой бы выбор я ни сделал, мадемуазель, король не одобрит меня, если до того он сам не найдет мне невесту, я это знаю.

— О монсеньер! Если бы я была дофином Франции!

— Что бы вы сделали?

— Что бы я сделала? Я бы не подчинилась тирании, монсеньер, я бы объявила свою волю и отстаивала бы ее.

— Это не так просто, как вы полагаете, мадемуазель; сразу видно, что вы не на моем месте.

— Если бы я на нем оказалась!

— Вы не знаете короля!

— Знаю.

— И вы бы бросили ему вызов?

— Я бросила бы вызов всем королям мира, если бы должна была стать королем этой страны, самой великой во вселенной.

Дофин слегка вздрогнул от страха: он так боялся короля, что мог потерять сознание даже при виде тени рассерженного Людовика XIV.

— Чтобы обладать такой смелостью, мадемуазель, нужно иметь поддержку, — нашел что сказать принц, хотя трудно было ожидать от него подобного ответа в минуту страха. — Ах, кто любит нас, принцев, настолько, чтобы присоединиться к этому бунту, пренебрегая опасностью?

— А кто любит нас, принцесс, — продолжила она в том же тоне, — настолько, чтобы понять наши чувства и дать нам возможность выразить их?

— Ваши чувства, мадемуазель? Разве позволительно человеку нашего ранга испытывать чувства, которые приносят лишь несчастье ему и другим?

— Позволительно, если этот человек достаточно смел, чтобы признаться в них и воспользоваться этим.

Принц поднял на нее глаза, и огонь, который зажегся у него внутри от этого взгляда, подсказал его сердцу решение, неожиданное для него самого:

— Вы в этом убеждены?

— Убеждена ли я? Лучше попытайтесь сделать это.

— Увы! С нашим королем такие попытки очень опасны, да и совершенно бесполезны!

— Может быть, вы боитесь? Вы, дофин?!

— Боюсь, мадемуазель? Боюсь отца, боюсь Людовика Четырнадцатого? Согласитесь, что я не о страхе говорю.

— Тогда как же это называется? Уж не храбростью ли, случайно?

— Это… это осторожность.

— О монсеньер, для принца вашего возраста вы слишком осторожны.

Ах, уж эти девушки — они бывают так смелы!

— Я бы очень хотел быть менее осторожным, если бы… если бы рядом находился человек, способный поддержать меня.

— И кто же это?

Она украдкой наблюдала за ним.

— Ну… кто-нибудь, кто полюбит меня… кто пообещает мне достойное вознаграждение за мою отвагу.

— Вознаграждение?..

— Да, кузина, вознаграждение.

— И какое же? Будет ли его трудно осуществить?

Они замолчали; наступил миг, когда надо было объясниться, однако для столь неискушенных влюбленных эта задача оказалась нелегкой. Девушка понимала, о чем пойдет речь, дофин только догадывался; но как ему начать разговор?

Минута задумчивости и прелестного смущения затянулась, и, видя, что разговор не получается, принцесса резко повернула его туда, с чего они начали.

— Как бы то ни было, на месте дофина, будущего короля Франции, я не позволила бы женить меня против воли.

— Легко так говорить.

— И так же легко сделать.

— Но как?

— Будь я дофином, я сама выбрала бы себе супругу и заявила бы, что женюсь только на ней и ни на какой другой.

— Меня бы не стали слушать.

— Послушали бы, если бы ваш выбор оказался достойным вас, и, если бы вас нельзя было упрекнуть ни в чем ином, кроме некоторого пренебрежения государственным расчетом, вы получили бы потом прощение.

— Но король, кузина, а как же король?

— О! Король… в конце концов, он ведь делает все что хочет! Вспомните хотя бы о госпоже де Монтеспан, госпоже де Лавальер, госпоже…

— В этом вы правы.

— А если бы вы пошли к нему и сказали…

— Что же надо сказать ему, кузина?

Он приблизился к принцессе и взял ее за руку, вынудив опереться на его локоть — это было большой дерзостью: бедное дитя то краснело, то бледнело; почувствовав, как забилось ее сердце, девушка смутилась, и вся ее храбрость улетучилась от этой ласки. Принц повторил свой вопрос с особенной нежностью и еще больше приблизился к ней.

— Но, кузен… надо сказать ему…

— Что?

— Надо сказать: "Я люблю… Люблю…" Кого вы любите, дорогой кузен?..

— Я люблю…

— "Я люблю… и ни на ком не женюсь, кроме нее!" Назовите имя!.. Вы должны его знать.

— Я люблю… свою кузину…

— Вашу… кузину!.. Какую?

— Назовите сами это имя, вам оно известно так же, как и мне,

— Нет… я его не знаю.

Эти прерывистые слова произносились так тихо, что влюбленные сами едва слышали их, а скорее угадывали.

— Так вот, — воскликнул дофин, приняв великое решение, — я скажу ему: "Государь, я люблю мою кузину мадемуазель Орлеанскую и женюсь только на ней!"

— О ваше высочество, — прошептала она, — я не это имела в виду.

— Но так говорю я, дорогая кузина, и, надеюсь, вы не запретите мне повторять это.

— Я не имею права запрещать вам что-либо, монсеньер: бедные принцессы нашего рода должны подчиняться салическому закону.

— Это означает, что вы меня одобряете?

— Могу ли я поступить иначе?

— О дорогая кузина! Мы будем очень счастливы, потому что нам не откажут. Какие могут быть возражения против нас?

— Никакие.

— Абсолютно никакие! Союз блестящий во всех отношениях.

— Мы оба королевского рода…

— … вместе выросли…

— … хорошо знаем друг друга…

— … и нас связывает взаимная любовь! Ведь она взаимна, не так ли?

— По крайней мере, я так думаю.

— По крайней мере?

— Да, это так… Боже мой! Кузен, у вас плохая память, мне кажется, нет нужды повторять…

— О дорогая кузина!..

Они больше не говорили, а лишь долго гуляли, очень взволнованные, взявшись за руки, и думали о том, о чем думают в этом возрасте те, кто наслаждается мгновениями первой любви.

То был и прекрасные юношеские мечты, сладостные грезы, чудесные надежды, которые никогда не осуществятся и обратятся в сожаления на всю дальнейшую жизнь. Когда знают, уже не мечтают и видят все таким, какое оно есть в действительности, но то, что есть в действительности, так не похоже на дорогие сердцу иллюзии.

Во времена славного Регентства, пролетевшего в таких безумствах, все подобные планы разрушились, и единственными влюбленными в королевстве остались король Людовик XV и королева Мария Лещинская — только бы длился этот союз!

Голос Мадам, закончившей писать письмо и вышедшей погулять со своими придворными дамами (она и не подозревала ничего дурного, не догадывалась о присутствии в саду двух влюбленных), заставил дофина и мадемуазель Орлеанскую вернуться с небес на землю и расстаться. Благословенный лабиринт позволил им ускользнуть, но, прежде чем покинуть возлюбленную, его высочество дофин успел попрощаться, прошептав ей на ухо обещание:

— Завтра я поговорю с королем и вернусь сюда, чтобы рассказать вам обо всем.

Она поверила ему.

Я узнала эту историю из письма мадемуазель Орлеанской, самого прекрасного письма на свете. Увы, мне не дано изложить все так же изящно, как это сделала она!

IX

Сердце принцессы было наполнено ликованием, весь день она пребывала в чудесном настроении; играла со своими сестрами, маленьким братом, была любезна со всеми, кого она видела, начиная с бальи Сен-Клу, который принес цветы, и кончая Мадам, которую она боялась как огня и которая постоянно выражала недовольство по поводу ее печального вида.

"Завтра! Завтра!" О, как много значит это слово для влюбленных и честолюбцев, но и для несчастных тоже! Какую роль оно играет в нашей жизни! Часто мы шепчем его, преисполненные надежд, но это "завтра", обещавшее так много, превращаясь в "сегодня", а особенно во "вчера", не приносит ничего, кроме боли. Так проходят наши дни: "желать" и "сожалеть" — этими двумя словами пишется наша история!

На следующий день его светлость дофин не появился. И первая, и вторая половина дня прошли, а от принца не было даже’весточки! Принцесса провела ночь в большой печали; она не сомкнула глаз и встала вся в слезах, чтобы снова увидеть места, ставшие свидетелями той нежной беседы, когда она и принц обменялись клятвами. Мадемуазель Орлеанской казалось, что она вновь ощутит присутствие дофина в прекрасных душистых аллеях, среди цветов, в окружении птиц, слышавших их разговор. Любовь наделяет душой все, что ее окружает.

Надежда вновь вернулась к принцессе: было придумано объяснение его задержке, оправдание — его пренебрежению ею. Король, вероятно, не принял сына; разговор, быть может, закончился слишком поздно; министры, совет, воспитатели, несомненно, вмешались, и надо преодолеть столько препятствий.

"Сегодня он придет, сегодня я узнаю все! Надо быть благоразумной и ждать", — решила она.

Что только мы ни придумываем, пытаясь доказать себе, что всему есть причина, лишь бы успокоиться, лишь бы не страдать! И сознательно обманываем себя, опасаясь правды’

Цокот лошадиных копыт и громыхание карет были ответом на ее размышления. Это он! Принцесса хотела выбежать навстречу, но силы оставили ее, и она вынуждена была присесть. Радость парализовала бедную девочку! Впрочем, дофин, без сомнения, придет за ней сюда, в парк, где же еще он станет ее искать? Она прислушивалась к шуму ветра в листве, жужжанию насекомых в траве, чириканью воробьев среди душистых ветвей, слышала даже тишину, но все это не заменяло ей любимого!

Принцесса еще долго сидела так, но никто не появился. Наконец, потеряв терпение, она захотела узнать, что же произошло. Бледная и разбитая, мадемуазель Орлеанская вернулась в замок, осмотрела двор, выглянула в окно: экипажи исчезли. Значит, он уехал, не повидавшись с нею! Сердце принцессы сжалось, и она направилась в покои Мадам, не думая о том, что ее могут выбранить: одинокие прогулки были ей запрещены. Хотя в Сен-Клу не так строго придерживались этикета, все же принцессе не положено было гулять в саду одной, без гувернантки или какой-нибудь дамы. Она нередко нарушала это правило и смиренно выслушивала поучения, когда это обнаруживалось. В Версале, на глазах короля, узнававшего обо всем, подобная шалость была просто-напросто невозможна, поэтому принцесса позволяла себе такие выходки только в Сен-Клу. Сколько раз она плакала, вспоминая эти милые, но короткие мгновения безумства в своей королевской тюрьме в Мадриде!

В тот день принцесса забыла о том, что совершила проступок, и даже не пряталась; она предстала перед своей мачехой такая потрясенная, что это отразилось на ее лице; она оглядела комнату: здесь уже собрался своего рода совет. Месье, Мадам, а также Великая Мадемуазель расспрашивали маршальшу де Клерамбо, воспитательницу детей их королевских высочеств, учинив ей допрос, явно ошеломивший ее.

— А вот и принцесса! — воскликнула Мадам.

Так, значит, они говорили о ней.

— Подойдите, мадемуазель, — продолжала принцесса Пфальцская, — мы посылали искать вас повсюду, откуда же вы появились, скажите, пожалуйста?

Тон герцогини не предвещал ничего хорошего, напротив, судя по всему принцесса могла опасаться самого худшего.

— Я была в лабиринте, сударыня, дышала воздухом.

— Но ведь вам известно, мадемуазель, что вы не должны выходить одна. Неужели нужно без конца повторять вам это?

— Госпожа де Клерамбо должна была бы следить повнимательнее, — перебил ее Месье (он терпеть не мог маршальшу и не упускал случая доставить ей неприятность).

— У мадемуазель столько способов убегать от присмотра… Но это ничто по сравнению со всем остальным, чем нам придется заняться в первую очередь. Мадемуазель де Монпансье прибыла сюда по поручению короля, и я до сих пор в себя не могу прийти от того, что она нам сообщила.

Сказав что-то своей любимице, герцогиня не дала ей возможности ответить герцогу, чтобы не вызвать у него нового недовольства воспитательницей. К тому же момент был слишком серьезен, чтобы задерживаться на мелочах. Она приступила к вопросу прямо и решительно.

— Вы встречались вчера с его высочеством дофином в лабиринте?

— Да, сударыня.

— Между вами произошел разговор, и вы осмелились распоряжаться вашими судьбами, не получив на то приказов короля, — так, во всяком случае, сказал дофин, и я не думаю, что вы можете уличить его во лжи.

Тут принцесса наконец осознала, что все идет не так гладко, как она надеялась, и задержалась с ответом.

— Скажите нам правду, мадемуазель, — вновь заговорил герцог, хотя и более мягким тоном.

Мадемуазель де Монпансье, слушая этот разговор, молчала.

— Его высочество действительно любит меня; мы обещали друг другу, что поженимся, и я не понимаю, что тут дурного.

— Подумать только! — вмешалась мадемуазель де Монпансье. — Распоряжаться собой без ведома короля, и это в вашем возрасте!

— Мадемуазель, — живо откликнулась юная принцесса, — так поступают и многие другие, только они позволяют себе это позднее и метят ниже.

Герцога и герцогиню не задел ее находчивый ответ, напротив, им понравилась эта дерзость, поскольку неравный брак мадемуазель де Монпансье и г-на де Лозена был им крайне неприятен.

— Мадемуазель, — продолжала герцогиня, словно ничего не слышала, — король очень недоволен тем, что вы осмелились сделать, и он прислал сюда мою кузину, чтобы она сообщила нам об этом и продиктовала его волю.

Принцесса поклонилась с таким решительным видом, который не обещал безропотного послушания.

— Его величество запретил дофину думать о вас; вопрос о его браке и вашем уже решен.

— О моем браке?

— Да, мадемуазель, о вашем. Принцессы собой не располагают, они принадлежат государству и их повелителю. Они залог мира между государствами и счастья подданных, Господь создал их для этого.

— Сударыня, я уже не свободна, я дала слово его высочеству дофину, — не по годам твердо возразила юная красавица.

— Его высочество дофин отказался от своих клятв, мадемуазель, король их не одобряет, и потому они не имеют силы. Что касается вас, то благодарите его величество, предназначающего вам одну из самых прекрасных корон в Европе: вы выйдете замуж за короля Испании.

— Никогда, сударыня.

— Так нужно! Вас заставят это сделать.

— Не заставят! Разве заставили мадемуазель де Монпансье, мою кузину, которая слушает меня сейчас, выйти замуж за короля Англии, короля Португалии, императора, когда они предлагали ей это, разве она не следовала своей склонности?

Эта девушка умела находить доводы! Герцог, обычно не позволявший себе сердиться, на этот раз не выдержал:

— Мадемуазель, ваши дерзости неуместны, речь идет о повиновении его величеству, так соблаговолите же подчиниться, будьте добры.

— Сударь, я подданная короля, но не раба его.

— Черт возьми! Он же хочет сделать вас королевой.

— Я не буду королевой Испании, клянусь вам, сударь.

— А кем же вы будете?

— Королевой Франции или аббатисой Шельской; Бог или его высочество дофин — третьего мне не дано.

— Но ведь его высочество дофин отрекся от клятвы!

— Этого не может быть.

— Мадемуазель де Монпансье только что передала вам это от имени короля.

— Я этому не верю.

— Будьте осторожны! Вы позволяете себе новую дерзость по отношению к моей кузине.

— Я поверю тому, что вы говорите, только услышав это из уст его высочества или увидев написанным его рукой, иначе — нет.

— Мадемуазель!..

— Оставьте, сударыня, — вмешалась мадемуазель де Монпансье под влиянием доброго порыва, увидев крупные слезы, готовые скатиться по щекам бедного ребенка, — оставьте! Ей нужно преподать урок, чтобы она выздоровела. и надо объяснить, в чем состоит ее подлинный интерес. Если бы мне его преподали в таком же возрасте, я была бы за это благодарна. Теперь подобный урок предстоит давать мне. Завтра я вернусь сюда с дофином или с письмом от него. Я надеялась переночевать здесь сегодня, но возвращаюсь в Версаль. Это юное создание меня очень заинтересовало, несмотря на ее колкости, и я хочу научить ее ремеслу принцессы, позднее она будет мне за это благодарна, хотя сегодня проклинает меня.

Герцог и герцогиня одинаково высоко оценили доброту кузины и всеми способами пытались заставить дерзкую влюбленную девушку произнести хоть одно любезное слово, но юная принцесса ограничилась реверансами — больше они ничего не добились, — заперлась в своей комнате, и до наступления следующего дня никакими просьбами и угрозами ее нельзя было заставить выйти оттуда.

Когда принцесса услышала цокот лошадиных копыт и увидела во дворе экипажи мадемуазель де Монпансье, сердце ее сильно забилось. Стоя за занавеской, она различила в карете только принцессу и г-жу де Лафайет, которая даже не показывалась во время встречи.

— О! Он отказался приехать и уж тем более не написал письма, — радостно прошептала девушка. — Он хорошо держится, мы спасены: нам уступят.

Госпожа де Клерамбо с важным видом пригласила ее спуститься.

— Я иду, сударыня, — ответила принцесса, торжествуя. — Сейчас мы все поймем!

— Да, мадемуазель, вы действительно все поймете. Столь странный ответ заронил некоторые сомнения в душу принцессы, но она не позволила себе обнаружить это и прошла мимо своей воспитательницы с таким спокойствием, словно была совершенно уверена в своей правоте.

Ее встретил тот же ареопаг, что и накануне, даже более внушительный, если такое возможно. Велено было подать ей кресло, что сначала очень удивило принцессу, ибо герцогиня обычно не допускала, чтобы мадемуазель Орлеанская сидела в ее присутствии. Это обстоятельство внушило девушке безумную надежду, как это свойственно молодым и влюбленным.

— Мадемуазель, — начала гостья, — монсеньер не смог приехать, так как король осмотрительно воспротивился этому.

— Я была в этом уверена.

— Он не приехал, но написал, что, в сущности, почти одно и то же.

Мадемуазель Орлеанская улыбнулась с высоты своей любви и доверия.

— Письмо нетрудно продиктовать!

— Прочтите, мадемуазель, и сами решите, продиктовано ли оно.

Принцесса взяла письмо; рука у нее сильно дрожала, хотя она и пыталась придать ей твердость.

"Мадемуазель!

Несмотря на всю горечь, которую я испытываю по этому поводу, вынужден сказать Вам, что, поскольку желание короля не совпадает с нашими планами, нам необходимо отказаться от них. Его Величество приказывает мне взять в супруги принцессу Баварскую, и я подчиняюсь его воле с тем же рвением, с каким выполняю все его распоряжения. Он желает также, чтобы Вы отдали свою руку королю Испании, и я надеюсь, что Вы, так же как и я, подчинитесь его приказаниям, согласившись с тем, что долг людей нашего ранга — подавать пример другим, доказывая свою безграничную преданность Его Величеству.

Верьте, дорогая кузина, что я навсегда останусь самым ревностным Вашим слугой.

Людовик".

Мадемуазель Орлеанская шепотом прочитала письмо, дважды перечитала его, затем снова стала читать. Вокруг принцессы все хранили молчание; руки у нее бессильно повисли, она опустила голову, сильно побледнела, задумалась на несколько минут, сдерживая подступившие слезы, затем, подняв глаза, пристально посмотрела на мадемуазель де Монпансье, стоявшую напротив нее, на герцога и герцогиню. Все они ждали ее решения.

— Дорогая кузина, — произнесла мадемуазель Орлеанская с достоинством, хотя было очевидно, что она с величайшим трудом овладела собой, — если вы позволите, я готова припасть к ногам его величества и согласна уехать в Мадрид, как только того пожелает король. Французские принцессы не созданы для того, чтобы быть покинутыми, вы это хорошо знаете, — они всегда смело идут навстречу уготованной им судьбе.

— Ну, хорошо, хорошо! — со слезами на глазах промолвил герцог. — Вы благоразумная и достойная девушка, другого я от вас не ожидал.

— Вы станете королевой Испании, сударыня, — продолжила герцогиня, для которой честолюбие всегда было самым главным, — а это прекрасное утешение!

— Я не нуждаюсь в утешении, сударыня.

Необычайная гордость придавала ей силы: она сияла красотой; решив, что ею уже достаточно сделано для своего достоинства, она попросила разрешения удалиться, не соизволив поднять письмо, упавшее к ее ногам. Присутствующие проводили ее взглядами; мадемуазель де Монпансье даже встала и сделала несколько шагов, чтобы проводить ее.

— Мужественное дитя, — воскликнула она, — я расскажу об этом королю!

Вернувшись в свою комнату, мадемуазель Орлеанская почувствовала себя плохо, но никого не позвала на помощь и не хотела допустить, чтобы за ней ухаживали, хотя горничные умоляли ее об этом.

— Ничего страшного, — повторяла благородная девушка тем, кто справлялся о ее здоровье, — я просто устала, вот и все.

Принцесса вышла из комнаты вечером, появилась и на следующий день, усердно исполняя все свои обязанности по отношению к отцу и его супруге. В первые дни она вела себя безупречно, хотя страдания оставили свой отпечаток на ее лице: улыбка девушки казалась печальнее слез.

В следующую субботу ей сообщили о предстоящем визите в Версаль. Людовик XIV хотел видеть принцессу, хотел, чтобы она приняла посла Испании в королевских покоях и чтобы вопрос о браке был окончательно решен.

Она ни слова не возразила, покорно поехала во дворец; перед мессой, в то время, когда Людовик XIV обычно давал аудиенции, принцесса покинула свое место, приблизилась к королю и попросила его уделить ей несколько минут для разговора. Новость о предстоящем браке уже распространилась, прошел слух, что о нем объявят сегодня же, а поскольку принцесса была очень нарядна, то с той минуты, когда она появилась, никто уже не сомневался, что так и будет. Но то, что произошло позднее, никак не соответствовало всем этим предположениям.

За дядей и племянницей закрылись двери. Едва оставшись наедине с королем, девушка с плачем бросилась ему в ноги, рыдая и умоляя его сжалиться над ней.

— Что с вами, мадемуазель? Что означают эти крики и слезы? Мне кажется, вам не о чем просить меня.

— Государь, государь, не будьте жестоким, заклинаю вас!

— Жестоким? Я ожидал от вас благодарности и полагал, что прекрасно обошелся с вами. Вы станете королевой Испании, ничего больше я не смог бы сделать и для собственной дочери.

— Конечно да, государь, но вы могли бы сделать больше для племянницы.

Король отшатнулся.

— О да! Понимаю: дофин! Но это вздор, мадемуазель. Мои политические интересы требуют иного союза; к тому же, можете поблагодарить меня — мой сын не будет хорошим мужем.

— Ах, ваше величество, мы любили друг друга!

— То есть вы любили его… Что же касается принца, то любит ли он хоть кого-нибудь? Я его хорошо знаю и делаю на него ту ставку, которую должен сделать. Народ будет очень несчастен, когда мой сын станет править им, радуйтесь, что вас спасли от него.

— Ваше величество, монсеньер добр.

— Конечно, добр, но лучше бы он был злым. Как он распоряжается этой добротой, зачем она ему?

Скромность не позволила принцессе и дальше защищать своего неверного возлюбленного. Она вновь обратилась к королю с мольбами и просила только за себя, не отвечая на нападки, которыми она пренебрегала и к которым сама охотно присоединилась бы. Король остался несгибаем. То, что он соизволил выслушать принцессу, было уже слишком много, ведь он никогда никого не слушал, когда речь шла о его воле.

— Достаточно, мадемуазель! — заявил наконец король, резко прерывая племянницу. — Вы дали слово, я дал свое, и больше не будем говорить об этом. Ничто уже не сможет нарушить наши планы. А теперь позвольте мне пройти. Недоставало еще, чтобы католическая королева помешала христианнейшему королю пойти на мессу.

Этим все было сказано: в кабинете был тут же подписан договор, после чего все придворные стали относиться к мадемуазель Орлеанской как к королеве Испании и вели себя с ней соответствующим образом.

С тех же самых пор глаза принцессы не высыхали, в отчаянии она металась между Версалем, Парижем и Сен-Клу, жаловалась на судьбу во всеуслышание и, чтобы отсрочить свой отъезд, придумывала одно препятствие за другим: сначала она объявила, что больна, затем — что не готовы ее платья, что не выполнены все формальности, и таким образом выиграла почти два месяца.

Простые парижане, видя принцессу такой безутешной, относились к ней с участием. Однажды, когда она с распухшими и покрасневшими от слез глазами проезжала по улице Сент-Оноре, они, посылая ей благословение и пытаясь утешить на свой лад, говорили:

— Месье очень добр, он не позволит ей уехать, она ведь так страдает.

Но Месье легко позволил это и даже очень сердился, что дочь не торопится ехать: он считал, что ей очень посчастливилось. И в самом деле, партия была блестящей.

Роковой день наступил; в роскошном наряде принцесса с большой торжественностью прибыла во дворец, чтобы попрощаться с королем и королевской семьей, — прямо оттуда она должна была сесть в карету и отправиться в путь, в Мадрид. О Боже мой! Слезы хлынули потоком, и принцесса ни слова не смогла сказать королю, который очень нежно поцеловал ее.

— Сударыня, — добавил он, — я хочу сказать вам "прощайте" навсегда, ибо самым большим несчастьем, которое может выпасть на вашу долю, стало бы ваше возвращение.

— О государь! Я не могу думать так же, как вы.

— Это придет позднее, вы увидите.

Простившись с его величеством, королева Испании поцеловала сначала Мадам, затем, по очереди, — всех принцесс, оказав им эту честь, не делая различий и не считаясь с этикетом, что глубоко удивило короля и чрезвычайно задело испанцев.

Она поклонилась принцам, избегая дофина, который стоял у окна со своими приближенными; с тех пор как были разрушены мечты влюбленных, он ни разу не сказал ей ни слова. Однако и ему, так же как другим, полагалось сказать несколько приятных комплиментов отъезжающей; принц подошел к ней в то мгновение, когда она уже повернулась, чтобы уйти.

Глаза всех присутствующих были прикованы к ним. Бедная принцесса не справилась с собой и заплакала горькими слезами. Дофин был взволнован почти так же как она, но стал храбриться и совершил глупость.

— Сударыня, — сказал он непринужденным тоном, — я рад вашему браку; когда вы будете в Испании, пришлите мне туррон, я его очень люблю!

Мадемуазель Орлеанская громко разрыдалась, затем, ничего не ответив, повернулась к нему спиной, бросилась к двери и устремилась к своей карете. В столь торжественных обстоятельствах подобных случаев никогда не было; Месье едва успевал за ней и чуть не разбил нос о дверцу. Она его не заметила, так как закрыла лицо носовым платком, мокрым от ее слез. Видя это, герцог пожал плечами и крикнул кучеру:

— Гони в Мадрид!

Кортеж тронулся — все было кончено.

Принцессу сопровождали князь и княгиня д’Аркур, маршальша Клерамбо, а также графиня де Грансе — любовница Месье и сестра графини де Марси (этих сестер называли ангелочками, они были племянницами Вилларсо, бывшего любовника г-жи де Ментенон, если верить насмешникам)

Вся компания была довольна отъездом, за исключением принцессы: она ни единого раза не вскрикнула на пути от Версаля до границы, но, подъехав к ней, громко зарыдала, чем, судя по всему, чрезвычайно задела испанцев. Они не понимали, как можно любить свою страну больше их Испании, особенно когда являешься ее королевой.

X

Стоило принцессе пересечь границу, как ее встретила большая группа испанских грандов, посланных королем: получив портрет невесты, он воспылал к ней любовью.

Ее величество осыпали комплиментами по всякому поводу, и с этого часа она обрела здесь свою испанскую свиту, а также свою главную камеристку герцогиню де Терранова, грозную тюремщицу, которая стала приобщать будущую королеву к нелепым правилам этикета, присущим испанскому двору, — тем правилам, которые принцесса пыталась освоить в течение трех месяцев, но так и не преуспела в этом.

Прежде всего ей предложили примерить испанские платья — королеве следовало выбрать наряды к прибытию короля. Пышные подарки ей, однако, не понравились, принцесса вместе с француженками из своей свиты даже посмеялась над ними. На дам, сопровождавших будущую королеву, смотрели так неприветливо, что они стали поговаривать об отъезде, и в связи с этим принцесса громко высказывала свое недовольство.

В те времена в прекрасной Испании недолюбливали французов (правда, я не очень уверена, что сегодня к ним относятся лучше).

Король должен был ждать прибытия невесты в Бургосе и в этом же городе сочетаться с ней браком, но вдруг ему в голову пришла сумасбродная мысль доехать до Витории, а может быть, и до самой границы, чтобы поскорее увидеть принцессу. Он собирался взять с собой и архиепископа, чтобы тот повенчал их в том месте, где произойдет встреча; с невероятным трудом удалось убедить короля, что в Бургосе все уже подготовлено и он, разумеется, сможет увидеть свою королеву раньше, но с венчанием придется потерпеть до прибытия в этот город. Королю было восемнадцать лет, он был влюблен и очень неохотно согласился с этой задержкой.

Чтобы продолжить рассказ, уместно будет, пожалуй, сказать несколько слов и о самом короле.

Принц потерял отца будучи четырех лет от роду и взошел на трон в том возрасте, когда этот трон мог быть для него всего лишь игрушкой. Его мать, Мария Анна Австрийская, вторая жена Филиппа IV, подписывала от его имени бумаги и стала регентшей.

Эта женщина, обуреваемая дурными страстями, следовала лишь своим странным порывам. Она ненавидела Францию и французов. Возможно, причиной тому был первый брак короля, взявшего в жены французскую принцессу, дочь нашего Генриха IV, от которой у него родилась дочь, будущая королева Мария Тереза, жена Людовика XIV; таким образом наши государи по двум линиям были связаны с Генрихом IV кровными узами. Король Испании очень тосковал по своей первой жене и часто говорил о ней. Наверно, именно это и вызвало ненависть Марии Анны к нашей нации, ту ненависть, которая, как мы увидим далее, столь дорого обошлась ее несчастной невестке.

Пока королева-мать была регентшей и управляла владениями сына, она одного за другим выбирала себе фаворитов и находилась в непрестанной борьбе с незаконнорожденным сыном своего мужа доном Хуаном Австрийским, который силой принуждал их оставить ее.

Королева отыгрывалась на подданных, становясь вдвойне раздражительной и злобной, отчего страдали не только гранды, но и простой народ.

А в это время юный король рос, не вмешиваясь, разумеется, ни во что. Заботы о государственных делах были ему не по душе, что лишь наполовину устраивало дона Хуана; честолюбивый бастард хотел царствовать от его имени, но для этого ему надо было устранить королеву-мать и пробудить в ребенке хотя бы немного решительности, необходимой для осуществления задуманного.

Втайне от королевы-матери дон Хуан стал завоевывать доверие мальчика, часто навещал его, приносил и дорогие подарки, и дешевые безделушки, чтобы не вызывать подозрений. Постепенно он внушил своему царственному питомцу неприязнь к покойному отцу, пробудил в нем желание узнать неизвестные факты, а когда увидел, что юный принц дозрел, чтобы все понять, однажды вечером повел его прогуляться по городу, предварительно переодев; юному королю была предоставлена возможность услышать, как люди проклинают правление регентши, и он убедился, что народ очень любит его, но не может больше терпеть сумасбродства надменной женщины и лихоимства ее фаворитов.

Вернувшись во дворец, король постарался вести себя так, чтобы никто ничего не заметил, и решил следовать советам дона Хуана. Ему еще не исполнилось пятнадцати лет, однако по испанскому обычаю короли считались совершеннолетними с двенадцати. Тем не менее он не хотел ничего менять до тех пор, пока не достигнет пятнадцатилетнего возраста; до этого дня оставалось еще несколько недель, и ровно столько времени требовалось для подготовки удара.

Дон Хуан учел все детали; он заручился поддержкой солдат, королевского окружения и, главное, духовенства; все это он проделал так ловко, что соглядатаи ничего не заподозрили.

День рождения Карла II отпраздновали пышными торжествами; король был бесконечно ласков с матерью. (Я убеждена, что монархи ради своих интересов умеют подавлять чувства и что они рождаются обманщиками, как другие рождаются слепыми.)

Проводив сына в его покои и убедившись, что он остался один, регентша отправилась в свои апартаменты. Гордясь своим триумфом, она сказала своей преданной камеристке и секретарям, ожидавшим ее распоряжений:

— Мои враги повержены; я уверена в короле; во время праздника он даже не взглянул на дона Хуана, выслушал все, что я успела наговорить ему, настраивая против бастарда, и сказал, пожав мне кончики пальцев: "Завтра, сударыня, вы узнаете, что я думаю о доне Хуане, и у вас уже не останется никаких сомнений по этому поводу, будьте спокойны…" Значит, мы прогоним его…

А в это время дон Хуан вошел в королевские покои через потайную дверь, заставил племянника одеться, ошеломил своими обещаниями и рассуждениями, а затем отвез в Буэн-Ретиро — один из королевских дворцов, который будет играть слишком важную роль в нашей истории, чтобы я не рассказала о нем поподробнее.

Своими садами и фонтанами это прекрасное место напоминает Люксембургский дворец в Париже. Там есть великолепный парк, превосходные деревья, но газоны выжжены солнцем, а водоемы почти сухие, как и повсюду в Испании. Террасы, цветники, статуи — изумительны; для испанки это просто рай, а француженка постоянно вспоминала бы здесь Версаль, Сен-Клу и Фонтенбло.

Однако Карл II ехал туда словно в изгнание: но, прибыв во дворец, он испытал радостное ощущение свободы и сказал дону Хуану, что, перед тем как отойти ко сну, хочет написать матери, чтобы спокойно спать, не думая больше о ней. Письмо было лаконичным:

"Сударыня, не желая и далее злоупотреблять Вашей нежной заботой обо мне и достигнув подобающего для самостоятельного правления возраста, я решил освободить Вас от бремени государственных дел и попросить Вас впредь посвятить себя отдыху, который столь Вам необходим из-за Вашей великой усталости. Состояние Вашего здоровья требует переезда в монастырь Благовещения, куда мой горячо любимый дон Хуан Австрийский будет иметь честь сопроводить Вас немедленно.

В самое ближайшее время, как только позволят мне заботы, связанные с государственным правлением, я намерен посетить Вас; с этого часа Вам не следует покидать стен святой обители, где Вам предстоит молиться Всевышнему за меня и за Испанию с присущей Вам великой набожностью.

Ваш любящий сын

Карл".

Король вручил письмо дону Хуану, который не мог бы составить это послание лучше, если бы сам диктовал его. Он поспешил унести письмо, а также королевскую грамоту о назначении его первым министром, отправился в Мадрид, отдал свои первые распоряжения и явился к королеве-матери в шесть часов утра.

Она еще спала, когда пришли доложить о том, что дон Хуан пришел по приказу короля.

— По приказу короля? — воскликнула регентша. — Это невозможно! Передайте сеньору дон Хуану, что я еще не вставала и приму его позднее, но прежде я хочу повидать сына.

Камеристка возвратилась в полном смятении:

— Госпожа, принц настаивает; еще он говорит, что ваше величество должны немедленно подняться с постели, иначе он сам войдет в спальню, поскольку явился от имени короля.

— Какая дерзость! Это неслыханно! Вы ошибаетесь. Я иду к королю, и мы еще посмотрим. Быстро подайте мои юбки и накидку.

— Госпожа! Дело в том…

— Ну, что еще?

— Его величества короля нет во дворце. Сегодня ночью он уехал в Буэн-Ретиро.

— Мой сын? — воскликнула королева-мать, потрясенная новостью.

— Увы, госпожа, это так.

— Значит, все потеряно. Введите этого человека, я хочу его видеть немедленно.

Королевский бастард вошел, с притворным почтением поклонился и встал, ожидая расспросов. Королева-мать была охвачена таким неистовым гневом, что вначале не могла говорить.

— Что все это значит, сударь? — наконец спросила она. — Почему вы так осмелели? Уж не забыли ли вы, кто вы такой и с кем говорите?

— Я нахожусь здесь не по своей воле, и то, что вы сейчас услышите, скажу не от себя, а от имени короля, вашего и моего повелителя.

— От имени короля? Моего сына?

— Да, сударыня. Он поручил мне передать вашему величеству это письмо.

И дон Хуан протянул королеве роковое послание; резким движением она вырвала письмо у него из рук, и, по мере того как она читала, лицо ее покрывалось мертвенной бледностью. Она дочитала все до конца, помедлила, словно выигрывая время, чтобы собраться с силами, затем движением руки, в котором отразилось все гордое величие ее предков, попросила принца удалиться:

— Прошу вас выйти, сударь! Я последую за вами через минуту, извольте подождать меня.

Дон Хуан поклонился до земли и вышел в кабинет королевы, портьеры которого сомкнулись за ним.

— Ах ты змеиное отродье! — воскликнула Мария Анна, погрозив ему вслед кулаком. — Исполняешь роль лакея и альгвасила, тогда и я буду обращаться с тобой как с лакеем и альгвасилом!

Она заставила его прождать три часа. Дон Хуан стучал ногами от нетерпения, но ничего не говорил. Однако спустя час ему в голову пришла неожиданная мысль.

Он велел созвать всех людей, с которыми должен был поговорить, вызвал к себе своих секретарей, грандов и стал отдавать им распоряжения с таким видом, будто находился у себя дома, причем все это проделал с таким добродушным лукавством, что столь остроумная месть привлекла на его сторону всех весельчаков.

Услышав шум, королева послала узнать, что там происходит.

— Передайте ее величеству, что мой долг — подчиняться ее приказам и ждать ради ее забавы, но вместе с тем первый министр не может напрасно терять время. Поэтому я решил заняться делами здесь, чтобы не нанести ущерба королевской службе. Ее величество может ни в чем не стеснять себя: я буду ждать столько, сколько ей будет угодно.

Этот ответ вызвал у Марии Анны такую ярость, что она чуть не задохнулась, — пришлось даже брызгать ей в лицо водой. Видя, как дон Хуан издевается над ней, королева решила ехать, велела передать ему, что она уже готова, и села в карету, приказав закрыть дверцу как раз в тот миг, когда дон Хуан уже собрался подняться туда вслед за ней.

— В этой карете я у себя дома, — бросила она ему, — и не желаю принимать вас здесь. Следуйте позади меня, вы для иного не созданы.

Дон Хуан подчинился, ни на секунду не утратив веселого расположения духа, ведь он обладал теперь властью, так какое значение имело для него все остальное?!

Королева вошла в монастырь Благовещения с таким видом, будто появилась здесь по собственной воле. Она держалась так же гордо, так же заносчиво, как в те дни, когда еще повелевала. Дон Хуан попытался проследовать за ней, но она обернулась к настоятельнице и, сопровождая свои слова величественным жестом, произнесла:

— Закройте ворота!

Монахиня замерла от удивления, не зная, как поступить в присутствии бастарда, показавшего ей приказ короля.

— Закройте же! — резко повторила Мария Анна.

— Но, ваше величество… король…

— Король — мой сын, — заметила королева-мать с большим достоинством. — Если у королевы Испании, австрийской принцессы, нет иного пристанища, кроме монастыря, то по крайней мере в нем она останется хозяйкой; никто не смеет входить сюда без ее распоряжения. Королю это известно, и он не мог отдать приказы, не согласующиеся с моими, вы это прекрасно знаете, госпожа настоятельница, вы ведь Медина-Сели! Просветите же этого бастарда, не обязанного знать подобных правил, ведь им не учат таких оборванцев.

На сей раз она нашла брешь в его броне — дон Хуан чуть не сорвался. До сих пор он, побочный сын, присваивал себе все права законных детей короля, требовал всегда, чтобы с ним обращались как с принцем королевской крови, и почти на равных держался с коронованными особами.

Но однажды господин принц (Великий Конде), скрывавшийся во времена Фронды в Брюсселе, преподал ему жестокий урок — и дон Хуан с трудом проглотил обиду.

Все произошло из-за короля Англии Карла II, изгнанного из своих владений взбунтовавшимися подданными и отличавшегося чрезвычайной скромностью; дон Хуан обращался с Карлом II как с человеком низшего звания, держал себя с ним покровительственно, что выглядело вдвойне смехотворно перед лицом несчастного монарха. Принц Конде потерял терпение и решил поставить дона Хуана на место. Он пригласил на ужин короля Англии, а также дона Хуана, в те времена наместника в Нидерландах. Когда высокие гости и другие приглашенные перешли в обеденный зал, все с удивлением увидели, что на столе приготовлен лишь один прибор, причем в золотом ларчике, а около стола стоит лишь одно кресло и сесть больше не на что. Карл II был поражен больше других, ибо он не привык к королевским почестям. Он стал настаивать, чтобы принц Конде и все его гости сели за стол, однако хозяин ответил, что, после того как король отужинает, он сам, дон Хуан и другие вельможи смогут приступить к трапезе в другой комнате, но они, разумеется, не вправе позволить себе сидеть рядом с его величеством.

Сказав это, принц взял салфетку, поднес воды, чтобы король мог омыть руки, и выразил полную готовность обслуживать его за столом. Карл II всеми силами противился этому и наконец решительно заявил, что не станет есть один, а если принцы не сядут рядом с ним, покинет дом.

— Значит, таков строгий приказ вашего величества?

— Да, сударь, таков мой приказ и одновременно просьба — вы крайне огорчите меня, если поступите иначе.

— Повинуемся, ваше величество, отказать вам мы не смеем.

Принесли табуреты, поставили обычные приборы, принц Конде сел справа от короля, а дон Хуан слева; королевский бастард, полагавший, что ему все позволено, и допускавший в собственном доме всякие вольности по отношению к Карлу Стюарту, был вне себя от ярости.

Можете себе представить, какое бешенство охватило этого гордеца, претерпевшего унижение на глазах у стольких свидетелей в монастыре Благовещения. Не сказав ни слова, но, затаив злобу в сердце, он удалился. Королева-мать ощутила последствия этой ненависти в тот же вечер, когда получила приказ выехать в Вальядолид.

Обретя власть, дон Хуан стал править безраздельно и безоговорочно. Король же довольствовался тем, что занимал подобающее ему место во время церемоний, удовлетворял все свои прихоти и надевал усыпанную драгоценностями корону. Так продолжалось два года, до тех пор пока не встал вопрос о его женитьбе.

Бастард всеми силами противился союзу Карла II и Людовика XIV — он был пропитан наследственной ненавистью Австрийского дома к Франции и Бурбонам.

Но при дворе уже завязалась другая интрига, целью которой было смещение первого министра и поворот политики в противоположную сторону. Шли переговоры о заключении Нимвегенского мира, король Франции диктовал на них свои условия, и было принято решение о браке Карла II и мадемуазель Орлеанской, к тому же, получив портрет принцессы, испанский король так влюбился в нее, что поклялся умереть, если возникнет преграда, мешающая их женитьбе.

С этого времени дон Хуан впал в немилость и испытал немало унижений. Первым из них стало возвращение королевы-матери, с триумфом явившейся ко двору, чтобы занять свое место на церемонии бракосочетания сына. Она не пощадила своего врага и, желая окончательно сломить его, приложила все усилия, чтобы разжечь страсть короля к принцессе, была добра и снисходительна ко всем безумствам влюбленного и уверяла, что всей душой полюбит невестку, что уже любит ее и сделает все от нее зависящее для счастья будущей королевы.

Дон Хуан, удалившийся в свой дворец, не обладал уже никакой властью. Он заболел, но двор даже не поинтересовался, что с ним случилось. Когда гранды отправились встречать невесту короля, никто не соизволил предупредить об этом дона Хуана; так он и умер от злости незадолго до прибытия Луизы Орлеанской в Мадрид.

Придворные шутники острили по этому поводу, утверждая, что он скончался намеренно, лишь бы не видеть ее.

Так закончилось царствование дона Хуана, ибо это и в самом деле было царствование; так второй дон Хуан, второй бастард Испанский, хотя и не достиг славы первого, оказался более его обласканным судьбой. Фортуна так же слепа, как любовь, и часто эти слепые сталкиваются друг с другом! Стоит ли удивляться, что порой они сбиваются с пути.

Итак, король, как я уже сказала, устремился к невесте, и его сопровождали архиепископ Бургоса и все придворные. Карл встретил принцессу в маленькой деревушке, расположенной в нескольких льё от Бургоса. Увидев кортеж, король не стал ждать, пока принцесса выйдет из своих дорожных носилок, как ей было положено, сам бросился к ним, чтобы поскорее увидеть невесту, и стал пристально рассматривать ее.

Она была очень красива в своем французском наряде, украшенном поразительной россыпью драгоценностей. Король пришел в восхищение и тут же повел ее в свою большую карету, по моде этой страны не имеющую защитных стекол, что было очень неудобно для седока, к тому же очень вредно для цвета его лица, тем более что здесь не носили полумасок.

— Сударыня, — с несравненной страстью, присущей героям Корнеля, заявил король, — мы поженимся немедленно: я сгорал от нетерпения, желая увидеть вас, и дольше не намерен ждать.

Будущая королева не настолько торопилась под венец, но возразить ничего не могла, лишь покраснела и опустила глаза.

Королю попытались объяснить, что в этот день совершать церемонию уже поздно, что для этого еще ничего не готово, да и его высокопреосвященство архиепископ не может отслужить мессу, поскольку это делается натощак.

— Ну что ж, — ответил король, — пусть до полуночи в деревенской церкви подготовят все, что нужно, а архиепископ, я полагаю, сможет отслужить мессу потом.

Никакие доводы и уговоры не возымели действия, королева-мать только напрасно потратила на них время.

И вот весь двор расположился в убогом деревенском домишке, красуясь бархатом и парчой среди нечистот, ибо испанские деревенские дома больше похожи на клоаки, нежели на жилища. Пришлось искать обивку, чтобы затянуть ею ветхие стены церкви; к счастью, архиепископ привез с собой необходимую церковную утварь. Сделали все что смогли, но роскоши, пышности, которых требовала такая церемония, не получилось — никогда еще чопорная и щепетильная испанская монархия не знала ничего подобного. Старики поднимали глаза к Небу, уверяя, что теперь все погибло.

Король ни на шаг не отходил от принцессы, его с трудом удалось убедить, что нужно на время оставить невесту и дать ей возможность переодеться. Платье принцессы было пышное по испанской моде, все француженки из ее свиты надели такие же наряды. Одна из них, мадемуазель Ворелон, младшая воспитательница принцессы, умерла в своих дорожных носилках именно в этот день, поскольку ни за что не соглашалась остаться в стороне от происходящего, несмотря на свою болезнь и просьбы окружающих. Ее смерть опечалила мадемуазель Орлеанскую; она любила старую женщину, унесшую с собой воспоминания о ее детстве. Мадемуазель Ворелон оплакивала вся французская свита, но прежде всего ее госпожа.

Пока одевали невесту, герцогиня де Терранова с громкими восклицаниями и вздохами, но со всей строгостью начала исполнять свои обязанности в этой убогой хижине. Совсем рядом вдруг послышались крики и бряцание оружия — принцесса вскрикнула и задрожала от страха. Когда она спросила, что происходит, главная камеристка заметила в ответ, что интересоваться подобными вещами королеве не пристало. Но одна из служанок-француженок была чрезвычайно взволнована.

— О госпожа! — воскликнула она. — Ваше величество должны выйти немедленно! Тут два господина, и, если им не помешать, они сейчас убьют друг друга.

XI

А ссора заключалась в следующем.

Герцог де Осуна, правитель Миланского государства, государственный советник, глава канцелярии и главный конюший королевы, стоял на посту у дверей ее комнаты с таким видом, какой и представить себе невозможно где-нибудь еще, помимо Испании.

Герцог де Асторга, молодой и красивый кабальеро, увидев портрет мадемуазель Орлеанской, подобно королю был охвачен той романтической и рыцарской страстью к ней, которую не встретишь ни в одной другой стране. Преданность герцога простиралась до того, что ради одного взгляда прекрасных глаз принцессы он готов был достать луну с неба, если бы его об этом попросили.

Герцог де Асторга, состоявший в должности главного мажордома королевы, стоял у той же двери. Несмотря на молодость и наперекор всем престарелым придворным, ему доверили эту должность — герцога очень любила королева-мать, поскольку его отец был одним из ее фаворитов.

Молодого кабальеро любил также король и все те, кто знал его. Он принадлежал к числу тех обаятельных красавцев, которых обожают везде, настолько они располагают к себе.

Герцог де Осуна сначала отпустил несколько реплик по поводу опасности, которую представляют собой безмозглые головы, допущенные в окружение королевы, ведь они могут заставить ее совершать глупости. А герцог де Асторга стал возмущаться обычаем окружать старцами семнадцатилетнюю особу — среди них ей ничего не остается, как умереть от скуки!

Спор разгорелся до такой степени, что противники перешли на личности, более того — дело дошло до нападок на королеву.

— Кто знает, если бы нас здесь не было, как далеко легкомыслие и распущенность завели бы француженку, не привыкшую в своей греховной стране испытывать уважения к Богу, Церкви и приличиям! — в ярости восклицал де Осуна.

Услышав слова, непосредственно задевавшие его кумира, герцог де Асторга не мог более владеть собой; он набросился на своего врага как безумный, уже обнажив шпагу; к счастью, г-жа де Грансе, направлявшаяся к королеве, чуть ли не силой заставила его вложить шпагу в ножны. Как нам известно, в эту же минуту в происходящее вмешалась и служанка-француженка.

Королева, еще не полностью причесанная, поднялась и направилась к двери, но герцогиня де Терранова протянула руку, преграждая ей путь.

— Ни шагу дальше, сударыня!

— Но, сударыня, — воскликнула юная принцесса, — нужно помешать кровопролитию!

— Этому помешают и без вас, сударыня. Состоя у вас на службе, я считаю своим долгом не допустить, чтобы вы, ваше величество, скомпрометировали себя по вине своих подданных: позвольте заняться этим делом моим стражам и служителям. Я надеюсь, однако, что никто не посмеет нанести оскорбление этому дому, — добавила она громким голосом. — Личную ответственность за то, что может произойти, я возлагаю на главного мажордома и обо всем доложу его величеству королю.

— О Боже! Никто не ранен? — спросила крайне обеспокоенная мадемуазель Орлеанская.

— Если и так, раненых, я полагаю, тут же унесут — умирать в прихожей вашего величества непозволительно никому. Закройте двери, господа!

Королева упала в кресло и по-французски сказала княгине д’Аркур, что если ей предстоит стать рабой этой гарпии, то она предпочла бы сбежать в монастырь.

— О моя любимая родина, где ты? — продолжила она со слезами на глазах. — Сударыни, расскажите королю то, что вы увидели здесь, расскажите ему, среди каких пыток мне придется жить.

Это событие обсуждали все то время, пока заканчивался туалет королевы; вина за произошедшее целиком была возложена на герцога де Осуна: по возвращении в Мадрид его должны были лишить должности и передать ее маркизу де Лос Бальбасесу. Чопорные придворные были возмущены и пророчили всевозможные несчастья монархии, изгоняющей старых сеньоров и покровительствующей ветреникам. Любовь герцога де Асторга не была тайной ни для кого. Тем временем появился король, охваченный нетерпением и страстью. Его костюм поражал великолепием, но красота королевы и роскошь ее драгоценностей еще больше не поддаются описанию: невеста была просто ослепительна.

Довольно многочисленный двор отличался большой пышностью. Маршальша де Клерамбо, княгиня д’Аркур и г-жа де Трансе появились в богато украшенных испанских нарядах. Senoras de honor, а попросту говоря, фрейлин, как у королевы Французской, выбирали из самых благородных семей. Они шли парами и были очень хороши собой.

Бракосочетание состоялось. Никогда еще в этой деревенской церкви не видели подобной роскоши. Слуги и обойщики их величеств за несколько часов обтянули и украсили самый просторный из деревенских домов. Королевское ложе водрузили в одной комнате, свадебный стол накрыли в другой. Но, выходя из церкви, король заявил, что он немедленно отправится в опочивальню. Придворные сели за стол без него, но задержались ненадолго, чтобы не мешать их величествам.

На следующий день сияющий, очарованный Карл II и печальная юная королева вместе с королевой-матерью и главной камеристкой сели в открытую карету и направились в Бургос; они должны были прибыть туда к вечеру и остаться на три дня в этом городе.

Королева выглядела совсем невеселой. Уже пошли разговоры о том, чтобы немедленно отослать назад тех, кто сопровождал ее в Испанию, и эта угроза должна была осуществиться в Бургосе. С большим трудом новобрачной удалось добиться, чтобы с ней оставили ее двух кормилиц и двух служанок; однако и это было разрешено лишь на время: вскоре им всем предстояло покинуть королеву.

Князь и княгиня д’Аркур получили в подарок драгоценности стоимостью в три тысячи пистолей; маршальше де Клерамбо достался только один камень ценой в две тысячи пистолей, но помимо этого ей была вручена тысяча луидоров и назначена пенсия в две тысячи экю: в этом сильно помогло покровительство герцога Орлеанского. По правде говоря, в дальнейшем г-же де Клерамбо пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться выплаты этих денег, но она все же преуспела в этом, поскольку была большой интриганкой.

Князь и княгиня д’Аркур старательно поддерживали честь Франции, держа открытый стол и совершая огромные траты. Въезд княжеской четы в Бургос был обставлен великолепно. Пока двор находился в этом городе, королева без конца приглашала их к себе, как и остальных французов, и расставание с ними не обошлось без потоков слез.

После отъезда ее величества князь и княгиня получили тысячу пистолей, выигранные ими у королевы во время путешествия. Они слегка беспокоились об этих деньгах, не надеясь, что королева осмелится признаться королю в своем проигрыше; но она, уверенная в своей власти, откровенно рассказала обо всем супругу, не услышав в ответ ни упреков, ни отказа.

В скором времени королева прибыла в Буэн-Ретиро, где оказалась чуть ли не в заточении. Бедная принцесса! Ее первым желанием было пригласить к себе г-жу де Виллар, супругу французского посла, — она жаждала общения с французами, хотела поговорить с ними о родине и, быть может, поделиться воспоминаниями.

Маркиза де Виллар отослала в Буэн-Ретиро письмо с просьбой сообщить ей о дне и часе аудиенции. Это послание было передано главной камеристке. Следуя установленным правилам, та ответила, что не получала на этот счет никаких указаний, а когда ее попросили справиться об аудиенции у королевы, ответила, что не сделает этого, ибо ни мужчине, ни женщине не положено видеть королеву до тех пор, пока не будет совершена церемония въезда в столицу.

Супруга посла решила довести этот ответ до сведения королевы, но та так ничего и не узнала. Она по-прежнему изнывала от тоски, все время ожидая чего-то и постоянно находясь рядом с королем, который не покидал ее, словно тень, и влюблялся в нее все сильнее. Так могло длиться долго, если бы маркиза де Виллар не отправилась на прием к королеве-матери, в то время стремившейся нравиться невестке. Королева-мать поинтересовалась, виделась ли маркиза с юной королевой, и та рассказала ей, что произошло.

— Раз дело в этом, сударыня, то вы увидите королеву завтра, если вас это устраивает.

Госпожа де Виллар ответила, что была бы в восторге, и, действительно, королева-мать оказала ей эту великую милость.

Посмотрим же, в каком строгом заточении содержали принцессу. Маркиза де Лос Бальбасес была послана к герцогине де Терранова, чтобы поговорить с королевой; узнав об этом, Мария Луиза бросилась в покои главной камеристки (их апартаменты находились рядом).

Королева сделала шаг навстречу г-же де Лос Бальбасес, но в ту же секунду герцогиня взяла ее за руку и заставила, как девочку, вернуться в свою комнату. Судите сами, как поразило Марию Луизу такое обращение! И поскольку королева вышла за порог быстрее, чем ей хотелось, она оказалась одна в маленьком полутемном коридоре, отделяющем ее покои от комнаты главной камеристки; пройдя вперед, она услышала вздох и увидела герцога де Асторга, коленопреклоненного и протягивающего к ней руки: он не произнес ни слова, но всем своим видом молил о милости.

Рядом с королевой не было никого — герцогиня в гневе закрыла за ней дверь и тем самым вместо разговора со старой маркизой устроила Марии Луизе встречу с молодым герцогом.

Королева остановилась и спросила главного мажордома, чего он ждет от нее.

— Одного слова, ваше величество.

— Какого слова?

— Я, наверное, скоро умру, но перед смертью хотел бы услышать от королевы, довольна ли она была моей службой и преданностью в те немногие дни, что мне дозволено было находиться при ней.

— Умрете, сударь? Почему умрете? Что с вами происходит? — в ужасе спросила Мария Луиза.

— Ваше величество, герцог де Осуна вызвал меня на дуэль, а его противники редко остаются в живых, он искусный боец и непременно меня убьет.

— Но я запрещаю вам драться, сударь! Дуэли не будет, я поговорю с королем, если нужно. Омрачить свадебные торжества и мой приезд пролитой кровью! Еще раз повторяю, сударь, я этого не допущу.

— Да простит меня ваше величество, но дуэль должна состояться.

— Что? Вопреки моей воле и воле короля?

— Да, ваше величество: два испанских дворянина, оказавшиеся в таком положении, как мы с герцогом, не могут жить, не отомстив за себя, или они будут обесчещены. Король и вы, ваше величество, можете распоряжаться нашими жизнями, но наша честь вам неподвластна.

Королеву взволновали эти слова. Герцог все еще стоял на коленях. Луч света из слухового окна освещал только его голову, да еще кончики его пальцев выступали из тени. Он был очень красив, этот герцог де Асторга; я познакомилась с ним здесь, во Франции, куда он приезжал несколько лет назад: следы красоты он сохранил даже в старости. Герцог часто рассказывал мне об этом разговоре и о других своих злоключениях, связанных с королевой, — о них, Бог мой, злословили немало!

Принцесса уже собралась что-то ответить герцогу — не знаю, каков мог быть этот ответ, — но в этот миг дверь ее комнаты отворилась, послышался голос короля, разговаривавшего с одним из своих карликов, и в ту же минуту этот карлик появился в дверях.

— Да, государь, ее величество королева сейчас у главной камеристки, но, если вы позволите, я пойду и скажу ей, что король жаждет видеть ее, и королева немедленно предстанет перед вашим величеством…

Проницательный взгляд карлика уже заметил коленопреклоненного герцога, смущенную королеву; маленький человечек резко оборвал свою речь, надеясь, что его госпожа сделает ему знак, шепнет словечко, которое подскажет ему, что делать. Но, видя, что она молчит, взял все на себя. Что за хитроумные создания польские карлики! Об этих крохотных существах у них на родине рассказывают тысячи странных историй; кажется, они живут целыми деревнями в парках вельмож.

Упомянутый карлик, которого звали Нада (это означает "ничто" по-испански) был столь проворным и изворотливым, что трудно даже представить себе такое. При столь сложном стечении обстоятельств он конечно же избавил королеву от больших неприятностей и спас, вероятно, голову герцога де Асторга, поскольку он один из всех сохранил присутствие духа.

— О государь! — слегка вскрикнул он, будто бы удивившись. — А вот и ее величество собственной персоной, королева угадала ваше желание и покинула маркизу де Лос Бальбасес, чей кринолин мог бы послужить мне колыбелью.

И после этого он принялся скакать, мешая королю приблизиться к двери; в это мгновение, вся дрожа, вошла королева; карлик опустил портьеру, герцог исчез в лабиринте коридоров, и все стало на свои места, по крайней мере на этот раз.

Королева была погружена в размышления, она хотела поделиться с королем только что услышанным, но не решалась: он непременно спросил бы ее, откуда ей стало известно о дуэли, а она не считала необходимым рассказывать ему о сцене в коридоре. У всех нас звучит тайный внутренний голос, предостерегающий от откровенности в подобных случаях (я называю это инстинктом самосохранения).

Дуэль состоялась часом позже. Вопреки обыкновению, герцог де Осуна был ранен, а герцог де Асторга не получил даже царапины, выиграв во всех отношениях. Вечером перед отходом короля ко сну он вернулся к исполнению своих обязанностей при особе королевы.

Увидев его, она слегка побледнела; ей было понятно, как надо держаться. В ее присутствии королю рассказали о поединке. Королева-мать очень похвалила своего подопечного; Мария Луиза же ничего не сказала, и это прекрасно заметил прозорливый карлик, сделавший отсюда вывод, что ей хотелось сказать слишком много.

На следующий день супруга посла Франции была принята в Буэн-Ретиро, этом строгом и уединенном дворце. Мария Луиза страстно желала видеть свою соотечественницу и попросила короля быть как можно добрее и предупредительнее с ней, в чем король не осмелился отказать супруге.

Госпожа де Виллар оставила в своей корреспонденции обстоятельное описание этого приема у королевы. Испанский двор так мало похож на наш, французский, что любопытно будет познакомиться с некоторыми подробностями о нем.

Король и обе королевы ожидали маркизу в галерее, которая была обита бархатом и темно-красным узорчатым шелком, обильно разукрашенным широкими золотыми позументами. Великолепные напольные ковры, столы, шкафы, занавеси — все было подобрано в тон. Во всех дворцах этой страны, куда стекаются богатства из обеих Индий, поражает необыкновенная роскошь.

На столах стояло множество серебряных канделябров с восковыми свечами; когда надо было снимать нагар, появлялись разнаряженные карлики, они низко кланялись, меняли канделябры, а прежние уносили в другую комнату — процессия получалась красивая, на нее было очень приятно смотреть.

Испанских королев обычно окружают либо совсем юные девушки, либо старухи, чаще всего вдовы, которые облачены в подобающие их положению одежды, очень напоминающие те, что носят монахини. Выглядят они невесело, но в Испании вообще нет ничего веселого, есть только возможность умереть от скуки, что в первую очередь касается наших принцесс, привыкших к иному укладу жизни, — одной роскоши для них недостаточно.

Госпоже де Виллар был оказан великолепный прием; юная королева с огромным трудом сдерживала слезы; король, заметив это, тут же велел пригласить дам и принести угощение, которые слуги подавали, преклонив колени. Развлечение оказалось очень удачным. Супруге посла принесли almohada, то есть подушки, какие в Испании дамы используют для того, чтобы сидеть на них, — таков здешний обычай, сохранившийся и унаследованный от мавров-победителей, а не от предков-испанцев, что бы там ни утверждали.

В испанском наряде, сшитом из французских тканей, королева выглядела восхитительно. Во время официального приема, длившегося довольно долго, она мало говорила, но очень обрадовалась, когда король встал, чтобы уйти, а королева-мать собралась последовать за ним.

Избавившись от бесконечно надоевшей ей свиты, Мария Луиза обернулась к г-же де Виллар и сказала ей по-французски:

— О сударыня! Как приятно мне видеть вас и как бы мне хотелось вдоволь поплакать с вами, вспоминая моих милых родителей, мою прекрасную страну и французский двор, который я больше не увижу!

— Мы не одни, ваше величество, вон там стоит ваша уважаемая дуэнья и перебирает четки, она, кажется, наблюдает за нами, а может быть, и подслушивает, поэтому я прошу ваше величество сдерживать свои порывы. Что же касается господина де Виллара и меня самой, то нам передан недвусмысленный приказ ничем не напоминать вам о прошлом: ему не суждено вернуться; мы должны способствовать тому, чтобы вы привязались к вашей новой родине, и своими советами рассеивать даже тень бессмысленных сожалений.

— О! Как же это тяжело!

— Да, ваше величество, и я прошу простить мне эти речи, я говорю так не по своей воле.

— Знаю, знаю… Значит, вы ничего не можете рассказать мне о Версале, о Сен-Клу, о том, что происходит в моей семье, в моей стране?

— У вашего величества теперь нет другой семьи и нет иной страны, кроме Испании.

— Госпожа де Виллар, всем понятно, что вы собираетесь вернуться во Францию и потому с такой легкостью говорите об унылой Испании.

— Унылой, сударыня? Да существует ли что-нибудь великолепнее этой страны? Есть ли у нас, во Франции, нагруженные золотом галионы, сокровища, роскошь, достойные султанов и арабских принцев?

— Да что все это значит, если вокруг видишь такие лица, как у графини де Сантьяго, которая стоит вон там, закутанная в свои траурные крепы? Что это за senoras de honor в кринолинах, которые мешают им двигаться и которые носили во времена моей бабушки, королевы Анны? Что это за сеньоры, которые не смеют поднять глаз в моем присутствии? Что это за главная камеристка, которая повелевает здесь в большей степени, чем я, и указывает мне, что делать? Что это за мрачные дворцы, где я обречена жить? Что это за будущее, которое меня ожидает? Вы, так же как и я, знаете, какое оно. Ах, сударыня, почему я не простая крестьянка из Шантийи, Фонтенбло или Компьеня? Она спокойно живет себе под сенью больших деревьев, на берегу милых моему сердцу французских рек, которые носят французские названия и берега которых заселены французами! Дорогая моя маркиза, как же вы не понимаете этого и зачем противитесь моему желанию поплакать в этих печальных стенах?

Госпожа де Виллар, конечно, все понимала, но не имела права признаваться в этом: она получила приказ от своего короля и, кроме того, Марии Луизе ради ее собственного счастья надо было забыть о прошлом. И маркиза снова вернулась к теме роскоши, шумных празднеств, оказываемых королеве почестей; она восхваляла короля, его молодость, доброту и особенно страсть, которую он испытывал к своей юной супруге, превозносила добродетели и душевную щедрость королевы-матери, а затем перешла к будущим детям и прекрасным дням, которые протекут в лоне молодой семьи.

Королева печально покачала головой.

— У меня не будет детей, сударыня, — сказала она. — Одна гадалка предсказала мне в прошлом году, что я стану королевой большой страны, но не дам ей наследников и умру молодой.

— Все это глупости, ваше величество.

— Нет, это правда, госпожа де Виллар, и вы это увидите; гадалка добавила, что я умру так же как моя мать, пострадав почти от той же руки. А вы ведь знаете, как умерла моя мать и кто ее убил. Похожа я на нее?

В эту минуту приподнялась портьера и из-за нее высунулась голова карлика.

XII

Этот карлик стал для королевы маленьким ангелом-хранителем; он очень привязался к бедной француженке, оказавшейся так же как и он, вдали от родины. И теперь ему представился случай снова доказать ей свою преданность. К ним приближалась королева-мать, а главная камеристка, как ненасытный лев, рыскала по галерее: слова принцессы урывками доносились до ушей злобной мегеры. Крохотный человечек решил предупредить Марию Луизу об опасности, выскочил на галерею и тоненьким голоском провозгласил:

— Ее величество королева-мать!

Госпожа де Виллар, лучше королевы понимавшая значение этого поступка, ласково погладила усердного слугу по голове, хотя готова была расцеловать его от всего сердца.

— Вы видите, сударыня, что даже этот несчастный эмбрион иносказательно советует вам хранить молчание.

Карлик понимал французский язык и отлично изъяснялся на нем. С тех пор как принц де Конти попытался завладеть Польшей, наш язык вошел в моду в этой стране и местная знать стала говорить на нем. Карлики живут во дворцах польских вельмож и благодаря постоянному общению с ними заимствуют у господ кое-какие знания, усваивают их манеры и, разумеется, не утрачивают их, попадая ко дворам иноземных повелителей, куда их отправляют.

Королева-мать, действительно, скоро появилась и с лицемерно-благодушным видом спросила Марию Луизу, беседовала ли она с г-жой де Виллар о прекрасной Франции, которую, наверное, так трудно забыть, а потеряв ее, невозможно утешиться.

Королева почувствовала ловушку и быстро ответила:

— Мы совсем не вспоминали о Франции, ваше величество; напротив, мы говорили об Испании, о моем желании и впредь испытывать здесь то счастье, которое мне даровано сейчас, а также о моем намерении употребить все свои силы на то, чтобы всегда нравиться королю и вам, сударыня.

Королева-мать изобразила кислую мину, больше напоминающую гримасу, нежели улыбку одобрения, а делать это она умела. Карлик запрыгал — он всегда выходил так из затруднительного положения.

Мария Анна Австрийская удалилась, но, как только супруга посла покинула королеву, в другую дверь вошла главная камеристка. За ней шествовал паж, нагруженный чрезвычайно толстыми церковными книгами: в скором времени должна была начаться вечерняя служба, а испанский двор присутствовал на ней почти каждый день.

Герцог де Асторга занимал в процессии то место, которое ему было положено по долгу службы: он низко склонился перед своей государыней и в еще более глубоком поклоне приветствовал ее как владычицу своего сердца. В любовных историях испанцев всегда присутствует нечто рыцарское и романтическое, и заканчиваются они, как правило, необычно.

После вечерней службы королевы обычно отправлялись смотреть испанскую комедию — более тягостного времяпрепровождения нельзя было придумать, ибо зрелище предстояло скучнейшее! Карл II ненавидел Францию и французов больше, чем кто-либо из его подданных, поэтому говорить с ним о наших традиционных развлечениях не имело смысла. Он был испанец до мозга костей.

В тот день наряд Марии Луизы был усыпан изумрудами и бриллиантами. В ее каштановых волосах сверкали бесчисленные булавки, что великолепно сочеталось с ее атласно-белой кожей.

В комедии была всего лишь одна необычная и забавная сцена — она понравилась королеве значительно больше, чем взаимные любезности комедиантов.

Герои-любовники обменивались страстными взглядами и издалека изъяснялись движением пальцев, причем так быстро, что уследить за этим, не имея привычки, было невозможно. Когда юная королева в первый раз увидела этот прием, он ее чрезвычайно поразил и она спросила у короля, что все это означает; тот объяснил ей.

— Как? — воскликнула Мария Луиза. — Они так открыто выражают свои чувства на глазах у всех?

— И что в том плохого? — недоуменно спросил король.

Оказывается, при этом благочестивом дворе любовь имеет право на существование, ее не боятся, просто все делают вид, что верят, будто она невинна и ограничивается внешними знаками внимания. В остальном придворные сохраняют чопорность, держатся натянуто, не смея повернуть голову, чтобы не прослыть легкомысленными: такое является самым большим упреком, который в этой стране можно адресовать женщине, но особенно мужчине.

У герцога де Асторга до прибытия юной королевы или, точнее, ее портрета, ибо его страсть вспыхнула именно тогда, была красивая любовница. Чтобы предоставить своей подруге свободу, герцог откровенно признался ей, что его чувства изменились, и, нисколько не притворяясь, объяснил причину этой перемены. Вначале дама была уязвлена, но позднее согласилась, что великая королева подобна богине, что с ней нельзя соперничать, и признала себя побежденной.

Королева вовсе не хотела влюбляться в герцога, да и не влюбилась, однако незаметно он стал единственной ее отрадой в этой жизни, столь чуждой и столь отвратительной для принцессы, привыкшей к развлечениям при французском дворе и очарованию Версаля, в те времена еще не утратившего своего великолепия, ибо набожность г-жи де Ментенон и ее окружения еще не охватили короля.

Мария Луиза привыкла видеть молодого сеньора в любую секунду: подойдя к двери, она искала его глазами и всегда встречала устремленный на нее ответный взгляд. Они по целым неделям не обменивались ни словом, если не считать ее служебных распоряжений. Догадливый Нада всячески изощрялся, чтобы обратить внимание королевы на герцога, превозносил его, восхищался его внешностью, а когда король, королева-мать и г-жа де Терранова отсутствовали, восхвалял преданность и страсть герцога, говорил о том, что тот готов умереть за государыню как самый верный и покорный раб. Юная королева слушала карлика, не перебивая его, и это было уже много; но иногда она вздыхала, вспоминая о человеке, которого также считала своим рабом и который так быстро избавился от ее цепей.

У короля было два карлика: один вполне мог сойти за его доброго гения, другой — за злого. С карликом по имени Нада мы уже познакомились. Что же касается Ромула (так звали его товарища и соперника), то он не тратил свою жизнь на шалости, предпочитая злые выходки. Ему нравилось наблюдать, как другие страдают; от их мучений он получал наслаждение; этот карлик был необыкновенно умен, но употреблял свой ум только во зло и, в отличие от Нады, с первой минуты возненавидел королеву.

Ромул был намного крупнее и безобразнее своего приятеля и потому страшно завидовал комплиментам, адресованным тому. Несколько раз он угрожал убить Наду, и приходилось даже отнимать у него ножи, кинжалы и маленькие сабли, чтобы не случилось несчастья.

Всех, кого любил Нада, Ромул ненавидел, включая короля, хотя из страха он этого не показывал: ненависть читалась в его глазах. И вот это злое существо стало изводить королеву настолько же упорно, насколько преданно служил ей его соперник, и ему удалось сыграть весьма значительную роль в событиях, случившихся позже.

Госпожа де Виллар, супруга посла, мать знаменитого маршала де Виллара, благодаря которому была спасена Франция, ибо только он сумел победить моего прославленного друга принца Евгения, — итак, повторяю, г-жа де Виллар была добрая, но слабая и пугливая женщина. Больше всего на свете она боялась недовольства двора и потому никак не хотела напоминать королеве о ее первой любви, которую ей следовало забыть навсегда; однако это не мешало молодой принцессе без конца расспрашивать собеседницу о его высочестве дофине.

Супруга посла устраивала приемы и очень весело рассказывала о церемониале, предусмотренном в таких случаях. Прежде всего надо было сообщить всем дамам, что г-жа де Виллар принимает гостей по таким-то и таким дням. Им посылали особые письма, которые называются nudillos[21], потому что их перевязывают шелковой ленточкой. Обычно для такого почетного собрания какая-нибудь знатная испанская дама предоставляет свой дом; в этом случае обязанность хозяйки брала на себя маркиза де Эссера, вдова герцога де Лерма.

Каждый шаг во время приема был рассчитан в зависимости от положения дам в обществе: одних полагалось встречать на первом марше лестницы, других — на втором или третьем. Реверансы также были предусмотрены соответственно, и им не было числа. Что за занятие для француженки, наделенной к тому же умом!

Каминов в Испании не бывает; вместо них посреди комнаты устраивают огромный глиняный очаг, в котором сжигают оливковые косточки. Женщины садятся вокруг очага и галдят, как пойманные сороки; они приходят в дом разодетые, увешанные всевозможными драгоценностями, если только их мужья не отправились в путешествие или не выполняют посольскую миссию. В их отсутствие жены отдаются покровительству какого-нибудь святого, одеваются в серое или белое и подвязывают платье кожаным поясом или веревкой.

Госпожа де Виллар добавляла, что при этом они не становятся благонравнее.

Итак, женщины сидят вокруг очага, на ковре, и в больших количествах поглощают глазированные каштаны, засахаренные фрукты, шоколад и, даже зимой, мороженое.

Они никогда ничего не читают, возможно и не умеют этого делать, с утра до вечера бормочут молитвы, исповедуются, занимаются любовью, наряжаются, сплетничают — и только. У испанок пылкий темперамент, они полны жизни и очень привлекательны внешне; эти женщины — большой соблазн для мужчин, но француженка, привыкшая к тому обществу, которое окружает нас, не может освоиться среди этих кукол.

Королева поняла это сразу.

Несколько недель, проведенных ею в Буэн-Ретиро перед въездом в Мадрид, послужили для нее первым опытом и уроком; в это время ей пришлось готовиться к торжественному въезду в столицу, который играет столь важную роль в жизни королевы Испании. В ожидании этого дня Мария Луиза ежедневно отправлялась спать в половине девятого! Бедняжка-принцесса! Что за существование? И разве можно осуждать ее за то, что она хотела жить лишь немного веселее? Увы! Ее развлечениями были бесконечные службы в часовне замка, знаки внимания со стороны короля, к которому она не испытывала нежных чувств, разговоры с Надой и любовь герцога де Асторга, молчаливого обожателя, не позволяющего себе ничего, кроме красноречивых взглядов в ее сторону.

Рассказывая королеве о ее поклоннике, Нада вел себя с ней, как с испанкой; он полагал, что подобные беседы не могут иметь серьезных последствий. Будучи иностранцем, он не понимал, насколько неприкосновенной должна быть королева Испании, которой скорее позволят умереть, нежели осмелятся дотронуться до нее кончиком пальца, и которой ни при каких обстоятельствах не разрешено вести себя как обыкновенной женщине.

Юная принцесса слушала карлика, опустив голову и не отвечая, но это многое означало. Только Нада обладал правом входить в покои королевы и оставаться с ней наедине, не под присмотром главной камеристки (это маленькое существо в расчет не принималось).

За несколько дней до въезда в Мадрид королевская чета совершала прогулку верхом. Карлики ехали сзади на соответствующих их росту лошадках. Герцог де Асторга гарцевал вокруг их величеств, выполняя вольты и пассажи, вызывавшие у них восхищение; Нада не упустил случая и стал усердно расхваливать искусство наездника. Ромул же немедленно осудил его, заявив, что подобные упражнения не пристали вельможе и в любой другой стране их сочли бы смехотворными.

Спор разгорался все сильнее; короля это забавляло, и он даже выразил желание рассудить их. Герцог де Асторга вернулся на свое место рядом с королевой: во время подобных прогулок он как главный мажордом мог ехать впереди главного конюшего. Услышав вопли карликов, герцог попросил у короля разрешения наказать Ромула, позволившего себе недопустимые шутки, которые нельзя было терпеть.

— Я никогда не вмешиваюсь в ссоры этих храбрых господ, — ответил Карл со смехом, насколько достоинство короля и испанца это ему позволяло, — и, пока они не хватаются за ножи, я разрешаю им словесные баталии. Тебе, герцог, это хорошо известно.

— Да, государь, но этот недоносок осмеливается задевать меня, чего я не могу ему позволить и никогда не потерплю, если только на то не будет особого приказа со стороны вашего величества.

— Тогда пусть он замолчит: я не хочу огорчать тебя, Асторга.

На этом все и кончилось; однако во взгляде Ромула, брошенном на герцога, промелькнули злость и угроза мести.

Как только всадники вернулись в замок и королева осталась одна, Нада прибежал в ее комнату.

— О госпожа, — сказал он ей, — вы слышали, что говорил этот коварный Ромул?.. Он устроит нам какую-нибудь пакость, уверяю вас! Герцог готовит прекрасную церемонию вашего въезда в столицу, но вы увидите, Ромул сделает все, чтобы испортить ее, а расплачиваться будет наш славный герцог.

— Расплачиваться?

— Да, госпожа; но я говорю не о деньгах, герцога это не волнует, как вам известно; я имею в виду его душевную боль и утраченные надежды. Он так мечтает выглядеть самым красивым и стать победителем, чтобы привлечь внимание вашего величества!

— И кто же, по-твоему, может ему помешать? Что способен устроить Ромул?

— Ах, госпожа! Этот злой Ромул — колдун, он наведет порчу на лошадей и на самого герцога, чтобы тот не смог победить во время боя быков.

— Я ничего не могу с этим поделать, мой бедный Нада, и, признаюсь, не вижу большого несчастья в подобных неудачах.

— Как? Неужели для вашего величества не станет большим несчастьем гибель герцога?!

— О Боже мой! Гибель? Что ты говоришь, Нада?

— Именно так, моя повелительница, вы о таком не догадываетесь, ибо не знаете, что такое бой быков; эти мерзкие испанцы — настоящие варвары!

— Замолчи, Нада! — воскликнула королева, бледнея. — Если тебя услышат, то побьют кнутом и прогонят. Ты считаешь, что герцога де Асторга могут убить во время боя быков? А если я попрошу короля защитить его?

— Увы, госпожа! Король не станет его защищать, вы не знаете этой страны, если полагаете, будто его величество может что-то сделать. Вам еще предстоит увидеть немало подобных смертей — во время аутодафе на ваших глазах будут сжигать евреев и еретиков.

— Я не пойду на это смотреть.

— Пойдете, ваше величество, иначе вас туда понесут, а если не увидят восторга на вашем лице, сожгут и вас или, по меньшей мере, будут испытывать огромное желание сделать это.

— Замолчи, Нада, замолчи! Когда я слышу подобные речи, мне хочется обрести крылья и улететь на мою милую родину.

— Я рассчитывал поговорить с вами сегодня вечером о вашей родине, госпожа, и вот вы сами подвели меня к этому разговору. Речь идет о большой тайне. Только бы госпожа де Терранова ничего не заподозрила!

Карлик встал и стал осматривать двери, проверяя, нет ли кого-нибудь за ними. Королева сгорала от любопытства; она охотно побежала бы за Надой, но он вернулся и приложил палец к губам.

— Ну, так в чем же дело?

— Ваше величество, одна дама просит о встрече с вами, она умоляет о помощи; это француженка или почти француженка; вы ее хорошо знаете, хотя никогда не видели, она подруга короля Франции…

— Назови же ее, ты выводишь меня из терпения!

— О ваше величество, это супруга коннетабля Колонна!

— Мадемуазель Манчини?!

— Она самая! Госпожа Манчини здесь, ей причинили столько горя, особенно ваш главный конюший господин де Лос Бальбасес, зять ее мужа! Ей не позволяют даже остаться в монастыре, и не придумали ничего лучшего, как отправить ее назад, к мужу, а она этого боится, ведь итальянцы мстят беспощадно.

— Бедная женщина! Мне жаль ее, только я не очень понимаю, чем могу быть ей полезной. Если у короля нет власти, то у меня ее еще меньше.

— Прежде всего примите ее.

— Но как? Здесь ведь сейчас нет никого из придворных, но я готова сделать это после моего прибытия в столицу.

— Было бы лучше, если бы вы приняли ее сейчас, немедленно, у нее нет времени ждать.

— Но где же я ее приму? Даже мышь не проскользнет сюда без разрешения Террановы, этого цербера, который следит даже за моими мыслями.

— Согласитесь, госпожа, все остальное я беру на себя.

— На себя, мой бедный Нада? У тебя же есть враги, хотя бы этот Ромул; то, что ты сделаешь, обнаружится, и я тебя потеряю! Нет, нет…

— Но, госпожа, эта женщина так несчастна.

— Она подождет до моего прибытия в Мадрид; там я обещаю сделать для нее все, что окажется возможным. И больше не говори мне об этом.

— Ваше величество, она знакома с хиромантией и сможет рассказать о вашем будущем.

— Мне о нем слишком много наговорили, дорогое дитя, и я больше ничего не хочу знать. А в настоящую минуту я боюсь только одного — как бы тебя, мой верный друг, не прогнали, и чтобы помешать этому, я не позволю тебе вступаться за других. Но уже пришло время ужина, сюда скоро придут. Принеси-ка мне мою лютню, пусть считают, что мы заняты музыкой. Ты ведь всего лишь игрушка, шут в их представлении, и дай-то Бог, чтобы они никогда не воспринимали тебя иначе!

Карлик не осмелился возражать; он отправился за лютней, передал ее своей повелительнице и начал танцевать перед ней. Герцогиня де Терранова застала их за этим развлечением. Она сделала глубокий реверанс королеве и застыла в этой позе — такова была ее манера сообщать о том, что кушать подано.

Королева отужинала, как обычно, в половине девятого; в королевских покоях царила тишина. Карл II, уже больной в ту пору и хилый, засыпал после еды. Молодая королева должна была ложиться рядом с ним, и если не спала, го обязана была притворяться спящей, — этикет строго предписывал ей даже это.

В течение нескольких дней, предшествовавших вступлению королевы в Мадрид, она неоднократно пыталась путем уловок вынудить главную камеристку и других придворных дам назвать имя Манчини, но они хранили молчание; Мария Луиза поняла, что у них уже сложилось предвзятое мнение об этой женщине, и потому ее желание познакомиться с Манчини лишь возросло; королева поклялась себе, что и на час не станет откладывать встречу, если ей не помешают обстоятельства.

XIII

Наконец, торжественный день въезда в столицу настал! В Буэн-Ретиро с рассвета царило оживление, на всех, начиная с короля и кончая последним поваренком, были возложены определенные обязанности, и каждому пришлось позаботиться об их выполнении. Король и королева обычно проводили в постели часов двенадцать, но в это утро они велели разбудить их пораньше и долго занимались туалетом.

— Я хочу, чтобы мой народ увидел меня красивой, — говорила королева, — понравиться ему и быть им любимой — мое самое горячее желание!

— Вам придется многое сделать для этого, ваше величество, — ответила г-жа де Терранова, — испанцы не жалуют французов.

— Так надо было оставить меня во Франции, я была бы вполне довольна!

Королеву постоянно осыпали подобными "любезностями". Если не считать короля, герцога де Асторга и карлика, она, хотя повсюду и сталкивалась с уважительным к себе отношением, при этом ловила обращенные на нее враждебные взгляды. Ей кланялись до земли, но, казалось, готовы были укусить ее. Королева примирилась с этим и в обществе тех, кто ее любил, даже смеялась над своими недоброжелателями, добавляя с решительным видом, что заставит этих гордых испанцев изменить свое мнение о ней.

Когда Мария Луиза была готова, за ней явилась торжественная процессия. Во дворе замка ее ожидал королевский кортеж. На ее величестве был неописуемо роскошный наряд: бесчисленные бриллианты, драгоценные камни, жемчуга и расшитые золотом кружева; в лучах солнца платье сверкало так, что больно было смотреть на него. На голове королевы красовалась испанская шляпа, украшенная перьями, а под ней, точнее вокруг нее, — диадема, усыпанная бриллиантами.

Мария Луиза села на белого иноходца, покрытого праздничным убранством, который почти не уступал в роскоши наряду королевы. Четыре придворные дамы держали над ее головой бархатный балдахин, подбитый золотым сукном и расшитый жемчугом. Впереди шагали двенадцать грандов, облаченных в великолепнейшие одежды, а по бокам ехали герцогиня де Терранова и герцог де Асторга, прекрасный, как Деифоб, сверкающий драгоценностями; он правил великолепным испанским жеребцом, удерживая его, казалось, на ниточке, хотя уздечка и попона животного были покрыты белой пеной.

Позади королевы и грандов шла большая процессия придворных в великолепных парадных одеждах, правда плохо подогнанных по фигуре, как предписывала мода этой страны, где много богатства, но полностью отсутствует элегантность. Невозможно было не восхищаться грацией и величием королевы; она приветствовала народ, стоявший по обеим сторонам дороги, улыбалась, обнажая жемчужные зубы и бросая взгляды прекрасных глаз на радушную толпу; она, очевидно, надеялась завоевать любовь своих подданных, и ей это удалось в первый же день.

Со всех сторон слышалось:

— В конце концов, в ее жилах течет испанская кровь: ее бабка, королева Анна, была дочерью и сестрой наших королей.

Испанцы предпочли придерживаться таких взглядов и оставались верны им в течение всей жизни их повелительницы: ее очарование они приписали испанской крови и королеве Анне, которая и в самом деле была испанкой.

Наконец, Мария Луиза прибыла во дворец; целование ее руки длилось более четырех часов.

После такого трудного дня это было чересчур.

В этот вечер королеву потянуло в постель и она быстро уснула, а когда проснулась, все сновидения сразу улетучились.

Ее покои в мадридском дворце были восхитительно красивы. Помимо великолепной мебели, здесь висел гобелен, слава о котором докатилась и до нас. Когда король Филипп V вступил на трон, он послал кусок этого гобелена госпоже герцогине Бургундской и из него сделали ширму, на которую все приходили смотреть. Эта ширма до сих пор находится в кабинете королевы.

Поле гобелена усыпано мелким жемчугом, на нем изображены не люди, а букеты цветов. Они вышиты и отделаны золотом, но не слишком густо, лишь насколько это нужно; золото перемежается с кораллами и бесчисленным множеством других морских диковин, которые привязаны к основе нитями драгоценных камней; ничего более необычного и более красивого даже представить себе невозможно. Другие помещения дворца не могли удивить ничем подобным.

На следующий день после торжественного въезда в столицу там можно было увидеть необычную кавалькаду. Король и гранды выезжали на ристалище по двое, с факелами в руках. Король выступал в паре с главным конюшим; всадники были облачены в необычные костюмы своеобразного покроя, и один другого роскошнее; Мария Луиза и королева-мать наблюдали за кавалькадой с балкона. Всеобщий смех вызвали замыкающие шествие карлики, ехавшие на двух огромных клячах, которые вполне подошли бы Дон Кихоту. Тем не менее Нада выглядел довольно сносно, тогда как Ромул напоминал обезьяну, взгромоздившуюся на верблюда.

Взгляды присутствующих были прикованы к герцогу де Асторга. Своей ослепительной красотой он затмевал всех остальных всадников. Королева смотрела на него, почти не отрываясь, из-под прикрытых длинных ресниц. Она не произнесла ни слова, ибо уже научилась остерегаться тех, кто ее окружал; королева-мать и главная камеристка следили за каждым ее жестом. Перед тем как вернуться в свои покои, она обернулась и похолодела, увидев перед собой двух монахов-доминиканцев в длинных белых рясах с черной накидкой, подчеркивающих бледность их лиц.

Оба они отступили, давая дорогу королеве, и поклонились ей. Один из них был духовник короля, другой — ее собственный духовник, назначенный после того, как был изгнан монах-театинец, оказавшийся, как утверждали, слишком снисходительным к молодой королеве. Новый духовник подошел к Марии Луизе и сказал ей довольно жестким тоном:

— Не соблаговолит ли ваше величество принять меня завтра утром в своей молельне?

— Завтра состоится праздник, отец мой.

— До начала праздника, ваше величество.

— Что ж, до начала праздника.

И Мария Луиза поспешила удалиться — в присутствии этого человека у нее кровь стыла в жилах.

"О, этому священнослужителю я ничего не смогу рассказать, — подумала она. — Где ты, мой дорогой отец де Треву. смеявшийся над моими проказами в милом парке Сен-Клу? Или даже где этот бедняга-театинец?.. Неужели доминиканцам стало известно, что он не признал за мной греха, услышав, что я не люблю короля, но при этом не отдаю предпочтение никому другому?"

На следующий день г-жа де Терранова явилась к королеве рано утром и, разбудив ее, сказала, что преподобный отец Сульпиций ждет ее приказаний.

— Иди, моя прекрасная королева, — сказал король, не дав Марии Луизе времени ответить самой, — иди! Этот святой человек научит тебя, как стать настоящей испанкой и забыть твою несчастную, проклятую Богом страну.

В Испании король и королева говорят друг другу "ты". Там это признак хорошего тона. Гранды и их жены между собой тоже на "ты", словно сапожники, и точно так же король и королева обращаются ко всем вельможам.

Мария Луиза встала и, накинув пеньюар, пошла в молельню, где в скором времени оказалась наедине с ужасным монахом, который стал ее мучителем до конца ее дней. Увидев королеву, доминиканец простер над ней свою руку в знак благословения, но на самом деле ему хотелось, чтобы она склонила перед ним свою царственную голову. Вначале Мария Луиза нагнулась, но затем кровь гордой представительницы королевского рода взыграла в ней, и она, выпрямившись, посмотрела монаху прямо в лицо, не потупила взгляда, презрев высокомерный жест исповедника. Увы! Это взгляд обернулся для нее приговором — духовник запомнил его навсегда.

— Что вам угодно, отец мой? — спросила Мария Луиза.

— Дать необходимые наставления, касающиеся нынешнего положения вашего величества; я нахожусь здесь, рядом с вами для того, чтобы сказать вам правду, и не скрою ее от вас.

— Вы могли бы, по крайней мере, подождать, пока вас об этом попросят, отец мой, — вновь заговорила королева, величественно вскинув голову.

— О дочь моя! Подобные речи и манеры приняты во Франции, где королей исповедуют податливые и услужливые иезуиты; они довольствуются тем, что властвуют втихомолку, ведь для них все средства хороши, лишь бы цель была достигнута. Здесь же, в Испании, мы никогда не раболепствуем. Король и королева для нас — обычные кающиеся грешники. Нас волнует только их душа; но мы оставляем за собой право руководить ею в полной мере и безраздельно. Прошу вас запомнить следующее: никогда не разговаривайте со мной как с одним из ваших слуг, я этого не потерплю; после того как мы с вами переступаем этот порог, приказываю я, а вы подчиняетесь; даже сам король не вправе избавить вас от этого, ибо я говорю от имени Высшей власти, от имени Царя царей.

Королева слушала монаха, дрожа, как цветок на ветру во время бури. Однако она не опустила глаз, не унизилась перед ним.

— Святой отец, я не привыкла, чтобы со мной так разговаривали, я королева…

Монах открыл дверь кабинета, где висело несколько портретов испанских королев, в том числе Елизаветы Французской, прекрасной дочери Генриха II и Екатерины Медичи, той самой королевы, супруги Филиппа II, что стала виновницей смерти дона Карлоса, сына этого монарха. Она тоже умерла довольно молодой, во время родов, — говорят, ее отравили. Портреты этой несчастной были развешаны в покоях королевы повсюду, так же как во всех ее дворцах, — возможно, в качестве наставления или угрозы. Во всяком случае, духовник использовал изображение Елизаветы именно так. Указав Марии Луизе на полотно, он бросил ей в лицо слова, которые она впоследствии не смогла забыть:

— Эта женщина тоже была королевой, она тоже была француженкой, она тоже пыталась сопротивляться; вам известно, что стало с нею.

Королева почувствовала, как холод смерти проникает в ее жилы: она упала в кресло и ничего не ответила. Душа и сердце Марии Луизы не покорились, но силы оставили ее.

Монах молча наслаждался своей победой, но ни одним движением лица не выдал своего торжества.

Он присел рядом с королевой и стал задавать вопросы; Мария Луиза отвечала на них сдавленным голосом; ее ответы конечно же не удовлетворяли духовника, но, тем не менее, он смиренно выслушал их. На первый раз и этого было больше чем достаточно.

Время шло; королеве пора было заняться туалетом, чтобы появиться на juego de canas[22], своеобразном развлечении, заключающемся в подбрасывании палок и перехватывании их на лету, что очень развивает ловкость и полезно для фигуры; герцог де Асторга блистал и в этой игре. Монах не называл имени герцога, однако вполне определенно намекал на него; королева сделала вид, что ничего не поняла, однако впредь решила прятать свои взгляды, скрывать свои мысли. Теперь рядом с ней появился еще один шпион, ибо духовник королевы никогда не оставляет подопечную, если не считать развлечений, присутствовать на которых ему не позволяет сан, но на это время поручает "заботы" о ней своим агентам, замещающим его. Святая инквизиция все видит и все знает. Их величества в какой-то мере избавлены от ее стрел лишь в королевской опочивальне, на подушках супружеского ложа. Я бы не хотела царствовать в этой стране даже при условии, что в мое распоряжение ежегодно поступало бы по тысяче новых талионов.

Вечером, как и накануне, состоялся фейерверк. Королева, разумеется, появлялась повсюду, была неизменно весела и любезна, за исключением тех мгновений, когда взгляд отца Сульпиция пронизывал ее как ледяной луч. Это выражение может показаться неудачным, но подобное ощущение нельзя описать словами. Мне оно знакомо, я испытала его на себе в молодости, в присутствии свекрови и особенно — моего дяди аббата делла Скалья.

Главным событием праздничных дней была коррида. Накануне вечером королеве стали расхваливать прекрасное зрелище, которое ей предстояло увидеть на следующий день. Мария Луиза поневоле задрожала, король заметил это и спросил, не простыла ли она.

— Нет, — ответила королева, — мне страшно.

— Тебе страшно? Но отчего же, скажи, пожалуйста?

— Я боюсь того, что увижу завтра.

— Полно! Такую слабость может позволить себе только француженка, а ты теперь королева Испании и должна привыкать к обычаям и развлечениям испанцев. Постарайся, по крайней мере, не показывать свое неодобрение и не падать в обморок — тебе этого ни за что не простят.

— Моя дочь постепенно со всем этим освоится, — добавила королева-мать, — я была такой же, как она, когда приехала сюда, а теперь коррида — мое любимое зрелище.

— Что же касается меня, — подхватил Нада, по обыкновению вмешивавшийся в любой разговор, — то я не вижу ничего забавного в том, что вельможу заставляют играть роль мясника. Я уже нашел себе подходящее место на время корриды — спрячусь под мантией моей повелительницы, закрою глаза и заткну уши, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Смелые речи отважного карлика вызвали смех, а Ромул, напротив, стал размахивать своей шпагой, заявив, что подобные бои ему очень нравятся, и, если бы его рост позволял, он принял бы в них участие.

— Не сомневаюсь, — подхватил его противник, — тебе подходит роль палача: быть мясником для тебя недостаточно, ты предпочел бы убивать людей, а не животных.

Ссора разгоралась и могла зайти далеко, если бы королева не утихомирила спорщиков. Она приказала им замолчать и перевела разговор на другую тему. Король сообщил королеве, что сразу после корриды он намерен показать ей монастыри Мадрида: по его мнению, это одно из приятнейших развлечений для королев Испании!

— Я не знаю никого, кто был бы веселее и любезнее монахинь; сама увидишь, как они тебе понравятся, только придется немного подучить испанский, чтобы не употреблять французских выражений.

— Но, Боже мой, государь, согласитесь, я не могу отказаться от своей страны в угоду старым аббатисам Мадрида. Ах, если бы вы знали, какова она, моя страна!

— Да избавит от нее Господь меня и всех добрых христиан! Во имя Неба, не говорите больше об этом! Видите, дамы уже осеняют себя крестом и произносят молитву, дабы не поддаться искусителю.

И действительно, дуэньи перекрестились, однако молодые придворные дамы обратились в слух, надеясь поймать на лету хотя бы несколько слов о земном рае, который называется Версалем или Сен-Клу.

Но их ожидания не оправдались: королева умолкла, а преподобный Сульпиций склонился к ней и тихо сказал, что ей следовало бы больше думать о спасении своей души, нежели о всяком французском вздоре.

На следующий день обитатели дворца проснулись под звуки музыкальных инструментов, возвестивших о наступлении столь долгожданного торжества. Королеву облачили в платье из серебристой ткани, расшитое цветами и веточками из бархата василькового цвета; платье было так обильно усыпано сапфирами, что сосчитать их не представлялось возможным.

Нет ничего удивительного в том, что народ пришел в восхищение, увидев королеву, появившуюся в ложе вслед за королем.

XIV

Чтобы придать зрелищу боя невиданную на протяжении нескольких веков красоту, его устроители не пренебрегли ничем. Арену украсили великолепно, быков отобрали самых чистокровных, а в роли тореадоров выступали шесть вельмож — гранды или сыновья грандов.

Именно здесь испанские сеньоры выставляют напоказ свои богатства и великолепие. Каждый облачается в расшитый драгоценными камнями костюм; пуговицы или шарики застежек — из настоящих драгоценностей, ткань одежды — самая редкостная, а лошади — берберийской породы и специально обученные: в бою они ведут себя не хуже своих хозяев; этим животным нет цены, и за них платят любые деньги. Благородного тореадора обычно сопровождает сотня слуг, одетых в соответствующего цвета ливреи, но задача этих людей только следовать за сеньором, им не позволено помогать хозяину, тем более бросаться на его защиту.

Мне нет нужды уточнять, что герцог де Асторга был в числе шести грандов, выступавших в костюме тореадора, и уж тем более я не стану подчеркивать, что он был первым в этой шестерке, ему аплодировали дольше, чем другим, и большинство зрителей в глубине души молились именно за него. Перед началом боя соперники прогарцевали перед их величествами со своими свитами, приветствуя королевскую чету. Костюм герцога де Асторга был серебристого и голубого тонов. Сотня его слуг была облачена в ливреи тех же цветов. Ленты на пиках герцога также имели светло-синий оттенок. Во Франции такие знаки поклонения королеве вызвали бы неодобрение, в Испании же подобному проявлению галантности аплодируют все, включая короля, даже если его терзает бессильная ревность. То, что благородный испанец боготворит королеву как недостижимую звезду, вполне допустимо. Тем не менее, когда стяг герцога склонился перед Марией Луизой и она прочла на нем его девиз, выражающий почтительную страсть, королева залилась краской.

Нала, стоявший рядом с Марией Луизой и внимательно следивший за каждым движением своего обожаемого герцога, тихо шепнул королеве, что его конь не слушается удил и в данных обстоятельствах это чрезвычайно опасно, хотя бывают умные лошади, которые спасали жизнь своим хозяевам в подобных случаях.

— Не знаю почему, но мне страшно, — добавил он, — угрозы проклятого Ромула не идут у меня из головы. Время теперь самое подходящее, чтобы осуществить их сейчас или никогда. Ромул вполне мог навести порчу на коня или подсыпать какое-нибудь зелье благородному животному, удивительно послушный нрав которого столько раз расхваливали в моем присутствии. Уж лучше я спрячусь в своем укрытии и помолюсь Богу, а что касается зрелища, то я предпочитаю не видеть ничего, клянусь вам.

Королева была довольно спокойна, ее даже забавляла новизна происходящего — она не представляла себе, что начнется потом. Когда она увидела ужасную схватку, пролитую кровь, разъяренных быков, лошадей с распоротым брюхом, когда она услышала, какие нечеловеческие вопли издают дикари-испанцы, предающиеся своему любимому развлечению, все это показалось ей страшным кошмаром; она побледнела, хотела встать и убежать, почувствовав, что умрет, если останется на балконе.

Король не смотрел на нее. Поглощенный обожаемым зрелищем, он больше не думал о ней. Главная камеристка оказалась бдительнее: она не отрывала глаз от королевы и, заметив ее слабость, накрыла своей ладонью руку повелительницы.

— Нужно остаться, ваше величество, вам следует восхищаться, выражать восторг.

— Мне плохо, герцогиня.

— Нет, госпожа, вы не должны чувствовать себя плохо, иначе моя репутация будет погублена, ведь я отвечаю за вас.

— Я не могу смотреть на эту бойню. Какое варварство! Отвратительное зрелище! О Боже мой! Что там такое? Спаси нас, Боже мой! Спаси его!

Дело в том, что конь герцога де Асторга понес его, тем самым обрекая хозяина на позор, что было хуже смерти. Все выглядело так, будто герцог избегал схватки, не желал принимать в ней участие; казалось, искры летели из глаз и ноздрей охваченного необъяснимым страхом коня: он поднимался на дыбы, пытаясь сбросить всадника подальше от себя, но тот будто прирос к его крестцу. Столь неожиданный, чреватый кровавой развязкой поворот событий заставил всех забыть о ходе самого боя. Герцог понял, что дальнейшая борьба бесполезна и он будет обесчещен на глазах у своего кумира. Надо было любой ценой доказать, что трусливое животное повело себя так вопреки его воле. И де Асторга с невероятной ловкостью вышел из затруднения: он дождался подходящего мгновения, бросил поводья, спрыгнул с коня, опустился на ноги, распрямился и, не колеблясь ни секунды, выхватил свой кинжал, вырвал несколько бандерилий из рук испуганных слуг и бросился в гущу боя, огласив арену воинственным кличем.

Безрассудная храбрость герцога вызвала неистовый взрыв аплодисментов и восторженные крики зрителей. Королева же не сознавала ничего, кроме опасности, угрожающей герцогу, и закрыла глаза, чтобы не видеть, как будет разорван на куски тот единственный друг, которого она обрела в этой злополучной стране.

— Нада, — тихо сказала она своему карлику, спрятавшемуся в складках ее накидки, — заклинаю тебя, посмотри! Он еще жив?

— Посмотрите сами, сударыня, — вновь прозвучал суровый голос г-жи де Терранова, — наберитесь же мужества, если хотите быть достойной вашей короны!

— О, я умираю! — прошептала Мария Луиза, действительно почувствовавшая, что силы оставляют ее.

Король услышал ее наконец.

— Мария Луиза, — произнес он, — сегодня ты определенно не стараешься нравиться мне. Такого красивого зрелища не было никогда! Де Асторга — настоящий храбрец, достойный потомок Сида. Ты собственноручно возложишь венок на его голову.

— На его голову? Значит, он не умер?

— Герцог сражается как лев, как благородный испанец; конечно, это он, я узнаю его по бандерильям. Вот он только что убил быка, который, между прочим, отчаянно сопротивлялся. Браво, торо! Браво, де Асторга!

От руки герцога пали четыре быка. По счастливой случайности он сам не получил ни одной царапины, но отвратительная резня продолжалась весь день. В перерывах приносили варенья, шоколад, другие сладости, и несчастной королеве приходилось пробовать их, хотя она чувствовала, что ее вот-вот вырвет.

Наконец, бой закончился. Герцог, весь забрызганный кровью, подошел, чтобы принять из рук королевы награду, которую она, отвернувшись, протянула ему дрожащей рукой. Де Асторга поцеловал венчавшую его руку, и вновь загремели аплодисменты.

В ту минуту, когда королева покидала амфитеатр, у нее на пути оказался сеньор лет пятидесяти, очень гордый на вид и одетый по французской моде; он низко склонился перед ней. Рядом с этим человеком стоял другой вельможа, но в испанском костюме; и в том и в другом ей показалось что-то знакомое. Мария Луиза взглянула на этих сеньоров мельком — волнение все еще не покидало ее, — тем не менее этого оказалось достаточно для того, чтобы по возвращении во дворец она поинтересовалась, кто они.

— Один, тот, у кого хватило здравомыслия надеть испанский костюм, — маркиз де Фламаран. Он сеньор благовоспитанный и потому предпочитает соблюдать обычаи и следовать требованиям моды, принятым у людей, к которым он приехал с визитом.

— А другой?

— Другой — человек совсем иного склада, о нем ничего такого не скажешь. Он живет в Испании уже много лет, но сохранил и внешние признаки, и манеры французов. Кстати, он ваш родственник, сударыня.

— Родственник? Здесь? И я его не видела, даже незнакома с ним! Но кто же это может быть?

— Он незаконный сын покойного Месье, брата короля Людовика Тринадцатого, граф де Шарни.

— Сын Луизон?

— Он самый.

— О, я хочу встретиться с ним.

— Ваше величество, он не принят при дворе.

— Не принят при дворе, но почему? Бастарды французского королевского дома могут держаться на равных с самыми могущественными принцами.

Подробности, приведенные выше, изложил королеве маркиз де Лос Бальбасес. Он не осмелился противоречить Марии Луизе и потому лишь добавил:

— Ваше величество, граф де Шарни беден.

— Неужели мадемуазель де Монпансье не позаботилась о своем брате? А госпожа де Гиз и герцогиня Моденская?

— Мне кажется, всем, что граф имеет, он обязан щедротам Мадемуазель.

— Судя по всему, он обязан немногим, ибо она не дает ему того, что необходимо для поддержания его ранга при дворе. Маркиз, завтра утром я хочу принять графа де Шарни, пусть его известят об этом.

— Я обязан предупредить о его визите главную камеристку, ваше величество.

Королева покраснела — ей только что напомнили, что она собой не распоряжается и в собственном королевстве зависит от этой заносчивой женщины, присвоившей себе право возражать ей и командовать ею.

— Я поговорю об этом с королем, — вздохнув, сказала Мария Луиза.

Она опасалась, что король не окажется или не захочет оказаться сильнее главной камеристки в подобных обстоятельствах.

Граф де Шарни, действительно, был признанный сын Месье, Гастона, и хорошенькой девушки по имени Луизон, которая в течение нескольких лет оставалась его любовницей.

На первых порах она служила фрейлиной у Мадам, именно тогда Месье и заметил ее. Девушка довольно долго сопротивлялась ему, и Месье именно из-за этой неуступчивости влюбился в нее без памяти. Луизон, хотя и любила Месье, была порядочной девушкой и потому сбежала в Тур, подальше от всех искушений.

Очень скоро Месье последовал за ней, сначала под предлогом какой-то миссии, затем, если не ошибаюсь, он был отправлен туда в изгнание. Луизон дрожала от страха, оказавшись с ним наедине, и почувствовала, что скоро уступит, прежде всего потому, что Месье был несчастен. Девушка была красива, очаровательна, к тому же добра и умна. Месье любил ее больше всех других женщин, за исключением второй Мадам, которую он похитил; но помимо всего прочего, как я узнала из одного разговора с моим отцом, герцог, скорее всего, любил Луизон, следуя свойственному ему духу противоречия.

От этой связи родился мальчик, которого на протяжении всего его детства называли просто "сын Луизон". Месье был большой эгоист, он совсем не заботился о ребенке и бросил бы его, если бы не Мадемуазель, столь же наделенная духом противоречия, как и ее отец. Однажды, поссорившись с ним, она решила подшутить над родителем и взяла ребенка к себе, признала как брата, купила ему поместье Шарни, присвоила мальчику это имя вместе с титулом шевалье, затем сделала его графом. Мадемуазель воспитывала его на свои деньги, даже купила ему полк.

Добрые чувства к графу де Шарни не ослабевали все то время, пока она была в ссоре с Месье, но несколько утихли после их примирения и заметно сошли на нет со смертью герцога Орлеанского. Использовав как предлог какие-то безрассудства бастарда, свойственные молодости, Мадемуазель почти совсем отказалась от бедняги. Устав добиваться признания во Франции, где его гнали отовсюду, граф уехал искать счастья в Испанию, но и эта страна не принесла ему большой удачи.

Он буквально прозябал в то время, когда его заметила королева; вечером она заговорила о нем с королем.

Тот выслушал Марию Луизу с подчеркнутым безразличием, и как только она выразила желание принять графа, выразил крайнее удивление и запретил ей это делать.

— Как! — воскликнула Мария Луиза. — Ты запрещаешь мне встречаться с двоюродным братом моего отца?

— Он бастард, он пропитан французскими идеями и будет способствовать лишь укреплению их в тебе.

— Он беден, государь, и это позор для меня и моих родных.

— Для его родных — возможно, что же касается тебя, то у испанской королевы нет иных родственников, кроме тех, кто имеет отношение ко мне.

— О ваше величество! Неужели, чтобы быть королевой Испании, надо попирать законы природы?

— Я не мешаю тебе писать во Францию, получать оттуда письма; твоя мачеха, надеюсь, не дает тебе передышки. Эта принцесса Пфальцская, эта Мадам, — не невестка великого короля, а писарь!

Всякий раз, когда появлялся повод поиздеваться над французами или тем, что имело отношение к Франции, король его не упускал. Королева позволила ему высказаться, но еще раз попробовала настоять на встрече с графом де Шарни; ей было отказано, и Мария Луиза заплакала от гнева и обиды.

— Не будет ли мне позволено хотя бы оказать ему помощь? Не станешь же ты вести себя как дикарь, запретив мне и это?

Но упрашивать короля пришлось довольно долго; наконец Мария Луиза добилась того, о чем просила, и на следующее же утро прежде всего решила отправить к графу Наду, снабдив его значительной суммой и письмом. Взволнованным голосом она поручила карлику передать бедному изгнаннику тысячу слов сожалений: королева не может встретиться с ним, она не свободна, это всем известно, и Шарни должен ее понять.

Когда карлик уже собирался уходить, чтобы выполнить поручение Марии Луизы, в комнату с одной стороны вошла герцогиня де Терранова, а с другой — главный мажордом: должности обоих давали им это исключительное право. Главная камеристка быстро подошла к маленькому человечку и спросила его, что он несет и откуда это золото.

— Я выполняю приказ ее величества, — ответил карлик.

— Это правда?

— Да, правда.

— А нельзя ли узнать, к кому вы посылаете этого милого гонца?

— С разрешения короля я посылаю его к графу де Шарни, моему кузену.

— К графу де Шарни! Еретику, посещающему мессу только по воскресеньям, не чаще, к человеку, который всю свою жизнь только и делает, что подвергает нападкам Святую инквизицию! Простите меня, сударыня, но ваше величество не пошлет деньги этому господину и ничего не сделает для него, а что касается предоставления ему аудиенции, то я скорее допустила бы сюда самого ничтожного монаха-прислужника из самого ничтожного нищенствующего ордена.

— Что это значит, герцогиня? Разве я не хозяйка тому, что мне принадлежит? Разве не могу распоряжаться этим по своему усмотрению?

— Нет, сударыня. Обязанность следить за тем, что происходит в ваших покоях, возложена на меня, я отвечаю за все, что здесь находится и что делается. Мне пришлось бы отчитываться за эту сумму перед вашим повелителем королем, и я не хочу, чтобы меня обвинили в столь дурном применении этих денег. Нада, сейчас же отдай мне кошелек!

— Прикажете отдать его? — спросил карлик у королевы.

— Нет, — ответила она. — Иди и исполняй мое поручение.

— А я запрещаю тебе это, — с остервенением воскликнула дуэнья, — и, если ослушаешься, прикажу высечь тебя и бросить в тюрьму!

— Ах, госпожа, защитите меня, — заплакав, взмолился карлик, — она ведь сделает то, что говорит.

— Отдай деньги мне, бедный малыш, и не бойся, я буду защищать тебя, мой верный слуга, что бы ни случилось. Придется найти другого гонца, которому не страшна эта мегера.

Королева почти всегда говорила с Надой по-французски — герцогиня не знала нашего языка; что же касается г-на де Асторга, то он прекрасно говорил на нем, но в присутствии врагов и виду не подавал, что все понимает. Однако в этих обстоятельствах герцог пренебрег осторожностью и, низко склонившись перед своей повелительницей, спросил ее, что она хотела послать графу де Шарни.

Удивленная королева посмотрела на него и в смущении довольно невнятно произнесла:

— В этом кошельке было пятьдесят тысяч экю.

— Прекрасно, сударыня, пусть ваше величество больше не беспокоится: гонец найден и ваши распоряжения будут выполнены сегодня же вечером.

Герцогиня смотрела то на королеву, то на главного мажордома, гнев душил ее — она ничего не понимала и лишь увидела, что герцог де Асторга вышел; удивленная королева положила кошелек в свой карман, а Нада спрятался, задыхаясь от смеха.

Камеристка прежде всего ударила карлика ногой, отчего он тотчас поменял тон, а затем надменным тоном заявила королеве:

— Я еще узнаю, одобряет ли его величество то, что главный мажордом королевы беседует с ней на языке, пользоваться которым запрещено при дворе, а также спрошу, должна ли я служить предметом для насмешек ничтожному ублюдку, который с соизволения хозяйки проявляет неуважение ко мне.

Сказав это, она повернулась и вышла, не засвидетельствовав королеве ни малейшего знака почтения.

— Ну, почему я так несчастна, Нада? Бывает ли положение хуже моего?

— Госпожа, герцог отправит бедному графу пятьдесят тысяч экю из своих средств, и желание вашего величества будет исполнено.

— Неужели ты думаешь, дитя мое, что я не верну их ему? Отправляйся сейчас же и вручи герцогу этот кошелек от моего имени.

— Он не возьмет его, сударыня, иначе старая колдунья догадается, что вы передали эти деньги, несмотря на ее запрет, и Бог знает, какая тогда начнется травля!

— Отнеси его, я так хочу.

— Я выполнил бы приказ вашего величества, даже если вы повелели бы мне умереть; поэтому я пойду во дворец герцога де Асторга, хотя и опасаюсь последствий…

Карлик выполнил поручение и передал кошелек герцогу. Тот принял его, точнее, он взял сам кошелек из василькового атласа с вышитыми вензелями королевы, сказав, что будет хранить его как самую драгоценную реликвию. А деньги герцог вернул Наде, велев передать ее величеству, что он станет несчастнейшим из смертных, если она заставит его взять их.

— Я буду благословлять королеву каждый день за то, что она позволила мне услужить ей такой безделицей, для меня это мгновение останется самым прекрасным в жизни. К тому же герцогиня де Терранова, несомненно, поинтересуется золотом и надо будет показать ей его, иначе король все узнает. И мы — королева, я и ты — станем жертвами главной камеристки; выбор — за ее величеством.

Королева с большим трудом позволила себя убедить, хотя что значили пятьдесят тысяч экю для герцога де Асторга? В Испании имеется пять или шесть сеньоров, что побогаче иных королей.

Все последующие дни за королевой слишком пристально следили, так что она и подумать не могла о супруге коннетабля, а бедняжка изнывала от нетерпения и надеялась в этой жизни только на нее. Король был довольно сильно задет этим случаем с графом де Шарни, а королева рикошетом была задета еще больше. Госпожа де Терранова стала вести себя как надзирательница и не позволяла ей разговаривать с кем бы то ни было в свое отсутствие; Нада был удален из покоев королевы в первую очередь.

Случай помог королеве больше, чем она ожидала.

Как уже объявил король, они, к величайшей радости несчастной королевы, вместе стали объезжать монастыри. Там она садилась рядом с королем, в таком же кресле, монахини располагались у их ног, и множество дам подходили к ним, чтобы поцеловать руку коронованным особам. Говорили на разные темы, которые вовсе не интересовали принцессу, подносили ей медальоны с изображением агнца Божьего, дарили рисунки или вышивки; затем она просила принести ей угощение, которое у монахинь неизменно состояло из жареного каплуна. Мария Луиза ела одна. Король ни к чему в монастырях не притрагивался; самое большее, что он позволял себе, — это немного сладостей; и глядя, как королева утоляет голод, он выражал недовольство по поводу того, что она слишком много ест.

— Увы! Что же, по-твоему, мне делать? — отвечала Мария Луиза, вздыхая в очередной раз.

Она все время вздыхала, да и можно ли было ей сделать что-то другое, чтобы утешиться?

Однажды утром все было готово для их отъезда в монастырь Благовещения; Нада нашел способ шепнуть королеве, что она найдет там г-жу Манчини, заключенную туда по приказу ее супруга. По этой причине королева очень стремилась попасть туда. В это время появляется гонец: речь идет о каком-то срочном деле, собирается совет, король не может ехать. Королева велит узнать, не может ли она ехать в монастырь Благовещения с придворными дамами (естественно, злобная главная камеристка присутствовала при этом).

Возникло немало споров, понадобилось несколько раз отправлять к королю посыльных; наконец, разрешение было получено, королева чуть ли не прыгала от радости.

— Вы, по-видимому, сгораете от желания уехать, сударыня? — надменным тоном заметила старая матрона.

— Я хочу покинуть эту темную комнату, чтобы попасть втемную приемную монастыря; это называется переменой мест — и только; успокойтесь, сударыня, никакой радости во всем этом нет.

Приезд королевы в этот монастырь был, разумеется, событием — ее здесь еще не видели. Ее приняли как положено, провели в приемную: там ее уже ждали кресло и каплун, монахини и дамы — одним словом, все, как и в других монастырях. Королева окинула рассеянным взглядом гостиную, но не обнаружила ту, которую она искала. Окружавшие ее дамы выглядели слишком обыкновенными, чтобы она могла ошибиться.

Вдруг появляется какая-то женщина; ей лет сорок, нона вид не дашь и тридцати; великолепные волосы, фигура и осанка, достойные императрицы; цвет кожи и глаза — итальянки; одета по испанской моде, но только совсем иначе, чем другие: все лишнее убрано, все недостающее добавлено. Королева тут же узнала Марию Манчини, и ее сердце забилось. Мария Манчини, первая любовница Людовика XIV! Мария Манчини, подруга ее матери, подруга Месье! Мария Манчини в Мадриде! Королеве казалось, что она чуть ли не вернулась во Францию!

Она была так взволнована, что не нашла в себе силы заговорить, и в первые минуты только смотрела на Манчини, забыв даже ответить на чрезвычайно почтительный реверанс, в котором та склонилась перед ней. Взгляды г-жи де Терранова пронзили королеву.

— Перед вами госпожа Колонна, супруга коннетабля, — сказала аббатиса, — вашему величеству, без сомнения, приятно видеть ее.

— О да! — ответила Мария Орлеанская. — Да, она была подругой моей матери.

Супруга коннетабля опустилась на колени и, плача, поцеловала руку королевы.

— Ваше величество, ваше величество, — повторяла она по-французски, — как я счастлива видеть вас! Как вы прекрасны и как похожи на госпожу Генриетту, которую я так любила!

На расстоянии и по прошествии времени многое видится иначе. Когда г-жа Генриетта и Мария Манчини были молоды, обе они, внешне сохраняя добрые отношения, не выносили друг друга. Они завидовали одна другой, соперничали в красоте, уме, изяществе, но прежде всего ревновали одна другую к королю, добиваясь его благосклонности, ибо в разные времена он делил ее между ними. Теперь все это уже стерлось из памяти, остались лишь воспоминания о проведенных вместе приятных минутах, а более всего воспоминания об ужасной смерти г-жи Генриетты в двадцать семь лет, ставшей жертвой преступления!

Несчастье сделало супругу коннетабля бесконечно более отзывчивой; оно смягчило ее сердце, достучаться до которого обычно было труднее, чем до ее рассудка; Мария Манчини оказалась довольно сумасбродной и в делах и в речах, о чем свидетельствует вся ее жизнь.

В тот день она была действительно взволнована, в ее словах прозвучали глубокие чувства и радость, которую она выражала с той же искренностью, что и свои сожаления.

— Госпожа Колонна, — сказала королева, — садитесь.

— Ваше величество, — вмешалась главная камеристка, — я прошу прощения, но супруга коннетабля не может занять почетное место рядом с вашей особой, она на него не имеет права.

— Я не во дворце, сударыня, не в Экскориале, не в Иль-дефонсо, я в гостях у аббатисы монастыря Благовещения, а не при дворе.

— Везде, где находится ваше величество, вы у себя дома, и, следовательно, везде происходит королевский прием.

— Что ж, госпожа Колонна, присядьте там, где сможете, но, по крайней мере, поближе ко мне.

XV

Теперь уместно рассказать о странной жизни племянницы кардинала Мазарини: история эта не может остаться незамеченной, если уж она попала на кончик пера. Я встречалась с Марией Манчини, но значительно больше слышала о ней, держала в руках ее мемуары — те, что она написала сама, и те, что были написаны от ее имени; все это было настолько любопытно, что не могло стереться из моей памяти.

Я не стану отвлекаться, повторяя то, что известно всем и повсюду, не стану рассказывать о страстной привязанности к ней короля и о том, что произошло во Франции из-за этой красавицы, хотя она ею вовсе и не была. Это была плоскогрудая, смуглокожая, худосочная девушка, увлечься ею мог только подросток и никто другой, ибо она была лишена всех тех прелестей, которые привлекают мужчину. Позднее все это к ней пришло: такое бывает с некоторыми женщинами.

Итак, она не смогла выйти замуж за короля, который любил ее и которому она, когда их разлучили, сказала знаменитую фразу:

"Государь, вы король, вы меня любите, и я уезжаю!"

Но в Людовике XIV Мария Манчини страстно любила не просто человека, а короля, корону; она хотела восторжествовать над своим дядей и доказать ему, что никоим образом не нуждается в его помощи и сама добьется успеха в жизни. По-настоящему глубокое чувство она испытывала к герцогу Карлу Лотарингскому; король узнал об этом и никогда ей этого не простил.

С того времени Мария Манчини стала ему безразлична, и он не захотел удерживать ее при себе. Когда встал вопрос о ее брачном союзе с римским князем, занимающим должность коннетабля, которая передавалась в этой семье от отца к сыну уже несколько поколений, король, вместо того чтобы воспротивиться этому браку, всячески содействовал ему, пустив в ход всю свою власть. Напрасно Мария Манчини бросалась к его ногам, умоляя оставить ее во Франции, — король ответил ей, что завещание покойного должно быть исполнено и он не сделает ничего, чтобы ее удержать, поскольку кардинал решил иначе.

— О государь! — воскликнула Мария Манчини. — Вы меня больше не любите, вы меня никогда не любили!

— Сударыня! — ответил он. — У меня есть свое мнение на этот счет, и оно касается также вашей любви, в которой вы так хотите убедить меня. Прекратим этот разговор! Поезжайте в Италию и будьте счастливы!

Мария Манчини заплакала, но ей пришлось повиноваться.

С гордым видом она покинула короля и двор, желая показать тому, кто забыл ее и так недооценил, полнейшее свое спокойствие. Расплакалась Мария уже в дороге, и глаза ее не высыхали до самого Милана.

Там она встретилась с коннетаблем и всей его семьей, там и состоялась свадьба — блестящая и пышная церемония. Коннетабль был молод, хорош собой, однако Мария не полюбила его, она не могла простить ему, что король так холодно обошелся с ней, и винила супруга в том, что ее не оставили во Франции; только представьте себе, какая несправедливость — именно ему пришлось заплатить за непостоянство соперника!

Коннетабль обожал жену и уготовил ей очень приятную жизнь, нисколько не беспокоясь о том, что обычно тревожит итальянских мужей. Новобрачные жили в Риме на широкую ногу. Коннетабль вовсе не верил в невинность любовных отношений Марии и короля, но, когда он убедился в целомудрии их, то стал относиться к жене с полнейшим доверием, ни за что на свете не желая лишать ее той свободы, которой она так достойно пользовалась, и Мария Манчини теперь считалась первой дамой в Риме.

Уверяю вас, что позднее эта женщина распоряжалась своей свободой совсем иначе! Природа создала ее сумасбродкой, и изменить это было нельзя, особенно при тех возможностях, которые ей подбрасывала судьба. Она так и не привыкла к своему добрейшему супругу, но все же родила ему несколько детей. Сначала Мария подчинила себе мужа, превратила его в раба, затем сделала посмешищем для всей Европы, — его, человека, по-видимому совсем не созданного для такой участи. То, что может сделать женщина в этом смысле, не имеет границ.

Состояние князя Колонна было огромным, ему принадлежали земли и города по всей Италии. Мария возила мужа за собой с одного места на другое; в особенности она любила охоту: это занятие напоминало ей прекрасные дни в Фонтенбло и Компьене. Супруги Колонна охотились по две недели, не выходя за пределы своих владений, и во время одной из таких кампаний убили около шестидесяти кабанов.

Это занятие должно было отвлечь Марию от грустных мыслей, но княжеская роскошь не утешала ее, не избавляла от тоски по французскому двору, прелестному, остроумному, просвещенному обществу, которое невозможно обрести в ином месте, — она умирала от скуки. После неудачных родов ее здоровье ухудшилось, и княгиня воспользовалась этим, чтобы изменить характер отношений с супругом: под предлогом болей она отказалась от интимной близости с ним. Вначале это вызвало раздражение, упреки, жестокое обращение, измены. Коннетабль искал вне дома то, чего не находил в нем, и, как бывает в подобных случаях почти всегда, стал ревнивым, хотя до той поры не страдал этим недугом.

Он прогнал пажей своей жены, утверждал, что она слишком благоволит к герцогу Неверскому, своему брату, приезжавшему к ним с визитом каждый год. Однажды на Корсо герцог в маске вскочил на подножку их кареты и едва успел открыть лицо, иначе кинжал князя вонзился бы ему в грудь.

Супруги отправились вместе в Венецию, чтобы провести там зиму, и здесь настала очередь князя сеять разлад в семье. Он завел одновременно двух любовниц: некую венецианскую маркизу и принцессу Киджи.

Говорят, что первую он очень любил; она была красива, но глупа. Супруга коннетабля ревновала к ней мужа, но в глубине души не очень опасалась этой женщины, понимая, что рано или поздно одержит над ней верх.

Что же касается Киджи, то с ней все обстояло иначе: не преувеличивая, можно возложить на ее совесть все, что впоследствии совершила Мария Манчини. Между этими двумя женщинами началась война, и Киджи окончательно рассорила Марию с коннетаблем, прибегнув к недостойным средствам.

Они вернулись в Рим; соперница последовала за супругами и туда.

Она поклялась уничтожить княгиню, ибо испытывала такую ненависть женщины-итальянки, которая ни с чем не считается и для которой нет ничего святого. Супруга коннетабля имела несчастье однажды задеть гордость принцессы Киджи замечанием, касающимся ее манеры одеваться, в частности желтого платья с красной отделкой, которое издали привлекало к ней внимание.

— Посмотрите, как вырядилась сегодня вечером госпожа Киджи, — сказала княгиня красивому маркизу-генуэзцу, которому Киджи хотела понравиться, — она похожа на швейцарца из папской капеллы, даже усы у нее на месте.

Остроту подхватили, и она попала по адресу. Принцесса была высокой, крепкой, с растительностью на лице, одной из тех могучих красавиц, каких некоторые мужчины невероятно ценят, а другие гнушаются. Характер у Киджи был страстный и злобный; она возненавидела жену коннетабля, стремясь уничтожить ее, и преуспела в этом.

Она начала с того, что стала по-всякому чернить ее, приписывала ей похождения, которых на самом деле не было, и даже слова и критические замечания, о которых та и не помышляла, — в итоге у княгини появилась целая толпа врагов. Но это было не все: Киджи задумала покорить коннетабля и без труда добилась своего. Он открыто стал ее поклонником.

Мария Манчини не выдержала этого и высказала свою обиду самому виновнику ее унижения:

— Уж если вам понадобилась новая любовница, сударь, не могли бы вы выбрать другую, прилично ли, что вы связались с моей ненавистницей?

— Именно поэтому я так и поступил, — ответил коннетабль, — я не люблю эту женщину, но уделяю ей внимание только для того, чтобы заставить ее замолчать.

То был странный выбор средства заставить ее замолчать, как мы убедимся в дальнейшем.

За разговорами и клеветой последовали действия. Киджи посылала своей сопернице любовные записочки чрезвычайно порочащего свойства и устраивала так, что они попадали в руки коннетабля. Тот в ярости врывался к супруге с этими вещественными доказательствами ее измены; Мария с большим трудом оправдывалась, но это было новым оскорблением, какое она не могла простить.

В одну из летних ночей Киджи увезла любовника на свою виллу, где они в компании друзей наслаждались изысканным ужином и развлекались, слушая виртуознейших исполнителей — музыкантов и певцов; в обратный путь они отправились незадолго до рассвета, в такую погоду, какая бывает только в Италии и о какой не имеют представления во Франции.

— Давайте проводим коннетабля, — предложила принцесса с воодушевлением, и вся компания подхватила идею.

— О нет, сударыня, я этого не допущу, напротив, именно я…

— Ни в коем случае, нет; мы обязаны вернуть вас к семейному очагу, к прекрасной и царственной Марии, страдающей из-за вашего отсутствия.

Ее слова были встречены взрывом всеобщего смеха. Коннетабль прикусил губы.

— Гм! — буркнул он.

Кареты остановились перед дворцом Колонна, и, взглянув на окно супруги коннетабля, все увидели шелковую лестницу, привязанную к балкону. Киджи указала на нее любовнику:

— Разве я не говорила вам, с каким нетерпением вас ожидают?

Коннетабль выскочил из кареты, потребовал отпереть двери, разбудив не слишком расторопных швейцаров, бросился во дворец и поднялся к жене, ворвавшись в ее комнату как ураган. Она спокойно спала, однако окно было открыто, и ревнивец услышал, как Киджи со смехом сказала:

— Он так замешкался, что любовник успел убежать, а хитрая Мария заснула; черные лестницы существуют не только для горничных.

Эти слова определили поведение коннетабля: он повсюду искал любовника, но не мог найти, потому что его не существовало. Затем ревнивый муж устроил ужасную сцену, после чего искреннее примирение стало уже невозможным. Бывают такие оскорбления, которые женщина с таким характером, как у Марии, никогда не прощает.

Коннетабль не захотел признать, что соперница могла опуститься до такой низости, чтобы разыграть комедию с лестницей и погубить невинную женщину, мстя за незначительную обиду. Он так и не избавился от этого заблуждения, был суров, несправедлив, почти жесток, и сам себе уготовил все дальнейшие несчастья.

Тем временем в Рим прибыл шевалье де Лоррен, изгнанный из Франции стараниями г-жи Генриетты (матери нашей испанской королевы): она не желала терпеть его рядом с Месье, в доме которого он заправлял и которого превратил в свою жертву.

Для Марии Манчини шевалье де Лоррен стал другом; он был своего рода отблеском прошлого, тем человеком, с которым она могла говорить о своей юности и славе, к тому же шевалье был весьма красив и дьявольски остроумен, а с присущим ему талантом подчинять себе окружающих и плести интриги мог перевернуть вверх дном целое королевство.

Шевалье обосновался, если можно так выразиться, во дворце Колонна и почти не покидал его, принимая участие во всех развлечениях супруги коннетабля, которая, устав плакать в одиночестве у себя в покоях и поддавшись уговорам своей сестры Гортензии и герцога Неверского, стала предаваться всевозможным удовольствиям. Гортензия Манчини вышла замуж за г-на де Ла Мейере; кардинал сделал его своим наследником и создал для него герцогство Мазаринское. Ла Мейере был сумасброд и глупец. Красавица Гортензия, более взбалмошная, чем Мария, не могла жить с подобным человеком, бросила его и начала искать приключения. Всем известно, как она с этим справилась.

Она была не из тех женщин, что могли бы сдержать Марию, напротив, она изо всех сил побуждала ее к такому поведению, а Марии только того и надо было. Начались пиры, увеселительные прогулки, всякие развлечения, во время которых шевалье де Лоррен был преданным кавалером Марии. Веселая компания не расставалась никогда: она отплатила коннетаблю и Киджи за их шуточки и развлечения той же монетой — в Риме говорили только о них.

Весельчаки купались в Тибре: дамы изображали наяд, облачившись в длинные газовые платья, задрапированные на античный лад; мужчины выступали в роли тритонов. У реки построили галерею из камыша, листьев, тростника и береговых цветов — она привлекала внимание и вызывала всеобщее восхищение. Супруга коннетабля однажды чуть не утонула — ее спас брат.

Понятно, каким мог быть столь "удачно" сложившийся супружеский союз.

Жестокие сцены сменяли праздники, супруги торопились расстаться, устав от ссор и совместной жизни.

В Риме ничто не остается в секрете, и прежде всего это касается семей вельмож. Паскуино ухватился за этот разлад и забавлял им весь город; эпиграммы каждое утро сыпались дождем, что приводило в полное отчаяние коннетабля. Дошло до того, что появились слухи, будто шевалье де Лоррен заказал портрет Марии Манчини в одеянии наяды.

Герцог Неверский еще больше разжигал страхи сестры, повторяя ей, что ревнивый муж рассердится по-настоящему и заключит ее в одну из своих крепостей, откуда невозможно будет выбраться.

— Но что я могу с этим поделать? — отвечала она.

— Сестра моя, — подхватывала Гортензия, — я показала вам пример, последуйте ему, давайте уедем!

— Куда же мы отправимся? Во Францию? Король не потерпит нас там и вернет к нашим мужьям; я слишком хорошо поняла, что он не желает никаких треволнений из-за меня. В Италию? Господин коннетабль найдет меня в любом укрытии, ведь здесь нет ни одной провинции, где бы ему отказали в помощи. Да и в других странах, за исключением Англии, мы не сможем жить: люди там печальны и серьезны и очень скоро превратили бы нас в такие же унылые существа, какие они сами. Лучше остаться.

— А тюрьма?

— Я смирюсь со своей участью, и меня оправдают.

— Это невозможно! Дорогая сестра, если вы сами махнете на себя рукой, кто поддержит вас? Прислушайтесь к совету Гортензии, она права.

Все эти увещевания и навязчивые страхи заставили Марию принять решение. Однажды вечером она бежала из Рима вместе с герцогиней Мазарини; обе женщины переоделись в мужское платье и передвигались в каком-то рыдване, с которым без конца что-то случалось; они были убеждены, что их будут искать везде, только не в таком экипаже; так и произошло. Они видели офицеров папской полиции, агентов коннетабля, рыскающих по дороге во всех направлениях, — те останавливали кареты, расспрашивали женщин, грубо обходились с благородными дамами, но не удосуживались бросить взгляд в сторону скромной повозки, где беглянки сидели рядом с маленькими девочками и монахами, собирающими пожертвования. Невозможно было бы узнать блестящих красавиц в этих скромных, застенчивых и простодушных с виду школярах, прохаживающихся вдоль дороги, не отрывая носа от своих книг, и разговаривающих только об ученых степенях, которые они получат в Падуе, после того как повидаются с родными в Чивита-Веккье.

Таким образом сестрам удалось скрыться, и они очень веселились по этому поводу, ведь скрыться для них было самым главным. Выйдя из повозки, они отправились прямо в гавань и стали подыскивать такую же невзрачную, как их прежний экипаж, фелуку. Они были храбры, и единственное, что на свете внушало им страх, — это отправка назад к мужьям. Фелуку они нашли без труда и сели в нее вместе с несколькими матросами; по-прежнему не расставаясь со своим нарядом, беглянки устремились навстречу волнам и бурям.

Коннетабль послал за ними вдогонку свои галеры. Они догнали фелуку и распознали флаг. Одна из галер подошла к ней вплотную. Капитан галеры показал приказ его святейшества, предоставляющий команде этой галеры право осматривать все суда. Матросы и не подумали сопротивляться, а сестры Манчини (их лица потемнели на солнце, руки же огрубели от работы на фелуке, поскольку обе женщины непременно хотели принимать участие в управлении судном, чтобы понадежнее замаскироваться) сами отведи офицеров в глубину трюма. Посланцы коннетабля расстались с сестрами в полном восторге от их учтивости и оставили им свидетельство об осмотре судна, избавлявшее фелуку от новых визитов и позволившее беглянкам высадиться в Марселе, избежав, по крайней мере, одной опасности, ибо их уже подстерегала другая, преодолеть которую помогло только чудо.

Корабль алжирских корсаров устроил охоту за фелукой. Бедное маленькое суденышко не могло ему противостоять, и матросы стали поговаривать о добровольной сдаче в плен, что до смерти напугало искательниц приключений. На этот раз авантюра обещала обернуться не так, как они хотели; обе дамы уже представляли себя в гареме и думали о том, что непременно найдут способ устроить там бунт. Не исключено, что в это время коннетабль был бы воспринят ими как спаситель; однако я за это не поручусь: подобным отчаянным головкам путешествие в Берберию предоставляло, возможно, такие выгоды, о каких они не стали бы откровенно говорить с другим, но себе могли признаться в этом откровенно.

Сестер спасло появление королевского фрегата, вынудившего корсаров исчезнуть.

Ступив на землю Франции, беглянки уже не прятались. Госпожа Мазарини сумела вдохнуть в душу сестры немного уверенности в себе и храбрости, свойственных ей самой. Их выходка вызвала большой скандал. Сестры написали своим родным, рассчитывая опереться на их поддержку и достойным образом отплатить за перенесенные неприятности; супруга коннетабля обратилась даже к королю; затем, словно королевы, сестры стали ждать ответов, позволяя ухаживать за собой любым бездельникам и появляясь на виду у всех в минуты досуга.

Ответы на письма все не приходили, но, поскольку дамы теперь не прятались, агенты коннетабля и г-на де Мазарини настигли их. Сестер предупредили об этом заранее, и они еле успели сбежать, снова переодевшись в школярские платья. Только на этот раз бежали они не одни, поскольку легко нашли пажей, которые ничего не требовали в качестве вознаграждения, кроме чести служить им…

Беглянок арестовали в Эксе, что сильно взбудоражило весь город. Их поместили в монастырь, откуда они отказывались выходить до тех пор, пока не будет получен ответ двора на их письма. Им посчастливилось. Вопреки всякому ожиданию, король вспомнил о Марии Манчини: он никоим образом не одобрил ее поведения, но отдал приказ отпустить сестер.

Для супруги коннетабля и это означало немало, но для г-жи Мазарини — ничего иного, кроме возвращения во власть мужа; так сестры и расстались в надежде подыскать лучший способ избавиться от своих повелителей и хозяев.

Гортензия вновь пересекла границу и вернулась в Италию; Мария поехала в Париж, преисполненная безграничных надежд после первого успеха.

Но ее постигло полное разочарование. Герцогиня Буйонская, ее сестра, графиня Суасонская, старшая из Манчини, и другие родственники отказались принять ее. Мария написала королю, просила о встрече с ним; в качестве ответа ей был передан приказ отправиться в Лисское аббатство.

Там в течение нескольких месяцев она жила вдали от общества; сестры с мужьями навещали ее, графиня Суасонская даже прислала ей великолепную кровать и красивые подарки. Однако коннетабль требовал, чтобы ему вернули его жену, а она, умирая от страха, умоляла оставить ее во Франции, тогда как родственники, мечтавшие избавиться от нее, напротив, убеждали ее вернуться к мужу.

— Он убьет меня! — восклицала она.

— О! Да нет же! И к тому же рано или поздно все равно придется умереть, — с полнейшим хладнокровием глупца отвечал ей герцог де Мазарини. — Я вот, если Гортензия вернется, не стану ее убивать.

Мария хотела только одного — увидеть короля. Она была убеждена, что всего добьется, если поговорит с ним, поэтому она забрасывала письмами г-на Кольбера, добиваясь этой милости. Король не удовлетворил ее просьбы. Он считал, что разразившийся скандал слишком громок, чтобы открыто и вопреки общему мнению поддерживать ее. Опечаленная супруга коннетабля написала Кольберу снова, сообщив, что отправится в галерею Версаля, бросится к ногам его величества и будет умолять его взять ее под защиту.

Если она действительно хотела так поступить, то ошиблась, заранее заявив об этом; ей надо было идти прямо к цели. В результате Мария добилась лишь приказа короля об удалении ее на пятьдесят льё от двора; это известие сразило несчастную, как удар грома, но затем она обрела спокойствие — гордость придала ей силы.

— Передайте этому неблагодарному, — сказала она, — что я уезжаю, но не за пятьдесят, а за сто льё отсюда, и как бы далеко я ни уехала, расстояния, разделяющего нас, всегда будет недостаточно.

Мария отправилась в Лион и пробыла там несколько недель, надеясь, что ее, быть может, позовут обратно. Этого не случилось. После этого она поехала в Савойю, чтобы снова встретиться с Гортензией, взбудоражившей весь туринский двор. Марию сначала приняли благосклонно, но герцог был не тем человеком, который, столкнувшись столь непосредственно с интригой, мог оставить ее совсем без внимания. Он посоветовал Марии вернуться в Рим, убедив ее, что коннетабль не станет ее больше преследовать и что ей нечего опасаться с этой стороны.

— Он написал мне об этом, сударыня; ручаюсь, что коннетабль раскаивается и будет снисходителен.

— Если он написал вам об этом, сударь, и дает слово, то это еще один довод, убеждающий меня в том, что не следует туда ехать. Мне известно, чего стоят обещания моего досточтимого мужа.

Но герцог так настаивал, что в один прекрасный день Мария попросила лошадей, преодолела Сен-Бернар и через Швейцарию добралась до Базеля. В этом городе она встретила довольно привлекательного маркиза-повесу, с первой минуты признавшегося в своей необыкновенной страсти к ней. Он утверждал, что следует за Марией уже полгода, что на это его толкнуло безумное желание понравиться ей, и вот, наконец, увидев, как она одинока, он осмелился признаться в своей любви, а теперь смеет надеяться, что она согласится принять его смиреннейшую помощь; Мария не решилась отказаться от его услуг, но бедняжка никак не представляла себе, к чему приведет ее этот поступок.

После того как маркиз описал свою страсть, осыпал комплиментами и словами обожания, он перешел к серьезному предмету разговора, заговорил о делах и спросил, где она собирается обосноваться. Мария искренне призналась, что понятия об этом не имеет.

— Не вернетесь ли вы во Францию? Мы ведь в двух шагах от нее.

— Никогда! Никогда я не вернусь в эту негостеприимную страну, которой правит король, не имеющий ни сердца, ни стыда.

— Тогда разрешите дать вам один совет?

— Слушаю вас, господин маркиз; я необыкновенно счастлива, что в моем бедственном положении встретила вас.

— Поверьте мне, сударыня, и отправляйтесь в Испанские Нидерланды. Вы обретете там все, чего вам недостает, вы будете приняты там так, как того заслуживаете. Брюссель — прелестнейший город; там полно иностранцев, а двор учтив и приятен. Если вам не понравится в этом городе, остается Антверпен, где, наверное, еще лучше и откуда можно отправиться в Англию по первому желанию.

— Это правда?

— Верьте мне и поезжайте туда. Что вы будете делать здесь? Главы швейцарских кантонов не станут вас защищать: они ни с кем не хотят ссориться и, если господин коннетабль потребует вашего возвращения, выдадут вас ему или прогонят — одно из двух.

— Я сама уеду раньше, я не простила бы себе, если бы позволила этим буржуа прогнать меня.

Продолжая разговор, маркиз убедил Марию; она позволила ему сопровождать ее в Брюссель, и на протяжении всего пути он с удвоенным усердием уверял ее в своей преданности и сорил пистолями, исполняя ее капризы. Она благосклонно оценила это, принимала его советы и во всем стала полагаться на него.

Перед въездом в столицу Брабанта она остановилась на довольно сносном постоялом дворе. Маркиз решил проехать вперед, переговорить кое с кем, узнать новости. В тот же вечер он вернулся совсем перепуганный, велел заложить лошадей и приказал обогнуть город, не заезжая туда. Госпожа Колонна в тревоге поинтересовалась причиной такой перемены его настроения.

— Сударыня, вы здесь не в безопасности; нужно убираться отсюда и плыть в Англию. Господин коннетабль успел повернуть все против нас. Мы едем в Антверпен, к моему другу, верному человеку; поторопившись, мы прибудем туда до рассвета, а следующей ночью сядем на первый попавшийся корабль; никто ничего не узнает, никто нас не увидит, если мы будет осторожны и поедем быстро.

Госпожа Колонна, ужасно испуганная, посчитала, что план великолепен, и одобрила его. Они ехали всю ночь. В конце концов Мария задремала от усталости и проснулась только в ту минуту, когда карета переезжала подъемный мост: звон цепей пробудил ее ото сна.

— Где мы? — спросила она.

— Мы приехали к моему другу, его дом — это крепость, вы увидите, что здесь нам никто не страшен.

Супруга коннетабля протерла глаза — она еще не совсем проснулась, однако ей показалось, что за ней, пока она въезжала, наблюдали солдаты. Мария окончательно убедилась в этом, когда при выходе из кареты к ней обратились с приветствием три офицера: они выполняли приказ правящей эрцгерцогини, распорядившейся, чтобы Марию содержали как пленницу в крепости Антверпена, как того требовал князь Колонна и до тех пор, пока он не решит ее участь.

Мария повернула голову, надеясь в этот критический миг увидеть своего советчика, но его нигде не было. Предатель исчез, выполнив свою миссию.

"Вот оно что! — сказала себе Мария. — Так значит, меня столь щедро развлекали на деньги моего мужа!"

Она была побеждена — надо было смириться, что она и сделала, к большому своему неудовольствию. Эта женщина с ее сатанинской гордостью не хотела сдаваться. Ее содержали в строжайшей изоляции, но ей все же удалось вести переговоры. Коннетабль ничего не хотел слушать, надо было возвращаться, и возвращаться без всяких условий, либо оставаться под замком.

Мария предпочла второе и не особенно жаловалась. Однако ее одолевала скука, она не виделась ни с кем, кроме своих служанок, поскольку была помещена в одиночную камеру. Одна из ее горничных как-то раз рассказала ей о свадьбе мадемуазель Орлеанской и короля Испании, добавив, что Марии надо ехать в Мадрид, где она будет под надежной защитой, поскольку король хранит очень добрые воспоминания о покойном кардинале Мазарини и обо всем, что с ним связано.

— Увы! Что может быть лучше, но как это осуществить?

— Поручите это мне, сударыня, я все устрою.

— Меня уже так обманули, бедняжка моя; но я полагаюсь на тебя, и, если ты злоупотребишь моим доверием, пусть тебя накажет Бог! У меня больше нет сил защищаться.

Славная девушка не выдала госпожу, ибо была ей предана. Она сумела все устроить, добилась приказа о переводе затворницы в Сан-Себастьян, чтобы затем отвезти ее в Мадрид. Все кругом были рады, что Мария не останется у них, все остерегались этих Манчини (мы увидим позднее, что они не ошибались, во всяком случае в отношении других членов этого семейства).

В Остенде супруга коннетабля поднялась на борт галеры, специально зафрахтованной на средства ее мужа, прибыла в Испанию и была принята без всякой торжественности, что было воспринято ею как плохое предзнаменование, поскольку о ее приезде было сообщено.

XVI

Я хочу поскорее закончить рассказ о Марии Манчини, чтобы не загромождать им мое повествование, и сокращу даже эпизоды, касающиеся королевы Испании и обстоятельств, к которым она оказалась причастна.

По прибытии в Мадрид Мария надеялась, что ее примут в доме зятя коннетабля, маркиза де Лос Бальбасеса; вместо этого г-жу Колонна поместили в монастырь, как нам об этом уже известно. Иногда она тайком выходила оттуда и проводила несколько дней вне монастырских стен, а однажды даже отправилась просить убежища у г-на и г-жи де Виллар, и этим поставила их в неловкое положение: они не осмеливались принять бедняжку у себя без разрешения короля и вместе с тем не хотели выгонять ее из своего дома. Супруги приняли третье решение — отправили ее к г-же де Лос Бальбасес и добились, чтобы там с ней хорошо обращались. Но эта беспокойная душа не могла усидеть на месте. Она вернулась в монастырь Благовещения, где с ней встретилась королева.

Королева не смогла противиться желанию расспросить Марию и поговорить с ней по-французски под носом у герцогини, а начав разговор, далее уже не стеснялась и провела с Марией Манчини целый час; супруга коннетабля успела изложить свои доводы, а она — понять их. Королева пообещала Марии Манчини сделать все, что сможет, и не скрыла от нее, что удастся ей довольно мало.

— Я бы предпочла, чтобы вам оказывала покровительство эта старая мегера, мой тиран, что было бы более действенно. В Испании, моя дорогая, король, а особенно королева, всего лишь идолы на золотых ногах. Им поклоняются, но они слишком тяжелы, чтобы сдвинуться с места, и потому обречены на немощь в силу самого своего могущества. В Мадриде самая последняя женщина из народа командует в своем доме, а я не могу даже принять у себя того, кого хочу. В этом мире у меня одно желание, и я его часто повторяю: стать крестьянкой из Фонтенбло или Компьеня.

Наконец королева была вынуждена удалиться, заверив супругу коннетабля, что не забудет о ней и постарается сообщить ей добрые вести. Королева обещала, что сама напишет коннетаблю и добьется для нее приемлемых условий, поскольку супруга находится в его власти и поневоле придется переубеждать его.

После этого положение г-жи Колонна несколько улучшилось; узнав, что королева покровительствует ей, маркиза де Лос Бальбасес согласилась время от времени принимать ее у себя, позволила ей встречаться там с людьми и даже принимать в монастыре посетителей, что стало для той некоторой отдушиной, ибо она с трудом выносила одиночество.

Супруга коннетабля была неспособна отказаться от любви до тех пор, пока она совершенно не уверилась в том, что любовь отвернулась от нее. У своей золовки она познакомилась с графом де Висенте, кузеном того вельможи, которого мы уже встречали в качестве посла у короля; граф был молод, но некрасив до безобразия, и не нашлось ни одной дамы, способной примириться с такой внешностью.

Мария Манчини была кокетка по природе и по необходимости. Она встретила этого Висенте шквалом приветствий и любезностей, вызвавших у него бурный восторг и воспринятых им как манеру вести разговор. Вскоре она увлеклась им; конечно, он не мог сравниться с Людовиком XIV или шевалье де Лорреном, но ей было уже за сорок, она была гонимая, несчастная женщина; все как в басне Лафонтена: наступает в жизни такое время, когда и червячку будешь рад, хотя прежде отвергал орлов, Мария дошла именно до этой стадии.

Ум этой женщины и утонченная манера речи придавали особую прелесть беседе с нею; восхищение графа де Висенте, вызванное разговором с нею, Мария приняла за любовь, а удовлетворенное тщеславие его — за страсть, на которую она поспешила ответить. Ее удивляло только одно: этот человек не объяснялся ей в любви, а ограничивался общими местами и избитыми фразами.

Супруга коннетабля избрана г-жу де Виллар себе в наперсницы, расхваливала ей достоинства новоявленного Париса, но славная жена поена не разделяла ее восторгов.

— Вы заметили, госпожа Виллар, какой у него проницательный взгляд и какие лукавые глаза?

— Я этого не нахожу, он ужасен.

— Вы просто плохо его разглядели. О! Я так счастлива!

— Чем же вы так счастливы?

— Любовью к нему.

— И он, конечно, тоже вас любит?

— Не знаю; но я люблю его, и мне этого достаточно.

— Как, он не любит вас?

— Может быть и любит, но ничего не говорит, он застенчив, боится меня, боится коннетабля, не хочет попасть в неприятную историю; однако я прощаю ему все, потому что он мне нравится.

Все это позволило Марии пережить еще несколько счастливых мгновений. Любовная интрига жила только в ее воображении и в ее сердце, поскольку герой романа в ней не участвовал; более того, узнав о любви, которую Мария испытывала к нему, граф избегал встреч с ней. Она же совсем не страдала и не осуждала его, а напротив, хвалила и радовалась тому, как все складывается.

— Если бы он оказался другим, было бы очень плохо, мне угрожали бы большие неприятности, и я очень скоро погибла бы, погибла бы безвозвратно.

Вот что называется любовным блаженством!

Королева приезжала в монастырь еще несколько раз, и с каждым посещением все больше восхищалась супругой коннетабля. Госпожа де Виллар в письме к г-же де Куланж — эта любезная старушка позволила мне снять с него копию — так описывает Марию Манчини, явившуюся к ней однажды умолять о сочувствии:

"Прекрасная фигура, верхняя часть платья на испанский лад: плечи не слишком открыты, но и не совсем закрыты, и то, что позволено видеть, — великолепно; две тяжелые черные косы уложены на голове и подвязаны красивым огненно-красным бантом, остальная часть волос свободно свисает; на шее — роскошный жемчуг; взволнованный вид, неприемлемый для любой другой женщины, но ее, по натуре очень естественную, он нисколько не портит; чудесные зубы… Она одевается по-испански, но выглядит намного приятнее, чем все наши придворные дамы".

Вы не находите, что этот Висенте был слишком уж разборчив? Он, со своей физиономией, заважничал перед такой женщиной!

Неожиданно, в то время, когда его меньше всего ожидали, в Мадрид прибыл коннетабль и, узнав, что королева покровительствует его супруге, попросил об аудиенции, чтобы изложить ее величеству свои обиды: он надеялся, что королева после встречи с ним не будет осуждать его. Мария Луиза согласилась принять коннетабля и была поражена, увидев мужчину с благородным лицом, по возрасту не старше своей жены, с превосходной речью и, как ей показалось, вполне достойного иной участи.

Королева прекрасно поняла, почему ей разрешили принять его: надеялись таким образом вызвать у нее неприязнь к г-же Колонна. Коннетабль горько сетовал, приписывая жене все грехи, преувеличивал ее пороки, отрицал достоинства и, в конце концов, настолько убедил в этом королеву, что ее благосклонность к беглянке несколько убавилась и у нее пропало желание вмешиваться в ее дела.

Королева велела передать Марии Манчини через г-жу де Виллар, что всей своей властью она повелевает ей вернуться к мужу и больше не покидать его, ибо никого не удастся убедить в правоте жены при виде такого супруга.

Госпожа Колонна выслушала распоряжение со смирением и по совету королевы приняла важное для себя решение. Она отправилась в дом, которым коннетабль владел в Мадриде и в который он прибыл накануне, чтобы встретиться там с женой. Разумеется, это был ужасный день в жизни Марии Манчини.

Присутствовали при этом маркиз и маркиза де Лос Бальбасес, а также несколько друзей и родственников Колонна. Принимая жену, коннетабль сказал:

— Ну вот мы в очередной раз и соединились с вами; дай Бог, чтобы в последний! Я желаю этого, но если случится иначе, то не моя в том вина. Вы у себя дома, принимайте гостей.

Вот и весь прием, который ей был оказан. Она заметила, как сильно все изменилось и в ее окружении, и в укладе дома. Князь стал скупым, прежняя щедрость сменилась скаредностью, а Мария не привыкла к подобным порядкам.

Она попыталась вернуть все на прежние устои, но коннетабль не позволил ей это и довольно сурово отчитал за два или три заказанных ею украшения.

— Неужели вы разорились, сударь? — воскликнула она. — В любом случае, я не бедна, и на то, что принесла вам в качестве приданого, вполне могу покупать необходимые мне туалеты.

— Я не разорен, сударыня, а благоразумен. Мы с вами позволяли себе такие безумства, что теперь это надо исправлять, чтобы оставить нашим детям то состояние, которое я получил от отца и предков.

— Верно, сударь… Но я ничего не получала от отца, у меня его не было, зато был дядя — он стоил всех ваших предков вместе взятых, не забывайте об этом.

Князь не намерен был выслушивать отповеди и, сочтя, что Мария, осмелившаяся повышать на него голос, слишком много себе позволяет, не стал терпеть такой дерзости. Произошла ссора, за ней другая, и так каждый день… Совместная жизнь стала для них невыносимее прежнего. Госпожа Колонна усугубляла ее и своей неразделенной платонической страстью. Она без конца приглашала к себе Висенте; Висенте был всем у нее в доме и без всякого стеснения выказывал свое откровенное неприятие любви, которую Мария питала к нему. Дошло до того, что он стал подсмеиваться над ней в приемной королевы; его слова подхватили придворные, и нашлись добрые друзья, рассказавшие Марии Манчини все, что говорят о ней. Она пришла в отчаяние.

Но, вместо того чтобы молчать, она начала возмущаться и этим дала повод для новых пересудов, новых насмешек, а однажды, в тот день, когда в так называемых дворцовых галереях происходит некое шествие, додумалась до того, что упала в обморок. Во время этой процессии король и королева идут рядом, на ней — особое платье, с рукавами, волочащимися по земле, и длинным шлейфом, который несет главная камеристка.

Впереди их величеств несут крест, шествуют архиепископ и епископы. Дамы одеты в этот день в необычные наряды. Их называют guarda-mayor[23]; это единственная в году церемония, когда влюбленные мужчины имеют право заговаривать со своими возлюбленными. В мире нет ничего причудливее этого шествия. Любовники идут рядом со своими дамами, и те свободно беседуют с ними, словно находясь в своей комнате и нисколько не беспокоясь о свидетелях, как будто их и нет вовсе. Удивительная страна! Такой день можно назвать праздником волокитства, несмотря на то, что во время этой процессии несут крест.

Измены, ссоры, примирения, суровые наказания — все на виду во время праздника, и достаточно раскрыть глаза, чтобы увидеть любовный расклад при дворе. Госпожа Колонна рассчитывала, что Висенте подойдет к ней и объявит себя ее рабом, но он направился к одной из придворных дам, которая в качестве украшения прицепила к своей перевязи красивый седельный пистолет и явно этим гордилась — видимо, он означал какой-то обет.

Увидев, как ею пренебрегают, супруга коннетабля не смогла скрыть своего разочарования и упала без чувств — пришлось ее унести. Когда королева спросила, что там за странный шум посреди любовных речей, ей ответили, что все дело в этой безумной Манчини и ее величеству не о чем беспокоиться.

На следующий день супругу коннетабля увезли в алькасар Сеговии, одну из самых суровых тюрем во всей Испании.

Напрасно она говорила что-то, напрасно сопротивлялась; пришлось уезжать, даже не оглянувшись назад. Новое заключение оказалось самым тягостным из всех, что ей довелось пережить. Мария написала королеве, умоляла вызволить ее оттуда. Королева обратилась к коннетаблю, уговаривая его простить жену и на этот раз; у ее величества теперь была другая главная камеристка, как мы скоро увидим, и Мария Луиза обрела большую свободу.

Коннетабль ответил королеве, что он очень огорчен, но вынужден отказать в этой просьбе, ибо жить с такой сумасбродкой просто невыносимо.

— Тем не менее, — добавил он, — я позволяю ей уехать из Сеговии, но с условием, что она будет жить в монастыре и принесет обет не покидать его.

— А как же вы, сударь?

— Меня освободил от обязательств его святейшество.

Королева велела написать г-же Колонна следующие простые слова:

"Обещайте все что угодно, а потом выполните то, что сможете. Главное — быть подальше отсюда".

Госпожа Колонна пообещала все, что от нее хотели; ее вызволили из одной тюрьмы, чтобы отправить в другую, ведь монастыри — те же тюрьмы, не так ли? Заключение продлилось до смерти коннетабля, наступившей в 1689 году. После этого Марии Манчини предоставили свободу.

Незадолго до кончины ныне покойного короля я оказалась в Париже; мне рассказали о старой г-же Колонна, живущей очень уединенно в каком-то доме в квартале Маре; она принимала у себя набожных женщин и занималась гаданием. Прорицательницы всегда вызывали у меня любопытство, и я попросила шевалье де Пангри, одного из завсегдатаев этого дома, отвезти меня гуда.

Передо мной предстала сухая и смуглая старая женщина с красивыми глазами, державшаяся с большим достоинством, — в ней было нечто напоминавшее о том, что она знавала лучшие времена. Мы немного побеседовали, г-н де Пангри назвал мое имя, и она заговорила со мной о Турине, о Викторе Амедее. Я спросила ее, знала ли она его.

— Я прекрасно знала также и его отца, — ответила она. — Неужели вам неизвестно, кто я такая? Вас, видимо, не предупредили?

— Я не знал, сударыня, желали ли вы этого, — вмешался в разговор шевалье.

— Я ни за что не согласилась бы принять эту госпожу, если бы собиралась скрывать свое имя. Сударыня, я Мария Манчини, супруга коннетабля Колонна.

— О Боже мой! — воскликнула я. — Возможно ли это?

— Конечно, но, кажется, на ваш взгляд я сильно изменилась! В рассказах вашего отца я, должно быть, выглядела иначе. Но мне хотелось, чтобы о прежней Марии Манчини забыли, и я этого добилась; мои родственники и друзья — неблагодарные люди, и я ничего не хочу слышать о них. Живу, посвятив себя Богу, а также науке предсказания будущего, от которой всегда была без ума. Слава Всевышнему, я получила большое наследство, могла бы еще выезжать, если бы захотела, но у меня нет к этому никакого желания. Никому не говорите, что здесь живет Мария Манчини, иначе я буду очень сожалеть, что приняла вас.

Это странное существо нив чем не желало уподобляться другим. Придя в себя после такой неожиданности, я попыталась разговорить ее; она не слишком противилась этому и рассказала немало такого, что оказалось очень полезным для меня.

Я довольно часто встречалась с Марией Манчини до ее смерти в 1715 году (она умерла в том же году, что и Людовик XIV, через несколько дней после его кончины). Жизнь Марии Манчини, начавшаяся так блестяще, закончилась в полной безвестности. Как только г-жа Колонна отдала Богу душу, я решила, что запрета больше не существует и рассказала о ней нескольким людям.

— Мария Манчини? Супруга коннетабля? Она давно умерла, над вами подшутили, сударыня!

Нет, не подшутили; это была действительно она, всеми покинутая и забытая настолько, что ее уже многие годы считали умершей.

Какой урок для честолюбцев!

XVII

Итак, королева Испании была вынуждена примириться с той безгласностью, тем оцепенением и той смертной скукой, что стали ее единственным уделом на всю оставшуюся жизнь. Она была еще достаточно юной, чтобы находить утешение в самой молодости и не мучиться воспоминаниями. Постепенно Мария Луиза привыкла к новому образу жизни, точнее говоря, приспособилась к нему внешне, однако душа ее так и не смогла подчиниться игу.

Она любила короля лишь как своего единственного спутника жизни, как супруга, навязанного ей семьей, но всем сердцем была устремлена к Франции, к тому, кого любила прежде и с кем были связаны ее погибшие мечты. В Мадриде ее воображение разыгралось под влиянием романтической страсти герцога де Асторга; Мария Луиза интересовалась им, он ей нравился, возможно, она полюбила бы его еще нежнее, если бы в воспоминаниях не возвращалась на родину, не испытывала бы потребности в верности, которая обычно владеет юными душами.

Нада не покидал ее; король отдал карлика супруге, и с той поры тот был всегда рядом с ней; Мария Луиза посылала его, куда ей было угодно, и король, как ни странно, не требовал в этом от нее отчета.

Однажды утром королева, находившаяся в своей молельне в обществе одного Налы, услышала стук в дверь. Она приказала карлику узнать, кто хочет войти, ибо король и главная камеристка являлись сюда без предупреждения; карлик открыл дверь. На пороге стоял отец Сульпиций, более строгий и мрачный, чем обычно.

Он слегка поклонился и указал карлику на открытую дверь; тот поспешил закрыть ее.

— Отошлите карлика, ваше величество, — произнес монах, видя, что его не хотят понимать. — Мне необходимо остаться с вами наедине.

Королева всегда испытывала искушение прогнать этого человека, и ей пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы сдержаться.

— Выйди, Нада! — сказала она спокойно. — Я скоро тебя позову.

Карлику пришлось подчиниться.

— В чем дело, отец мой?.. — спросила Мария Луиза. — Говорите поскорее, я тороплюсь.

— Ваше величество, вы согрешили; вам многое надо искупить, и велико будет милосердие Божие, если он простит вас.

— Увы, отец мой, мне не казалось, что я настолько грешна.

— Вы грешны, а Бог добр, Бог снисходителен; он ниспосылает вам великую милость, и вы, я полагаю, примете ее так, как подобает, — с бесконечной благодарностью.

— Какую милость, отец мой?

— Только что решено совершить великое аутодафе; событие произойдет ровно через месяц, в Мадриде, и вы почтите его своим присутствием вместе с королем, нашим государем, следуя предоставленным вам исключительным правам. Только этот день позволит вам искупить все ваши грехи.

— Чтобы я присутствовала на этом ужасном зрелище? И не надейтесь, святой отец.

— Я предполагал, что вы станете возражать, поэтому и решил подготовить вас заранее, чтобы вы привыкли к этой мысли и не оказывали сопротивления… Вам следует появиться во время аутодафе, и вы придете; эта обязанность совсем иного рода по сравнению с боем быков! Но если вы попытаетесь избежать этой великой церемонии, означающей торжество веры и справедливости, то будете наказаны судом инквизиции; не забывайте, что инквизиция могущественнее вас.

Королева была не в силах произнести ни одного слова, не могла пошевелиться: она была убита; мысль о столь ужасной обязанности еще не посещала ее, а однажды пережитый опыт слишком определенно указывал на то, что она не сможет избежать предстоящего зрелища, ее приведут туда даже умирающей.

Мария Луиза не сдержала горького стона и, сложив ладони, по-французски обратилась к Богу, умоляя его отвести от нее чашу сию или же дать силы испить ее.

— Не говорите на этом проклятом языке, сударыня!

— Я молилась Богу, святой отец!

— Всевышний не слышит молитвы на этом языке, он к ней даже не прислушивается.

— Господь прекрасно слышал моего предка Людовика Святого, когда тот отправился умирать за него в Палестину; и, конечно же, он слышал моего деда, Людовика Тринадцатого, когда тот посвятил свое прекрасное королевство Деве Марии. Он услышит и меня, поскольку я прошу его придать мне мужества, для того чтобы жить той жизнью, на которую меня обрекли и о которой я прежде ничего не знала.

— Вы из рода святых, совершенно верно, дочь моя, в ваших жилах течет кровь подлинных мстителей за Церковь; но все это происходило до того, как ересь примешалась к королевской крови, до того, как этот еретик, этот нечестивец не узурпировал трон, для которого он не был рожден.

Королеву не рассердил резкий выпад в адрес Генриха IV: жизнерадостность, свойственная ее возрасту, оказалась сильнее; Мария Луиза рассмеялась и сказала:

— Отец мой, в вашем монастыре, как я вижу, плохо изучают историю Франции.

Доминиканец растерялся, но от этого еще больше рассердился — его высказывание не достигло цели: вместо того чтобы испугать королеву, оно рассмешило ее. На Марию Луизу порой находили приступы ребячества, которые приводили в замешательство самых серьезных людей; иногда она подшучивала даже над яростью своего страшного исповедника, как это произошло в данном случае. Но верхом дерзости стало то, что она добавила:

— Если бы я была королем Испании, я бы отослала всех монахов в их монастыри, приказала бы им молиться Богу и совершенствовать свои познания, не вмешиваясь в мои дела, тогда все пошло бы значительно лучше и в Мадриде не было бы так скучно.

Монах бросил на нее взгляд, который испепелил бы ее, обладай он таким свойством.

— Неужели вы смеете надеяться, что Испания примет вас, сударыня, неужели полагаете, что вас будут воспринимать как избранную Богом королеву, коль скоро вы позволяете себе подобные речи!? Будьте осторожны! Вы играете с огнем. Я вас предупредил, теперь вам известно, чем вы должны ответить на Небесное милосердие. Я удаляюсь, оставляю вас в окружении ваших карликов, шутов и всех грешников, которым не следовало бы приближаться к доброй христианке; следите за собой, — это совет человека, который является вашим другом в большей мере, нежели вы полагаете.

Он вышел как обычно — едва поклонившись. Стоило ему уйти, как королева разрыдалась. Нада был недалеко; он вернулся и увидел ее в таком состоянии. Главная камеристка и фрейлины, по обыкновению, находились в большой соседней комнате; они вошли в молельню, услышав крик бедного карлика; с ними был и герцог де Асторга.

— Во имя Неба, сударыня, что случилось? — спросил маленький человечек.

— Что произошло? — подхватила г-жа де Терранова.

— Я оставил королеву в обществе мерзкого отца Сульпиция, и он, видно, напугал ее.

— Увы! — произнесла Мария Луиза. — Он пришел, чтобы сообщить мне об ужасном аутодафе, на котором мне придется присутствовать; я, кажется, раньше умру.

— Да, — заговорил герцог, — во имя Бога будут сжигать Божьи создания, потому что они не поклоняются ему так, как им приказывают. И Господь по своей доброте терпит эти ужасы, хотя должен был бы покарать за них.

Услышав столь рискованные речи, присутствующие переглянулись. Герцогиня де Терранова, опустив голову, перекрестилась; фрейлины испугались и отвернулись. Нада очень тихо прошептал на ухо задрожавшей королеве:

— Боже мой, госпожа, если здесь есть шпионы, герцог пропал.

А де Асторга смотрел уверенно, взгляд его был тверд, как у храбреца, бросившего вызов тому, кто сильнее его, как у человека, не боящегося несправедливой власти. Он заметил залитые слезами веки королевы и преклонил перед ней колено:

— Простите меня, ваше величество, я, безумец, напугал вас, думая только о вашем страдании и забыв обо всем остальном. Простите меня!

— Ты забываешь о многом! — сжав губы, бросила в его адрес г-жа де Терранова. — О том, что тебе следовало бы помнить и о чем не забывают другие.

Де Асторга открыл рот, чтобы ответить злой дуэнье, но королева знаком заставила его хранить молчание:

— Достаточно, герцог! Ты, пожалуй, сказал слишком много, — промолвила она.

Когда королева обращалась к нему, это обыкновенное "ты" приобретало некий ласкательный оттенок. Герцог упивался им, и, углубившись в себя, старался не упустить ни одного сказанного ею слова.

Настало время в пятый или шестой раз в этот день идти в церковь.

Нада взял молитвенник. королевы и пошел впереди нее. Отправились к королю, чтобы вместе с ним войти в часовню; к предшествующему событию больше не возвращались, но на все немногочисленное общество легла тень печали и страха. Одни смотрели на герцога с жалостью, другие — почти с ужасом, в зависимости от степени своего фанатизма. Стоит ли говорить, что герцогиня де Терранова была из числа последних.

После службы король и королева смотрели скучнейшую испанскую комедию, во время которой наша юная принцесса вынуждена была развлекаться лишь тем, что следила, как любовники разговаривают друг с другом с помощью пальцев, поскольку в этом месте им не позволено было говорить на другом языке — том, что был допустим во время шествия. Можно ли представить себе нечто более нелепое, и как могла чувствовать себя среди этих грубых людей очаровательная принцесса, воспитанная в Версале и Пале-Рояле?

За комедией с ее удовольствиями последовал ужин: безымянные фрикасе, к которым не могли привыкнуть французы, приходилось тем не менее проглатывать. Жизнь королевы была сплошной пыткой как в серьезных делах, так и в мелочах. В половине девятого, в соответствии с придворным этикетом, супруги отправились к себе и задернули полог.

— Что такое сделал или сказал этот безумец де Асторга по поводу инквизиции? — спросил король с безучастным видом.

— Несколько непочтительных слов, государь, вот и все, их не стоит и повторять. Так ты уже знаешь об этом?

— И я, без сомнения, не единственный, кто уже знает.

— О Боже! Его ждет несчастье? Неужели кто-то опустился до того, что донес на него?

— Моя королева, каждый христианин, услышавший, что плохо отзываются об инквизиции, обязан сказать об этом своему исповеднику, иначе ему грозит вечное проклятие.

— О несчастный! Там был Ромул, а также Терранова.

Королева не спала всю ночь. На следующий день, направляясь к мессе, она прежде всего стала искать глазами своего главного мажордома и, заметив его, наконец, на обычном месте, облегченно вздохнула. Он подошел к ней лишь тогда, когда этого потребовали его обязанности, и еще раз — на ее обратном пути во дворец; герцог ограничился глубоким поклоном, но не последовал за ней. Нада делал ему разные знаки, но де Асторга как будто не замечал их и удалился.

Днем король с королевой совершали прогулку в карете; они поехали в сторону Мансанареса, реки, где нет ни капли воды и где глаза слепит от пыли; русло этой реки поливают водой из-за песков, которые заполняют его. То была еще одна достопримечательность Испании, над которой королева не решалась посмеяться: за это ее побили бы камнями. Чтобы довершить картину, скажу, что один склонный к пышности король — не знаю какой — велел выстроить над этой рекой, которую поливают, мост, в два раза превышающий по длине и ширине парижский Новый мост. Это заставило одного шутника, безусловно не испанца, высказать такую мысль:

"Я советую королю продать свой мост или же купить реку".

Короче, прогулка к Мансанаресу была интересна лишь тем, о чем я рассказала. Королева была озабочена: она не видела герцога де Асторга. Напрасно оба карлика, сидевшие в карете, изо всех сил пытались развлекать ее. В тот день они не ссорились, что было редкостью, и Ромул ликовал. Но это была странная веселость, веселость, вызывавшая ощущение тревоги, хотя ее причину определить было невозможно.

— Ты сегодня очень остроумен, Ромул! — сказал король.

— Это потому, что погода великолепна и я сижу рядом с вашим величеством, государь.

Королева молчала, беспокойство терзало ее; она склонилась к дверце кареты, будто хотела осмотреть пейзаж, но искала глазами де Асторга, надеялась увидеть, как он приближается к ней; однако герцог не появлялся.

К обеду, во время которого он обычно присутствовал и по долгу службы следил за тем, как подают еду королеве, герцог не пришел, Мария Луиза обнаружила, что на его месте у ее кресла стоит молчаливый и мрачный Сульпиций. Она не удержалась и поинтересовалась, где герцог, что с ее стороны было крайне неосторожно. В Испании не положено ничего замечать: у всего есть свои причины.

— Господин герцог де Асторга нездоров, ваше величество, и, вероятно пролежит в постели еще долго, — ответила герцогиня, будто вынося приговор, — его заменят, и вашему величеству будут служить нисколько не хуже.

Королева почувствовала, что она изнемогает, уронила нож, который держала в руке, и после этого есть уже совсем не могла. Она резко встала, ушла в свой кабинет, не слушая упреков герцогини, и увела с собой только карлика, столь же взволнованного, как его повелительница.

— Иди, — сказала она ему очень тихо, — иди к герцогу, узнай, что с ним. Они лгут, его, наверное, арестовали, но нужно это точно узнать.

— Мне не позволят выйти, госпожа.

— Попытайся, найди способ, мой бедный Нада. Ты проворен и так мал! Они не заметят тебя.

— О госпожа, за мной и вами следят. Но это не столь важно, положитесь на меня. Если мне не удастся что-либо узнать, то это не удастся никому.

В эту минуту вошел король, на вид более серьезный, чем обычно; он знаком показал, что хочет остаться с королевой наедине. Вся свита вышла; Карл приблизился к ней и нежно поцеловал.

— Дорогая моя Луиза, — начал король с величайшей скорбью в голосе, — я люблю тебя всей душой, и меня печалит только одно: то, что ты принадлежишь к племени людей, не ради которого ты была создана и которое справедливо проклято. Мой народ тоже любит тебя, любит гак же как меня, несмотря на твое происхождение, которое ему невероятно трудно простить тебе. Поэтому следи за тем, что ты говоришь и как поступаешь; ты окружена врагами, людьми, которые следят за тобой и стремятся поймать тебя в ловушку. Боюсь, ты слишком сильно озабочена тем, в чем не разбираешься, и ставишь себя в трудное положение ради кого-нибудь другого; внимательнее следи за собой. Будь мила и послушна со своим исповедником, не раздражай его; я трепещу при мысли об опасностях, окружающих тебя; от них тебя может не спасти и моя любовь, дорогая моя королева. Я не могу сказать тебе больше, но береги себя.

Королева посмотрела на него с удивлением и страхом; эти два ощущения поочередно овладевали Марией Луизой на протяжении всей ее жизни в Испании.

— Что происходит? — резко спросила она. — Где герцог де Асторга?

— Герцог де Асторга болен, но речь идет не о нем, дорогая моя Луиза, речь идет о тебе, и я заклинаю тебя задуматься об этом. Заботься только о себе, о себе одной. Сегодня вечером мы отправимся ночевать в Эскориал и проведем там два дня. Время нашего отдыха мы употребим на то, чтобы подготовить себя к аутодафе; нам придется усердно посещать монастыри и совсем не смотреть комедий. Теперь лишь предстоящее великое действо должно занимать нас с тобой; собирайся, отдай необходимые распоряжения, мы уезжаем через полчаса.

Королева же думала только о том, что Нада не успеет выполнить поручение и ей придется уехать из Мадрида, ничего не узнав; терпение и мужество покидали ее, тысячу раз готовы были прорваться наружу горькие стоны, вызываемые этой нескончаемой пыткой.

Король оставил ее; придворные дамы во главе с герцогиней возвратились в ее покои. Нады с ними не было. Он, без сомнения, выскользнул из дворца, но удастся ли ему вернуться? Не арестуют ли его? Увидит ли она снова бедного карлика? Королева провела полчаса в непередаваемой тревоге, тем более что она вынуждена была тщательно скрывать свои страхи, чтобы не вызвать подозрений. Вокруг нее усиленно шла подготовка к отъезду. Госпожа де Терранова и Сульпиций не оставляли Марию Луизу одну; они тоже должны были ехать — королева Испании и шагу не могла ступить без двух своих палачей.

Итак, все вышли во двор, где в ожидании стояли кареты; к величайшей своей радости, королева заметила бедняжку-карлика, стоявшего у подножки экипажа. У него был грустный вид, а глаза мокры от слез; королева поняла причину его горя, и у нее сжалось сердце. Де Асторга попал в руки инквизиции, а это означало, что он подвергся ужасной опасности, и спасти его могло только чудо.

Переброситься с карликом хоть одним словом не было возможности. И вот они сели в карету, разместились, задернули шторки, ибо только так, согласно обычаю, путешествуют в Испании король и королева: слегка приоткрыть эти наглухо задернутые занавески, чтобы оглядеться и глотнуть свежего воздуха, можно лишь за городом. Ехать надо было до Эскориала, при этом есть прямо в карете, слушать речи духовников, поскольку исповедник короля также был в числе приглашенных, и принимать во всем этом участие, делая вид, что путешествуешь по своей воле.

Эскориал — величественное здание, но печальное жилище. Здесь в своеобразном пантеоне покоятся короли, а монахи-камальдулы охраняют их, представляя собой почетный караул. В Эскориале находятся восемь величественных усыпальниц, в том числе гробницы тех усопших, кому сразу по прибытии пожелал поклониться Карл II. Он любил постоять среди гробниц, а королева вынуждена была сопровождать его; можно себе представить, с каким нежеланием она делала это. Помолившись на коленях перед алтарем, король приказал открыть склепы, где покоились его предки; он шел от могилы к могиле, останавливаясь перед каждой из них:

— Здесь лежит Карл Пятый, моя королева, великий Карл Пятый, могущественнейший в мире монарх; он там, куда и нам предстоит уйти!

Королева еле сдержалась, чтобы не сказать: "Дай Бог, чтобы это случилось сейчас же! Эту гробницу я предпочла бы той, в которой живу, — в ней спокойнее".

Затем король подошел к могиле Филиппа II, далее — к могиле Филиппа III.

— Это твой предок, Луиза, отец королевы Анны. Вот почему я люблю тебя; поклонись ему.

У памятника отцу, Филиппу IV, король задержался подольше и произнес целую речь; затем он пожелал поцеловать надгробную плиту.

— Подумать только, король, мой отец, который был повелителем Испании и Обеих Индий, лежит здесь и его едят черви!

Подобные мысли своим остроумием могли бы рассмешить лишь покойников на кладбище. Но таковы уж были шутки этого славного монарха!

Усыпальницам королев были уготованы иные церемонии: король не пропустил ни одну из них, и особое внимание уделил француженкам, расчувствовавшись по их поводу; о несчастной Елизавете он говорил довольно долго и закончил такими словами:

— Не забудь о том, что я советовал тебе сегодня утром, и пусть этот мрамор постоянно напоминает о сказанном мною моей королеве.

Он подошел к могиле дочери нашего короля Генриха IV и сказал совсем просто:

— Она тоже француженка!

Прозвучало это как оскорбление, брошенное надгробию.

Осмотрев занятые гробницы, король остановился перед теми, что оставались пустыми в ожидании своей добычи, и, указав на них принцессе, произнес:

— Сюда мы ляжем вместе и останемся рядом на веки вечные. Я уйду раньше тебя, потому что очень болен и долго не проживу. Род мой закончится; мне так предсказано, и я верю этому, чувствую, что так и будет; ты не покинешь меня, Луиза, никогда, никогда!

И король упал как подкошенный — с ним такое часто случалось; пришлось унести его и на протяжении нескольких часов приводить в чувство. Королеву не допустили туда, где он страдал, никого не узнавая. В печали она вернулась в свои покои. То, что увидела и услышала Мария Луиза, не способствовало хорошему настроению, а обморок короля испугал ее. Если он умрет, какая участь ожидает его супругу? При этом дворе не принято отсылать вдовствующих королев в их семьи, их отправляют в какой-нибудь монастырь, подальше от Мадрида, запирают там и пытаются склонить к постригу, чтобы была уверенность, что они оттуда не выйдут. Таков венец благодеяний в этой славной стране.

Королеве не удалось ни на секунду остаться наедине с Надой и, соответственно, узнать, что ему стало известно; грусть карлика слишком ясно указывала на то, что хороших новостей ожидать не приходится, тогда как Ромул казался печальным лишь по необходимости — этого требовало настроение окружающих, — но его глаза светились злорадством.

Так прошел весь день; к вечеру король встал, он чувствовал себя лучше и пришел к королеве. От его утренних мыслей не осталось и следа. Теперь его волновало совсем другое: он пожелал отдать распоряжения в связи с приближающейся Страстной неделей — в Испании ее соблюдают чрезвычайно строго, но это касается лишь внешних обрядов, которые не мешают любовным делам идти своим чередом. Молебны в Великий четверг — всего лишь предлог для свиданий, и довольно часто молодые люди заходят в первую попавшуюся церковь, где как бы случайно происходит встреча, к которой они стремились.

Наконец за первым безысходным днем наступил другой, когда королеве было предоставлено чуть больше свободы. Нада проскользнул к ней и, к счастью, застал ее одну или, по крайней мере, без дуэньи; фрейлины находились в первой гостиной.

— Госпожа, я был в доме у герцога, повидал его кормилицу, и она мне все рассказала.

— Так где же он? Что делает?

— Ваше величество, его увели агенты Святой Эрмандады через час после того, как он покинул дворец; герцог знал, что его арестуют, и не хотел, чтобы вы стали свидетельницей этой сцены, вот почему он так быстро ушел.

— Боже мой! Но если герцог знал об аресте, он должен был спрятаться!

— От инквизиции не спрячешься, госпожа.

— И что теперь с ним будет?

— Об этом знают Бог и великий инквизитор!.. Может быть, его сожгут на этом аутодафе. Заранее мы ничего не узнаем, не узнаем и в тот страшный день, пока они не наденут на приговоренного санбенито с маской и капюшоном и не напишут на нем его имени.

— Неужели они осмелятся сжечь испанского гранда, моего придворного мажордома?

— Они способны сжечь даже вас, ваше величество, если это будет в их интересах; разве в ваших покоях нет их шпионов и разве они не обрекли благородного герцога де Асторга на казнь?

— Кто же эти низкие люди?

— Прежде всего госпожа герцогиня де Терранова, не сомневайтесь! А затем это чудовище по имени Ромул. Она — мозг, он — орудие.

— Так запомни, Нада, что я тебе скажу: Терранова уйдет от меня, я прогоню ее, даю тебе королевское слово.

— Ваше величество, вы не сможете сдержать его.

— Я королева и докажу это; ты еще не знаешь меня, Нада. Твоя госпожа еще помнит, чья кровь течет в ее жилах. Я принадлежу к самому древнему и самому славному в мире королевскому роду; мой отец — Бурбон, мать — Стюарт, и с той и другой стороны я внучка Генриха Четвертого. И я докажу всему свету, что наш королевский род на мне не увял, увидишь!

— О госпожа, о моя дорогая и благородная королева, будьте осторожны!

Карлик упал к ногам Марии Луизы и стал целовать их, умоляя ее укротить гнев, не поддаваться возмущению, бесспорно справедливому, вызванному столь непростительной обидой, и помнить, что этот гнев может повлечь за собой ужасные последствия.

— Обидой? Ты называешь это обидой? — воскликнула она. — Подумай о несчастье, о жизни самого щедрого, самого благородного сеньора во всей Испании, ведь эти ничтожества подвергли его пыткам! Нет, я скажу, что думаю, и, если промолчу, буду виновна в глазах Господа!

XVIII

Вечером, перед ужином, когда король находился в спальне королевы наедине с ней, Мария Луиза встала и направилась к двери; она сама позвала главную камеристку, хотя их величества могли оставаться вдвоем еще целый час.

Король не понимал, зачем Мария Луиза пожелала нарушить их уединение, пригласив дуэнью, которую она обычно стремилась удалить под любым предлогом. К тому же строгий вид и выражение лица королевы удивили его, и король не преминул сказать ей об этом.

— Не препятствуй мне, — ответила королева, — я хочу видеть Терранову и поговорить с ней в твоем присутствии.

Герцогиня вошла с чопорным видом, своими повадками напоминая лицемерную фурию, что свойственно ей было всегда. Она сделала три реверанса королю и королеве и, выпрямившись, стала ждать изъявления их воли. Только ее высокомерный взгляд красноречиво протестовал против этой вынужденной покорности.

— Герцогиня, — заговорила, наконец, Мария Луиза, — я желаю объясниться с вами в присутствии короля, чтобы мы могли правильно понять друг друга и чтобы мои слова не были переданы ему в искаженном виде, не так, как я их произнесла. То, что я намерена сделать — большая дерзость для королевы Испании; в любой другой стране это считалось бы моим правом, здесь же равносильно государственному перевороту. Но как бы то ни было, я приняла решение и не изменю его.

— Жду приказаний вашего величества, — ответила главная камеристка.

— Государь, — продолжила королева, — я ищу правосудия у вашего величества.

— Правосудия, сударыня! И кто же оскорбил вас? Слово короля, этот человек поплатится жизнью за оскорбление!

— Ваше величество, пусть эта женщина, эта шпионка уйдет из моих покоев и никогда ко мне не возвращается, в противном случае Испанию придется покинуть мне; я ни перед чем не остановлюсь, если просьба, с которой я обращаюсь к вам, не будет удовлетворена.

Герцогиня де Терранова сильно побледнела, однако ни слова не произнесла в свою защиту. Это взял на себя король:

— Герцогиня — образец главной камеристки, самая преданная и самая добродетельная из придворных дам!

— Нет, государь, я знаю, что делаю и что говорю. Ваше величество, прислушайтесь ко мне и исполните мою просьбу; забудьте на минуту несправедливый и безрассудный закон этого королевства, помните лишь о законах чести. Я ваша супруга, мой король, я люблю вас, и ничья преданность вам не сравнится с моей; так верьте же мне и не отказывайте в справедливости и возмездии, я молю вас об этом.

Никогда еще подобные речи не касались слуха короля Испании; королева опустилась на колени; она говорила по-французски, отказавшись от смехотворного обращения на "ты", к которому ей невозможно было привыкнуть и которое в минуты подлинного волнения было для нее совершенно неприемлемо. Карл помог ей встать, поцеловал и усадил рядом с собой.

— Говори по-испански и не обращайся со мною как со своим дядей, моя прекрасная Луиза! Я слушаю тебя, я люблю тебя и все, что могу сделать, сделаю. В чем ты обвиняешь герцогиню де Терранова?

— Государь, герцог де Асторга — мой главный мажордом; вы возложили на него эту обязанность, потому что сочли его достойным выполнять ее; я не знала его раньше и не выбирала его; но с тех пор как нахожусь в Мадриде, с тех пор как имела возможность лучше узнать тех, кто меня окружает, я оценила выбор вашего величества: в этом сеньоре я обнаружила достоинства и качества, которые желала видеть в нем; он мой верный слуга, и я отношусь к нему как к другу.

Улыбка, преисполненная ехидства, перекосила рот герцогини; король заметил это и истолковал по-своему.

— И что же? — спросил он повелительным тоном.

— Государь, герцог де Асторга находится в застенках инквизиции; нам с вами надо вызволить его, и если вы король, то пусть вернут его вам.

Карл II лишь махнул рукой, что не предвещало ничего хорошего.

— Мой главный мажордом был арестован и отправлен в тюрьму инквизиции; его будут судить, ему, возможно, вынесут приговор из-за одного незначащего слова, сказанного в моих покоях. Это слово, повторяю, было произнесено в моих покоях в ответ на мою жалобу, в присутствии лишь ближайших слуг и приставленных ко мне придворных дам, и в тот же день о нем стало известно инквизиции. С этого времени я больше не чувствую себя в безопасности: донос, клевета могут коснуться и меня, а этого я не потерплю. Госпожа де Терранова — единственное лицо, которое я могу обвинить, и я ее обвиняю; в то время в моей комнате находились лишь две или три юные девушки, в которых я уверена: они не предали бы меня, тогда как ненависть главной камеристки к моему народу, ко всему, что я люблю, мне хорошо известна; именно герцогиня обесчестила мой дом своей низостью, поэтому я изгоняю ее с позволения вашего величества.

Королева говорила по-испански; она заставила себя сделать это, чтобы ее поняла герцогиня, хотя ей было очень трудно ясно выражать свои мысли на этом языке. Терранова не шелохнулась, ничем не выдала даже малейшего волнения; когда королева закончила свою речь, она обернулась к королю.

— Какова будет воля вашего величества? — спросила она.

Впервые в своей жизни король оказался вынужден самостоятельно принимать трудное решение, причем немедленно. Как все слабохарактерные люди, он растерялся и пробормотал что-то невнятное. Горя нетерпением, королева прервала его и задала прямой вопрос:

— Позволяет ли мне ваше величество изгнать мою главную камеристку?

— Гм! Это очень серьезно… Надо подумать, взвесить… Мы посоветуемся с моей матушкой, она решит.

— Разве вы не повелитель?

— Разумеется, повелитель, кто в этом сомневается?

— Вы сами, как мне кажется.

— Я не сомневаюсь, я знаю, что могу поступать так, как хочу… Ноты слишком нетерпелива, судишь сурово… Герцогиня неспособна…

— Шпионка! Доносчица! Самое презренное существо на свете!

— Опять твои французские фантазии! Здесь все иначе; религия предписывает нам рассказывать все, докладывать обо всем; мы были бы грешны, если бы проявляли мягкость и снисходительность.

— Римско-католическая религия одинакова для всех, она одна. То, что обязательно должно исполняться в Испании, не может быть принято вне ее. Бог велит нам любить друг друга и помогать друг другу. Вы здесь клевещете на Бога!

— Замолчи, несчастное дитя! Ты не знаешь, что даже я был бы достоин осуждения, если бы пренебрегал установлениями святой инквизиции, даже я обязан сообщать о том, что слышал, если эти речи направлены против Церкви и религиозных заповедей.

— О! Не говори так, я буду дрожать в твоем присутствии, не осмелюсь взглянуть тебе в глаза и буду презирать тебя, Карл.

Герцогиня красноречивым жестом выразила нечто похожее на почтительное возмущение.

— Надо извинить ее, герцогиня, слышишь меня? — снисходительно заметил король. — Королеву воспитывали не так, как нас: она повторяет то, что ей внушили, и заслуживает жалости, а не осуждения.

Сострадательный тон короля, стремление оправдаться перед той, что находилась у нее в услужении, привели королеву в отчаяние, и она покраснела до корней волос:

— Покончим с этим, государь, и побыстрее: или герцогиня уйдет, или, клянусь вам, я не покину своей комнаты, в которой запрещаю ей появляться.

— Государь, я удаляюсь, — вмешалась г-жа де Терранова с лицемерной миной, — королева настроена против меня. И как говорит ваше величество, я должна не возмущаться, а надеяться, что время позаботится о том, чтобы она обрела истинные понятия, достойные христианки и королевы.

— Да, герцогиня, да, уходи, я поговорю с королевой, ты права, как всегда права; она сейчас раздражена, но опомнится, королева так добра! Не надо строго судить ее, прошу тебя, мы обсудим все с моей матерью.

Главная камеристка склонилась в неизменном реверансе и вышла таким спокойным шагом, будто ее вовсе и не разоблачали. Королеве пришлось призвать на помощь все свое благоразумие и достоинство, чтобы не ударить ее, — она дрожала от гнева.

— О государь, — сказала она, — вы не король и не мужчина, вы марионетка, которую эти ничтожества заставляют маршировать по своей указке. Если бы я была на вашем месте!..

Карл II не был злым, но и добрым его нельзя было назвать; зло он причинял лишь время от времени, а по-до-брому поступал совсем редко, ибо его натура не была расположена к добру. Когда с таким характером сочетается большая слабость, нет ничего опаснее, — человек становится сильным во имя зла, из страха, что добро навредит ему. К тому же король был еще очень молод, находился под влиянием матери и духовника и, имея ограниченный ум и слабое здоровье, предпочитал полагаться на своих наставников и удовлетворялся лишь видимостью власти.

Пожалуй, единственным добрым чувством, поселившимся в его сердце, стала его любовь к королеве, но эта любовь, больше волновавшая его тело, нежели душу, оказалась не настолько сильна, чтобы изменить натуру короля и вдохнуть в него силы, которых ему недоставало. Он охотнее уступал матери, чем Марии Луизе, и не потому, что любил мать больше, а потому, что боялся ее. В таких обстоятельствах Карл не мог ничего решить без королевы-матери. Прогнать главную камеристку, да еще такую, как Терранова, было не настолько безобидным делом, чтобы в спешке решать его!

Увидев, как глубоко оскорблена Мария Луиза, он вначале был готов уступить ей, но вспомнил о королеве-матери, чей гнев был бы еще ужаснее, и эта мысль придала ему смелости. Ничего не ответив, он поднялся, не стал никого вызывать, чтобы перед ним открыли дверь, и удалился, сказав только, что идет к матери, куда и в самом деле направился; он ворвался в ее покои как ураган в ту минуту, когда его меньше всего там ждали.

Королева-мать открыла рот, собираясь спросить о причине такого волнения, но он опередил ее и сам рассказал, что произошло; вдовствующая королева выслушала сына внимательно и без гнева.

— Хорошо, — сказала она, — надо успокоить Марию Луизу.

— Вы одна можете сделать это, сударыня, она послушается только вас.

— Я нисколько не оправдываю госпожу де Терранова, — продолжила королева-мать, — инквизиция не слишком преуспела бы в том, чтобы превращать королей в своих служителей, если бы наши слуги не помогали ей, предавая нас; прошу тебя, сын мой, позволь мне заняться этим делом, положись на меня, и я сумею все уладить, а сейчас пойду в покои королевы.

Но ей не пришлось делать этого, ибо появилась Мария Луиза; она была слишком разгневана, чтобы терзаться в одиночестве, и последовала за супругом к его матери, преисполненная решимости убедить ее, несмотря ни на что; ярость и отчаяние переполнили чашу терпения юной королевы, и она с большим трудом сдерживала слезы, поневоле наворачивавшиеся ей на глаза от душевной боли и возмущения.

— Сударыня, — сказала Мария Луиза, входя, — я взываю к вам…

— Вы правы, дочь моя, и сами убедитесь, что я готова признать вашу правоту. Я безоговорочно осуждаю герцогиню де Терранова… если она виновна.

— Благодарю вас, сударыня; что же касается ее проступков, то в них я не сомневаюсь; это домашний шпион, который следит за всеми нами, особенно за мной. Сколько раз я была свидетельницей того, как вас удивляло — и совершенно справедливо, — что монахи узнавали тайны государства и нашего ближайшего окружения одновременно с нами. Теперь известна доносчица, мы знаем, кого нам следует остерегаться, и я заявляю вам, что не потерплю ее.

— Не надо расправы, дитя мое, прибегнем лучше к хитрости.

— Я не умею хитрить, сударыня, меня не научили притворству.

— И напрасно: людям нашего звания надо уметь скрывать свои мысли.

— Я никогда не сумею.

— Итак, инквизиция приставила к вам герцогиню де Терранова, и из опасения оскорбить этот грозный суд мы не знаем, как от нее избавиться. При мерно то же самое произошло и со мной по прибытии в Испанию; но я поступила совсем не так, как вы, я незаметно добилась своей цели — ко мне приставили женщину-друга, ибо я притворилась, что не желаю иметь ее при себе.

— О сударыня, — разрыдавшись, ответила принцесса, — как несчастны королевы!

— Не мне отрицать это, моя дорогая Луиза, и, тем не менее, все завидуют нам.

Хитрость и осмотрительность вдовствующей королевы несколько поколебали решимость Марии Луизы, и она согласилась подождать до следующего дня, чтобы дать королю время обсудить это дело с матерью и первым министром, герцогом Медина-Сели; но по прошествии этого срока, заявила Мария Луиза, она начнет действовать самостоятельно и, не думая о последствиях, прикажет своим слугам выставить герцогиню за дверь.

— А пока, — добавила королева, — пусть она не показывается мне на глаза, так же как и ваш недоносок Ромул.

Король проводил Марию Луизу в ее покои. Затем они поужинали, ночь прошла спокойно; на следующий день после мессы королева-мать пришла к невестке и сообщила ей, что ее требование будет удовлетворено:

— Терранову удалят от вас и приставят к вам женщину, чей ум и изящество вы всегда восхваляли: это герцогиня де Альбукерке.

Королева вскрикнула от радости.

— Однако есть одно условие.

— Какое?

— Вы окажете честь герцогине де Терранова, скажете ей, что сожалеете об ее уходе, и никак не упомянете о причине отставки, предоставив возможность ей самой назвать ее.

Мария Луиза не ответила; она почувствовала, что не смеет задать еще один вопрос. Однако надежда придала ей смелости.

— Потребуют ли от святой инквизиции вернуть моего главного мажордома? — спросила она.

— Этот вопрос не обсуждался, сударыня; власть министров так далеко не распространяется.

— Значит, вы не хозяева в этой печальной стране? О, если бы мой дядя-король однажды воцарился здесь, все очень быстро пошло бы по-другому.

— Ваш дядя-король не будет царствовать в Испании, сударыня, и, надеюсь, никто из его рода тоже; в двадцать лет рано терять надежду на появление наследников.

Спор грозил перерасти в язвительно-вежливую ссору. Но вмешательство случая предотвратило это. После мессы герцогиня де Альбукерке была объявлена главной камеристкой, и в этом качестве ее представили королеве. Терранова сказалась больной и больше не появилась; таким образом все устроилось как нельзя лучше.

Последствия перемены стали ощутимы с первого дня. Королеве позволили отходить ко сну в десять часов; она получила согласие на прогулки верхом, когда пожелает, и столько раз, сколько ей заблагорассудится; наконец, теперь она могла смотреть в окна совершенно беспрепятственно.

Странное удовольствие, но при той неутоленной жажде иметь хоть какие-то развлечения, оно казалось королеве самым соблазнительным на свете. Окна выходили в сад соседствующего с дворцом монастыря Воплощения Сына Божьего. Королева знала монахинь, иногда она подзывала их к себе и беседовала с ними! И в таких радостях ей отказывали прежде!

Между тем участь герцога де Асторга оставалась тайной: Нада тщетно разыскивал его, королева постоянно спрашивала о нем, но ей не отвечали: все отворачивались, услышав вопрос; Мария Луиза осмелилась даже заговорить о герцоге с отцом Сульпицием, но не получила никаких внятных разъяснений.

— Если он действительно находится в тюрьме инквизиции, никто, сударыня, за исключением судей, о нем ничего не знает.

Был ли отец Сульпиций одним из этих судей? Может ли быть такое?

Тревога королевы все нарастала; просыпаясь, она прежде всего спрашивала о герцоге, но ответ был неизменен: никто ничего не знает. Однажды король стал убеждать королеву, что герцог на свободе и, вполне вероятно, путешествие или недомогание удерживают его вдали от двора.

Герцог Медина-Сели заявил, что мажордома видели в Бургосе.

Каждый приносил свою новость; отличительной особенностью этой удивительной страны является способность ко лжи, присущая всем приближенным ко двору. Они прекрасно знают, что никого не могут обмануть; они не допускают мысли, что им поверят, и, тем не менее, отважно лгут, настолько страх перед беспощадной инквизицией владеет даже самыми смелыми из них.

Королева не верила ни одному из этих слухов.

Страстная неделя прошла в трауре, как требовал обычай. В первый же день Мария Луиза облачилась в черное атласное платье, расшитое белым и серебристым бисером, и уже не меняла его: платье подходило лишь для такого случая. Считается, что эти украшения на платье означают траур, однако их прикрывают маленькими клочками газа в знак страдания и умерщвления плоти!..

Место герцога де Асторга в свите пустовало, что было очень ощутимо; стали поговаривать о его замене, но королева не желала и слышать об этом.

— Нет, — сказала она королю, — он вернется, он не умер, я в этом уверена, мы еще увидим его. Однажды вечером, когда речь зашла о подобных визитах инквизиции, он сказал мне, что, если такое случится с ним, он все равно вернется, и герцог не нарушит слова.

Столь блестящий довод в Испании не мог не иметь успеха: его повторяли при дворе и находили превосходным.

День ужасного аутодафе приближался: королева утратила сон, так как мысль о том, что ей предстояло увидеть, преследовала ее, как кошмар. Король отправился в Аранхуэс без нее, а королева, как это положено в Испании, должна была выглядеть печальной, никого не принимать; Мария Луиза без труда следовала этому обычаю — в течение этих дней, проведенных в одиночестве, ее глаза не высыхали от слез.

Королева приказала одной из двух французских служанок, которых при ней оставили, ночевать в ее спальне, и все эти ночи они прежде всего оплакивали Францию, а затем говорили о герцоге. Горничная, которую звали Луизон, сказала, что, стоит королеве ей приказать, и она, быть может, сумеет узнать кое-какие подробности о герцоге де Асторга, для этого ведь не понадобится ничего, кроме смелости, а ее у Луизон хватит.

Служанка, как вы догадываетесь, разожгла любопытство королевы: она засыпала Луизон вопросами и с ее помощью узнала то, что хотела узнать.

Один из лакеев королевы был своим человеком в инквизиции; он любил Луизон и предлагал ей себя в мужья, на что та никак не хотела соглашаться. В Испании она любила только королеву и, поскольку приехала в эту страну лишь ради нее, не собиралась заводить здесь иные связи.

— Тем не менее, госпожа, — добавила она, — я не отвергаю этого человека в надежде получить от него кое-какие сведения или защиту: в этой проклятой стране все пригодится. И хорошо, что я так решила, потому что через него мне удалось узнать многое, а возможно узнать еще больше.

И тогда она рассказала свое повелительнице, что дворцовые погреба соседствуют с застенками инквизиции, куда ее поклонника часто вызывают по делам службы; имена заключенных ему неизвестны, однако он почти уверен, что видел герцога де Асторга на одном из последних допросов.

— Он даже пообещал мне, госпожа, что, если я соглашусь выйти замуж за него, достанет балахон с накидкой, которые носят нижние чины инквизиции, и возьмет меня с собой, как только отправится в тюрьму, и там я сама все увижу. Должно быть, этот человек очень любит меня, если готов рисковать жизнью, ваше величество.

— Значит, и ты любишь меня, поскольку подвергаешь себя смертельной опасности, решив осуществить этот план?

— Я готова рискнуть уже сегодня вечером, госпожа. Ваше величество страдает, беспокоится, и мне не терпится избавить вас от этой тревоги.

— А не пойти ли мне с тобой, Луиза, как ты думаешь?

— Заклинаю вас, госпожа, не делайте этого! А если ваше отсутствие обнаружат? Если король вернется раньше? Если главная камеристка войдет сюда и не увидит вас?

— Да, я пленница, — печально заметила Мария Луиза. — В этой презренной стране единственная затворница — королева… О мой прекрасный парк в Сен-Клу, мои веселые прогулки, где вы?

Луизон всегда старалась перевести разговор на другую тему, когда беседа сбивалась на Францию; она снова упомянула о герцоге, и в легко меняющемся настроении королевы тоска уступила место состраданию.

— Так, значит, ты пойдешь туда, Луизон?

— Пойду, госпожа.

— Говорят, эти застенки ужасны, настоящий ад. Герцогине де Альбукерке довелось слышать такие подробности, от которых волосы встают дыбом: ее отец был главным альгвасилом.

— Ничего, сударыня! У меня достанет выдержки, ведь я делаю это ради вас.

На следующий день во время туалета королевы служанка улучила момент и сказала ей, что вечером она отправляется в тюрьму, в полночь проскользнет туда, и скоро ей станет известно, как обстоят дела.

— Сегодня ночью, госпожа, они будут допрашивать несчастных; я буду находиться рядом и все узнаю. Бедный Филипп очень боится, ведь, если что-нибудь обнаружится, мы с ним пропали; он хотел взять назад свое слово, тогда я сказала, что не захочу его видеть до конца моих дней; он ответил, что ему легче умереть, и все было решено. Молитесь за меня, госпожа, и пусть во имя вашего вечного спасения эта тайна никогда не сорвется с ваших губ!

Королеве не требовалось приносить клятву: было бы подлостью выдать это преданное создание.

Как обычно, они легли спать в десять часов, но не заснули. К тому времени, когда пробило половину двенадцатого, Луизон была уже готова (она не снимала одежды) и встала на колени у постели хозяйки.

— Благословите меня, госпожа, — сказала она, — и обещайте, что не забудете меня.

Королева залилась слезами:

— Не ходи туда, моя преданная служанка, не ходи! Не рискуй своей жизнью, я не отдам тебя в руки этих бессовестных и жестоких ничтожеств.

— Я пойду, сударыня, пойду. Со мною Бог, и я ничего не боюсь. Речь идет о спасении невинного и об исполнении вашего желания, разве я могу отступить? Если я умру, став добровольной мученицей, Святая Дева и вы вспомните обо мне. Прощайте, госпожа! Дайте поцеловать вашу руку.

Она поцеловала руку убитой горем королевы, приоткрыла дверь и исчезла.

Маленькая лестница, выдолбленная в стене, вела из прихожей королевы в помещения кухни; прихожая, расположенная за умывальными комнатами, в этот час была безлюдна — в ней находился лишь спящий лакей. Луизон на цыпочках прошла вперед, нашла лестницу, бегом спустилась по ней и проникла в подвал замка, никого не встретив. Она знала, что так оно и будет.

Беспросветная тьма окутывала все вокруг; девушка с большим трудом добралась до места, указанного Филиппом, и вошла в помещение, представляющее собой нечто вроде кладовой, примыкающей к дворцовым складам съестных припасов. Ждать пришлось недолго: она увидела, как появился человек, с головы до ног одетый в черное; на нем был широкий балахон, на голове — капюшон, ниспадающий на лицо наподобие удлиненной маски, с двумя прорезями для глаз. Этот человек держал в руках такой же наряд, какой был на нем. Он остановился у двери и с дрожью в голосе спросил у Луизон, по-прежнему ли она полна решимости.

— По-прежнему, — ответила храбрая девушка.

— Итак, я приношу вам в жертву свою жизнь; принесите же и вы вашу в жертву королеве и препоручите свою душу Господу. Пойдемте и, главное, не отходите от меня.

Он набросил на нее широкий черный балахон, перевязал его веревочным поясом, дал в руки факел, такой же, как у него, и велел неотступно держаться за спинами других, чтобы остаться незамеченной. Они пошли подлинному коридору, затем свернули в другой и приблизились к железной решетке, сквозь которую дул очень холодный ветер; издалека до них доносились странные звуки.

Луизон задрожала, но возвращаться назад было уже поздно: к решетке тем же путем, что и они, подошли два-три человека в таких же одеяниях; возможности отступить больше не было. Филипп постучал особенным образом, произнес несколько слов на непонятном языке, и железная решетка стала поворачиваться на петельных крюках.

Они вошли в обширное подземелье; их шаги гулко раздавались под его сводами. Луизон прижалась к своему спутнику; только факел Филиппа освещал страшные потемки.

— Следуйте за мной с большой осторожностью, — тихо сказал Филипп, — на этой дороге полно капканов и ловушек, расставленных для непосвященных; стоит отклониться хоть на шаг, и вы погибли.

У бедной девушки кровь застыла в жилах, она молила Святую Деву придать ей храбрости и ступала по следам Филиппа до тех пор, пока он не сказал ей, что опасность миновала.

— Теперь, — продолжал Филипп, — прежде чем с большой осторожностью войти в зал, где ведутся допросы, мы будем продвигаться вдоль этой стены, минуя ряд следующих друг за другом дверей. Там находятся камеры заключенных, и, быть может, счастливый случай позволит нам узнать то, что нам нужно, но это было бы волей Провидения; здесь мы подвергаемся значительно меньшей опасности: поблизости лишь тюремщики или их подчиненные и, помимо пароля, нас сейчас ни о чем не спросят.

Они углубились в длинный проход, где раздавались странные звуки, напоминавшие то рыдания, то приглушенные стоны. Луизон еле держалась на ногах: зрелище этого злосчастного места было ужасающим; впереди медленно шли двое мужчин, вполголоса разговаривавшие между собой.

— Сегодня ночью его не будут допрашивать, — говорил один из них, — мне приказано лишь зайти к нему в камеру и узнать о его последнем решении; от того, что он скажет, будут зависеть действия верховных судей.

— Мне идти с вами?

— Не стоит, продолжайте ваш осмотр: время идет, у нас его осталось очень мало, а надо успеть все приготовить.

Мужчины разошлись; тот, что отдал распоряжение, приблизился к одной из дверей и вставил ключ в замок, другой исчез во тьме переходов. Скоро стих и шум его шагов.

XIX

Вокруг царила могильная тишина, которую нарушали лишь сдавленные стоны. Человек с ключом вошел в камеру и, видимо по небрежности, оставил дверь приоткрытой. Филипп, погасив факел, прислонился к стене, где, по всей вероятности, его нельзя было заметить. Между тюремщиком и одной из жертв начался разговор; Филипп и Луизон подошли поближе — дверь была приоткрыта, и это позволяло им слышать все. После того как было произнесено несколько слов, Луизон сжала руку своего спутника.

— Это голос герцога де Асторга, — прошептала она. — Провидение благоволит к нам, мы сейчас все узнаем.

Инквизитор пытался вырвать у благородного молодого человека свидетельство против королевы; он грозил ему пыткой и казнью, если тот будет по-прежнему молчать.

— Мы знаем правду и хотим лишь услышать ее из ваших уст. Не говорила ли королева, что приняв отца Сульпиция в качестве духовника, она никогда не доверит ему до конца своих мыслей, не признается в совершенных поступках?

— Мне об этом ничего не известно.

— Подумайте об этом, герцог де Асторга, ваша жизнь в ваших руках; признание, которое от вас требуют, вернет вам свободу незамедлительно, но если вы откажетесь…

— Я не могу лгать, чтобы спасти свою жизнь, не могу оклеветать невинную королеву и навлечь на ее голову грозу вашего суда. И пусть со мной больше не говорят об этом.

— С нашей стороны королеве нечего опасаться, вам это уже сказано, вам даже принесли торжественную клятву, говорите же!

— Нет!

— Тогда вы умрете без отпущения грехов, ибо умрете с ложью на устах. Мы знаем, что королева говорила это при вас. а также в присутствии своего карлика и другого лица, которое не следует называть; так хорошо ли мы осведомлены?

— Вы лжете!

Эти слова отозвались в сердце Луизон, она задрожала, представив себе, как герцога будут истязать: судя по слухам, такое происходило в этих мрачных застенках ежедневно; она услышала еще несколько слов, очень тихо произнесенных инквизитором, после чего он вышел, закрыл дверь и удалился в том же направлении, что и его недавний спутник.

— О Боже, они убьют его! — повторяла Луизон. — Неужели возможно такое варварство? Они требуют, чтобы слуга предал свою повелительницу.

Луизон настолько была напугана, что еле говорила, и попросила Филиппа отвести ее во дворец.

— Хоть мы и безрассудны, но нам везет. Вы правы, надо возвращаться, я провожу вас. Благословим же Небеса, столь очевидно покровительствующие нам.

Они пошли назад тем же путем и вскоре снова оказались в подземной кладовой. Отважная девушка сбросила там черное одеяние, попрощалась с Филиппом, пообещав ему все, о чем он просил, лишь бы отделаться от него, и поднялась к королеве, которая ни жива ни мертва ждала ее: служанка отсутствовала почти полтора часа.

Увидев Луизон, королева вскочила, рванулась ей навстречу и забросала градом вопросов:

— Ну, как, как? Узнала ли ты что-нибудь?

— Я знаю все.

— О! Говори же, заклинаю тебя! Боже мой! Как я измучилась! Мне казалось, что ты никогда не вернешься.

Луизон рассказала, как все происходило и что она подслушала. Мария Луиза слушала ее с ужасом, а когда не осталось сомнений в том, что ее подозрения полностью подтвердились, на лбу у нее выступили капельки пота. Она заставила Луизон дважды или трижды повторить слова инквизитора и задумалась на несколько секунд.

— У герцога слишком высоки понятия о чести и преданности, — сказала она, — пусть он признается, так надо, тем более что это правда и его признание не причинит нам никакого вреда. У меня нет иного выбора, помимо встречи с ним, это необходимо.

— Вы хотите повидаться с герцогом? И где же?

— Там, где ты его только что обнаружила; завтра я пойду туда вместо тебя. Разве Филипп не сказал, что, если ты захочешь снова проникнуть в это омерзительное помещение, он опять отведет тебя туда, поскольку все так хорошо удалось сегодня?

— Конечно, госпожа, но вы!.. Подвергать себя такой опасности! Это невозможно! На такое я никогда не пойду.

Королева уговаривала ее, приказывала, снова уговаривала. Луизон оставалась непреклонной; борьба продолжалась до конца ночи; наконец, после того как она пригрозила открыть все королю, явиться к великому инквизитору, признать себя виновной и тем самым навлечь на себя всеобщее подозрение в том, что питает к герцогу не дружеские, а иные чувства, Луизон согласилась повиноваться ей, но с условием, что спустится в подземелье вместе с ней и будет сопровождать ее повсюду, в противном случае служанка предпочитала отказаться, невзирая на все последствия такого неповиновения.

Все устроилось лучше, чем можно было ожидать. Филиппа тоже пришлось долго уговаривать; но значительная сумма денег, желание угодить возлюбленной и спасти жизнь герцогу, которого он очень любил, убедили его. Встреча была назначена на тот же вечер, в том же месте и с теми же предосторожностями.

Эти подробности я узнала от самой Луизон. После того как она, покинув Испанию, вернулась во Францию, герцогиня Савойская привезла ее в Турин, и мы не раз просили девушку рассказать об особенностях и загадках этой страны. Бедняжка не могла без дрожи вспоминать о ней и осеняла себя крестным знамением, посылая проклятия страшным монахам, оскверняющим все в самом прекрасном краю из тех, где Господь позволил обитать людям.

В течение всего дня королева была рассеянной и так углубилась в себя, что не понимала, о чем ей говорили. Королева-мать решила, что невестка заболела, но та сослалась на тоску, вызванную отсутствием короля. Ей поверили или сделали вид, что верят (в некоторых случаях это почти одно и то же).

Час приближался, но время шло медленно, как бывает всегда, когда чего-то с нетерпением ждешь; в какую-то минуту королева заколебалась от страха и чуть не осталась у себя, но, вспомнив о благородном сеньоре, который должен был умереть из-за нее, посчитала своим долгом спасти его.

— Всевышний внушил мне эту мысль, значит, он хочет, чтобы я осуществила задуманное. Со мной ничего не случится, пойдемте!

Все происходило как накануне, Филипп ждал на том же месте; он бросился к ногам королевы, умоляя ее вернуться, не навлекать на себя мщение со стороны ужасного суда. Мария Луиза и слушать ничего не хотела; пришлось набросить на нее балахон и повести ее в это логово суеверия и интриги.

Когда они спустились в подземелье, Филипп сам повел королеву по закоулкам, попросив ее непринужденно опереться на его руку, как это делают люди, шагающие рядом, и вскоре они добрались до тюремного коридора. Филипп теперь знал, где находится камера герцога. Любой посвященный, назвав пароль, мог приказать тюремщику открыть ему дверь той или иной камеры. Поскольку миссия инквизиторов была всегда секретной и известна только тому, кто ее выполнял, тюремщик не мог отказать в выдаче ключа, если пришедший ссылался на приказ сверху.

— Я очень рискую, — пояснил Филипп, — тем не менее пойду на все ради вашего величества, готов даже пожертвовать жизнью; если Бог того захочет, пусть возьмет ее у меня.

После того как он шепотом произнес несколько слов на ухо надзирателю, сидевшему в другом конце коридора, ключ оказался в руках Филиппа. Сердце Марии Луизы билось так сильно, что у нее перехватывало дыхание; она вошла в камеру и при еле заметном свете крохотного фонаря увидела несчастного герцога де Асторга: он сидел около деревянного столика, принуждая себя читать молитвенник перед тем, как лечь на убогое ложе, где ему полагалось спать.

— Чего еще хотят от меня? — спросил он. — Я сказал свое последнее слово. Дайте мне возможность подготовиться к смерти.

Королева вошла одна. Филипп с Луизон стояли на страже за дверью и были полны решимости защищать повелительницу ценой своей жизни, если бы кто-нибудь захотел ворваться внутрь. Увидев столь ужасное помещение, Мария Луиза прижалась к стене, из-под капюшона вырвались рыдания. Герцог вскочил, подбежал к королеве и поддержал ее, иначе она упала бы.

— Кто вы? — взволнованно спросил он. — Похоже, вы сочувствуете моим страданиям и горестной участи? Однако сочувствию нет места в этих стенах, вы обманываете меня, вы, конечно, ложный друг. Это новый способ соблазнить меня, но вы не добьетесь успеха! Никто не заставит высокородного кастильца лгать ради спасения своей жизни.

— Какое благородство! — прошептала королева.

— О Боже! Этот голос… похоже на колдовство, на происки дьявола; позвольте мне помолиться, говорю я вам!

— Де Асторга, это я! Неужели ты не узнаешь меня?

— Вы!.. Она!.. Нет. нет, это не она, такого быть не может.

— Это я, конечно, я, ничего не бойся. Я пришла спасти тебя, освободить от данного тобою слова и сказать, что ты не должен скрывать правду; не нужно жертвовать жизнью ради призрачной чести.

— Не знаю, сон это или явь, но если передо мной действительно вы, то это, конечно, сон. Неужели передо мною вы? Во имя Господа, уходите! Они могут явиться сюда и обнаружить нас здесь вместе; тогда вам не спастись, вы погибнете, как и я. Но, наверное, это безумие, не может быть, чтобы сюда пришли вы! Эти ничтожества прибегли, вероятно, к магии. Vade retro![24]

Королева поняла, что не убедит его, если не откроет лица; она быстро сорвала с головы капюшон с маской и предстала перед ним во всей своей величественной красоте; герцог вскрикнул, раскинул руки и упал перед ней на колени, сраженный, обессилевший и окаменевший.

— Это я, мой верный слуга, в самом деле я, повторяю вам, и нет здесь ни магии, ни колдовства, а есть только друг, желающий вернуть вас миру, жизни; есть женщина, признательная вам за преданность, и она умоляет вас представить ей новое доказательство этой преданности.

Недоверчивый взгляд герцога подсказал ей, что он все еще сомневается.

— Возьмите вот это, — продолжила королева, снимая со своей шеи маленький крестик, — оставьте у себя этот символ нашего спасения, он отгоняет демонов и магов; я никогда не расставалась с моим крестиком, ведь он достался мне от матери; отдаю его вам, де Асторга, и пусть он напоминает вам об ужасной и торжественной минуте, пусть подвигнет вас к повиновению мне и поможет вернуть преданного слугу, друга — у меня ведь так мало друзей, а я так нуждаюсь в них в чужой стране, столь мало напоминающей мою дорогую Францию!

Королева разволновалась и, как всегда в подобных ситуациях, забыла об испанском языке и испанских обычаях; она заговорила на языке своих юных лет, будто опять была Марией Луизой Орлеанской; ее речь была преисполнена искренности и уверенности. Герцог слушал ее с молчаливым восторгом; он взял крестик, который она ему протянула, жарко поцеловал его и крепко зажал в кулаке, затем, преклонив колено перед королевой, сказал:

— Сударыня, ради спасения вашей чести и жизни, покиньте это место. Вокруг вас — только ловушки и опасность. Раз вы попали сюда, то, по неизвестной мне причине, слуги инквизиции сами захотели, чтобы вы пришли. Они знают, что вы здесь, и слушают вас! И какой бы невинной ни была наша встреча, они сумеют представить ее как преступление, поверну! против вас и меня добрые слова, которые вы произнесли. Не знаю, кто привел вас в мою камеру, но для них ведь все средства хороши, они могли использовать преданность тех, кого вы любите, чтобы заманить вас сюда, если не нашлось иных способов. И всей моей жизни не хватит — если мне оставят ее, — чтобы оплатить то мгновение, которым я обязан их коварству и вашему доброму сочувствию; но если вы не хотите, чтобы я умер, вернитесь во дворец и больше не покидайте его; дождемся решения моей участи и, поверьте, если мне суждено отдать людям жизнь, дарованную Господом, последними словами на моих устах будут два имени: его святое и ваше!

Королева заплакала, услышав такие слова; горячие слезы лились по ее щекам, и она даже не подумала утереть их. Луизон просунула голову из-за двери и, увидев королеву в таком состоянии, вошла в камеру.

— Надо возвращаться, госпожа, его светлость верно говорит, мы и так надолго задержались здесь. Филипп умирает от страха, говорит, что скоро из зала суда начнут выходить и нам лучше уйти до того подальше: мы рискуем и нашей жизнью и жизнью Филиппа!

— Вы правы, — опомнилась Мария Луиза, — я отвлеклась, забыла об опасностях, которым подвергаю вас, пора идти! В путь! Прощай, герцог, прощай! Да хранит и защитит тебя Небо! Никогда еще в груди дворянина не билось столь благородное сердце. Прощай! Мы еще встретимся, я убеждена в этом, ибо Бог справедлив.

Луизон набросила ей на голову капюшон, а коленопреклоненный герцог в это время целовал королеве руку. Верная служанка повлекла Марию Луизу за собой, Филипп запер дверь, и вскоре они исчезли во тьме подземелья.

Они не встретили на своем пути никаких помех и никого из людей. Тишина и спокойствие там, где обычно в этот час царило оживление, где слуги инквизиции сновали взад и вперед, направляясь на допросы или заседания суда, удивили Луизон и королеву. Филипп был поражен не меньше, чем они.

— Вероятно, судят какого-то важного преступника, чья судьба интересует их и удерживает в зале, — сказал он.

— А у вас разве нет какого-нибудь дела? — спросила Луизон. — Неужели вы не должны показаться где-то?

— Вскоре я должен появиться на заседании, не прийти туда было бы рискованно, давайте поторопимся!

Через полчаса королева была уже в своих покоях и в полной безопасности.

XX

Прошло больше месяца, прежде чем наступил день, назначенный для аутодафе. При дворе и в самом Мадриде только и говорили о великолепной церемонии, которая должна была стать одной из самых значительных за несколько последних веков. Предполагалось сжечь пятьдесят евреев, сколько-то еретиков и тех, кто вернулся к своей прежней вере; со всех уголков Испании стекались люди, чтобы присутствовать на церемонии; найти место, чтобы расположиться, было невозможно даже за звонкую монету. Окна, балконы, террасы, даже крыши и трубы — все было отдано внаем и по баснословной цене; казалось, весь народ был объят кровожадным безумием.

Мария Луиза больше ничего не слышала о своем мажордоме. Несмотря на ее настойчивые просьбы, король и королева-мать отказались поговорить о нем с великим инквизитором. Мария Луиза оказалась смелее, она приняла у себя этого таинственного и опасного человека и задала ему 15-3982 вопросы, которые любой другой его собеседнице стоили бы жизни.

Он отвечал ей с глубоким уважением и большим почтением, но так и не сказал ни одного слова о том, что она так хотела узнать. Судьба герцога по-прежнему была окутана непроницаемой тайной. К тому же одно обстоятельство усиливало беспокойство Марии Луизы и ее служанки: через два дня после посещения королевой тюремной камеры исчез Филипп, но никто этому не удивился и невозможно было узнать, что с ним стало.

Наконец встало солнце, которому суждено было освещать этот ужасный день. Королева не смыкала глаз всю ночь, а когда занялась своим туалетом, попросила принести траурную одежду.

— Сударыня, — обратилась к ней герцогиня де Альбукерке, — сожалею, но я вынуждена возразить вашему величеству: это невозможно. Король и королева появляются на аутодафе в праздничных нарядах; для вас приготовлено платье, которое ваше величество еще не надевали, но ткань и драгоценности вы недавно выбрали сами.

— О! Так я выбирала их для этого? — прерывающимся голосом воскликнула королева. — Если бы я знала!

Она позволила одеть себя, не сопротивляясь, но и не помогая служанкам, и ни разу не взглянула в зеркало: тихо плакала, как женщина, смирившаяся с огромным несчастьем, которому не может помешать, хотя и понимает, как оно велико. Король пришел за ней, славный Нада уцепился за юбку королевы и пообещал, что не оставит ее. Главная камеристка поддерживала королеву с другой стороны, просила ее собрать все свое мужество и немного утешила ласковыми словами. Она запаслась сама и обеспечила фрейлин всеми необходимыми укрепляющими средствами, нюхательной солью, и кортеж тронулся под громкие овации восторженной толпы.

Спустившись по дворцовой лестнице, королева увидела на нижней ступеньке графа де Шарни, бледного, как и она, и приветствовала его глубоким реверансом, не скрывая скорби; запечатлевшейся у нее на лице.

— О! — прошептала она. — Граф что-то знает, ведь де Асторга — его благодетель, и пришел, чтобы оплакать его вместе со мной.

— Смелее, сударыня! — прошептала главная камеристка. — Будьте мужественны! Настал час испытания.

Тяжелая карета тронулась; ехали шагом до площади Майор, где был возведен костер и приготовлены ложи.

Королеву, поднимавшуюся по ступенькам, пришлось поддерживать; она сама напоминала жертву, обреченную на муку, и ей довелось услышать, как наблюдавшая за ней простая женщина сказала своей подруге:

— Посмотри, как бледна француженка!

— Еще бы, — ответила та, — ведь будут сжигать ее ухажера, герцога де Асторга.

— И это очень справедливо! Надо бы сжечь всех волокит и всех еретиков.

Произнеся столь мудрое суждение, женщина, так же как ее подруга, отступила под натиском алебарды гвардейца-валлона, подтолкнувшего их.

Король занял свое место, королева села рядом; она машинально помахала рукой толпе, издававшей неистовые крики; Мария Луиза двигалась, словно автомат, приводимый в движение пружиной и пущенный в ход по чьей-то воле. Она села, потому что сел король, смотрела перед собой, ничего не видя, но все же заметила орудия пыток, издала глухой стон и опустила голову.

Страшное действо началось: приговоренные, будто солдаты, вышедшие на смотр, прошли двумя рядами мимо дворцовой трибуны, все они были одеты одинаково: в балахоны, которые называются санбенито. На этих черных балахонах спереди и сзади красной краской были нарисованы языки пламени и черти. Утех, кого должны были сжечь, пламя располагалось сверху, а у тех, кого собирались пытать, но не до смерти, — снизу; у остальных, кого привели сюда в назидание, на балахонах были изображены только черти. Никакого различия, никакого знака или имени, позволяющего узнать, кого прикрывает капюшон огненного цвета, кто тот несчастный, что страдает под этой мерзкой маской! Королева предпочла бы отвести от них взгляд, но какая-то непреодолимая сила приковала его к жертвам. Ей хотелось разорвать эти покрывала, чтобы увидеть среди лиц, обезображенных пыткой и страхом смерти, благородные черты своего мажордома. Некоторые из несчастных еле передвигали ноги, другие шествовали решительным шагом, с высоко поднятой головой; были и такие, что уже не могли идти — их поддерживали исповедники; не было ничего печальнее и ужаснее такой процессии, но, тем не менее, она вызывала бурю аплодисментов у толпы и разжигала интерес у всех этих невежд, полагавших, что они воздают хвалу Богу, уничтожая его создания!

После того как процессия прошла, началось чтение приговоров, но никому ничего не было слышно; затем приступили к казни.

Я не стану описывать ужасное зрелище, которого, слава Богу, никогда не видела, но его можно себе представить. Подробности такого рода для меня отвратительны, они выворачивают душу! Казнь длилась весь день, и ни один зритель не ушел с площади. Люди смеялись, ели, пили, потешались, глядя, как корчатся в муках приговоренные, аплодировали тем, кто умирал достойно, и крестились, когда эти несчастные изрыгали проклятия. Подобную сцену не изобразить даже самому смелому и талантливому художнику!

Несколько раз королева пыталась удалиться, она изнемогала от тревоги и ужаса, но ее чуть ли не силой заставили остаться на месте, и под конец она уже не обнаруживала признаков жизни: уронив голову на грудь, ничего не говорила, ничего не ощущала, лишь вскрикивала от страха при падении очередной жертвы; герцогиня де Альбукерке поддерживала ее и в этих обстоятельствах, проявив столько же доброты, сколько мудрости. Если бы рядом в это время находилась герцогиня де Терранова, Мария Луиза несомненно умерла бы.

И вот все кончилось; солнце склонилось к закату; опустилась ночь; костер загасили. Церемония завершилась; король и королева могли теперь сесть в карету и удалиться от этого проклятого места. Мария Луиза почувствовала, что приходит в себя. Она снова обрела способность плакать и горько разрыдалась. Король, по-своему любивший супругу, попытался ее утешить нехитрыми религиозными доводами.

— Что же касается бедного герцога де Асторга, — добавил он, — то, несмотря ни на что, я надеюсь, с ним все будет хорошо, никогда не поверю, что они казнят испанского гранда, не предупредив меня; его бросили в тюрьму, и это уже более чем достаточно.

Королева не питала никаких надежд, она все еще слышала один душераздирающий крик, раздавшийся среди всех прочих криков и прозвучавший у нее в ушах, как траурный колокол, — ей показалось, что она узнала этот голос.

— Нет, нет, — повторяла она, — он умер!

В этой стране, где странностей не счесть, никого не удивляло, что королева громко сожалела о человеке, чья любовь к ней была всем известна. Рыцарское преклонение и служение прекрасной даме были тогда приняты в Испании, как, впрочем, приняты и сейчас; на подобные проявления любви там смотрят с одобрением, и потому их никто не скрывает, ими даже гордятся, ибо нет ничего невиннее, благороднее столь самоотверженных чувств, достойных времен странствующих рыцарей во Франции, но я уверяю вас, что в эпоху нынешнего славного регентства мы бы над такой любовью от души посмеялись!

Обычно, когда королева возвращалась с прогулки или из очередной поездки в монастырь, главный мажордом ожидал ее у дворцовой лестницы и, после того как главный конюший помогал ей выйти из кареты, подавал ей руку. В тот день Мария Луиза настолько плохо себя чувствовала, что идти самостоятельно почти совсем не могла, и ее поддерживали не только маркиз де Лос Бальбасес, но и герцогиня де Альбукерке, по-прежнему окружавшая королеву неусыпной заботой.

Мария Луиза подошла к лестнице и не успела ступить на первую ступеньку, как чья-то дрожащая рука сменила руку главного конюшего, и в тот же миг королева услышала взволнованный голос, спрашивающий, каковы будут ее приказания; она подняла глаза и встретила взгляд герцога де Асторга, бледного, похудевшего и осунувшегося, но по-прежнему красивого и обаятельного. Мария Луиза растерялась от неожиданности, вскрикнула и почувствовала дурноту — пришлось отнести ее в покои. Радость оказалась слишком внезапной; после испытаний этого дня у нее не хватило сил перенести такое потрясение.

Во дворце поползли слухи о возвращении главного мажордома и обмороке королевы. Об этом перешептывались даже на кухне и, разумеется, по-разному оценивали случившееся. Однако королеву в основном жалели, а за герцога радовались: в Испании правота почти всегда на стороне влюбленных.

Де Асторга все понял. Политика инквизиции и старой испанской знати предусматривала бережное обращение с королевой, что не мешало собирать сведения, позволяющие действенным образом бороться с ней. Сначала было решено испытать ее. Хотя Мария Луиза и была француженка, ей было еще так мало лет, что ее надеялись сломить посредством задуманной интриги; к тому же у нее могли родиться дети; это было будущее, которое следовало направлять и формировать.

Король очень любил Марию Луизу, и если бы она согласилась заключить союз с упомянутой почтенной компанией, то королем можно было бы с ее помощью полностью управлять. Поэтому был разработан план, суть которого состояла в том, чтобы сначала напугать ее, показав, как инквизиция может расправиться с человеком, а затем заявить, что этого не сделано только из уважения к ней, ибо святая конгрегация не хочет становиться ее врагом.

Отсюда — арест герцога, а также немедленная — как только того потребовала королева — отставка главной камеристки и назначение на эту должность герцогини де Альбукерке, которой велено было проявлять мягкость.

Филипп был агентом инквизиции; надо было заманить голубку в клетку, получить доказательство ее присутствия в камере герцога на случай, если понадобится подтверждать домысел об их тайных сношениях; поэтому, как мы уже видели, королеве и ее служанке предоставили свободу действий и доступ в тюрьму; ничто не помешало им во время подготовленного заранее посещения подземелья. Любовь герцога, его знание двора и интриг презренных инквизиторов подсказали ему, как мы убедились, истину. У коварно обманутой Луизон зародились те же подозрения, и исчезновение Филиппа окончательно убедило ее в их справедливости.

Волнение королевы, вполне естественная реакция, ничем иным, кроме неожиданности, не вызванная, были, как и все остальное ее поведение, взяты на заметку: те, кто служит злу, умеют пользоваться им значительно лучше, чем добрые люди добром, поэтому зло почти всегда торжествует в этом мире.

На следующий день все во дворце опять шло по заведенному обычаю. Королеве пришлось появиться на мессе, на прочих богослужениях, обедать с королем, посещать монастыри; те же развлечения, то же существование, что и прежде. Подумать только, на карнавале испанцы развлекаются, бросая друг другу в голову посеребренные яйца, наполненные душистой водой! Несчастный испанский народ так истощен, так забит и так обездолен, что у него нет сил даже веселиться! Король обожает игру в бирюльки, и королева играете ним целыми днями, проигрывая или выигрывая какой-то пистоль. Помимо этого — ни праздников, ни балов, ни менуэтов, ни песен. И это в семнадцать лет! И так ей предстояло провести всю жизнь, рядом с человеком, которого невозможно было полюбить!

Королева стала получать некоторое удовольствие от прогулок в Аранхуэс, прелестную резиденцию испанских королей, которая немного напоминала ей те места, где она провела свое детство. Красивый уголок, отличавшийся двумя особенностями, которых не найдешь почти нигде в Испании: здесь были деревья и вода. Рядом протекают Тахо и Гвадаррама, но путешественникам не набрать в этих реках и стакана воды, к тому же вода эта мутная.

Летом жить в Аранхуэсе невозможно: здесь свирепствует заразная лихорадка; только весной или осенью в этом месте можно провести несколько недель, не больше. На лето там остаются лишь верблюды, которых здесь разводят, и их погонщики, но и те не живут около них постоянно.

Поездки двора в Аранхуэс, как и всё в Испании, отличаются причудливыми странностями. Так, например, в дорогу дамы, за исключением королевы, надевают поверх своей одежды нечто вроде бархатных накидок, зеленых или алых, с золотой и серебряной вышивкой — в Испании эти накидки называют мантильями, и при желании дамы, чтобы их не узнали, закрывают ими лицо. Обычно кавалеры скачут рядом с каретами, они здесь инкогнито, на головах у них — шляпы, прикрывающие лица; таким образом, все друг друга знают, но делают вид, что не узнают: здесь это считается хорошим тоном.

Однажды в сопровождении всех этих притворщиков Мария Луиза отправилась в Аранхуэс, где уже находились король и королева-мать. Духовники не преминули приехать туда тоже. Но с некоторых пор преподобный Сульпиций поубавил строгости и заговорил с королевой помягче, против чего она явно не возражала.

Все сидели в зеленой беседке, неподалеку от дома, к которому вели десять — двенадцать аллей, а рядом находился фламандский фонтан, из статуй которого струями вырывалась вода, обдавая брызгами тех, кто к нему приближался; собравшиеся лакомились шоколадом, вареньями и беседовали. Среди присутствующих была и мадемуазель де Виллар — она очень расхваливала и дом и сад.

— Да, — отрешенно заметила королева, — они немного напоминают мне Сен-Клу, где происходили такие чудесные празднества.

— А в Аранхуэсе их не устраивают, — смеясь, продолжала королева-мать, — именно это вы хотите сказать, дитя мое?

— Я просто вспомнила, сударыня.

— И вам хотелось бы увидеть праздник, не так ли?

— Если на то будет воля короля… — нерешительно ответила Мария Луиза.

— Король хочет этого, — вмешался в разговор Карл II, — но не может: мой народ слишком беден. Но я не буду возражать, если тебе подарят праздник, напротив, я охотно буду сопровождать тебя на него.

— Государь, — воскликнул герцог де Асторга, опережая других грандов, готовых сказать свое слово, — не окажет ли ваше величество такую милость мне, позволив мне первым предложить этот подарок?

— Я согласен, де Асторга: у тебя прекрасный дворец в Мадриде и ты можешь устроить в нем чудесный праздник. Королева увидит, что мы в Испании, если захотим, умеем давать не менее роскошные и пышные балы, чем во Франции.

— В Испании нет недостатка в роскоши и пышности, — заметила королева.

— А чего же не хватает?

— Веселости, государь; любой наш крестьянин из Иль-де-Франса забавнее всех ваших шутов.

— Даже Нала уступает им? — спросил король: он был в хорошем настроении и очень добродушно воспринял колкое замечание королевы.

— Нала не испанец.

— Да, Нала поляк, и он уже никогда не увидит своей страны, — подхватил карлик с такой забавной гримаской, что все рассмеялись.

— Бедный Нада! Мне его очень жаль, — сказала королева.

В этот день она особенно сильно тосковала по родине. К счастью для нее, король не слышал этих последних слов. Но герцог и Нада их не пропустили, а карлик поблагодарил за них королеву, поцеловав подол ее платья.

Итак, празднество у герцога де Асторга было делом решенным, и он попросил короля и королеву назначить день.

— Для подготовки понадобится время, — сказал Карл II. — Даем тебе полтора месяца, воспользуйся отпущенным сроком; мы полагаемся на твой хороший вкус и щедрость.

Еще несколько грандов немедленно стали добиваться той же милости, что была дарована герцогу де Асторга; и в течение минуты королеве было обещано семь или восемь праздников.

Через два дня двор покинул Аранхуэс, и вскоре весь Мадрид бурно обсуждал новость о том, какие роскошные торжества собираются устраивать испанские сеньоры в честь королевы.

Портные, вышивальщицы, ювелиры не имели теперь ни минуты отдыха; король объявил, что по такому случаю хотел бы видеть всех только в новом; и он и придворные сочли своим национальным долгом показать королеве, на что они способны. Во дворец де Асторга собрали всех мастеровых города. Вход туда был строго-настрого запрещен — никто не должен был раньше ее величества проникнуть в тайну происходящего.

В герцогском дворце, одном из самых красивых в Испании, находились бесчисленные богатства и редкости: картины, предметы искусства, великолепная мебель. Сады славились своими размерами и планировкой; сам Ленотр прислал план этих садов отцу нынешнего герцога, дополнившего его зверинцем богаче королевского и редчайшими в мире цветами.

Большие деньги, изысканный вкус, желание сотворить чудо, а также труд искусных мастеров, исполнявших замыслы герцога, должны были обеспечить полный успех его празднику. Де Асторга создал феерию. Когда в день торжества двери наконец открыли и первые приглашенные вошли в чудесные залы, со всех сторон посыпались возгласы восхищения.

Помещения нижнего этажа были озарены мерцанием тысяч свечей; стены заново обиты серебряной и золотой парчой, в тон им — новая прекрасно подобранная мебель, повсюду картины выдающихся художников, необыкновенная посуда, изготовленная специально для этого дня, причем та, что предназначалась королеве, была из чистого золота, и на ней был изображен ее герб. Все комнаты были украшены тропическими цветами и теми, что произрастают в основном во Франции. Фонтаны душистой воды, струящейся каскадом или дождевыми потоками, освежали майский воздух — в это время в Испании он уже обжигал.

Сады были освещены подобно венецианским: цветными бумажными фонариками; невероятное количество цветов и благоухающих кустарников наполняли приятным ароматом купы деревьев и аллеи. В искусственных водоемах отражались огни, а над одним из них предполагалось устроить фейерверк.

Все, от мельчайшей подробности до самой важной, было продумано, предусмотрено, подготовлено; все устроил и за всем проследил сам герцог, он хотел, чтобы этот праздник напомнил королеве ее горячо любимую родину, которую она потеряла, хотя при этом он мог не угодить королю и королеве-матери.

Портреты Людовика XIV, Месье, обеих Мадам, сестер и брата принцессы были развешаны на почетных местах в гостиных. Пейзажи Сен-Клу, Версаля, Фонтенбло можно было увидеть во всех комнатах; все эти картины были выполнены лучшими живописцами. Чтобы приобрести их, герцогу пришлось буквально осыпать художников золотом.

В одной из комнат, между портретами короля и королевы-матери, словно на алтаре, висел портрет Марии Луизы, а под ним лежал букет цветов из драгоценных камней баснословной стоимости и стояли две золотые курильницы в форме ваз, источающие бесценный фимиам, как перед ликом Мадонны.

За столь очевидное идолопоклонство герцог, несомненно, заслуживал тюремной камеры, из которой он только недавно вышел, и при иных обстоятельствах ему бы не удалось ее избежать.

В назначенный час прибыли их величества. Королева восхищенным взглядом осмотрела все вокруг; как же давно она не дышала атмосферой праздника!

— О! Как красиво! — воскликнула она в восхищении.

И сама она казалась чудом красоты, а наряд ее не уступал великолепию окружающей обстановки.

Ее платье из серебряной парчи было украшено розовыми цветами, расшитыми и вытканными золотом; в волосах сверкали розочки из рубинов с бриллиантами и лилии из офирского жемчуга; ожерелье и подвески, состоящие из рубинов, жемчуга и бриллиантов, были достойны повелительницы стольких королевств. Голову Марии Луизы увенчивала ослепительно сверкавшая маленькая закрытая королевская корона. Внешность, осанка, походка — все в облике королевы соответствовало блеску обстановки: праздник и его богиня составляли достойное сочетание.

При виде портретов родных, дорогих ее сердцу пейзажей тех мест, куда ей уже не суждено было вернуться, глаза королевы наполнились слезами; в отчаянии она опустила руки и прошептала:

— Спасибо, спасибо, мой дорогой де Асторга, за то, что вы вернули мне все это хоть на мгновение!

Король и королева-мать нахмурились, однако ничем другим не выдали своего недовольства.

Их величества вместе открыли праздник. Партнерами королевы в танце могли быть только принцы, и поскольку на балу не оказалось ни одного из них, она, сделав первые па с королем и пройдясь с ним в менуэте, больше не танцевала и долго прогуливалась, пожелав все осмотреть, заглянуть во все комнаты, обойти сады, насладиться цветами, которые она так любила. Герцог де Асторга, как хозяин дома и главный мажордом, повсюду сопровождал ее, выслушивая на каждом шагу похвалы и слова благодарности, и не позволил себе произнести ни одного слова, не совместимого с самым глубоким почтением.

Ужин был устроен под великолепным навесом, наброшенным на высокие деревья; складки его были скреплены кисточками из тончайших жемчужных нитей. Пышность трапезы была бесподобна; убранство стола, поданные блюда и вина — все казалось необыкновенным; герцог выписал французских поваров и велел украсить столы на французский манер: можно было вообразить, что ты находишься в Версале. Дивная и таинственная музыка лилась будто с небес — герцогу пришла в голову мысль разместить музыкантов на самом верху высоких каштановых деревьев, покрытых листвой; оркестр находился достаточно близко, чтобы музыка была хорошо слышна, и достаточно далеко, чтобы не мешать гостям.

Де Асторга сам прислуживал их величествам, ужинавшим вдвоем за отдельным столом; в некотором отдалении было накрыто бесчисленное множество столов — за ними сидели дамы, а кавалеры обслуживали их. Угощение поражало изобилием; такого замечательного праздника никогда еще не устраивали в Испании.

После того как король и королева встали из-за стола и немного передохнули в другом павильоне, их провели на балкон, откуда они могли наблюдать фейерверк, не уступавший в великолепии всему предыдущему.

В два часа ночи герцог проводил короля и королеву до их кареты; вслед за ними отправились придворные, офицеры свиты, пажи и более двухсот лакеев в ливреях.

Едва королева уехала, как придверники в черной одежде и шляпах с перьями разошлись по залам, рощицам и садам и объявили тем, кто остался, что герцог приносит им нижайшие извинения, но праздник был дан в честь ее величества королевы и, поскольку ее величество королева уехала, никто не должен оставаться здесь после нее: веселье не может продолжаться. Таким образом оставшихся гостей вынудили уйти; в доме остались только герцог и его слуги, которых он позвал на галерею. Когда дворецкие заверили его, что удалили всех без исключения и никого нет ни на кухне, ни в комнатах для прислуги, герцог приказал им покинуть дворец и, что бы ни случилось, не возвращаться сюда, если только он не позовет их.

Один из дворецких заметил, что так можно лишиться многих вещей, не исключено, что их украдут, поэтому он ни за что не отвечает, коль скоро хозяин не разрешает им ничего уносить.

Герцог не желал слышать никаких возражений и заявил, что убирать во дворце не надо, все и так находится на своем месте. Увидев, что слуги не слишком торопятся покинуть дворец, он стал прогонять их, приказав на следующий день явиться к его управляющему за вознаграждением, но лишь при условии, что они сейчас немедленно уйдут; тот же, кто останется в последних рядах, не получит ничего.

Настаивать дальше не пришлось, в одну секунду слуги покинули дом; герцог смотрел, как поспешно они удалялись, и, когда последний уже исчезал из виду, велел швейцару, самому старому из них, закрыть двери и подойти для разговора; тот немедленно исполнил приказ.

— Нуньес, — сказал ему герцог, — при тебе родился мой отец, ты носил на руках и меня; я знаю, что ты верный слуга и что на тебя можно положиться; тебе, конечно, известно, что твой хозяин — преданный раб королевы, посвятивший ей свою жизнь, я живу только для того, чтобы служить ее величеству. Она согласилась почтить своим присутствием посвященный ей праздник, мне захотелось наполнить мой дом предметами, которых до нее не видела ни одна женщина — эти вещи были предназначены для нее одной, и потому то, что послужило королеве однажды, не может быть использовано после нее. Я решил все сжечь и сам подожгу дворец.

— Неужели такое возможно, ваша светлость? — ужаснувшись, воскликнул швейцар.

— Когда-то некий сеньор, влюбленный в королеву Испании, устроил для нее праздник и поджег свой дом, пока она находилась в нем: он надеялся, спасая королеву, заслужить право прижать ее к своей груди. На мой взгляд, в его поступке проявилось неуважение к королевской особе, и я не хотел бы уподобиться ему. О таком великом счастье я даже думать не смею, к тому же за него было заплачено слишком дорогой ценой: испугом королевы и насилием над ее волей.

— Ваша светлость, ваша светлость, не уничтожайте дворец ваших предков, умоляю вас на коленях!

— Сегодня этому дворцу была оказана высочайшая честь, о которой я мог только мечтать; такое уже не повторится; поэтому нет больше нужды в том, чтобы дворец существовал и впредь; ты уйдешь отсюда, как все остальные и оставишь ключи мне; затем уйду я, заперев двери так, чтобы никто не мог войти в дом и спасти его. Для меня будет величайшей радостью увидеть пламя костра, возгоревшегося в честь моей непорочной любви, моего прекрасного кумира! Пошли!

Под предлогом того, что для подготовки к празднику понадобятся все комнаты, герцог заранее распорядился убрать из дворца все, что принадлежало не ему, в том числе вещи слуг, и перевезти их в другой свой дом на другом краю города; он перевез также семейный архив, грамоты и драгоценности. Швейцару, таким образом, предстояло потерять не больше, чем другим. Он тщетно умолял герцога, уговаривая его не делать этого, но в конце концов вынужден был отдать ключи, которые тот требовал, а затем уйти, как ему было приказано.

Как только старик исчез, герцог взял в руки факел, поднес его к драпировкам и вскоре увидел языки пламени, зазмеившиеся к потолку; после этого он бросился в сад, поджег навес, столовое белье, ближайшие деревья, затем деревья во дворе, чтобы образовался барьер вокруг дома, который стоял особняком в огромном парке, уже охваченном огнем.

Довольный тем, что он сделал, герцог спокойно отошел, без сожаления бросив последний взгляд на жилище своих предков, на богатства, накопленные столькими поколениями, — вскоре от этой роскоши не должно было остаться ничего, кроме пепла. Заперев двери, де Асторга подбросил вверх ключи, чтобы они упали в центр пламени, еще неотличимого от фейерверка, затем обнажил шпагу и встал у входа, чтобы не допустить внутрь никого из желающих помочь ему справиться с огнем.

Вначале огонь лишь теплился под кронами деревьев и в комнатах, никак не разгораясь; в этот час вокруг все было тихо, жители квартала, где находился дворец герцога де Асторга, взбудораженные праздником, недавно уснули, и ущерб, нанесенный стихией, стал очевиден только тогда, когда было уже поздно что-либо спасать. Герцог именно на это и рассчитывал: он надеялся, что пожар не скоро заметят; тем не менее, вскоре с криками и воплями по поводу ужасной беды нахлынула толпа, надеявшаяся хоть что-нибудь спасти.

— Спасибо, добрые люди, — обратился главный мажордом к первым из прибежавших, — спасибо, но делать ничего не нужно. Я сам поджег свой дом и не хочу, чтобы гасили огонь, зажженный в ознаменование чести, которой был удостоен этот дворец. Возвращайтесь к себе и скажите тем, кто следует за вами: я стою здесь на страже и не допущу, чтобы кто-то вопреки моей воле переступил порог моего дома, к тому же помогать уже поздно.

Люди передавали друг другу эти странные слова, в конце концов достигшие ушей алькальдов и судейских, которых мгновенно подняла с постели ужасная новость о пожаре во дворце де Асторга. Никто из них не хотел в это верить; они с большим трудом пробивались сквозь толпу, отдавая приказы, и кто-то их исполнял. Наконец представители городских властей оказались перед герцогом и замерли, увидев, как он держится.

Даже услышав из его уст беспрекословный приговор, вынесенный им родному дому, они не могли в это поверить и попытались вмешаться, но герцог пригрозил им острием своей шпаги.

— Я защищаю свое добро, — сказал он, — и не потерплю насилия.

А в это время дом пылал; огонь разгорелся так сильно, что крыша обвалилась с ужасным грохотом, а пламя взвилось до облаков.

Тогда молодой сумасброд отошел в сторону и сказал алькальдам:

— Теперь входите, если желаете.

Они приказали проломить дверь, поскольку ключей не было, и оказались перед стеной огня, охватившего весь двор. Дальше проникнуть было невозможно: герцог принял для этого все необходимые меры.

За несколько минут пламя поглотило все.

Все сокровища, все роскошные вещи и картины, собранные с таким трудом и оплаченные такими деньгами, сгорели — от них не осталось и следа!

Это был поступок безумца, но возвышенного безумца, не правда ли? Если бы такой мужчина любил меня, признаюсь, мне бы стоило большого труда устоять перед ним.

Во Франции не позволили бы сжечь подобный дворец, даже если бы этого пожелал его владелец: поджигателя насильно оттащили бы в сторону, а затем вошли бы в дом без его согласия; но в Испании, да еще в те уже отдаленные времена, кто осмелился бы поднять руку на гранда или перечить ему?!

Так исчез навсегда великолепный дворец герцога де Асторга.

XXI

В тот же день по всему Мадриду разнеслась весть о столь блистательном проявлении галантности. Королева узнала об этом от Нады, который постарался не упустить случая удивить ее и с торжествующим видом сообщил ей о случившемся.

— Не может быть, Нада! Ты не бредишь? Как! Такой волшебный дворец, такое великолепие — всего этого больше не существует?! Он все сжег?!

— Да, сам все сжег, чтобы то, что было предназначено вашему величеству, никому уже не послужило.

— Не могу в это поверить и не поверю.

— Поверите, когда вся Испания будет повторять вам одно и то же, восхваляя эту бесподобную любовь.

— Благородный де Асторга!

— Как он любит вас, госпожа!

Королева задумалась и не ответила. Любовь герцога со всеми ее бесспорными проявлениями начинала трогать ее сердце. Она еще не разделяла этого чувства, но была счастлива, была горда тем, что внушила его. Королева в полной мере отдавала должное замечательному характеру герцога, его красоте, отваге, уму, блестящим достоинствам, не имеющим себе равных в Испании, а может быть, и во всей Европе.

Она поймала себя на этой мысли, совсем недалекой от греха:

— О! Если бы я могла любить его, если бы мне это было позволено!

Сожаление само по себе есть пятнышко на хрупком зеркале, что зовется женской добродетелью.

Вновь увидев герцога, Мария Луиза поневоле сильно покраснела. Она одарила его ангельской улыбкой и ничего не сказала о том, что он сделал: ей, разумеется, не хотелось хвалить его, но и упрекать этого человека у нее не хватило смелости.

Он стоял перед ней, как обычно, в почтительной позе и исполнял свои обязанности с той же простотой, с тем же добросердечием, как прежде, если только это новое выражение можно применить в подобном случае.

Король и королева-мать оценили поступок де Асторга не так, как Мария Луиза. Король довольно сухо заметил, что герцог соперничает в славе с тем, кто сжег храм в Эфесе.

— Вы нанесли себе большой ущерб, — добавила королева-мать.

— Я ничего не потерял, ваше величество; все, что находилось в моем доме, принадлежало вашим величествам с того часа, как вы почтили его своим присутствием, — произнес в ответ герцог.

— Значит, это мы потерпели ущерб, — сухо бросила вдовствующая королева, повернувшись к герцогу спиной.

Весь двор пришел в волнение, узнав о таком казавшемся немыслимым поступке. Придворные не осмеливались вслух высказываться; молодые сеньоры и дамы пребывали в бурном восторге; женщины преклонного возраста разделились на два лагеря: одни хвалили герцога, другие осуждали. Те, кто был поснисходительнее, вспоминали свою молодость. Герцогиня Медина-Сидония откровенно призналась, что, будь у нее в прежние времена поклонник, способный на такой подвиг, ему бы не пришлось напрасно вздыхать. Герцогиня де Терранова и ее свита вместе со старыми сеньорами на все лады гнусавили одно и то же:

— О, если бы ожил покойный герцог де Асторга, что сказал бы он, увидев, как гибнут в огне богатства, накопленные в его дворце со времен потопа!

Слово "потоп" казалось мне наиболее подходящим, когда речь заходила о дворце де Асторга.

Герцог не обращал внимания на разговоры и был прав. Чтобы завершить дело, он приказал впустить во дворец всех бедняков Мадрида и только им предоставил право рыться в развалинах, где осталось немало драгоценных камней, золота и серебра. Люди набросились на пепелище и передрались, несмотря на вмешательство слуг герцога, пытавшихся их успокоить. Пришлось послать за городской стражей, но в это время уже началось настоящее разграбление. Власти алькальдов и даже самого герцога де Асторга оказалось недостаточно, чтобы разнять дерущийся сброд: толпа держалась твердо и получила ту добычу, которую она жаждала.

Де Асторга потерял огромные деньги, бесценные сокровища. Не обезумел ли он? Возможно, но разве мы не безумны, когда влюблены? Любовь — лишь изредка сладкое безумие, но почти всегда — жестокая боль.

Любовь герцога к королеве, ради которой был совершен такой великий поступок, оказалась не только безумием, но и заразной болезнью. Молодые сеньоры начали завидовать положению герцога де Асторга, ставшего официальным поклонником королевы, при том, что никто не считал это постыдным, и они задумали подражать ему. Но для этого надо было обладать таким же характером и такими же большими достоинствами, иметь такие же заслуги. Не так-то легко играть с огнем и не обжечься: это самый трудный из фокусов, и он удается не всякому бродячему комедианту. Так легче ли справиться с любовью, самым жгучим из огней? Судите сами…

За всем этим последовала громкая история, о которой следует рассказать; она не так красива, как история бедного герцога де Асторга, но каждый делает то, на что он способен.

Итак, этот неподражаемый праздник состоялся, и гранды, готовые последовать примеру герцога, обратились к их величествам с извинениями, попросили отнестись снисходительно к тому, что они не подожгут свои дома, после того как король и королева покинут их. Гранды не настолько богаты, чтобы позволить себе роскошь отстраивать свои дома снова, да еще великолепнее прежнего, как сделал это де Асторга.

Подобная бережливость, проявленная заранее, вызывала безудержный хохот, и громче всех смеялся граф де Монтерей, сын маркиза де Иерро, посла их католических величеств в Риме. Его родительский дом, разоренный убытками и долгами, существовал лишь благодаря щедрости короля. Маркиз де Иерро просил отозвать его из Рима, а красивая милая жена маркиза, рыдая, на коленях умоляла короля удовлетворить эту просьбу, ссылаясь на то, что интересы семьи настоятельно требовали присутствия ее мужа в Мадриде.

Короче, граф де Монтерей никоим образом не мог повторить содеянное герцогом де Асторга; если бы он и сжег свой дворец, даже без мебели, ему пришлось бы ночевать на улице. Этот дом был едва ли не единственным его достоянием. Испанцы и итальянцы сохраняют свои дворцы даже тогда, когда у них нечего там поставить, кроме табурета.

И тем не менее граф был отважный и блестящий сеньор, внешне почти такой же привлекательный, как де Асторга, но не столь рыцарственный, как тот, и более склонный к удовольствиям. Он находил королеву необыкновенно красивой и, сравнивая ее с другими очаровательными дамами, утверждал, что ни одна из них даже приблизительно не может соперничать с ее величеством в красоте.

Друг и наперсник графа, герцог де Верагас был постарше него, богат, некрасив, довольно умен, но здравомыслием не отличался. Его снедало честолюбие, и при отсутствии необходимых талантов он никак не мог добиться высоких чинов, что выводило его из себя. Ему пришло в голову, что ступенькой к возвышению может стать для него дружба с Монтереем, обладающим красотой, самоуверенностью и склонностью к безрассудству.

Двор находился в это время в Прадо, куда он нередко наезжал, хотя здешний дворец был не слишком привлекателен: без водоемов, без зелени, без каких бы то ни было удовольствий, ибо приятного времяпрепровождения никто здесь ждать не мог. Однако их величества чаще всего посещали именно эту резиденцию. Когда королеву спрашивали, чем она желала бы развлечь себя, она отвечала:

— Я не знаю, спросите короля.

Однажды утром она прогуливалась верхом в сопровождении фрейлин и самых изысканных молодых сеньоров, среди которых особенно выделялся герцог де Асторга. Она невольно смотрела на него, стараясь отогнать от себя мысли, внушавшие ей страх, и именно поэтому решила отвести взгляд и обратила внимание на Монтерея, скакавшего позади главного мажордома.

— О! Какая красивая лошадь у графа де Монтерея и как хорошо он управляет ею, — произнесла королева.

Монтерей раздулся от гордости, казалось, он вот-вот задохнется: королева заметила его! А она долго смотрела на графа, чтобы не смотреть на другого, и заговорила с ним, чтобы не говорить с герцогом. По возвращении голова графа пошла кругом, особенно когда Верагас сказал ему:

— Монтерей, твоя судьба решена. Королева обратила на тебя внимание, во время прогулки она была занята только тобой; друг мой, ее величество становится всемогущей, она обретает огромную власть над душой короля и делается влиятельнее королевы-матери: инквизиторы и министры все ей прощают. Надо этим воспользоваться. Если ты сумеешь правильно повести себя, то очень скоро станешь ее фаворитом.

— Ты полагаешь?

— Уверен. Прислушивайся к моим советам и следуй им. Я знаю женщин и, хотя совсем некрасив, добился от них большего, чем многие красавцы. Королеву соблазнить не труднее, чем других.

— Королева! Королева! Мечтать обо мне?! Ей, такой красивой, молодой, и к тому же королеве!

— Королева женщина, и ей скучно. Речь идет о том, чтобы развлечь ее, поразить, развеселить. Это не так уж и трудно, вот увидишь.

— А герцог де Асторга, что нам делать с ним?

— Мы позволим ему вздыхать. Он вздыхает так, что камни источают слезы, а это не дело для умного человека в подобном случае.

— Королева заметно отличает его, и, кроме того, он так богат! Ему доступно все!

— С умом можно сделать значительно больше, чем с деньгами, не бойся самого себя. Ты красив, намного красивее герцога де Асторга, у тебя манеры благородного человека, ты умеешь показать себя в ее обществе и добьешься успеха. Мы начнем сегодня же.

Монтерей появился на вечерней службе в таком наряде, который заставил обернуться всех придворных дам: полукафтан, камзол, короткие панталоны из голубого атласа и голубая перевязь — цвет королевы, как известно, — шляпа с высокими перьями и россыпь бриллиантов, взятых напрокат у Верагаса, от всей души раскрывшего для него семейный ларец. (У самого Монтерея бриллиантов не было совсем.)

Королева не могла не заметить графа и спросила у герцогини де Альбукерке:

— Не собирается ли господин де Монтерей жениться сегодня? Он ослепителен!

— Видишь, — подхватил Верагас, стоявший так, чтобы все слышать, — это первый шаг, ты уже занимаешь ее мысли. Завтра, в другом костюме, поднимешься еще на одну ступеньку.

И действительно, на следующий день Монтерей появился весь в зеленой парче, расшитой серебром, усыпанный изумрудами и жемчугом. Придворные терялись в догадках, откуда взялась у него такая страсть к нарядам; некоторые дамы возгордились, полагая, что он делает это ради них, так как Монтерей нравился многим, и они были бы польщены, если бы очаровали его. Любовницы, по слухам, у него не было.

В течение нескольких дней граф менял туалеты один за другим; по возвращении в Мадрид он так усердствовал в щегольстве, что его ежедневное появление в новом наряде стало занимать весь двор и уже с утра начинались разговоры:

— Посмотрим, как будет одет Монтерей сегодня вечером!

Королеву это очень забавляло, и она добродушно сказала графу:

— Господин де Монтерей, вы придаете особое великолепие двору своим стремлением превзойти самого себя. Король и я очень признательны вам за это, не сомневайтесь.

Верагас был на верху блаженства; он одалживал другу деньги, драгоценности и платья, надеясь, что извлечет из всего этого пользу для себя. Маркиза де Иерро не понимала, что скрывается за столь неожиданной страстью к элегантности — молодые люди не предавали огласке то, на что они надеялись. Она лишь сказала Монтерею:

— Поскольку ты так обласкан при дворе, постарайся добиться, чтобы отозвали твоего отца, ведь неизвестно, как долго ты сможешь привлекать к себе внимание.

Монтерей об отце даже не думал: он был занят только собой и своими планами. Королева и шагу не могла ступить, чтобы он не оказался рядом; он ходил за ней как тень, насколько это позволено сеньорам, не принадлежащим к королевскому роду, ловил каждое ее слово, угадывая ее желания, и готов был перевернуть вверх дном всю Испанию, чтобы исполнить хоть одно из них.

Однажды он услышал от королевы, что она, прогуливаясь накануне у Мансанареса, увидела миленькую кубинскую собачку, за которую готова была бы заплатить сто пистолей.

— К несчастью, — добавила Мария Луиза, — я не знаю, кому она принадлежит и где ее теперь найти. Ее выгуливала старая служанка, чрезвычайно бережно обращавшаяся с ней. Король не пожелал остановить карету из-за такого пустяка и мне не удалось заполучить собачку.

Монтерей запомнил сказанное и тут же принялся за дело: бросил на поиски собачки слуг Верагаса, приказав приводить ему напоказ всех кубинских собачек, имеющихся в Мадриде, пока не обнаружится чудо природы, которое выводила на поводке старая служанка. Наконец в указанном квартале нашли подходящую собачку, вверенную заботам служанки каноника и обладающую приметными достоинствами. Взглянув на нее, граф тут же предложил служанке двадцать пистолей. Но та ответила, что не отдаст такое сокровище и за тысячу, что ее хозяин богат, не нуждается в деньгах и безумно любит эту собачку. Граф стал настаивать, но старушка резко отчитала его.

— Мне очень жаль, но королева видела эту собачку и хочет приобрести ее, вы не можете отказать королеве.

— Француженка хочет заполучить нашу собачку? Ничего не выйдет! Пусть отправляется за этим в свою страну.

И граф остался ни с чем. Но на следующий день ему предстояло увидеть иную картину.

Каноник вернулся домой, и служанка, конечно, рассказала ему, что произошло; он, разумеется, оказался совсем иного мнения по этому поводу. Спорили долго, но в итоге утром, когда королева проснулась, Луизон пришла сообщить ей, что каноник и старая женщина принесли в корзине с розовыми лентами самого прекрасного в мире песика; они хотели бы сами вручить его королеве, поскольку она оказала им честь, пожелав иметь эту собачку.

Обрадованная Мария Луиза набросила пеньюар, приняла каноника и даже его служанку, которая со слезами преподнесла ей песика. Королева признала в нем понравившуюся ей собачку, тысячу раз поблагодарила каноника и спросила, что она могла бы предложить ему взамен.

— Государыня, я каноник в Толедо, там я и живу, но мне не нравится этот город, я хотел бы получить должность в Мадриде и остаться здесь. Это моя мечта.

— Вы получите эту должность, я вам обещаю. А чего желает уважаемая госпожа Хасинта?

— О ваше величество, позаботьтесь о моей собачке и не позволяйте своим служанкам дотрагиваться до нее. Я отдаю ее вам с болью в сердце и не прошу вознаграждения. Если бы господин каноник послушался меня…

Королева вынесла из своей молельни красивый крестик из авантюрина и дала его Хасинте в качестве утешения. Та сначала отказывалась принять его, а потом согласилась.

Невозможно описать лицо Монтерея, когда он увидел собачку на коленях королевы. Ее величество рассказала всю историю и со смехом спросила у сеньоров, кто из них так удачно поохотился в интересах другого лица.

— Мне кажется, я догадываюсь, кому это удалось, — сказала она, улыбаясь. — Сеньора Хасинта утверждает, что этот человек очень красив, очень важен и очень щедр, и даже в десять часов утра блистательно одет. Кто он таков, легко узнать по описанию, но я не назову этого сеньора, уважая его тайну; назвать себя может только он сам. Тем не менее я ему очень благодарна за его желание оказать мне добрую услугу.

Само собой разумеется, что завистники стали подсмеиваться над Монтереем, и это не прекращалось до тех пор, пока он не пригрозил, что рассердится всерьез. Указ о дуэлях заставил шутников замолчать.

— Мы потерпели неудачу, — сказал Верагас, — так исправим положение.

Всем было известно, что королева обожала цветы. И вот каждое утро она стала получать изумительный букет. В первый день она отнесла этот знак внимания на счет герцога де Асторга, но он честно признался, что не посылал цветов и не осмелился бы сделать этого; после бала, закончившегося пожаром, герцог держался в тени, поскольку король и королева-мать ясно дали ему понять, насколько они не одобряют его стремление отличиться. Появление букета приписали кому-то другому, о Монтерее королева даже не подумала и, вполне естественно, ничего ему не сказала, но Верагас воспринял это молчание как хороший знак.

— Теперь нас с королевой связывает тайна — как верно мы поступили!

Монтерей не настолько был уверен в успехе; он не замечал, чтобы его выделяли, а узнать хоть немного больше об отношении к нему королевы ему как-то не удавалось — он говорил с ней лишь в присутствии короля или герцогини де Альбукерке. Друзья целую ночь придумывали способ прояснить создавшееся положение. Подкупить Наду! Это самое надежное средство, но привлечь карлика на свою сторону нелегко: он душой и телом предан герцогу де Асторга, и подобная откровенность могла принести больше вреда, чем пользы.

Среди испанских камеристок королевы была прекрасная как день девушка; в ее глазах светилась жажда комплиментов и набитых пистолями кошельков. Она получила должность при дворе при помощи своей крестной матери герцогини де Медина-Сели, не подозревавшей, что ее крестницу очень легко приручить. Ловкая и проницательная камеристка догадалась о любви и планах Монтерея, поняла, какие у него затруднения, и вбила себе в голову, что сможет услужить ему и подарить королеве любовника. Де Асторга с его затаенной страстью совсем не подходил для осуществления столь грандиозных замыслов, надо было найти что-нибудь более надежное и реальное. Монтерей показался камеристке самой достойной кандидатурой для той роли, которую она ему предназначала, и девушка начала кокетничать с ним, делая авансы и самому графу, и его другу Верагасу. Они не остались к ним равнодушными, и вскоре все трое прекрасно поладили между собой.

Прежде всего надо было обратить внимание королевы на страсть Монтерея, о которой она упорно не упоминала. Мерседес взяла эту заботу на себя. И в тот же вечер, помогая одевать королеву, она произнесла его имя, стала расхваливать графа, добавив, что он умирает от любви и это очень печально.

— И в кого же он влюблен? — без особого интереса спросила Мария Луиза.

— Он этого не говорит, ваше величество, но нетрудно догадаться. Из всех дам он не может завоевать только одну: она для него недоступна и даже не желает замечать этой любви.

Королева повернула голову и по-французски попросила Луизон подать ей украшение; в этот день все тем и кончилось.

Мерседес продолжала действовать в том же направлении; вскоре к ней подключились и другие камеристки, в том числе две француженки. Луизон знала, как относиться к чаяниям влюбленного, о которых уже заговорили открыто. Королева не требовала молчания и даже сказала по этому поводу несколько слов, давая понять, что вовсе не отвергает этого преклонения; она стала обращаться к Монтерею чаще, чем к другим сеньорам, и даже добилась возвращения маркиза де Иерро, о чем сама сообщила его сыну.

— Я очень рада, что могу удовлетворить ваше просьбу, — добавила она.

У Марии Луизы были свои причины вести себя так: сожженный дворец не шел из головы королевы-матери, она часто напоминала об этом королю и в конце концов так распалила его, что он стал ревновать королеву к герцогу де Асторга. Несколько раз король резко отозвался о нем, заметив, что он не отрывает глаз от королевы и что его напускная страсть довольно смешна.

— Если это будет продолжаться, он покинет твой двор, Луиза; рыцарская любовь, пусть так! Но французский король не потерпел бы ничего подобного и на этот раз был бы прав.

С той поры королева решила не смотреть на герцога де Асторга и обращать свои взоры в другую сторону; Монтерея она стала использовать в качестве ширмы, и только; что же касается самого графа, то он был слишком самоуверен, чтобы не заблуждаться на свой счет.

Он пришел в великий восторг и уже не сомневался в успехе — теперь он искал только удобного случая, чтобы упрочить свою власть над королевой. Время от времени король удалялся на несколько дней в Эскориал, королева же к таким поездкам никакого пристрастия не имела. Красивый монастырь не нравился ей ничуть. Что за радость без конца приближаться к лику смерти, да к тому же выслушивать пояснения, которыми сопровождал эти визиты Карл И.

Верагас, чье воображение постоянно занимал один и тот же предмет, внушил Мерседес — а ей только того и надо было, — что нужно найти способ спрятать графа в одной из комнат королевы и таким образом устроить его свидание с ней. Тогда дело пойдет быстрее и они будут вознаграждены за труды.

Выбор пал на время сиесты, которое королева днем никогда не использовала для отдыха. Обычно в этот час она оставалась одна: главная камеристка и другие дамы спали либо в одной из дальних комнат, либо в своих покоях. Мария Луиза писала в это время, твердо зная, что ее никто не потревожит. Нада отдыхал как и все: карлики — очень хрупкие существа, и они нуждаются в больших передышках.

Для Мерседес не было ничего проще, как провести Монтерея по той же маленькой лестнице, о которой я уже упоминала, и спрятать его в самой дальней комнате, куда никто не заходил, а затем, как только королева останется одна, предупредить его. Мерседес могли и не заподозрить — во время сиесты графу ничего не стоило без ее помощи войти в почти безлюдное помещение, которое ему было хорошо известно.

Так все и сделали. Господин де Монтерей, облачившись в самый сверкающий из своих камзолов и настроившись на самые страстные и пылкие признания, спрятался за портьерой, прикрывавшей вход в молельню Марии Луизы, и стал ждать сигнала.

Мерседес уходила от королевы последней и, удаляясь, подала Монтерею знак. Мария Луиза подсела к лаковому китайскому столику — подарку дофина, который она привезла с собой из Франции, и начала писать письмо своему дяде-королю, что делала часто.

Монтерей подождал с четверть часа — для большей уверенности, что им не помешают, — затем, с дрожью в сердце и останавливаясь на каждом шагу, пошел на цыпочках к королеве, хотя от страха готов был отказаться от своей затеи.

Королева услышала шаги, обернулась и увидела Монтерея; в первое мгновение она удивилась, затем рассердилась и встала, спросив его властным голосом, что он здесь делает и что ему нужно от нее.

— Увидеть вас и поговорить с вами, ваше величество, — ответил он, весь дрожа и падая на колени.

— И что же вам надо сказать мне, сударь?

— Ничего из того, что не было бы вам давно известно, госпожа, ибо мое почтение, моя страстная преданность все уже подсказали вам; но я бы умер, если бы не признался вашему величеству в том, что чувствую и отчего страдаю.

— Я вас не понимаю, сударь.

— Но, ваше величество, я думал… мне казалось…

— Так что же вам казалось?

— Что вы, ваше величество, знали… были тронуты…

— Повторяю, сударь, я вас не понимаю. И это все, что я могу сделать для вас!.. Уходите.

— Ваше величество…

— Уходите или я позову слуг!

— В этом нет необходимости, ваше величество, вы уже не одна, сам Господь посылает меня к вам, — перебил ее суровый голос.

На пороге молельни стоял дон Сульпиций; он часто приходил сюда, чтобы читать королеве священные книги, хотя в такой час это случалось редко.

Монтерей понял, что пропал, даже королева не могла бы теперь спасти его; но он утешил себя сладкой иллюзией, решив, что королева знала о присутствии духовника и отвергла мольбы влюбленного лишь по этой причине.

Склонив голову и стоя неподвижно, Монтерей ждал приговора.

— Вы заслуживаете смерти, граф, — продолжал Сульпиций.

— Знаю, ваше преподобие, и был бы горд умереть, искупая столь прекрасную вину.

— Существует закон, карающий смертной казнью наглеца, осмелившегося оскорбить королеву Испании. Вам это, конечно, известно.

— Отец мой, — воскликнула Мария Луиза, — у меня на родине людей не убивают за то, что они любят, и я не хочу, чтобы граф умер. Приказываю вам… нет, умоляю не сообщать о случившемся королю раньше меня, я сама должна рассказать ему, что произошло, и получить от него ручательство правосудия, на которое могу рассчитывать. Он не откажет мне в этом.

Монах бросил свой проницательный суровый взгляд на королеву, затем на молодого человека и опять на королеву: казалось, он хотел прочитать их мысли и не торопился отвечать. Может быть, ему в голову пришла та же мысль, что и Монтерею, может быть, теперь он не рад был, что так рано появился. Тем не менее надо было что-то решать: королева ждала, ждал и Монтерей, бледный, смущенный, но решительный.

— Ваше величество повелевает, а я повинуюсь, — сказал наконец духовник, поклонившись королеве. — Каковы будут ваши приказания?

Как далеко было его смирение — чисто внешнее, конечно, — от надменности первых дней и как ловко умела инквизиция, эта страшная сила, надевать любые маски! В настоящий период с королевой надо было обращаться осторожно, чтобы через нее влиять на короля, которому была уготована лишь видимость власти; эту власть еще предстояло вырвать из его немощной руки; дон Сульпиций слишком хорошо знал это, он не забыл о наставлениях своего начальства.

— Преподобный отец, выведите господина де Монтерея через ваш вход в молельню; пусть он ждет у себя наших, короля и моих, приказаний, и с этой минуты пусть не показывается мне на глаза.

— Повинуюсь, ваше величество, — ответил граф, низко поклонившись.

Монах вышел первым, сделав знак Монтерею следовать за ним; перед тем как удалиться, граф обернулся.

— Простите ли вы меня, ваше величество? — прошептал он. — Неужели я уйду, унося с собой бремя вашего гнева и презрения?

— Следуйте за отцом Сульпицием, сударь, — крайне высокомерно ответила королева, — и молитесь Богу не о том, чтобы я помнила, а о том, чтобы забыла.

И она ушла в свою спальню, чтобы не дать ему повода задерживаться дольше.

На следующий день возвратился король; Мария Луиза поговорила с ним в тот же вечер и, не рассказывая в подробностях о том, что произошло в ее покоях, заявила о своем недовольстве, вызванном некоторыми высказываниями г-на де Монтерея в беседе с герцогом де Верагасом; она потребовала, чтобы оба были удалены от двора и даже из Мадрида. Король потребовал разъяснений, но Мария Луиза с чисто женской изворотливостью сделала упор на наказании, которое следовало применить. Король стал задавать вопросы придворным, но никто не сообщил ничего больше, духовник тоже оставался нем, как предписывал ему его сан и собственная воля.

— Пусть ваше желание будет исполнено, моя королева, я не возражаю.

Приказания были отданы, и волшебные грезы герцога де Верагаса рассеялись как дым под порывами ветра. Его отослали в родовое имение, и там у него нашлось время поразмыслить о случившемся.

Господин де Монтерей не имел земельных владений, но его дядя был архиепископом в Гранаде. Графа отправили к нему. Монтерей в течение нескольких месяцев жил там довольно спокойно, каждое утро ожидая, что его призовут обратно, и теша себя иллюзиями в просторных залах Альгамбры, где он проводил и ночи и дни. Его воображение так разыгрывалось, что он в конце концов совсем потерял разум.

Его печальное и тихое безумие вызывало жалость; он говорил только о королеве, ждал, звал ее, разговаривал с ней, будто она находилась рядом, и, казалось, слушал ее ответы. Он произносил самые грустные и трогательные слова. Видеть все это без слез было невозможно. И когда королеве сообщили о болезни графа и она узнала, что его безумие неизлечимо и все произошло из-за нее, бедняжка заплакала от всего сердца, горько раскаиваясь, что подала графу повод для надежд, а он заплатил за них такой дорогой ценой. Вылечить Монтерея ничто не могло; он умер в глубокой старости, до конца дней лелея все те же надежды на любовь королевы и не понимая, какие события происходят вокруг; он умер на руках единственного слуги, оставшегося у него после разорения родового гнезда.

Часть вторая

I

Прошли годы, и внешне мало что изменилось при дворе Испании. Мы вновь увидим королеву в конце 1788 года: она все так же красива, возможно даже еще красивее, но печальна, несчастна и страдает от дворцовых интриг всякого рода. Детей у нее не появилось. Здоровье же короля ухудшалось с каждым днем. Его разум, подверженный временным помутнениям, позволял заподозрить какое-то врожденное заболевание у этого еще столь молодого, но уже столь одряхлевшего монарха. Все врачи Европы, осматривавшие короля, уверяли, что он может иметь детей, и бесплодие поставили в вину королеве. После этого всякая снисходительность, всякий интерес к ней пропали в душе королевы-матери и министров: Мария Луиза не оправдала их надежд. Даже в малой степени не использовав своего влияния на короля, чтобы направить его в ту сторону, куда они хотели подтолкнуть его, королева употребляла свою власть над супругом совсем по-иному: она постепенно отучала его от чрезмерно суровых суждений, пыталась внушить ему иные взгляды на религию и политику, — одним словом, стремилась повернуть его лицом к Франции. Такое вскоре не осталось незамеченным, и с этого времени — не будем утаивать от себя — она была обречена.

Если король умрет, не имея наследников, кому оставит он свою корону? Кому будет принадлежать это драгоценное украшение? Австрийский дом ни за что не хотел упустить его, да и Людовик XIV не отказывался от прав на испанскую корону, принадлежавших дофину по линии его матери, королевы Марии Терезы, и бабки, королевы Анны.

Взгляды всей Европы были устремлены на мадридский двор, где жила и страдала молодая королева. Ее сердце уже не сопротивлялось тяге, которую она испытывала к герцогу де Асторга; Мария Луиза любила его, но это чувство было таким же благородным и чистым, как и любовь герцога к ней. Сознавая свой долг королевы и супруги, она следила за каждым своим взглядом, за каждым словом. Герцог, возможно, догадывался, что любим, но, разумеется, королева ни словом, ни жестом не давала ему повода увериться в этом.

Он занимал все ту же должность, и положение его не изменилось. Чрезвычайно тщательно выполняя свои обязанности, видя королеву каждый день и в любую минуту, он удовлетворялся этим счастьем и не позволял себе мечтать о другом. Ни уговоры родных, ни даже приказы короля не заставили его жениться. Его роду не суждено было увянуть, поскольку двоюродные братья де Асторга носили ту же фамилию, и никакого другого долга по отношению к будущему он не признавал за собой. Однажды даже сама королева, наверное с болью в душе, сказала ему:

— Герцог де Асторга, король желает, чтобы вы женились, и я тоже прошу вас об этом.

— Моя жизнь принадлежит вам, ваше величество, и вашему супругу-королю; но мое сердце, мое счастье — мне одному, и я ими распоряжаюсь сам. Соизвольте простить меня.

С тех пор она больше не заговаривала с ним о женитьбе и, вероятно, не очень хотела затрагивать эту тему.

В Мадриде есть церковь, знаменитая тем, что туда стекаются паломники; король и королева иногда посещают ее с большой торжественностью, чтобы или исполнить долг милосердия, или обратиться к Всевышнему с какой-нибудь мольбой, принеся торжественные обеты. Это церковь Богоматери Аточской.

Сейчас, когда мы вновь встречаемся с Марией Луизой, она готовится к одному из таких благочестивых визитов в обществе короля: его убедили, что девятидневное моление о ниспослании ему наследника короны произведет хорошее впечатление в народе. Он и не подумал отказываться. Его непросвещенная набожность согласовывалась со всеми подобными обрядами.

Королева присоединилась к королю, ни на что не надеясь; она не могла поверить в чудо, а, по ее убеждению, только чудо способно было избавить их союз от бесплодия. Мария Луиза пребывала в глубокой печали; ничто не могло развеселить ее; она жила однообразно, уныло; единственными радостными часами в ее жизни было то время одиночества, когда она думала о Франции и о человеке, заполнившем ее сердце, вопреки всем ее усилиям изгнать его оттуда.

Она молилась всей душой, просила Бога спасти ее от самой себя, не лишать Небесного покровительства и придать силы, ибо испытания, выпавшие на ее долю, велики и тяжелы.

В тот день, когда она отправилась в церковь Богоматери Аточской, герцогиня де Альбукерке, по-прежнему служившая у нее главной камеристкой, сказала, войдя к ней в комнату:

— Ваше величество, вы будете очень довольны! К нам приехала знаменитая француженка, которую вы, без сомнения, встречали при дворе: графиня Суасонская.

— О! — воскликнула королева. — Конечно, я ее знаю, хотя и очень мало: она совсем не бывала в Пале-Рояле, поскольку Мадам не любила ее. Мне кажется, однако, что она была одной из подруг моей матери. Мадам обвиняла ее в великих грехах и даже преступлениях; надеюсь, она ошибалась. Что же графиня собирается делать здесь?

— Она хочет повидать свою сестру, супругу коннетабля, покинувшую монастырь после смерти мужа и быстро утратившую религиозное призвание.

— Будет ли она принята при дворе? Ее изгнали из Франции в тот самый год, когда я прибыла сюда, из-за истории с ядами и процесса по делу Лавуазен.

— Графиню признали невиновной, и если она не возвращается во Францию, то причина этого — в успехах ее досточтимого сына, принца Евгения, ставшего смертельным врагом короля, вашего дяди, как это хорошо известно вашему величеству.

— Значит, мы увидим графиню Суасонскую. Не знаю почему, но я не расположена к ней; может быть, это несправедливое предубеждение, но я все время вспоминаю советы Мадам, которая, услышав, как произносят имя графини, повторяла, что следует всеми способами избегать ее.

Обряд богослужения длился долго и был очень красив; король, сложив руки, стоял на коленях более часа, шептал "Pater noster"[25] и повторял на латыни слова молитвы, не понимая их. Королева молилась по-французски, от всего сердца. В ту минуту, когда Мария Луиза с большой торжественностью и, по обычаю, в сопровождении священнослужителей выходила из церкви, она прошла мимо довольно высокой женщины величественного вида: у нее были чудесные глаза, надменное выражение лица, почти седые волосы и великолепные зубы; одета она была в платье черного цвета, с большой вдовьей вуалью.

Эта женщина, оказавшаяся на пути королевы и, видимо, желавшая привлечь к себе ее внимание, низко поклонилась ей, но совершено не так, как это делали те придворные, что окружали ее. Королева заметила женщину, вздрогнула и не смогла побороть неприятное чувство, возникшее у нее, когда ее юбки случайно задели незнакомку. Ей показалось, что она уже видела ее, хотя и очень давно.

Дама поклонилась и королю, но с таким видом, будто имела право на благосклонное отношение к себе. Когда все расселись по каретам, герцогиня де Альбукерке спросила Марию Луизу, узнала ли она графиню Суасонскую.

— Так значит это была она?

— Да, ваше величество.

— Она сильно изменилась, мне кажется.

— На ее долю выпало много страданий, сударыня, невозможно пережить такие унижения, не почувствовав себя смертельно задетой.

— Она мне не нравится, — сказал король.

— Ваши величества примут ее? Она добивалась этой чести, и господин граф фон Мансфельд, посол Австрии, очень настаивает, чтобы ей не было отказано.

— Конечно, мы примем ее, ведь она мать принца Евгения; графиня обычно живет в Брюсселе, и я не слышал, чтобы там она причиняла кому-либо беспокойство. К тому же она благородная и достойная дама, но это не мешает мне сказать еще раз: она мне очень не нравится.

— Потому что она наполовину француженка, — заметил Нада. — Мне кажется, графиня уже искупила эту вину и даже принц Евгений готов ее простить.

— Что ж, мы примем эту даму, и королева будет очень рада этой встрече. Они поговорят на своей проклятой тарабарщине и вместе вспомнят об общих друзьях и прежних праздниках.

Королева уже давно перестала возражать на подобные речи, ограничиваясь тем, что выслушивала их.

На следующий день графиня Суасонская прислала узнать, каковы будут приказания их величеств и когда они соизволят допустить ее к целованию рук. Она собирается прибыть во дворец в сопровождении графа фон Мансфельда, который непременно желал сам представить их милостивым величествам одну из ближайших подруг своего повелителя.

Король ответил, что примет ее утром, а королева — до или после него, затем они вместе встретятся с ней.

— Госпожа графиня будет принята в наших покоях тогда, когда сама пожелает туда прийти, — добавил Карл И, — мы не можем оказать менее достойный прием женщине, являющейся подругой прославленного главы нашего рода.

Мария Луиза была одновременно и довольна, и рассержена: слишком уж редко удавалось ей поговорить о Франции так, как она того хотела! Однако графиня Суасонская была не той особой, которую она выбрала бы в собеседницы, чтобы вместе с ней вспоминать родину и близких. Даже супруга коннетабля, обладавшая большими достоинствами, не пробудила в ее душе доброжелательных чувств: королева боялась этих Манчини.

За час до назначенной графине аудиенции король вошел к королеве; он был довольно бледен, за ним шел Нада с искаженным лицом. Карлики живут мало, их физическая природа отличается от нашей, и они рано стареют. Ромулу и Наде, по всей видимости, не суждено было прожить обычный человеческий век. Они уже покрывались морщинами и быстро сгорали, особенно Ромул, выглядевший более старым и безобразным.

Встревоженное и побледневшее личико Нады поразило королеву, и она тут же спросила, что с ним.

— Глупая выходка Ромула, как обычно, — ответил за него король. — Но речь не об этом, моя королева. Я пришел предупредить тебя, что мы не станем принимать графиню Суасонскую.

— Но почему?

— Совет противится этому: иностранные принцы не обладают никакими привилегиями в Испании, а графиня попытается выдвинуть притязания, недопустимые для нас, из-за чего могут возникнуть осложнения. Лучше уж не принимать ее вовсе.

Королева использовала все свое влияние на умонастроение мужа, чтобы заставить его порвать с лигой, сложившейся против Франции; время от времени ей удавалось обуздать этот дух вражды, и она надеялась, что победит в борьбе со злонамеренными советчиками, главным из которых был граф фон Мансфельд; вот почему она не смогла скрыть своей радости, убедившись, что его влияние на короля пошатнулось и подопечной графа фон Мансфельда придется жить вдали от двора.

Однако причина такого решения, названная Карлом II, не имела ничего общего с истиной, это был всего лишь предлог.

В течение нескольких месяцев король получал послания без подписи, в которых неизменно сообщалось о том, что королеву хотят отравить. Он не придавал им значения, полагая, что подобные лживые и клеветнические домыслы придумывают с целью посеять рознь во дворце и бросить тень на невиновных. В то утро Нада, как обычно, вышел из дворца, собираясь обойти бедняков, которых королева взяла под свое покровительство, оказывая им через него ту или иную помощь, и повстречался со старой француженкой, явно подстерегавшей его: этой женщине ему неоднократно приходилось вручать воспомоществование. Старуха приблизилась так быстро, как позволяла ей ее немощь:

— Хвала Господу, что он посылает мне тебя, мой добрый малыш и покровитель! Сегодня я хочу отплатить добром тебе и твоей хозяйке за все, что вы сделали для меня. Вот письмо к королю Испании, передай его ему немедля, ты ведь можешь попасть к нему, когда захочешь, а время не ждет. Я не знаю, о чем это письмо. Оно было доверено мне незнакомкой; передавая его вместе с пистолем за услугу, она только и успела сказать:

"Жизнь королевы теперь в твоих руках, добрая женщина; нужно, чтобы король получил это письмо как можно скорее, я повторяю: немедленно; может, и сейчас уже слишком поздно".

Карлик не стал тратить время на расспросы — он знал, где найти старуху, и поэтому быстро поднялся в спальню короля; увидев, что, кроме его величества и главного королевского мажордома, в комнате никого нет, он рассказал о том, что произошло несколько минут назад. Король взял письмо, проявив больше нетерпения, чем осторожности, и прочел следующее:

"Государь!

Человек, который пишет эти строки, Ваш скромный друг и преданный слуга; в эту минуту он открывает Вам тайну у которая может стоить ему жизни, но он не может позволить, чтобы свершилось ужасное преступление, и намерен попытаться помешать этому.

Сегодня Ваше Величество собирается принять женщину, которая отравила своего мужа, отравила мать Ее Величества королевы и приехала в Испанию лишь с одной целью — сделать так, чтобы та же участь постигла и самое королеву. Если эта женщина переступит порог дворца у Ваша августейшая супруга обречена. Можете мне верить, я это знаю, ибо видел яд в руках тех, кто собирается им воспользоваться.

Да простит меня Ваше Величество, но прошу Вас не разыскивать меня, если Вы не хотите сотворить мне врагов, слишком могущественных для такого незаметного существа, как я, врагов, которые заставят меня искупать мою несдержанность и обрекут на смерть в застенках. Самое главное: это письмо не должны прочесть те, кто Вас окружает и служит Вам с виду особенно усердно. Верный карлик и герцог де Асторга — единственные преданные друзья несчастной принцессы, которая приговорена к смерти и которой суждено умереть, ведь я не всегда смогу оказаться рядом, чтобы предостеречь Вас".

Письмо не было подписано, но его стиль внушал доверие. Похождения г-жи де Суасон были известны всей Европе. Ее отъезд из Франции, способ изгнания, к которому прибег Людовик XIV, чтобы спасти ее от вполне вероятной смертной казни, не оставляли никакого сомнения в отношении вполне правдоподобного обвинения. Король, не колеблясь, принял решение: он любил королеву, и даже мысль о возможности ее потерять приводила его в отчаяние.

— Эта женщина не войдет сюда, — сказал он, — а что касается королевы, я сумею ее спасти, вопреки всем их замыслам, я попрошу ее не есть и не пить ничего, пока сам не попробую поданную ей еду; они ведь не хотят моей смерти и, когда узнают о такой предосторожности, задумаются не раз, прежде чем совершить злодеяние.

Предлог, чтобы не принимать г-жу де Суасон, был найден так быстро потому, что тем же утром вопрос о ее предстоящем визите обсуждали на совете. Король, не теряя времени, сообщил о своем решении графу фон Мансфельду, после чего, как мы уже видели, направился к королеве.

Карл II полагал, что с этим делом покончено и опасность миновала. На следующий день, в ту минуту, когда он после утренней мессы собирался вместе с королевой отправиться в монастырь урсулинок, пришел граф фон Мансфельд; несмотря на отказ короля принять его, он продолжал требовать встречи с таким упорством, что мягкий по натуре монарх не нашел в себе сил настоять на своем.

Войдя, граф спросил короля чуть ли не с угрозой, прорывавшейся сквозь бесконечные знаки уважения, какова причина оскорбления, которое было нанесено особе, рекомендованной его повелителем, и почему графиня Суасонская не удостоилась чести приветствовать их величества, как они обещали.

В свое оправдание король привел вышеупомянутый довод; граф не перебивал его, но затем ответил, что при всем желании не может поверить в подобную сказку. Это была такая неслыханная дерзость, что Карл II сначала даже не понял посла. Он воспринял слово "сказка" как простое отрицание, а не уличение во лжи. Граф не успокаивался, заявив, что знает, каковы истинные причины отказа, и что на этом дело не кончится, он расценивает знак неуважения со стороны короля как разрыв отношений между государствами.

— Так мне приказано сообщить вам, — добавил граф.

— Что ж, сударь, будем воевать! — заявил король с решительностью, какой за ним никогда еще не наблюдалось. — Объявленная война чаще всего менее опасна, чем предательство.

— Что это значит, государь? — воскликнул порывистый немец, чья национальная и дипломатическая невозмутимость сменилась неудержимой заносчивостью. — Следует ли понимать ваши слова буквально?

16-3982

— Господин посол, в своем доме повелеваю все же я и поэтому буду принимать в нем того, кого захочу; я не потерплю, чтобы кто-то устанавливал здесь свои порядки. Клянусь в этом и прошу вас запомнить мои слова.

Граф не верил своим ушам, он не догадывался, в чем причина такой смелости, и все еще искал ответа на этот вопрос, тогда как король продолжал:

— Госпожа графиня Суасонская может остаться в Мадриде или поселиться в Испании там, где ей угодно, я нисколько не возражаю; но принимать ее я не стану, и главное — она не увидит королеву. О причинах, заставивших меня так поступить, я дам отчет непосредственно императору. А теперь, сударь, оставьте меня и не врывайтесь больше в дверь моего кабинета по таким поводам.

Послу пришлось уйти, но в какой ярости! И разумеется, именно королева оказалась виновной в том, о чем она даже не подозревала! Нареканий на нее становилось все больше. В отличие от посла, г-жа де Суасон не поддавалась унынию.

— Не беспокойтесь, — сказала она графу, — я беру все на себя и через неделю стану распоряжаться при мадридском дворе не хуже короля.

— Но каким образом?..

— Это моя тайна, только не мешайте, господин граф. Положитесь на меня.

Госпожа де Суасон была искушена в интригах, и граф фон Мансфельд позволил ей делать то, что она задумала.

На следующий день королева получила письмо такого содержания:

"Ваше высочество!

В человеческой жизни наступает возраст, когда живешь только прошлым, особенно если это прошлое было прекрасным, а настоящее уныло. Я покинула Францию, став жертвой клеветы, потеряла всех своих друзей, с которыми могла бы вспоминать о прошлом. Я приехала в Испанию только для того, чтобы увидеть Вас, Ваше Величество, дочь великой принцессы, рядом с которой прошла моя молодость: она удостоила меня своей дружбы, и я, увы. видела, как она умирает! Незадолго до своей смерти Ваша матушка вручила мне одну вещь на хранение; эта вещь и теперь у меня, но передать ее я могу только Вам. Мне известна дочерняя преданность Вашего Величества, и я убеждена, что Ваше сердце, столь напоминающее сердце Вашей достославной матушки, с радостью примет это последнее свидетельство ее материнской заботы.

Умоляю Ваше Величество не воздвигать между нами преграду пустого этикета; я не притязаю ни на какие почести, мне они не нужны, и не хочу появляться при дворе; малая лестница для горничных — лучшая дорожка к дружбе, если Ваше Величество позволит употребить это слово.

Моя семья обязана всем Вашему славному роду, мой дядя был самым преданным его слугой; признательность и верность диктуют мне необходимость броситься к Вашим ногам. Жду Ваших приказаний и сочту одним из прекраснейших в моей жизни тот миг, когда мне будет позволено предстать перед Вами, чтобы выразить Вам мое величайшее почтение.

Графиня Суасонская".

Прочитав письмо, Мария Луиза почувствовала, что все ее предубеждения рассеялись. К ней обращались от имени ее матери, к тому же графиня была несчастна и, возможно, оклеветана. Подозрений Мадам при французском дворе не избежал никто, она ведь не любила французов. В том, кто не был немцем, она не видела никаких достоинств. С особой неприязнью Мадам относилась к женщинам, уличенным в кокетстве, и главное — в кокетстве с королем. Графиня Суасонская была из их числа. Королева считала, что к людям надо проявлять снисходительность, и прежде всего к тем из них, кто страдал. Вместе с тем у нее будет возможность — а она так долго была лишена ее! — поговорить о Франции, о придворной жизни с женщиной, игравшей в ней немалую роль.

Поразмыслив как следует, королева в конце концов решила упросить короля, чтобы он разрешил ей принять графиню. У него больше не было повода для отказа, поскольку г-жа де Суасон была готова довольствоваться обществом частных лиц. И разве Мария Луиза не знала способа добиться от короля всего, что ей было угодно? Теперь, после того как королева-мать оставила двор, разве жена не стала главной привязанностью государя? Мария Луиза дала себе клятву, что сначала сделает только попытку уговорить его, а потом все же настоит на своем, и стоило ей увидеть мужа, как она стала осаждать его этой просьбой.

К величайшему своему удивлению, она обнаружила, что супруг совершенно не поддается ее уговорам и резко настроен против ее столь горячо выраженного желания. Король отказал ей наотрез и даже потребовал, чтобы она не обращалась к нему по этому поводу, поскольку он уже выразил свою волю, и бесповоротно. Но еще больше поразило королеву то, что Нада, обычно так жаждавший угодить своей повелительнице, всеми силами уговаривал ее отказаться от столь естественного намерения.

— И ты, Нала, вздумал мешать мне?

— О госпожа моя, о госпожа, если бы король удовлетворил вашу просьбу, я бы бросился к его ногам, умоляя, чтобы он не делал этого.

— Но в чем опасность, чем я рискую, принимая у себя графиню Суасонскую? Не явится же она сюда с целым арсеналом? Разве не заметят ее пистолетов, пушек и кинжалов? К тому же, разве я буду принимать ее наедине? Неужели не найдется никого, кто защитит меня?

— Помимо кинжала, есть и другое оружие, госпожа.

— Яд! Неужели вы боитесь, что она отравит меня? Так заприте двери в кухонные помещения, не позволяйте ей заходить туда. Не думаете ли вы, что, рассказывая мне о моей матери и передавая вещь, которую та отдала ей на хранение, графиня собирается убить меня?

— Госпожа Генриетта умерла после обеда, не так ли, госпожа?

— Нала, Нала, ты злой пророк, вестник несчастья. Ты и вбил в голову короля эти бредовые страхи. Государь, прошу вас, не верьте ему. Какие глупости! Отравить меня, королеву! Зачем? Мне раз двадцать присылали письма с угрозами, но я и читать не стала эти дурацкие послания!

Королева более часа уговаривала Карла И, и он, после долгого сопротивления, сдался, поставив, однако, непременное условие, чтобы она ничего не пила и не ела, прежде чем он сам не пригубит поданное ей.

— О ваше величество! — воскликнул Нала. — Это ненадежное средство: у меня на родине могут отравить при помощи перчаток, благовоний и тысячами других способов; вы недостаточно защищены, королеву нельзя оставлять ни на минуту, разрешите хотя бы мне все время находиться при ней!

Мария Луиза была тронута преданностью бедного карлика, она позволила ему быть рядом, когда появится графиня, и не покидать ее, несмотря на присутствие короля. Нала поклялся, что глаз не спустит с г-жи де Суасон и при нем эта дама не прикоснется ни к одной вещи, принадлежащей королеве.

— Иначе я убью ее! — добавил он, взмахнув своей сабелькой.

Король рассмеялся, а королева почувствовала, что готова заплакать: она теперь была не слишком избалована участием!

Графиня Суасонская явилась на следующий день; она была уже немолода и, хотя никогда не отличалась красотой, обладала необыкновенной привлекательностью, что позволило ей в свое время иметь огромное число любовников. Она была высокая, худощавая, с черными глазами и смуглой кожей; во взгляде ее пылал затаенный огонь, подобный молнии, скрытой тучей. Ее плечи и руки не утратили красоты, и она намеренно обнажала их; она была умна и необычайной хитростью и остроумием очень напоминала своего брата, герцога Неверского. Но, в отличие от него, графиня умела вести себя и плести интриги, чего не хватало остальным Манчини. По натуре страстная, но не до такого безумия, как г-жа Колонна или г-жа Мазарини, она, подобно им, была склонна к авантюризму; наверное, поэтому жизнь всех этих племянниц кардинала не сравнима ни с какой другой.

Графиня вошла безо всякого смущения, вела себя с великолепной сдержанностью, не выказывая ни радости, ни робости; казалось, она находится во дворце Суасон в роли хозяйки и имеет все основания держаться на равных с любыми коронованными особами. Король и королева принимали ее в присутствии главной камеристки, герцога де Асторга и всех приближенных королевы; из свиты короля здесь находился только его главный мажордом. Нада в самом роскошном своем наряде стоял рядом с хозяйкой, а Ромул, как любимая собачонка, лежал у ног своего хозяина.

— Наконец-то, ваше величество, мне позволено выразить вам мое почтение и доказать искреннюю преданность.

Она поцеловала руку королевы и готова была встать на колени, но Мария Луиза удержала ее от этого жеста.

— Я рада, действительно рада видеть вас, сударыня, — ответила королева, — не сомневайтесь!

Госпожа де Суасон смерила ее почтительным, но преисполненным достоинства взглядом и продолжила растроганным голосом:

— Вы необычайно красивы, ваше величество! Даже красивее госпожи Генриетты, которую я так любила, и, так же как она, вы очаровательны!

По-видимому, так оно и было, но из тех, кто знал мать Марии Луизы, только графиня произнесла это вслух.

Госпожа де Суасон знала, что такое двор, и ее нелегко было смутить, поэтому она сделала вид, что не замечает холодности Карла II. Направив разговор в нужное ей русло, затронув темы, которые особенно волновали короля, она в считанные минуты сумела овладеть его вниманием; ее речи звучали убедительно, предубеждение слушателей исчезло, и все присутствующие были очарованы, за исключением Нады и герцога де Асторга, разумеется.

Герцогу показалось, что он заметил неприметный знак, которым, как сообщники, обменялись графиня и отец Сульпиций; потому ли, что один из них перехватил его взгляд или по какой-то другой причине, но ничего подобного больше не повторилось.

Аудиенция длилась довольно долго и затянулась бы и дольше, если бы не наступил обеденный час. Король предложил г-же де Суасон еще раз посетить королевские покои и даже выразил определенное сожаление по поводу того, что не может принять ее при дворе.

— О государь, стоит ли говорить об этом, я слишком счастлива, что получила возможность увидеть ваши величества здесь, избежав официальной церемонии и тягот этикета. Простите, что я говорю так, но испанский двор славится своей строгостью и неукоснительным соблюдением придворных устоев. А я отвыкла от высшего общества и официальных приемов, мне было бы там не по себе.

— Однако, сударыня, если верить слухам, герцог Пармский держал блестящий двор в Брюсселе и вы были его королевой.

Графиня не смогла сдержать улыбку:

— В моем возрасте, ваше величество, королевой можно считаться только тогда, когда носишь корону. Действительно, герцог Пармский проявил некоторую благосклонность к изгнаннице, но все стальное — не более чем выдумка, которую с удовольствием использовали против меня, как будто старая женщина могла соблазнить могущественного повелителя.

Тем не менее это было правдой: герцог Пармский, правитель Нидерландов, сильно увлекся ею, и г-жа де Суасон, как и подобало Манчини, не оттолкнула его.

Когда графиня ушла, Карл II сказал королеве:

— Ты была права, Мария Луиза, ее оклеветали. Мне не кажется, что графиня Суасонская была способна совершить преступления, в которых ее обвиняют, я в это никоим образом не верю. Однако никогда нельзя забывать о предостережениях, помни о данном мне обещании и остерегайся ее пилюль: графиня была слишком близка к Лавуазен.

Королева рассмеялась: кроме неприязни, навеянной детством, она не испытывала никаких враждебных чувств к представительнице рода Манчини, и эта неприязнь окончательно исчезла благодаря хитрости и ловкости изворотливой женщины.

Графиня и в самом деле передала королеве портрет г-жи Генриетты и несколько довольно важных писем принцессы к графу де Гишу и маркизу де Варду; оба они, если верить старым придворным, в какой-то мере пользовались ее расположением. Госпожа де Суасон, чья страсть к маркизу де Варду была всем известна, так и не простила знаков внимания и предупредительности этого сеньора по отношению к сопернице. Отсюда — бесчисленные интриги, которые не имеют отношения к моему рассказу, отсюда — и ужасная, преждевременная смерть Мадам.

Королева знала обо всем этом очень мало. В юном возрасте она не могла сама разобраться в том, что тогда происходило, и никто не взял на себя труд рассказать ей, как все случилось, кроме второй Мадам, а та, как мы убедились, посеяла в душе Марии Луизы большие сомнения на этот счет.

Графиня Суасонская обещала прийти вскоре снова, и было решено принять ее благосклонно.

II

И действительно, г-жа де Суасон не заставила долго себя ждать. Король находился в Эскориале. Графиня испросила разрешения навестить королеву, и Мария Луиза, не задумываясь, велела передать, что ждет ее; Нада занял свой пост, к большому неудовольствию графини, надеявшейся поговорить с королевой наедине и завоевать ее доверие; г-жа де Суасон попыталась избавиться от карлика, прибегнув сначала к похвалам, затем к насмешкам.

Королеву это только рассмешило. Но Нада не смеялся и не сдвинулся ни на шаг.

— Этот карлик всегда с вами, ваше величество?

— Всегда!

— Будьте осторожны! У королевы Марии Терезы, вашей августейшей тетки, произошла некрасивая история с карликом.

— Королева Мария Тереза, сударыня, святая женщина!

— Этой святости никто не оспаривает. Ее величества никогда и ничто не коснулось, даже клевета. Однако молодой королеве не стоит долго смотреть на таких уродцев. Мария Тереза привезла из Испании одного карлика; она любила его и постоянно держала при себе; этот карлик был мавр. И она родила мавританку, которую я видела в Море, в лесу Фонтенбло; ее содержат в этом монастыре как монахиню и выплачивают ей солидное содержание.

— Со мной такого не случится, — вздохнув, заметила Мария Луиза.

Госпожа де Суасон затронула опасную тему, но она не хотела упускать удобный случай и решила идти до конца, несмотря на присутствие карлика, который казался ей злым псом, готовым защищать свою хозяйку. У графини была лишь одна цель — завоевать полное доверие королевы, а для этого надо было прочитать ее мысли, посочувствовать ее боли, но, чтобы пожалеть королеву, сначала следовало хорошо изучить ее.

— О да, — сказала графиня, — ведь у вашего величества нет детей.

— Да, сударыня, у меня нет детей, и это несчастье моей жизни.

— В вашем возрасте, сударыня, как и в возрасте короля, разве можно отчаиваться?

— Когда супруг — последний представитель великой и славной династии, основной долг королевы — подарить ему наследников. Если же Бог отказывает ей в этом, она не нужна в этом мире, и ей следует исчезнуть: смерть была бы для нее благодеянием.

— Смерть в двадцать пять лет! У вашего величества грустные мысли.

— Могут ли они быть веселыми в этой стране и в этом дворце? Вы не знаете испанского двора. Молодость, радость, надежды быстро увядают здесь. Скука — главный повелитель в Испании, которую так превозносят. И если испанская королева не стала матерью, ей остается только сделаться богомолкой: Бог или материнство — третьего не дано.

— Возможно, и дано, — заметила г-жа де Суасон с улыбкой.

— Что же это?

— В Испании нет недостатка в красивых и элегантных кавалерах, рыцарственных и блестящих сеньорах, а любовная интрига…

— Сударыня, — перебила ее Мария Луиза, — вы, как видно, не знаете ни меня, ни Испании. Так остановимся на этом, прошу вас; советую вам получше изучить наши обычаи, если дорожите тем, как вас здесь принимают.

Госпожа де Суасон не ожидала подобного ответа. Она поняла, что пошла по ложному пути и слишком рано предприняла атаку на сердце, защищенное абсолютной невинностью, а может быть, и настоящей страстью. Однако эти два состояния, с точки зрения графини, не могли существовать одновременно. Госпожа де Суасон неспособна была понять возвышенные и целомудренные чувства, которые питали друг к другу королева и де Асторга, и, хотя слышала об этом, поверить в них не могла. Она считала, что герцог — ловкий соблазнитель, а королева — одна из тех осведомленных Агнес, которые охотно грешат, якобы не понимая, что они делают.

Эта любовь способствовала осуществлению планов Австрии. Если бы королева была менее добродетельной, она, возможно, не умерла бы столь молодой; по крайней мере, таково мое убеждение, и его разделяют все, кому известны интриги при испанском дворе.

Госпожа де Суасон очень быстро нашла выход и ловко повернула разговор на другую тему, вспомнила о Франции, о дофине, о желании г-жи Генриетты, зародившемся в те времена, когда и дофин, и Мария Луиза были еще детьми, поженить их в будущем, и заметила при этом, что было бы намного лучше, если бы король осуществил этот семейный замысел.

— Подобный союз был бы намного удачнее. Супруга дофина, несмотря на ее замечательные достоинства, не знает Франции так, как принцесса из славного рода Бурбонов, родившаяся у нас; я говорю "у нас", ваше величество, потому что стала настоящей француженкой; у меня нет иной родины, кроме той, где я провела свои лучшие дни. Франция — единственная страна, которую я люблю, единственная, о которой я буду тосковать всю жизнь! О Франция! Франция! Тот, кто покинул ее, сударыня, никогда не утешится.

Вместо ответа, королева обратила глаза к Небу: они были залиты слезами. Однако, с тех пор как она полюбила герцога де Асторга, у нее появилась привязанность к Испании. Страсть к герцогу, безраздельно овладевшая ее сердцем, помогла ей забыть о своих сожалениях и обрести родину в отечестве обожаемого ею человека. И только слова, прозвучавшие из уст подобной ей изгнанницы, заставили королеву вспомнить о Франции, и снова перед ее глазами промелькнули картинки детства, и снова она задумалась о своей первой любви.

На одну секунду перед мысленным взором королевы предстали прекрасные уголки, которые ей никогда больше не суждено было увидеть. Она вспомнила отца, сестер, своего юного брата и дофина, который так быстро бросил ее, потому что не нашел в себе мужества сдержать данное ей слово, и сердце ее дрогнуло от этих воспоминаний.

— О сударыня, — воскликнула она, — вы еще можете туда вернуться, а я уже никогда не увижу Францию!

— Нет, ваше величество, я туда не вернусь; меня, так же как и вас, выслали из страны; нам обеим придется терпеть жизнь в изгнании: вам — на троне, мне — в тех условиях, которым многие завидуют, хотя плохо их себе представляют. О, как же я несчастна!

И графиня заплакала! Карлик широко раскрыл глаза, не зная, как понимать этот странный разговор. У него уже тоже возник вопрос, не ошибся ли он насчет такой чувствительной женщины. Но случайного слова, сорвавшегося с ее языка, одного взгляда, вспыхнувшего как молния, было достаточно, чтобы к Наде вернулись прежние сомнения.

— Людовик Четырнадцатый — неблагодарный человек, он все забывает; но я ничего не забываю.

В этих нескольких словах сквозила ненависть. И если бы король Франции видел в этот миг мать принца Евгения, он, наверное, скорее нашел бы объяснение неприязни, которую тот питал к нему с малолетства.

Однако лед растаял, и в дальнейшем между королевой и г-жой де Суасон возникла какая-то странная близость. В тот день они провели вместе более двух часов, и Мария Луиза была опутана тысячью нитей, которых не избежала бы и более искушенная женщина, нежели она. Графиня играла роль то доброй матери, то нежной подруги, то преданной сестры, то верной подданной, то терзаемой скорбью супруги. Но прежде всего она выказывала ум и величайшую проницательность, а знание человеческой натуры преподносила как итог своего горького жизненного опыта.

Она сумела подольститься к королеве через ее сердце, на сей раз не допустив ошибки, грубого вмешательства в дела любви, являвшейся для Марии Луизы святыней. Последние слова, которые при расставании произнесла г-жа де Суасон, были:

— Мне кажется, что, беседуя с вашим величеством, я снова вижу и слышу вашу незабвенную матушку: вы все больше и больше напоминаете мне ее.

Когда вернулся король, со всех сторон ему только и повторяли имя графини. Министры, поощряемые г-ном фон Мансфельдом, превозносили г-жу де Суасон как лицо, пользующееся особым доверием императора, чьей армией командовал ее сын. Королева уверяла его, что графиня — самая замечательная и самая любезная из женщин. А Нада добавил: если сказанное не соответствуют действительности — значит, эта женщина самая страшная злодейка на свете.

Герцогиня де Альбукерке восхищалась ее совершенным знанием придворных обычаев многих стран и великолепным тактом, с которым она отдавала должное каждому из них.

Один только герцог де Асторга хранил молчание. Он не смог одолеть в себе естественную потребность отстраниться от этой чужеземки, напомнившей королеве страну ее детства, над которой одержала верх его любовь. С ревностью относясь к тоске Марии Луизы, он хотел подарить ей новую родину, достаточно прекрасную, чтобы она забыла о прежней и никогда не вспоминала о ней.

В ответ на все эти похвалы Карл II заявил, что он еще встретится с г-жой де Суасон и что он собирается на несколько дней увезти королеву в Эскориал и дать девятидневный молитвенный обет, чтобы Бог послал ему детей, а пока он с королевой будет находиться там, племянница Мазарини сможет представиться придворным с большей легкостью, чем в Мадриде, где их величества не настолько свободны.

Нанеся всего два визита, эта женщина победила неблагоприятное мнение о себе и завоевала положение в обществе.

— Ну что, — сказала она г-ну фон Мансфельду, — добилась ли я успеха? Теперь вы доверяете мне?

— Это дело для вас, сударыня!

III

После разговора с графиней, во время которого та посочувствовала ее душевным тревогам, королева забыла о своей предубежденности и своих опасениях. Она поделилась своими впечатлениями с королем и сумела убедить его, что их ввели в заблуждение относительно Олимпии Манчини.

— Графиня, конечно, дружила с моей матерью; она сообщила мне столько подробностей, неоспоримо свидетельствующих об их душевной близости, что у меня не осталось никаких сомнений. Она любит меня, потому что любила мою мать. Разве это не естественно? Нет, она неспособна обманывать нас.

Нада качал головой, уверяя, что лживые глаза графини не обещают ничего хорошего.

Постепенно графиня проникла в ближайшее окружение королевы, которая говорила только о ней, смотрела на все ее глазами и советовалась с нею по любому поводу. Король не был в такой степени очарован. Встречая г-жу де Суасон у Марии Луизы, он часто не мог скрыть раздражения.

— Опять эта женщина, всегда она здесь! — сердился он.

Его недовольство приобретало все более непримиримый характер. Он бранил своих приближенных, иногда целые дни проводил взаперти, не допуская к себе никого, даже королеву. Здоровье его не улучшалось, напротив, с каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Врачи были встревожены, и вот однажды утром г-жа де Суасон явилась со скорбным видом к королеве; при этом глаза ее пылали огнем, как у человека с восторгом приносящего плохую новость, но пытающегося скрыть свою радость под маской печали.

Мария Луиза не могла этого не заметить и стала настойчиво расспрашивать графиню, что с ней.

— Вы хотите знать, ваше величество, что со мной? Но я предпочла бы не говорить этого вам, ибо сама мысль, что новость огорчит вас, ужасна для меня.

— Значит, вы тревожитесь обо мне, сударыня? Не бойтесь. За девять лет страданий я ко всему привыкла и все могу выдержать. Что случилось?

— Вы требуете, чтобы я сказала вам?

— Безусловно…

— Дело в том…

— Я слушаю вас, говорите.

— Это касается короля, ваше величество.

— Что же он сделал?

— Он действительно болен, и серьезнее, чем все думают.

— Кто сказал вам об этом?

— Граф фон Мансфельд, которого предупредили врачи.

— Жизнь короля в опасности?

— Непосредственной угрозы нет, как мне кажется, но…

— Но?.. Продолжайте же!

— Его разум…

— Что! Ему угрожает безумие?

— Неужели, ваше величество, вы одна этого не заметили?

— О Боже! Что будет со мной? Что станет с Испанией? — воскликнула Луиза Орлеанская, воздев руки.

— О да, что станет с Испанией? Безумный король — хуже, чем король мертвый; к тому же у этого короля нет наследников, и его великолепный трон станет приманкой для всех государей Европы: они будут оспаривать его друг у друга, рвать на куски. Бедная Испания! Кто защитит ее от ненасытных волков?

— Я, сударыня, если Бог сохранит мне жизнь и здоровье, — воскликнула молодая королева, — да, я, королева, супруга этого несчастного молодого монарха, которого некому любить, кроме меня! Я сделаю, сумею сделать то, что ему предназначено. Я высоко подниму королевское знамя, буду крепко держать его в руках и докажу всей Европе, что женщина из рода Бурбонов сумеет удерживать свое положение в мировом равновесии.

— Как! Ваше величество будет защищать Испанию и выступит против родной страны? Вы не откажетесь от войны с вашим прославленным дядей?

Королева изменилась в лице, но твердо произнесла:

— Да, сударыня, я сделаю это. Я люблю свою родину, мою прекрасную Францию, и буду тосковать о ней до последнего вздоха, я люблю мою семью, но я возложила на себя великую ответственность и хочу выполнить свой долг: перед вами не француженка более, а испанка, не Мария Луиза Орлеанская, а супруга больного Карла Второго, неспособного удержать корону, возложенную и на меня. И поскольку так нужно, я удержу ее одна.

Увы! Говоря так, несчастная королева, конечно же больше думала о герцоге де Асторга, нежели о Карле II Она навсегда связала себя с Испанией, потому что герцог был испанцем; она хотела обрести величие в его глазах прежде всего, чтобы быть еще больше любимой. Любовь всем повелевает и всегда властвует в нашей жизни, она причина наших ошибок, а иногда преступлений, она вдохновитель великих деяний. Когда же любовь умирает, когда основными мотивами поступков становятся лишь низменные или опасные страсти, куда они заводят нас и во что превращают?

И хотя королева не открылась своей новой подруге, та была слишком заинтересована в том, чтобы все узнать, и слишком хитра, чтобы не заметить, не угадать ее истинных побуждений. Ей было известно о любви герцога к Марии Луизе — об этом знала вся Европа: сама трагедия бедной изгнанницы, брошенной в объятия умирающего безумца, лишенной покровителя и друзей, подсказывала проницательной и многоопытной особе, что столь очевидные достоинства герцога должны были взбудоражить чувства королевы.

Графиня не раз пыталась вырвать у нее признание, но, несмотря на все ухищрения, не добилась этого, и недоверие Марии Луизы было здесь ни при чем; просто целомудренное чистое чувство хранилось в ее сердце как в святилище, куда не суждено было заглянуть никому из смертных: ничей бесцеремонный взгляд не должен был осквернить эту благородную любовь, известную только Богу, ангелам нему.

Теперь г-жа де Суасон утратила все сомнения, если они были у нее прежде. Она повернула разговор так, чтобы получить возможность узнать все до конца. Ответы королевы имели для графини огромное значение; дальнейшую участь Марии Луизы должны были решить ее откровенные признания и политические взгляды. Поэтому г-жа де Суасон немедленно изменила ход беседы, не задерживаясь на том, что могло живо заинтересовать ее в иных обстоятельствах.

— Такие чувства присущи истинной королеве, ваше величество, они делают вам честь и нисколько не удивляют меня: узнаю ваш великий род. Однако я не предполагала, что вы настолько отказались от прошлого и от своих детских привязанностей. Прекрасно и очень благородно! Я расскажу об этом тем, кто ничему подобному не верит. Их высокая оценка послужит вам больше, чем вы думаете.

— О сударыня, речь идет не о моей выгоде, а о моем долге.

— Значительно лучше, когда совпадает то и другое, ваше величество. Но, поскольку мы затронули эту тему, позвольте мне продолжить ее, она меня в высшей степени занимает, ибо касается вас. У Испании скоро не будет короля, точнее, у нее останется лишь призрак короля. Это огромное событие для Европы и всего мира. Но обширные владения Испании нуждаются в повелителе, и нужно подумать о том, чтобы дать его ей. Карл Второй еще способен продиктовать свою волю и назначить преемника. Какова же его воля?.. Вам она известна?..

— Нет, сударыня, полагаю, что король еще и не задумывался над этим всерьез. Он не представляет себе своего истинного положения, надеется иметь детей и рассчитывает оставить им свои владения.

— У короля не будет детей, ваше величество.

— Кто это знает? Чудеса ведь случаются, да и не будет особого чуда, если у двадцатисемилетнего мужчины и двадцатипятилетней женщины после восьми лет супружества появятся дети.

— Не обманывайте себя, ваше величество, чуда не произойдет, даже если вы множество раз совершите паломничество к Богоматери Аточской.

— Все в руках Господа, сударыня.

— Однако нельзя забывать о другом предположении. Пришло время выступить в роли опекунши и наставницы, ваше величество, пора сказать правду королю.

— Это было бы жестоко.

— В политике не бывает жестокости, а точнее, жестокость называется необходимостью, и от нее нельзя отмахнуться в угоду прихоти. Время не ждет, и вы должны принять решение.

— К сожалению! И что вы предлагаете мне, сударыня?

— То, с чем согласились вы сами; бремя тяжелое, но оно вам по силам, я в этом убеждена. Поверьте мне, ваше величество, вам предстоит прожить еще долгие годы и сыграть прекрасную роль. Это говорит вам друг. Последуйте моему совету. Возьмите в свои руки бразды правления и ведите честную игру с Австрией. Граф фон Мансфельд — человек ловкий, преданный, он готов служить вам. Вы должны сказать свое слово. Ваша судьба зависит только от вас. Когда-нибудь вы вспомните о том, что я сейчас говорю.

— Что я должна делать? Чего вы хотите? Я прекрасно вижу, что вы исполняете какую-то миссию при моей особе, так объяснитесь же откровенно.

— Вот такой вы мне нравитесь! Как вы сказали, ваше величество, откроем карты, а ответ дадите потом. Очень важно, чтобы король составил завещание.

— В его возрасте?!

— У человека, который неспособен к жизни, нет возраста, сударыня. Королю уже сто лет. Никто, кроме вас, не может ему об этом сказать. А вы скажете?

— Вы, сударыня, возлагаете на меня чрезвычайно жестокую миссию; однако сделать это необходимо для блага Испании: я скажу моему супругу о завещании.

— Когда?

— Понадобится несколько дней, чтобы подготовить короля, если я не хочу убить его этим разговором, сударыня.

— И кто будет назван в завещании короля? Кто будет его преемником?

— Есть несколько претендентов, сударыня, вам это известно…

— Среди них два основных, — добавила графиня Суасонская, пристально глядя на королеву. — Эрцгерцог, сын его величества императора, и один из сыновей дофина, ваш августейший родственник.

— Да, сударыня.

— Кому из них отдает предпочтение ваше величество?

— Тому, у кого больше прав.

— У кого же их больше?

— Не знаю. Я не изучила этот вопрос: он далеко не прост. Мне необходимо просвещенное мнение других людей, чтобы решить его.

— Австрийская династия повелевает в Испании уже давно, ее права бесспорны.

— Да, сударыня, но и французская династия пустила корни в Испании: моя бабка Анна была испанка, так же как моя тетка Мария Тереза. Прямыми наследниками, по женской линии, французские Бурбоны являются в такой же степени, как и императоры Германии. У них те же права, с моей точки зрения.

— Вы так считаете, ваше величество?

— Теперь остается взвесить выгоды такого шага, союзнические обязательства, политические направления. Это очень серьезный вопрос, как мы только что говорили, и я не беру на себя смелость решать его, предварительно не изучив.

— Вы не упомянули об отказе Людовика Четырнадцатого от своих прав на испанский престол, хотя это убедительный довод.

— Насколько мне известно, Людовик Тринадцатый от своих прав не отказывался.

— Да и стоит ли задумываться сейчас об этом отказе?.. Надо считаться только с интересами государства, а интересы государства — на стороне Австрийского дома.

— Я бы не торопилась с выводами.

— Будьте осторожны, ваше величество, умоляю вас, будьте осторожны.

Королева с удивлением посмотрела на г-жу де Суасон, в словах которой прозвучали и угроза и предостережение. Она до конца не осознала, какое впечатление произвела на нее последняя фраза графини, но смертельный холод сковал ее с головы до ног. Она побледнела и несколько секунд хранила молчание.

— Ваше величество, — продолжила графиня, — вы знаете, насколько я к вам привязана. Вам известно, как я любила вашу бедную матушку и как оплакивала ее смерть. У нее отняли любовь двора, боготворившего ее. Она умерла в течение нескольких часов, потому что ее мужа окружали ее смертельные враги, а она мешала Лотарингскому дому и фаворитам. Помните об этой кончине: она была неожиданной и очень печальной. Как жестоко умереть в двадцать семь лет!

Дрожь пронзила Марию Луизу до мозга костей. Сердце ее привели в смятение взгляд г-жи де Суасон и воспоминание о матери, вызванное темой разговора. Она почувствовала невидимую опасность, которая окружала ее. Земля зашаталась под ее ногами; ей не хватало воздуха. То было жуткое ощущение. Я видела ее письмо королеве Сардинии, в котором она дрожащей рукой изобразила эту сцену. Королева предчувствовала свою судьбу и сама рассказывала, как по ночам она просыпалась от страха, во сне увидев себя в могиле. Что-то страшное надвигалось на нее.

Ужасное происшествие, о котором стоит рассказать подробнее, усилило эти страхи.

Мария Луиза написала королеве Сардинии, написала Мадам и Месье, написала ныне покойному королю; ее письма были полны опасений и тревог, вызванных разговорами с графиней и состоянием здоровья короля. Она без конца повторяла одно и то же:

"Я боюсь, помогите мне!"

В одном из писем к Людовику XIV она упомянула о завещании и задала вопрос, что ей делать. Король ответил, что не может дать ей совета, что она должна следовать голосу совести, помня о своей привязанности к Франции, и выполнять свой долг.

В таком настроении, в полном замешательстве, королева отправилась в Эскориал, где Карл II намеревался провести две недели, а она собиралась, как обещала графине Суасонской, приступить к исполнению своей тяжкой задачи.

IV

Двор отправился в Эскориал. Графиня, официально не принятая ее величествами, не могла присоединиться к придворным; но была найдена уловка: по просьбе королевы настоятель монастыря иеронимитов предоставил ей покои в аббатстве. Им обеим необходимо было видеться, чтобы Мария Луиза смогла выполнить обещание.

Король находился в мрачном настроении, и к нему нелегко было подступиться. Королева виделась с ним крайне мало и неизменно в присутствии духовника, не отходившего от него ни на шаг. Вместо того чтобы остановиться во дворце королей Испании, прилегающем к монастырю и церкви, Карл II расположился в скромных покоях, выстроенных для Филиппа II, куда этот монарх удалялся в дни покаяния. Зарешеченное окно выходило на клирос часовни, и отсюда король день и ночь мог слушать службы монахов. У королей Испании странные причуды!

По утрам королева на два-три часа приходила к королю, все остальное время она проводила с г-жой де Суасон, и та неустанно подталкивала ее к выполнению задуманного. Никакие придворные обязанности в Эскориале не исполнялись, главным образом из-за тех порядков, которые установил здесь король. Все сидели в своих комнатах, печаль и уныние витали в стенах великолепного жилища, где вполне можно было умереть от тоски. Несчастная Мария Луиза еле выдерживала напряжение, ее молодость увядала в этой скорбной атмосфере — королева была похожа на цветок, сорванный со стебля.

В одно из воскресений месса особенно затянулась; Мария Луиза слушала ее с балкона, сидя рядом с королем, и затем они вместе удалились в его любимую маленькую комнату, обтянутую черным. С ними вошли только карлики; главные мажордомы и другие придворные остались в одном из залов и стояли там молча, так как король не желал слышать никакого шума.

Как обычно, карлики препирались, нападали друг на друга, чтобы развлечь их величества, в чем и состояла их роль. Карл II прервал их, толкнув ногой Ромула, стоявшего рядом с ним:

— Вон отсюда, оставьте нас, негодяи! Ничтожества, вы даже ссоритесь по-дурацки.

Дважды повторять ему не пришлось — карлики исчезли.

Молчание нарушали лишь вздохи короля и робкие слова королевы, пытавшейся изменить его настроение.

— Что с вами? — спросила она. — Почему вы ищете уединения и откуда у вас такая печаль?

— Знаете, что мне приснилось сегодня ночью, сударыня? — в свою очередь спросил король.

— Нет, государь, и вы можете рассказать мне об этом, если хотите.

— Мне приснилось, что вы умерли.

— Однажды такое со мной случится.

— Я видел вас совсем почерневшей и обезображенной.

Королева задрожала.

— Мне снилось также, что умру и я.

— Скверный сон, государь.

— С некоторых пор других я не вижу. Вы спрашиваете меня, откуда такая печаль. Я думаю только о своей и о вашей смерти, Мария Луиза, а ведь ни мне, ни вам нет и тридцати.

— Жизнь и смерть в руках Господа, государь.

— Вы совсем не боитесь?

— Нет, государь; я знаю, что когда-нибудь должна умереть. и, если Всевышний заберет меня к себе, я уйду примиренная. Большего мне не требуется, я уже обо всем распорядилась, после меня ничего не останется. Пусть будет так, как угодно Небу.

— Вы полагаете, что умрете молодой?

— Да, ваше величество, я в этом убеждена.

— А как по-вашему, я тоже умру молодым?

Мария Луиза вздрогнула, услышав вопрос короля. Предлог для выполнения обещания подвернулся сам собой; она не осмеливалась воспользоваться им, однако это надо было сделать. Видя, что она не отвечает, король повторил свой вопрос.

— Государь…

— Говорите же, ничего не бойтесь, я могу выслушать все. Вы так считаете, не правда ли?

— Да, да, я так думаю, наши судьбы похожи.

— Это правда; мы соединились в юном возрасте, мы полюбили и любим друг друга; по крайней мере, я вас люблю… и вы меня любите, наверно; мы не можем расстаться надолго. Кто же уйдет первым?

— Богу угодно, чтобы первой была я, государь!

— Вы любите меня, Луиза? — слабым голосом снова спросил несчастный монарх.

— Да, государь, я люблю вас, люблю всей душой.

— А знаете ли вы, что мне о вас говорят?

— Злоба способна на многое, государь.

— Мне сказали, что вы меня больше не любите, а любите другого.

— Кого же, государь?

— Герцога де Асторга.

Королева сумела овладеть собой настолько, что даже изобразила улыбку.

— Это правда?

— Государь, я люблю вас, и мне больше нечего ответить.

— Говорят и нечто похуже: говорят, что герцог де Асторга ваш любовник.

— Государь, — воскликнула оскорбленная королева, встав и протянув руку к распятию, — это ложь, клянусь вам!

Король бросил на Марию Луизу искрометный взгляд и, почти преклонив колени перед ней, сказал:

— Благодарю вас, Луиза, ваши слова радуют меня, они как бальзам для моего сердца, и все же…

— Чего вы еще хотите, государь? Что могу я сделать, чтобы успокоить вас? Приказывайте, и я тут же подчинюсь.

— Вы поклялись на распятии, но распятие — отнюдь не то, что вы глубоко почитаете; вы воспитывались в стране, где у иезуитов особые понятия, и, возможно, сделали себе кое-какое послабление. Небо в огне, гром, кажется вот-вот разрушит эти своды, и вы, конечно, не совершите клятвопреступление пред образом Святой Девы, которой молитесь каждое утро как своей защитнице. Пойдемте в церковь, к тому алтарю, куда вы поставили такую прекрасную раку, и, если вы лжете, молния поразит вас в моем присутствии.

Гремела одна из тех южных гроз, что напоминает разгул всех стихий и вселяет ужас в самые стойкие и несуеверные души. Королева ощутила дрожь во всем теле: ее призывали отречься от своей любви, от самого прекрасного чувства, от того, что давало ей силы жить; надо было поклясться, что она любит только короля, обмануть его перед Богом, обмануть которого она не могла, или же разбить сердце этому несчастному страдальцу, а на голову герцога де Асторга навлечь страшные беды; и Мария Луиза, не колеблясь, взмолилась:

— Прости меня, Боже! Этот несчастный безумец, наверное, убежден в моей измене, но ты прекрасно знаешь, что я невиновна, знаешь, что я боролась и борюсь каждый день; прости меня и ниспошли мне прощение.

Король взял ее за руку и помог спуститься по ступенькам, ведущим в церковь, где в это время не было никого — монахи находились в трапезной. Буря неистовствовала; витражи дрожали в свинцовых рамах; алтарная лампа раскачивалась, и маленькое пламя, казалось, готово было погаснуть в любую секунду.

Они продвигались вперед во тьме, которую прорезали ослепительные вспышки молнии; все было преисполнено торжественности и ужаса. Король тянул за собой королеву, а она, дрожащая, растерянная, еле успевала за ним, так быстро он шел. Король прошел к большому алтарю и встал на колени; королева осталась стоять. Он невнятно пробормотал молитву и направился к часовне Святой Девы, расположенной в глубине церкви, около лестницы в подземелье.

— Пойдем туда, — сказал он.

Статуя Святой Девы помещалась в ковчеге, украшенном драгоценными камнями и окруженном благочестивыми реликвиями. На Богоматерь была наброшена длинная черная вуаль в знак траура, который носил король; на голове у Девы Марии сверкала бриллиантовая корона, а на руке висели рубиновые четки — бесценный подарок королевы, часто приходившей помолиться в эту часовню. Король преклонил колени на ступеньке, Мария Луиза, также на коленях, стояла рядом с ним. Он сложил руки и трижды повторил "Salve, Regina!"[26]. Чудовищный удар грома сотряс своды церкви.

— Это наш последний час, — сказал Карл II, — мы вместе предстанем перед Господом, и он нас будет судить. Так ответьте мне прямо сейчас, будто зная, что скоро предстанете перед ним. Вы верите, что я умру молодым?

— Государь…

— Отвечайте же! Вы обещали, что здесь не обманете меня, а вне этих стен все меня обманывают — вы тоже, как и остальные… Я обречен, я должен умереть?

— Однажды это случится несомненно.

— Скоро?

Королева молчала.

— Скоро? — повторил он громовым голосом. — Вы мне уже сказали это, так повторите здесь, иначе я подумаю, что вы замешаны в интриге, сговорились с королем Франции, чтобы заставить меня написать завещание.

— Я не знаю, я не понимаю, государь… вы не этого хотели.

— Чего же еще я могу хотеть, помимо правды? Мне нужна правда! И я требую ее от вас перед образом Богоматери, которая видит и слышит вас. Вы знаете, что меня ждет, от вас этого не скрыли, и я тоже хочу знать свою судьбу, ибо должен исполнить тяжкий долг; мне вверены души людей, и я не хочу, чтобы после меня прекрасное католическое королевство стало добычей нечестивых еретиков, ваших французов. Скажите же мне, супруга моя, королева Испании, скажите мне, королю этой страны, сколько мне осталось жить, чтобы я успел подготовиться?

— Вы проживете годы, государь.

— Годы, нет; месяцы или недели, а может быть, и дни.

— Опасность не так уж и близка, клянусь вам.

— О! У меня есть еще время! — И он глубоко вздохнул. — Есть время привести в порядок дела в этом мире и подготовиться к жизни в мире ином. Я успею отвергнуть неправедные притязания и отстоять подлинные права… К тому же, если я пока не умру, сударыня, у нас могут быть дети. У меня появятся наследники, я хочу иметь детей, я ведь король и могу сделать все, что захочу.

— Успокойтесь, государь, успокойтесь, умоляю вас. Вам уже плохо. Вернитесь в свои покои. Поедем в Мадрид, там вы снова полностью займетесь делами и опять станете королем, а не монахом. Вы же не иеронимит, вы король.

Король все еще стоял на коленях, но его слабый разум блуждал далеко. Он уже не слушал и забыл о завещании и о боязни смерти, как еще прежде забыл о герцоге де Асторга. Теперь он думал только о ребенке, которого хотел получить немедленно, и это было упрямством безумца.

— Молитесь Пресвятой Деве, чтобы она послала вам сына, сударыня; просите у нее сына, она пошлет вам его; ведь Дева Мария мать, и вы, так же как она, имеете право стать матерью.

— О, почему мне и в самом деле не стать матерью, государь?

— Если у вас не будет детей, вы умрете, слышите? Бог обречет вас на смерть, а у меня будет другая жена, которую он подарит мне; у вас нет детей, потому что вы хотите отдать Испанию детям дофина, которого вы тоже любили, потому что ваша семья вам дороже, чем я. Но запомните мою клятву: никогда, никогда Людовик Четырнадцатый или его потомки не получат от меня корону моих предков.

Эта клятва, произнесенная звонким голосом, прогремела под сводами церкви так же оглушительно, как гром. Королева опустила голову от такой угрозы, а король, обессилевший от порыва, которому он поддался, прислонил голову к ее плечу и потерял сознание.

Испуганная королева позвала на помощь. Но они были совсем одни; никто не шел за ними в часовню. Мария Луиза боялась оставить короля, чтобы позвать врача и слуг. Более получаса она просидела, держа на своих руках бледного короля без признаков жизни и дрожа при мысли, что он может умереть в любую минуту. Наконец какой-то монах пришел помолиться. Королева окликнула его, и вскоре слуги отнесли короля в постель.

V

Эта сцена со всей очевидностью показала королеве и ближайшему окружению Карла II, что на разум короля уже нельзя полагаться, ибо отныне он окончательно помутился. В лучшем случае можно было рассчитывать на минуты просветления, которые требовалось ловить, чтобы употребить их на благо Испании. Духовник короля, стоя у изголовья королевского ложа, поклялся, что не покинет монарха, день и ночь будет рядом с ним, чтобы не допустить дурных влияний на него и предотвратить их пагубные последствия.

Все ополчились против Франции, а следовательно, против королевы. Она снова оказалась в одиночестве. Лишь графиня Суасонская помогала ей сохранять мужество и терпение. Она уговаривала королеву отдать предпочтение притязаниям Австрии и, служа интересам этого государства, действовать с нею заодно, а тем самым, утверждала графиня, сохранить власть и счастье. Ничего коварнее этих советов, ничего возмутительнее этих слов и быть не могло. Обольстительные речи лились потоком из уст графини, а бедной королеве не на что было опереться, чтобы защитить себя.

— Какой смысл сопротивляться, — нашептывала г-жа де Суасон, — кто отблагодарит вас за это, ваше величество? Вы уже не француженка, вы отреклись от своей семьи ради новой родины. Так повелел вам Бог, и сам король, перед тем как вы расстались с ним в последний раз, настоятельно советовал вам поступить именно так. Людовик Четырнадцатый — самый неблагодарный из людей и монархов, разве он оценит ваше деяние? А его высочество дофин, у которого не хватило мужества отстоять свою любовь, осмелится ли он признать, что обязан вам королевством, и будет ли за это благодарен? Принцы еще дети! К тому же, кто знает, принесет ли счастье им и Франции испанская корона? Неужели они надеются беспрепятственно войти в Мадрид? И разве император потерпит такое ущемление своих интересов, не предприняв ничего для их защиты? Отсюда — войны, нужда, всякие несчастья. Ваше имя будет проклято, и, скорее всего, в обеих странах, поскольку вы окажетесь виновницей всех бед.

Мария Луиза выслушивала лживые доводы графини, но не соглашалась с ними, они еще не задевали ее чувствительных струн. Госпожа де Суасон все поняла и усилила натиск:

— Не допустите этого, постарайтесь внушить королю тот выбор, к которому он сам тяготеет. Не противоречьте ему, большего от вас не требуется. Не используйте минуты умственного просветления у короля для того, чтобы склонить его к союзу с вашим августейшим родственником и разрыву с лигой, которая создается против Франции. Тогда вы будете править как суверенная монархиня. Обеспечьте величие и свободу Испании, и вас здесь станут боготворить. Король уже не в состоянии быть супругом, и кто осудит вас, ваше величество, если вы найдете утешение от одиночества в благородной привязанности? В Испании немало мужчин, которыми могла бы гордиться любая страна, их преданность вам известна. Вы могли бы окружить себя такими людьми, и для вас потекли бы золотые безмятежные дни, наполненные радостями власти, славы и любви. Вам двадцать пять лет, вы красивы, любимы, но почему-то колеблетесь!

Уговоры графини, не умолкавшей ни на минуту, равнодушие семьи, печальная и горделивая сдержанность герцога де Асторга, а главное, ее собственное сердце, столь открыто заявлявшее о себе, подталкивали молодую женщину к тому, что в ее представлении о чести называлось предательством; но служить интересам Австрийского дома, этого извечного врага ее родных, возвысить соперника в ущерб Франции, позволить беспощадной державе поработить испанский народ и тем самым обречь его на новые тяжкие беды, бремя которых и без того велико, — нет, такого злодеяния, такого преступления она не совершит.

— Нет, — порой вслух говорила себе Мария Луиза, выйдя на ночную прогулку (только в эти редкие минуты, когда больной король не ночевал в ее спальне, она ощущала себя вполне свободной), — нет, я не стану клятвопреступницей и предательницей. Пусть произойдет то, что угодно Богу, Он повелитель. Де Асторга разлюбил бы меня, если бы я ради любви забыла свой долг.

В таких колебаниях и противоречивых раздумьях прошло несколько месяцев. Наступала зима; графиня становилась все более настойчивой. Здоровье короля улучшалось, разум его прояснялся. Теперь у него периоды ясного сознания стали такими долгими, что появилась слабая надежда на исцеление, если не полное, то, по крайней мере, значительное. Королева использовала этот благоприятный период для того, чтобы склонить его хотя бы к нейтральной позиции. Она окружила короля нежной заботой и приобрела еще большую власть над его душой с тех пор, как начала за ним ухаживать, и он увидел, насколько она смиренна и преданна. Однако ненависть короля к Франции ничуть не ослабевала; в то же время Мария Луиза так часто повторяла ему, как ей больно делать выбор между прежней и новой родиной, что в сердце короля закралось сомнение, которым она и воспользовалась.

Однажды — этот день, вероятно, и решил ее судьбу — королева вернулась в свою комнату обессиленная борьбой, которую она только что выдержала. После двухчасовых уговоров она добилась от короля обещания, что он не присоединится к коалиции, направленной против Людовика XIV, и во всяком случае подождет принимать решение до тех пор, пока первые результаты военных действий не прояснят положение.

Госпожа де Суасон ждала Марию Луизу. Она держалась строже и серьезнее, чем обычно, посмотрела на королеву и ничего не сказала, ожидая, что она заговорит первая, но та молчала: упала в кресло и стала рассеянно играть со своими собачками, а Нада в это время, присев на корточки, целовал подол ее платья.

— Ваше величество, — обратилась к ней г-жа де Суасон, — могу я спросить, чем вызвано ваше волнение?

— Лучше бы вам пока не знать этого, сударыня, потому что вы будете недовольны мною: я сделала противоположное тому, чего вы хотели; жребий брошен — король дал мне слово. Он не присоединится к лиге, враждебной Франции.

Госпожа де Суасон не сдержала громкого возгласа:

— О ваше величество, что вы наделали!

— Я выполнила свой долг, сударыня; ослабление могущества Людовика Четырнадцатого не в интересах Испании. Союз с Францией наиболее естествен и выгоден для нас, и, если бы король не был болен, он воспринимал бы такой союз настолько благосклонно, что не пришлось бы его в этом убеждать.

Было очевидно, что новость сильно раздосадовала графиню Суасонскую, но, удостоверившись, что зло непоправимо и намерение королевы служить интересам Франции очень твердо, она больше не добавила ни слова и перешла к другой теме.

На следующий день новость стала известна при дворе. Совет в полном составе высказался против решения короля, и разговоры не утихали. Во всем обвиняли королеву, строили предположения относительно будущего Испании, предсказывали беды, какими грозит правление всемогущей теперь француженки. Нада, служанки королевы, главная камеристка и даже герцог де Асторга не скрывали своих опасений, прислушиваясь к нарастающему ропоту при дворе.

— Хуже всего, ваше величество, — сказала Луизон, — что наш посол, господин де Ребенак, влюблен в ваше величество и не скрывает этого, чем дает злым людям повод для пересудов.

— Господин де Ребенак?! Об этом уже говорят?

— Да, ваше величество, и я могла бы рассказать больше других, поскольку он без конца заговаривал со мной об этом. Умолял даже провести его в покои вашего величества по маленькой лестнице, ведущей в кухню, чтобы его никто не заметил. Он предлагал мне большие деньги, но я отказалась наотрез и даже ничего вам не сказала, иначе оказалось бы, что я ему помогаю, а мне этого совсем не хотелось. Но теперь вы должны все знать, поскольку люди об этом болтают и слухи непременно дойдут до вас.

Королева не призналась, что ей уже давно все было известно: в частных беседах посол неоднократно пытался открыть ей свои чувства, но она не позволяла ему заходить слишком далеко. Именно по этой причине она возложила на короля заботу о том, чтобы о принятом решении было сообщено послу, ибо совершенно не хотела удостаивать его чести прямого разговора, который мог быть воспринят им как благосклонность с ее стороны. Она полагала, что свою любовь, от которой он якобы умирал, посол прятал от посторонних глаз, открывая ее только ей одной, но оказалось, что весь Мадрид уже знал о ней. Новая неприятность давала повод для очередных клеветнических измышлений; де Асторга им не поверит, но все же услышит их, а это было крайне неприятно для нее.

Госпожа де Суасон в тот день пришла в обычное время. Она повеселела, вела себя свободнее, а когда королева заговорила о политике, смеясь, попросила у нее разрешения сменить тему:

— Повсюду только об этом и говорят, ваше величество; умоляю вас избавить меня от подобных разговоров. Вы так захотели, и дело сделано. Так что же теперь обсуждать?

Есть более приятные занятия, и, уверяю вас, ваш посол в данную минуту больше заслуживает нашего внимания. Я говорю ваш посол, ибо обращаюсь к вам как к француженке, поскольку вы предоставили неопровержимое доказательство того, что являетесь ею. Посол торжествует и жужжит громче всех мадридских мух, вместе взятых. Он любит вас, ваше величество, и, кажется, — да простит меня Бог! — воспринимает договор о нейтралитете как ответное признание с вашей стороны.

Королева не смогла сдержать улыбку, хотя на душе у нее было невесело. Безрассудства г-на де Ребенака выглядели слишком нарочитыми, чтобы принимать их всерьез. Судя по всему, он затеял свою игру, чтобы бросить тень на королеву, и этот факт, вошедший затем в историю, окутывает дополнительной завесой тайны события, труднообъяснимые сами по себе. Когда такое важное лицо, как посол, по положению обязанный быть сдержанным и скрывать не только свои чувства, но и мысли, когда такой человек делает достоянием всего двора свою безумную страсть к королеве Испании, хотя представляет своего монарха при дворе ее супруга, это означает, что он, повторяю, затеял какую-то игру или ему место в сумасшедшем доме. А если это политическая уловка, то очень уж она неумелая, ибо оказалась как нельзя кстати для того, чтобы погубить королеву. Как бы то ни было, эта любовь, разглашенная на весь свет, вызвала много разговоров во всех странах. Судили о ней кто как хотел, и бедную Марию Луизу, которая была здесь ни при чем, осуждали в первую очередь.

Госпожа де Суасон теперь вела себя с королевой совершенно иначе: в разговорах с нею она не произносила ни слова о политике, намеренно избегала этой темы и ничего не отвечала, когда Мария Луиза затрагивала ее. Она снова стала веселой, беззаботной и легкомысленной и очень забавляла королеву, а та уже не могла без нее обойтись и охотно променяла бы любое общество на встречи с нею, — за исключением общества герцога де Асторга, как можно догадаться.

Госпожа де Суасон часто заговаривала об отъезде: она хотела вернуться в Брюссель, ей надоело в Испании, да и королева ее не послушала, значит, она не нужна ей и нет смысла задерживаться здесь дольше. К тому же семейные дела требуют ее присутствия, ведь принц Евгений, этот герой, не единственный ее ребенок, остальные также нуждаются в матери. Мария Луиза слезно умоляла графиню побыть еще, и та, оставаясь, делала вид, что приносит ей большую жертву.

С некоторых пор ради развлечения королева устраивала небольшие завтраки в обществе графини: в это время они вспоминали Францию и вели веселый разговор. Как приятно было смеяться, ведь во дворце смех звучал так редко! Главная камеристка не присутствовала на этих маленьких праздниках — были допущены только Нала и несколько придворных дам из свиты королевы. Не приглашали и герцога де Асторга, чтобы не вызывать разговоров и не пробуждать ревность у приближенных. Трапеза состояла из неизведанных блюд, воспоминаний о Париже и Версале, а также о Брюсселе, иногда даже о Мадриде. Подавали пироги, пирожные, кремы, все по очереди показывали свое кулинарное умение: графиня, французские служанки, одна немка, фрейлейн фон Перниц, испанские камеристки Сапата и Нина, даже карлик попытался вспомнить кухню своей страны, но ее единодушно признали отвратительной, и он больше к этому не возвращался. Всем руководила королева. Женщины ели, сидя на ковре, а Мария Луиза с графиней принимались за угощение лишь после того, как кушанья были поданы всем остальным, и не было конца шуткам за дверьми, закрытыми от любопытных глаз.

Король знал об этих пиршествах. Он без устали повторял Марии Луизе, что она не права, когда ведет себя недостаточно осторожно. При дворе ненависть к королеве вновь ожила, совет в полном составе и его сторонники осуждали Марию Луизу. Она столкнулась с сильными противником, а в политике для преодоления препятствий все средства хороши. Карл II сохранял ясность мысли. Вот уже несколько месяцев у него не было приступов, он руководил государственными секретарями и министрами значительно лучше, чем многие другие монархи, славившиеся своим умом, и, поскольку король довольно энергично сопротивлялся им, а также потому, что была известна власть королевы над ним, все настроились против нее одной.

И опять она стала получать предостережения; опять к ней приходили разными путями послания без подписи, полные недвусмысленных угроз.

О графине речи уже не заходило, все были совершенно спокойны на ее счет. Королеве не называли имя возможного убийцы, но сообщали, что ее ждет смерть. Сначала она не придала этим письмам значения, затем посмеялась над ними. Подобные послания, не имевшие последствий, присылали ей с таких давних пор, что она им уже не верила.

— Это для устрашения, — говорила она, — меня хотят напугать, чтобы я свернула с избранного пути.

В нескольких словах королева рассказала о письмах графине; та отнеслась к ним с величайшим презрением и окончательно успокоила ее.

Как-то утром двор готовился к отъезду в Аранхуэс. Стоял чудесный весенний день; казалось, природа вокруг поет не умолкая, и эта песня отзывалась в сердце королевы. Она получила разрешение ехать верхом. Король собирался сопровождать ее, однако и де Асторга тоже должен был быть подле нее, и Мария Луиза испытывала огромное счастье, что поскачет рядом с ним в такую прекрасную погоду. Мне знакомы эти ощущения, все было именно так, когда я уезжала на свою виллу в долине По вместе с г-ном ди Верруа.

Подъехавший к королеве главный мажордом показался ей печальным, в его приветствии прозвучала боль. Они понимали друг друга без лишних слов — Мария Луиза тут же загрустила. Она искала возможности переговорить с герцогом; но он, не упуская ее из виду, держался на расстоянии, тогда как Нада, напротив, старался подъехать к ней поближе и оттеснить свою госпожу от короля и главной камеристки.

Он скакал на своей лошадке, выделывая разные трюки, к которым все уже привыкли, но в его движениях не было видно прежней легкости. Нада старел: у этих крошечных существ не бывает молодости, а может, они быстро утрачивают ее. Нада шепнул королеве, что хочет поговорить с ней наедине. И едва они приехали в Аранхуэс, где было больше свободы, она отослала всю свиту и пошла к себе.

Нада проскользнул за ней в ее спальню; Мария Луиза приказала ему закрыть дверь и спросила:

— В чем дело, чего ты хочешь от меня?

— Он написал вам, госпожа.

Впоследствии это письмо вместе с остальными было отослано по распоряжению Марии Луизы королеве Сардинии, которая показала мне его и позволила снять копию. Вот оно:

"Сеньора!

Да простит Ваше Величество эту дерзость самому смиренному из ее подданных. Я бы не осмелился рассказать Вам то, что Вы непременно должны знать, но мое безрассудство, заключающееся в том, что я решился Вам написать, извинительно тем, что это послание крайне важно. Мне было передано предостережение, которым я не могу пренебречь, зная, из какого источника оно получено. Жизнь Вашего Величества в опасности: Вас хотят отравить; остерегайтесь всех без исключения.

Я тщательно слежу за всем, что происходит на кухне; стольникам и дворецким отдан приказ, чтобы все блюда предварительно пробовали повара, а затем они сами. Почти ежедневно я присутствую при этом, а если служба при Вашей августейшей особе удерживает меня в другом месте, эту роль выполняет мой заместитель, которому я верю как самому себе. На коленях умоляю и заклинаю мою королеву прислушаться к моему совету и ничего не есть в отсутствие Его Величества короля, не принимать даже конфеты от кого бы то ни было и оберегать жизнь, которая всем нам так дорога.

Мое письмо, в отличие от других, не смутная догадка. В нем — правда, и она не оставляет сомнений. Посол Франции получил такое же сообщение, но из другого, столь же надежного источника; ему можно, ему необходимо доверять. Я живу лишь тем, что хотел бы повториться во многих лицах, чтобы уберечь мою королеву от страшной опасности, ни на секунду не отходя от нее, ибо мне кажется, что только я один могу ее спасти. Таков мой долг и таково мое счастье… Приказывайте, Ваше Величество, я готов повиноваться; позвольте мне охранять Вас и устранять Ваших врагов; я не прошу от моей королевы никакой иной награды, даже если она сочтет, что такая страсть, как моя, заслуживает этого.

Самый смиренный, самый преданный и самый пылкий из

Ваших слуг, де Асторга".

Письмо было написано по-французски без единой ошибки — так, как я его привела здесь. Герцог потратил много ночей и дней, чтобы овладеть этим языком. Он учился думать на нем, чтобы обрести почву для духовного общения с королевой.

Возникает желание быть любимой испанцем, коль скоро этим людям присущи столь утонченные и деликатные понятия.

Королева быстро прочитала письмо. Во время чтения она сильно побледнела. На этот раз она испугалась: герцог де Асторга был не из тех людей, что позволяют себе пугать без оснований. Она стала расспрашивать карлика, и его не пришлось уговаривать, чтобы он рассказал все, что ему известно помимо сказанного в письме.

Герцог не мог назвать лицо, приславшее предупреждение. Он поклялся честью хранить его имя в тайне, но человек этот занимал положение, позволяющее знать все, — когда-то королева оказала ему содействие, и он навсегда остался благодарен ей за это. Разглашение тайны могло стоить ему жизни, но он знал совершенно определенно, что смерть королевы предрешена; для выполнения этого поручения уже назначен агент, неизвестны были только его имя и способ, которым он воспользуется.

— Госпожа, — добавил Нада, — остерегайтесь; позвольте нам оберегать вас еще ревностнее и ни слова не говорите обо всем этом никому, даже королю.

VI

С этого дня королева не знала ни минуты покоя; в своих письмах она признавалась, что смерть может настичь ее в любой момент и что она всего боится, после каждой еды вверяет душу Богу и, несомненно, погибнет так же, как ее мать.

Ее дядя, король Людовик XIV, написал ей собственноручно, что отдал приказ своему послу оберегать ее и предупредить совет: в случае если королева заболеет хотя бы на три дня и ее недомогание будет похоже на отравление, он потребует вмешательства стран Европы.

Мария Луиза прочитала это письмо, скрыла его от Карла II, чтобы не огорчать его, и велела передать г-ну де Ребенаку, что она просит его принудить к такому же молчанию Государственный совет Испании. Затем в большой тайне она пригласила молодого монаха-августинца, о котором ей рассказывали, и исповедовалась ему, поскольку не испытывала никакого доверия к Сульпицию, считала его шпионом инквизиции и самым опасным из своих врагов. Сделать это было непросто, ибо никогда еще во дворце короля Испании, где само имя исповедника заставляло дрожать каждого, от короля до ничтожнейшего слуги, не плелись сети такой дерзкой интриги.

Возможностью этой исповеди она также была обязана герцогу де Асторга. Он отправился в Толедо к своему дяде, архиепископу, пожалуй самому просвещенному, а может быть и единственно просвещенному прелату в этой невежественной стране. Его доброта, его милосердие были известны всем; он раздавал все свои доходы беднякам, ограничиваясь лишь самым необходимым, и порой ходил в дырявой сутане, лишь бы как можно больше помочь нуждающимся.

Герцог приехал в Толедо, рассказал архиепископу о положении королевы, посвятил его в свои страхи, сомнения и попросил совета:

— Королева не может и не должна доверять монаху, которого ей навязали, ваше преосвященство, и вы это понимаете не хуже меня. Надеяться на то, что удастся открыто заменить его на другого, не приходится. Но кажется, я знаю один способ, хотя не уверен, что мой план выполним; в любом случае, я нуждаюсь в вашей поддержке и защите.

— Можете положиться на меня во всем.

— Нет ли в вашей епархии смелого, усердного, умного и просвещенного священника, который согласился бы пожертвовать собой ради своей повелительницы? Ему придется рисковать жизнью, я вас предупреждаю.

— А разве вы не рискуете своей?

— Речь не обо мне, а о вашем монахе; найдете вы такого?

— Думаю, да.

— Хорошо. И вы уверены в нем?

— Безусловно, он француз.

— Еще лучше.

— Но француз, чья мать из Толедо; он говорит по-испански, как мы с вами, и его никто никогда не примет за иностранца. А как вы проведете его во дворец?

— С вашего разрешения, дядя, мы его переоденем и выдадим за обычного слугу. Я поставлю его во дворце придверником или кем-то вроде этого, а служанки королевы придумают предлог, позволяющий ему войти к ней.

— Я дам вам такое разрешение; Богу открыты сердца людей, он знает, что ими движет, и оценивает всех по заслугам. Завтра вы встретитесь с нашим юным мучеником, поговорите с ним, и я очень удивлюсь, если он откажется.

И действительно, по распоряжению архиепископа явился монах-августинец, отец Габриель, и стоило лишь упомянуть о том, что ему предлагали, как сердце его затрепетало от радости.

— Отец мой, подумайте хорошенько, ведь если вас обнаружат — смерти не миновать.

— Я все понимаю, господин герцог; я понимаю даже, что не должен помнить о нашем знакомстве, ваша светлость, и не буду помнить о нем. Я с радостью пожертвую жизнью за такое благое дело. А у Господа попрошу лишь спасения королевы и ее счастья, после же пусть он примет мою душу.

— Жаль, что он так молод, — сказал герцог архиепископу, когда монах ушел.

— Дорогой племянник, нам бы не удалось найти старика для такого дела: самопожертвование — удел молодости.

Монах приехал в Мадрид раньше главного мажордома; он был переодет, получил полномочия и благословение от архиепископа, а в случае разоблачения готов был все взять на себя, не выдавая ни прелата, ни его племянника; это был человек благородной души и высочайших достоинств. Я познакомилась с ним в Пьемонте, куда он приехал, чтобы завершить свои труды.

Все осуществилось, как и было задумано. Монаха назначили придверником, провели в покои королевы, надев ему на голову парик, прикрывающий его тонзуру, и никто ничего не заподозрил. Он несколько раз исповедовал королеву и причастил ее. На долю отца Сульпиция выпали лишь разговоры с королевой, а не ее откровенные признания. С каждым днем страхи мучили Марию Луизу все меньше; она получала новые письма, некоторые из них казались ей очень правдивыми, однако ничего не случалось, и королева начала привыкать к предостережениям и не придавать им особого значения.

Госпожа де Суасон постоянно говорила о своем отъезде и без конца откладывала его; наконец, она решилась отбыть и пришла сообщить, что покидает Мадрид на следующий день после праздника Тела Господня. На этот раз королева не смогла уговорить ее задержаться подольше, и отъезд был назначен.

— Перед тем как проститься, мы устроим последнее угощение, и каждый должен будет блеснуть своими кулинарными талантами, даже вы, ваше величество. Я же обещаю приготовить померанцевый торт, какого вы не пробовали с тех пор, как появились на свет; этот рецепт передал мне мой дядя-кардинал.

— Но ведь мы не прощаемся, графиня, вы же вернетесь к нам?

— Конечно, ваше величество, как только вы последуете моим советам; тогда я была бы счастлива поселиться здесь, ведь Франция для меня закрыта…

— Я добьюсь для вас разрешения приезжать туда иногда, но с условием, что вы вернетесь и к нам. По какой дороге вы собираетесь ехать из Испании?

— Сменные лошади, ваше величество, ожидают меня на пути к Барселоне; оттуда я отправлюсь в Италию, а затем поеду в Вену, где должна встретиться с сыном.

— Значит, в четверг мы увидимся в последний раз и расстанемся, быть может, на годы, но пишите мне, дорогая графиня, не забывайте меня.

Королева и графиня обменялись трогательными заверениями в дружбе и каждый вечер стали проводить вдвоем еще больше времени, поскольку близилась разлука. Был назначен день угощения у королевы. Для ее приближенных это стало событием, ибо, с тех пор как появились анонимные письма и возникли опасения, что Марию Луизу хотят отравить, этих веселых собраний уже не устраивали. Король стал реже заходить к ней, однако в этот день он должен был появиться, чтобы попрощаться с графиней. Но в самый неподходящий момент прибыл гонец венского двора с письмом, требовавшим немедленного ответа, пришлось собирать совет, вместо того чтобы веселиться в обществе королевы и придворных дам.

— Мы подождем, — заявила графиня Суасонская, — какой же праздник без его величества!

— Увы! — ответил Карл II. — Я не скоро освобожусь, совет продлится не менее пяти-шести часов, не ждите меня. Я прощаюсь с вами, графиня, поскольку завтра вы уезжаете, но надеюсь увидеть вас снова в Мадриде. Носите это в память обо мне.

И он протянул ей очень красивые часы со своим портретом, усыпанные бриллиантами. Королева воспользовалась случаем, чтобы преподнести и свой подарок — необыкновенный браслет, украшенный редкостными эмалями с чудесной росписью. На одной из этих эмалей был изображен Людовик XIV, на другой — кардинал Мазарини, на третьей — принц Евгений; все три портрета отличались поразительным сходством с оригиналами. Медальоны были обрамлены надписью, протянувшейся по кругу:

"ОДИН СДЕЛАЛ, ДРУГОЙ СДЕЛАЕТ".

Великолепный подарок, стоивший так дорого и изготовленный с таким вкусом, был принят с благодарностью.

— О ваше величество, если бы эти слова соответствовали истине, я была бы счастливейшей из смертных. Но увы! Я уже не верю им. Король был слишком несправедлив к тому, кто сделал, и слишком жесток к тому, кто хотел сделать.

Королева не поддержала разговор, и праздник начался. Пажи графини принесли на десерт великолепный померанцевый торт, помешенный в позолоченную корзину. Все были в восторге от этого чуда.

— Я приготовила его сама, ваше величество, и прошу разрешения угостить всех из собственных рук. Видите ли, у каждого кусочка свой цвет и свой аромат. Ее величество королева получит вот эту прелестную белую лилию из воздушного крема — такое по ее вкусу, и потому я предназначила лилию ей. Каждый выберет тот цветок, который предпочитает.

Торт был изготовлен в виде букета и казался подлинным произведением искусства. К этому времени уже перешли к фруктам, и все были немного возбуждены испанскими и французскими винами лучших марок; радость царила на этом маленьком пиршестве, наконец-то все могли от души повеселиться под этими роскошными сводами, где веселью, казалось, уже не было места.

Торт разрезали, распределили и буквально растерзали; королева съела свою лилию с явным удовольствием, заявив, что она превосходна. Нада потребовал один бутончик, а графиня фон Перниц, Сапата и Нина, сидевшие на полу рядом с королевой, получили из ее рук по лепестку от прекрасного цветка; маленькие американские собачки бросились отнимать у них угощение и началась возня. Королеву рассмешила эта игра, в которой собачки потерпели поражение: они не ухватили ни крошки.

Разошлись уже после десяти часов. Король появился за несколько минут до этого; ему оставили кусок торта, и он съел его, предложив предварительно королеве, которой так понравилось угощение, что она не отказалась и попробовала еще немного. Графиню это явно растрогало, она со слезами на глазах поцеловала королеве руку; Мария Луиза тоже расплакалась, расцеловала ее в обе щеки и повторила:

— Я не говорю вам "прощайте", графиня, возвращайтесь поскорее.

Королева проводила г-жу де Суасон до дверей своей комнаты и стала смотреть ей вслед, пока та не исчезла из виду, а затем, поскольку время было уже позднее и она чувствовала себя уставшей, велела приготовить ей постель.

Ночь прошла неспокойно: Мария Луиза почти не спала; у короля был чуткий сон, он заметил что-то неладное и спросил королеву, хорошо ли она себя чувствует.

— Хорошо, государь; все это из-за вина, которое меня заставили выпить; я к нему не привыкла: оно действует мне на голову.

Тем не менее ей пришлось встать в обычное время и пойти на мессу. Де Асторга, отсутствовавший неделю, должен был появиться именно в этот день, и она надеялась, что, встав рано, скорее увидит его, — в нем были ее счастье и ее жизнь.

Раздвигая шторы, Луизон сказала, что Нада пожаловался на сильные головные боли и попросил разрешения не ходить на мессу, чтобы полежать.

— Он тоже слишком много выпил, — смеясь, сказала королева.

— Если бы ваше величество видели его! Малыш совсем изменился.

— Пусть отдохнет, у нас в нем пока нет надобности; но он должен явиться к обеду, я отпускаю его только на это время.

Мария Луиза встала с тяжелой головой, но не настолько, чтобы жаловаться. Король, наоборот, чувствовал себя великолепно и отпустил в ее адрес одну из тех неуклюжих испанских шуток, которые больше похожи на грубость. Следует заметить, что только два народа из всех, населяющих землю, отличаются природным остроумием — французы и итальянцы. Другим свойственна вежливость, обходительность, глубокомыслие, но остроумие — нет. Вчера я сказала об этом г-ну де Вольтеру, он ответил, что я совершенно права, но просит моего снисхождения лишь для милорда Болингброка.

Утро прошло по заведенному распорядку, тому незыблемому укладу, который нельзя нарушить и который, по моему ощущению, превращает в пытку жизнь королей. Каждый день делать одно и то же, в один и тот же час и всегда одинаково! Я не хотела бы быть королевой, даже если бы пришлось делить трон с самым дорогим мне человеком: это было бы танталовой мукой и у меня не оставалось бы времени любить его.

Наступил час обеда. Герцог де Асторга утром не появился. Он пришел исполнять свои обязанности только к обеду. Приветствуя королеву перед тем как повести ее в обеденный зал, он заметил, как сильно изменилось ее лицо, и не мог скрыть удивления.

— Ваше величество больны? — спросил он.

— Нет, я устала. Мы много пили, смеялись, много ели вчера, прощаясь с графиней, а вас там не было, сударь.

— Я теперь очень сожалею, что не был с вами, ваше величество, и если бы мог предвидеть…

— Но я там был, — вмешался король, — графиня уехала, и я этим ничуть не огорчен, потому что не могу избавиться от предубеждений на ее счет. Она мне не нравится.

— Мне тоже, государь.

Но, несмотря на эту неприязнь к графине Суасонской, несмотря на полученные предупреждения, ни король, ни герцог не смогли оградить королеву от этой сивиллы, которой они опасались. И это в очередной раз доказывает, что все на земле решается по воле Бога и он умеет устроить все так, чтобы она исполнялась.

Нала не пришел, чтобы развлечь хозяев своими шутками. Ромул обратил внимание на его отсутствие и обвинил собрата в лености и пьянстве. Мария Луиза приказала ему замолчать, добавив, что, обвиняя карлика, он обвиняет и ее, так же как всех остальных, кто присутствовал на ее празднике.

— Я тоже был там, госпожа, — продолжил неисправимый Ромул, — и, тем не менее, прекрасно себя чувствую.

После обеда Мария Луиза весь день чувствовала себя усталой и сонной, и самое странное, что некоторые из ее камеристок находились в таком же состоянии. Среди фрейлин только графиня фон Перниц страдала тем же недомоганием. Герцогиня де Альбукерке и другие дамы, напротив, готовы были начать все снова.

Вечером, когда перед ужином дамы собрались у королевы, чтобы поиграть в бирюльки, Мария Луиза сказала главной камеристке:

— Я так хочу спать, что не могу с этим бороться, мне кажется, я засну за столом.

В эту минуту один из пажей, приятель Нады, по дружбе оказывавший ему услуги, зашел в комнату и от имени карлика спросил герцога де Асторга, не соблаговолит ли он зайти в комнату больного, так как Нала непременно хочет поговорить с ним, но подняться с постели никак не может. Главный мажордом любил малыша, зная его преданность королеве, и ответил, что навестит его немедленно.

Королева услышала эти слова, спросила, что с карликом, и добавила, что без него она очень скучает. Ей хотелось, чтобы ее развеселили.

— Ваше величество, к вечеру ему стало еще хуже, — ответил паж, — он в отчаянии, что не может исполнять свои обязанности, но вы пожалели бы его, если бы увидели: его маленькая голова уменьшилась до размеров яблока, и мне кажется, что она сжимается с каждой секундой.

Герцог получил приказ от королевы поскорее повидать Наду, вернуться и дать ей отчет о его состоянии, а главное, не оставлять его без ухода, врачей и помощи.

VII

Войдя в комнату, где Нада жил вместе со своим товарищем Ромулом, занимая одно из помещений, предназначенных для слуг королевы, герцог был встревожен стонами несчастного карлика и быстро подошел к нему.

— Что с тобой, Нада? — спросил он.

— О господин герцог! Наконец-то я вижу вас! Слава Богу! Оберегайте королеву, заклинаю вас. Меня отравили и ее, наверное, тоже. Пусть ей окажут помощь, призовут всех врачей. Она не страдает?

— Ты с ума сошел, мой бедный малыш! — ответил герцог. — Тебя не отравили, королеву тем более.

— Я отравлен, уверяю вас! И во имя Неба, сделайте так, чтобы королеве оказали помощь, для нее еще, может быть, это не поздно. А что будет со мной — не имеет значения!

— Зачем нужно было травить тебя? И кто мог отравить королеву? Разве все вы ели не одно и то же?

— Это был торт графини Суасонской.

— Но ведь король и все придворные дамы тоже ели его. Все чувствуют себя хорошо.

— А Нина и Сапата, а графиня фон Перниц тоже в добром здравии?

— Они сейчас у королевы, но, по правде сказать, жалуются, что их неодолимо клонит в сон.

— А королеву?

— Королеву тоже.

— Послушайте меня, умоляю вас, вы там не были и не знаете… Но если бы вы находились с нами, я уверен, всего этого не случилось бы. Не теряйте ни минуты! Пусть созовут врачей королевы, прежде всего врачей из французского посольства, необходимо дать ей сильное противоядие. Королева съела лилию, ее фрейлины и я вырывали друг у друга крошки от этого куска; я меньше других и более хрупкий, яд подействовал на меня раньше; но все мы уже покойники. Итальянские яды не щадят никого.

Главный мажордом похолодел от ужаса. То, что говорил карлик, совпадало с полученными им предостережениями. Завтрак у королевы, приуроченный к отъезду графини, заморские яды, составленные так, чтобы их действие стало ощутимо только по прошествии некоторого времени, — все это ясно представилось ему в течение нескольких секунд.

— Подожди, Нада, — воскликнул он, — я приведу к тебе старого лекаря-мавра, который живет в моем доме! Этот человек скажет нам правду.

Он бегом спустился с лестницы, выскочил во двор, прыгнул в первую попавшуюся карету, не задумываясь о ее владельце, выкрикнул магическую фразу "Служба короля!" и силой потребовал отвезти его в собственный дворец.

Через четверть часа он привез седобородого старца в причудливой одежде, волочившейся по земле. Он тянул его за собой, не давая ему времени шагать.

— Скорей, скорей, Хосеф! Умоляю тебя! — повторял он.

Имя Хосеф было дано мавру отцом герцога, который привез его из Африки и окрестил, чтобы избавить от преследований инквизиции; но в глубине души Юсуф оставался мусульманином, сохранял свою веру и обычаи, хотя ему и приходилось довольно часто появляться в церкви. Юсуф жил во дворце герцога де Асторга, все свое время посвящая чтению и ученым занятиям, а также распределению среди бедняков сокровищ своих знаний. Герцог предоставлял его помощь своим друзьям и щедро платил ему за себя и тех клиентов, к которым он его посылал. Юсуф никогда ничего не принимал от других. Он любил герцога как сына, был свидетелем его рождения; в душе мавра восхищение достоинствами герцога уступало лишь его нежности к нему. Добрый и милосердный, как его хозяин, Юсуф обладал добродетелями настоящего христианина, и никто бы не поверил, что он не был им на самом деле.

Короля и королеву он видел неоднократно. И его мнение о каждом из них уже сложилось. Юсуф десятки раз заявлял, что Карл II безумен, что ему долго не прожить и детей у него не будет, а королева, если ее не убьют, умрет от тоски, печали и сожалений, не достигнув и сорока лет.

Герцог вкратце рассказал мавру, что произошло, привел его в комнату Нады и, преисполненный сочувствия сказал, показав на него движением руки:

— Вот он, наш несчастный карлик; Юсуф, прошу тебя, спаси его, если сделать это во власти человека.

Врач осмотрел Наду, прослушал пульс, приподнял ему веки, ощупал все его тельце, пытаясь уловить, если можно так сказать, ощущения боли, которые тот испытывал.

— Ты мужественный человек, малыш? — спросил Юсуф. — Можно ли при тебе говорить так, будто ты не меньше нас ростом?

— Да, говорите, у Нады храброе сердце, он может выслушать все.

— Сначала пусть он ответит на мои вопросы, как если бы речь шла о жизни и смерти.

Юсуф расспросил карлика о трапезе у королевы, заставил его повторить, как все происходило, что ели королева и он сам, как выглядел торт, какой у него был особый вкус, — короче, уточнил тысячу подробностей, после чего ненадолго задумался. Затем он описал карлику то, что тот испытывал и что ощущали королева и фрейлины; все полностью совпадало.

— Теперь, — добавил он, — я могу утверждать, что Нада сказал правду: их всех отравили.

— О Господи!

— Да, мой дорогой хозяин, и я знаю, что это за яд.

— Так пойдемте же, пойдемте скорее! Надо явиться во дворец и предупредить королеву.

Ученый муж с грустью покачал головой.

— Слишком поздно! — прошептал он.

— Неужели это возможно? Она умрет? Ее нельзя спасти? Ты ошибаешься, Хосеф. Королева хорошо себя чувствует, я только что слышал, как она смеялась; королева не испытывает боли и полна жизни.

— Она умрет, умрешь и ты, мой бедный маленький человечек, став жертвой своей преданности: те, кто хотел срубить дерево, вряд ли пощадили бы кустик.

— Увы! — ответил Нада со слезами на глазах. — Если бы только моя смерть послужила спасению ее жизни!

— Добрый малыш, я не могу тебя спасти, но избавлю от болей. Ты не будешь сильно страдать, а с моей помощью не почувствуешь почти ничего. Я хочу, чтобы у тебя была легкая смерть, ты этого заслуживаешь, бедное дитя. Оставьте меня на четверть часа у его постели, ваша светлость, и, если хотите, чтобы я побывал у королевы, подготовьте ее к моему приходу.

— Надо немедленно арестовать отравительницу и привезти ее сюда, пусть ей уготовят адские муки!.. О! Я должен все рассказать королю!

Герцог оставил Юсуфа у изголовья больного и поспешил в апартаменты королевы, где обнаружил необычайное волнение: Мария Луиза только что упала в обморок, в то же время графиню фон Перниц отвели в ее комнату, поскольку она находилась в тяжелейшем состоянии. Король велел перенести королеву в ее спальню и последовал за ней. Никто не понимал, что происходит, сердца всех присутствующих были охвачены тревогой.

Главный мажордом, не слушая жалоб и предупреждений, доносившихся со всех сторон, направился прямо к королевской спальне и очень решительно постучал. Вышла бледная как полотно герцогиня де Альбукерке и спросила герцога, что привело его в такой час.

— Речь идет о спасении ее величества королевы, герцогиня! Умоляю тебя, скажи королю, что я заклинаю его жизнью королевы уделить мне несколько минут.

Герцогиня знала герцога де Асторга, понимала, что его слова не следует подвергать сомнению. Она направилась прямо к королю, стоявшему у постели Марии Луизы, которую окружили врачи; герцогиня передала Карлу II слова герцога и добавила:

— Выслушайте его, государь, он несомненно что-то прояснит; вы знаете, что он заслуживает доверия.

Король, ничего не говоря, пошел за герцогиней; де Асторга стоял у дверей: несмотря на безумное желание войти, он не пересек порога спальни, держась на почтительном расстоянии от потерявшей сознание королевы. Увидев своего повелителя, герцог преклонил колена и поцеловал королю руку.

— Государь, — сказал он, — вы очень несчастны, может быть даже более, чем предполагаете сейчас. И пусть ваше величество простит меня, но в эту страшную минуту, думается мне, я должен сказать вам правду.

— Говори, де Асторга, что тебе известно.

— Государь, угрозы приведены в исполнение, то, что было предсказано, произойдет…

— Что же именно?

— Королева отравлена, государь!

Король застонал и оперся о дверь.

— От кого ты узнал об этом?

— От бедного Нады, умирающего сейчас потому, что он отведал кусочек рокового торта, который принесла эта подлая женщина. Соблаговолите же, ваше величество, отдать приказ, чтобы ее догнали и возвратили назад.

— Надо спасать королеву.

— Да, государь, надо спасать королеву, для этого я привез сюда моего ученого Юсуфа. Он ждет лишь распоряжения, чтобы предстать перед вами; но нельзя допустить, чтобы отравительница ускользнула: во имя Неба, ваше величество, позвольте начать преследование.

— Делай все, что захочешь, де Асторга, но сначала привези Юсуфа.

— Он здесь.

— Пусть придет!

— Дайте приказ, государь, об аресте этой негодяйки.

— Вот мое кольцо, у меня нет сил писать, иди! Пусть тебе повинуются как мне самому. А вот и герцог Медина-Сели, он поможет тебе. Юсуф, если спасешь королеву, половина Испании — твоя!

Ученейший лекарь приблизился к больной. И тут же остальные врачи с почтением отошли в сторону — его искусство было хорошо известно, и они уступили ему первенство. Юсуф осмотрел лицо, руки, грудь Марии Луизы, прослушал ее дыхание и биение сердца. Король стоял рядом и смотрел на него в страшной тревоге.

— Не соблаговолит ли ваше величество отдать приказ, чтобы отсюда вышли все женщины, за исключением герцогини де Альбукерке, и все мужчины, кроме врачей и преподобного отца; я изложу свои соображения относительно состояния королевы.

Король поднял руку и вскоре вокруг него остались только указанные лица.

— Ну что? — спросил он прерывающимся от рыданий голосом.

— Государь, сеньоры, состояние ее величества королевы не вызывает у меня сомнений: ее отравили. Вы, я полагаю, того же мнения? — обратился он к врачам.

Все они опустили головы в знак согласия.

— Лекарство, противоядие!.. Быстрее, Юсуф! Получишь все, что захочешь, если спасешь ее.

— Государь, вы просите меня о том, что сделать не в человеческих силах: яд, которым отравили королеву, — итальянский, и против него нет противоядия, это яд Борджа, привезенный во Францию Козимо Руджиери при Екатерине Медичи; вначале его потеряли, затем шевалье де Сент-Круа нашел его и вручил госпоже де Бренвилье, а та передала отраву Лавуазен. Теперь вы понимаете, каким образом он оказался здесь. К этому яду, повторяю, нет противоядия, во всяком случае, нам оно неизвестно.

Король застонал.

Королева лежала неподвижно, как мертвая, лицо ее приобрело фиолетовый оттенок, открытые глаза смотрели в одну точку, пальцы судорожно сжимались: казалось, она спит и видит страшные сны. Ее пытались привести в сознание всеми известными способами, но все было напрасно.

— Мы не можем спасти королеву, сеньоры, вы, полагаю с этим согласны; однако в наших силах продлить ей жизнь, избавить от лишних страданий, сделать так, чтобы ей легче было их выносить. Если король позволит мне под мою ответственность сделать то, что я готов предпринять, обещаю: королева проживет еще неделю или около того, и ее смерть будет такой же тихой, как закат ясного дня. Теперь пусть ваше величество примет решение. Я изложил свое мнение.

Король обратился по очереди за советом к пяти остальным врачам, присутствовавшим при осмотре; все подтвердили точку зрения мавра. Карл II спросил их, согласны ли они отказаться от собственных попыток спасти королеву и готовы ли предоставить свободу действий их собрату, помогать ему своими советами и участием. Они ответили единодушным согласием.

— Делайте же что считаете нужным, Юсуф, и помните о том, что в ваших руках нечто большее, чем жизнь вашего короля.

В этот момент Карл II как будто заново обрел все свои прежние качества. В его взгляде светился ум, а короткие речи звучали властно и вместе с тем смиренно. Его любовь к королеве проявилась во всей полноте, он отдал бы корону, лишь бы сохранили в живых его любимую женщину. Он следил за каждым движением врача, смотрел, как тот взял в руки маленький ящичек, принесенный им с собой, достал из него какие-то инструменты и золотым ланцетом сделал надрез на руке королевы. Из ранки вытекло несколько капель крови; ученый быстро собрал их, рассмотрел цвет, и даже попытался определить их вес, долго нюхал, принюхивался снова, а затем поднял голову и с радостью в голосе сказал королю:

— Ваше величество, может быть, я спасу ее.

— О Боже! — воскликнул монарх. — Свершите это чудо, и ни одна церковь не будет такой богатой и красивой, как та, что я построю в знак благодарности вам.

Казалось, лицо старика было окружено ореолом, словно божественный луч упал на его лоб. Он держал под рукой королевы чашу, и кровь по капле капала в нее из вены.

— Юсуф, Юсуф! — в нетерпении воскликнул король. — Придет ли она в себя?

— Да, государь, через несколько минут.

— И ты спасешь ее?

— Я этого не обещал, ваше величество, я сказал "может быть". Все в руках Господа. В цвете крови я обнаружил благоприятный симптом. Если ничего не изменится, можно надеяться, что яд еще не дошел до сердца, а это я скоро узнаю.

VIII

Кровь все капала. Королева сделала еле заметное движение. Король вскрикнул от радости. Юсуф движением руки попросил его хранить молчание.

— Малейший шум может оказаться роковым, государь. Она придет в себя, но будет так слаба, что вы такого и представить себе не можете. Не нужно, чтобы ее величество увидела вас в первую же секунду, соблаговолите встать за спиной герцогини.

Король подчинился, правда неохотно; когда врач решил, что кровопускание пора прекратить, он зажал вену и подождал несколько минут. Мария Луиза весьма заметно пошевельнулась, затем глубоко вздохнула и попыталась приподняться с подушек, но упала на них от слабости.

— Что случилось? Где я? — спросила она.

— Вашему величеству стало немного дурно, и вас перенесли в постель.

— Ах, да! Я знаю… вчера… усталость…

— Да, ваше величество, именно так.

— Где король?

— Он здесь, рядом с вами.

— А?..

Она огляделась.

— Я не вижу никого из моей свиты.

— Простите меня, ваше величество, — сказала г-жа де Альбукерке, — но я перед вами.

— О да! Это хорошо. А… а… Нада?

На ее бледных щеках появился легкий румянец, она солгала, назвав имя Нады, а не герцога де Асторга.

— Нада тоже утомился, я посоветовал ему не покидать свою комнату.

Мария Луиза посмотрела на того, кто сказал это, и узнала его.

— Вы ученый доктор герцога де Асторга, мне знакомо ваше лицо; наверное, я и в самом деле больна, если пригласили вас?

— Я случайно оказался во дворце, пришел осмотреть слугу его величества короля. Мой хозяин увидел меня и привел сюда, когда ваше величество потеряли сознание, я и приводил вас в чувство.

— Почему король не подходит ко мне? Надеюсь, он не болен?

— Я здесь, Луиза. Я ждал, когда ты очнешься, у тебя ведь ничего не болит, не правда ли?

— Голова побаливает и рука, а больше ничто не беспокоит.

Король посмотрел на Юсуфа, и тот кивнул.

— Так и должно быть, — пробормотал он сквозь зубы, — скоро узнаем остальное.

Врач стал задавать королеве вопросы, она отвечала ему умирающим голосом, жаловалась на то, что чувствует себя совсем разбитой и не ощущает жизни в теле.

— Мне хочется спать, отдохнуть, я, кажется, даже думать не в состоянии, мысли утомляют меня, все во мне будто застыло.

И в самом деле, именно так действовал этот ужасный яд; я испытала его на себе, но меня спасло лекарство венецианского колдуна, нужное противоядие было только у него. Другим оно неизвестно, и я не думаю, что оно есть у кого-нибудь еще; мы уже видели, что колдун применял его со знанием дела, но, к несчастью королевы Испании, врач-мавр не знал упомянутого средства.

Яд, которым была отравлена королева, сложен по составу и в зависимости от дозы действует по-разному. С его помощью вас могут убить как ударом молнии, или же вам позволят жить две недели, пол года, год, десять лет, но если вы его приняли, то умрете именно тогда, когда вам предстоит умереть, и ничто вас не спасет. Этот яд не причиняет сильных страданий. Жизнь потихоньку затухает, потом замирает совсем, наступает оцепенение; когда отрава добирается до сердца или мозга — все кончено.

Юсуф вскоре заметил, что внушил своему повелителю несбыточную надежду; однако он не сразу сказал правду, оставив ему на некоторое время иллюзию, с которой королю предстояло расстаться в ближайшее время.

Мавр дал Марии Луизе кое-какие снадобья, вызывающие сон, и она крепко заснула. Юсуф настоял на том, чтобы те немногие придворные, что собрались в спальне королевы, удалились, а король лег отдохнуть; он оставил при себе только Луизон, остальным докторам постелили походные кровати в соседней комнате; придворные дамы, за исключением главной камеристки, ушли, а она расположилась в комнате королевы.

Луизон плакала навзрыд, врач не делал попыток утешить ее, он знал, что, теряя свою хозяйку, девушка теряла все и ничто не могло помочь этому несчастью.

— Вы думаете, она не оправится, Юсуф? Вы в этом действительно уверены? — спросила она.

— Совершенно уверен, моя бедная девушка, слишком уверен, и это страшная беда! Такая прекрасная и добрая королева! Такое юное создание!

— О! Страшная, мерзкая женщина! Осмелилась убить королеву, которая была так великодушна к ней! Попадись она мне, я задушила бы ее своими руками.

При такой странной болезни никакого ухода не требовалось. Необходимо было только присутствие Юсуфа: он должен был следить за сном больной, наблюдать, как действуют его лекарства, через определенные промежутки времени давать королеве эликсиры, от которых зависело сохранение и продление ее жизни, если можно назвать жизнью подобное существование.

На рассвете кто-то тихо постучал в дверь; Луизон открыла ее. Вошел герцог де Асторга: он осунулся и был бледнее призрака. Он всю ночь, прождал новостей, предварительно разослав приказы об аресте г-жи де Суасон. Не осмеливаясь явиться раньше, он совсем исстрадался, и больше не вы держал, — захотел узнать все до конца.

— Увы, господин герцог! Посмотрите, — сказала Луизон. отходя в сторону, чтобы дать ему возможность взглянуть на королеву, что в другое время вызвало бы протесты со стороны главной камеристки, но в подобных обстоятельствах никто из тех, кто находился здесь, не думал об этикете.

— Мертва! Боже мой, мертва! — воскликнул герцог.

— Нет, еще жива, но спит; когда смотришь на нее, разрывается сердце.

Герцог сделал два шага вперед и остановился, чтобы посмотреть на королеву; он не посмел пройти дальше, почтение к ней было сильнее его любви и отчаяния. Ни врач, ни Луизон ничего больше не сказали ему. Он встал на колени, опустил голову, сложил руки и стал молча молиться. Позднее стало известно, что он принес обет: во имя сохранения драгоценной жизни королевы он поклялся раздать все свое имущество бедным, а самому босым отправиться в Святую землю, стать там монахом странноприимного дома и остаток своих дней посвятить уходу за больными. Преданность этого человека была безгранична.

На следующий день рано утром пришел король: де Асторга уже давно занял свой пост, положенный ему по этикету. Королева все еще спала; врачи объявили, что она скоро проснется, что король и те, кому следует, увидят ее, но ей необходим полный покой. Карл II выглядел таким же умирающим, как она. Он присел к ложу королевы, взял ее руку, поцеловал, остановил свой взгляд на этом безжизненном лице и больше не отрывал его. Король не отвечал ни на какие вопросы, ничего не слышал, отказывался от еды до тех пор, пока королева не открыла глаза, будто пробудившись от долгого сна.

Она с трудом приходила в себя; ей казалось, что она оживает, однако у нее не было сил пошевелиться. Она улыбнулась королю, который заметил это, но заговорить с ним была не в состоянии. Затем королева оглядела спальню, как будто искала кого-то и не находила; лицо ее выражало огорчение, но она не жаловалась.

Именно в это мгновение в проеме открытой двери показался де Асторга; он поклонился, делая знак, что ему надо кое-что передать королю. Придворный врач, испуганный оцепенением короля и знающий, какое дело было поручено главному мажордому, тихо сказал Карлу II:

— Ваше величество, взгляните: герцог де Асторга ждет ваших распоряжений, у него, наверное, есть что сказать вам по поводу графини Суасонской; вы не хотите поговорить с ним?

— Разве он вернет мне ее? — ответил Карл II, указав на королеву, глаза которой были устремлены на герцога и, не отрываясь, глядели на него.

— Примите его, государь, примите герцога де Асторга, не убивайтесь так сильно. Может быть, Господь совершит чудо — будьте готовы к такому благодеянию.

Король машинально встал и прошел в приемную. Прежде всего герцог спросил, как чувствует себя королева.

— Она еле жива, мой бедный де Асторга, и мне кажется, я умру вместе с ней. Чего ты хочешь от меня?

— Ваше величество, посол Франции ждет у ворот дворца, он очень враждебно настроен, требует разрешения увидеть королеву и заявляет, что не сдвинется с места, не поговорив с ней; так распорядился его повелитель.

— В Испании не принято, чтобы иностранцы входили к королеве, когда она лежит в постели. Передайте это послу Людовика Четырнадцатого, чтобы он не тратил время на ожидание.

— Ваше величество, многие гонцы уже вернулись; они проверили все дороги, все посты, побывали на всех постоялых дворах, но о графине Суасонской ничего не узнали; она не проезжала ни по одной дороге; лошади, приготовленные на барселонской дороге, стоят до сих пор; вероятно, графиня переоделась и стала неузнаваемой. Не будь за ней вины, она объявилась бы. Во что бы то ни стало надо найти эту женщину, государь, необходимо найти!

— Увы, герцог! Она отняла у меня радость жизни моей, и месть не вернет мне королеву; но я разделяю твое нетерпение; эту отравительницу должны нам доставить, проследи, чтобы агенты искали ее неустанно, пока не найдут. Иди! И оставь меня.

Карл вернулся к королеве, а герцог ушел, чтобы передать послу ответ короля и отдать новые распоряжения по поводу графини. Он выглядел по-настоящему разъяренным.

Герцог метался между приемной королевы и ложем Налы, жизнь которого тихо угасала; однако стоило карлику подумать о хозяйке и о несчастье, поразившем его, как у него начинались приступы гнева. Снова увидеть королеву, поцеловать ее руку и умереть у ее ног, как верная собака, было его единственным желанием. Нала умолял врача и герцога де Асторга позволить ему это; он обещал не представать с печальным лицом перед королевой, чтобы не пугать ее.

— Она не заметит, что я умираю, и подумает, что я засыпаю.

Но все настойчивые просьбы Нады были бесполезны, и для него это было большое горе. Однако Провидение все же уготовило ему счастье, о котором он мечтал; вечером Мария Луиза почувствовала себя лучше и неожиданно захотела увидеть карлика.

— Он слегка нездоров, ваше величество, — ответил Юсуф.

— И не может прийти? Неужели он в агонии?

Присутствующие изобразили смех, стали подшучивать над агонией Нады, а врач заверил королеву, что у карлика, переевшего французских пирожных, несварение желудка.

Королева настояла, чтобы его привели; кроме того, она пожелала увидеть графиню фон Перниц, Сапату и Нину, а также нескольких других дам из ее окружения. Поскольку сообщать о состоянии первых из них было нежелательно, ибо это встревожило бы ее, прибегли к другой хитрости, обязательной для всех придворных дам: всем им без исключения запретили появляться у королевы. С тех пор как она заболела, около нее не находилось никого из ее свиты и прислуги, кроме Луизон и другой служанки-француженки; эту меру предосторожности соблюдали неукоснительно, но никто не считал, что следует держать подальше от королевы и Наду: его преданность и мужество были залогом того, что он сумеет скрыть свои горести и будет улыбаться королеве в минуту своей смерти.

Герцог поднялся к нему, чтобы сообщить об этом, и увидел Наду в более тяжелом состоянии, чем прежде; однако у карлика было сильное и мужественное сердце. Он очень хорошо понял, что от него требуется, и ответил герцогу де Асторга, что готов идти: таково его самое горячее желание.

— Мне надо одеться, принарядиться, принять укрепляющее лекарство; пусть Юсуф не опасается нагрузки на мое сердце: какая разница, если я умру чуть пораньше! Но я увижу королеву и, может быть, вдохну в нее немного мужества, чуть-чуть развлеку. Располагайте мною, ваша светлость, зовите врача.

— Дорогой малыш! — воскликнул герцог со слезами на глазах. — Ах, если бы у других было такое же доброе сердце!

Юсуф немедленно явился. Он взял Наду на руки, как куклу, нарумянил ему лицо, следя за тем, чтобы тот, хотя и сохраняя некоторую бледность, выглядел вполне здоровым. Затем врач велел ему проглотить несколько капель живительного эликсира и посоветовал быть прежде всего веселым.

— Иди в атаку, мой храбрый карлик, будь решителен, смел, и Бог защитит тебя. Ты любишь свою хозяйку, она хочет видеть тебя, а ты в состоянии избавить ее от страхов, которые, без сомнения, гложут ее; твоя преданность поможет ей преодолеть их. Мы рассчитываем на тебя.

— Положитесь на меня, я клянусь, что сделаю именно так! Господин герцог знает это.

Когда Нада подготовился, его понесли на руках, чтобы напрасно не утомлять. Лакей поставил карлика на пол у дверей в спальню королевы. На секунду он ослаб, и ему дали еще одну дозу эликсира.

— Теперь я в полном порядке, — сказал карлик, — войдем.

Дверь открыли, и появился Нада с сияющей, как в лучшие дни, физиономией; он вошел вприпрыжку и подбежал к постели королевы, которая ждала его, протягивая руки и улыбаясь:

— О мой бедный карлик, как я рада видеть тебя. Так значит, ты не болен? И выглядишь хорошо, иди сюда.

Он приблизился, она притянула его к себе и стала пристально разглядывать. Лицо ее помрачнело: она все поняла. Нет взгляда проницательнее, чем у больного, от которого хотят скрыть правду.

— О! Мне все ясно! — продолжала она. — Побудь со мной сколько сможешь, я хочу поговорить с тобой.

Король выглядел довольным; лицо королевы немного оживилось. Нада заговорил с Ромулом, с Юсуфом, со всеми, кто их окружал. Никогда еще он так не блистал остроумием и не был таким умопомрачительно забавным. Врач не верил своим глазам.

— Этот малыш — настоящий герой, — скажет он впоследствии, — в его тщедушном тельце была душа полубога. Сила воли, которую он нашел в себе, способна была бы сдвинуть горы, ибо особенность этого ужасного яда состоит в том, что он останавливает кровь и одновременно парализует разум.

Нала провел у королевы более часа; Мария Луиза несколько раз улыбнулась, и это было уже много. Затем она печально посмотрела на карлика и подозвала его. Ее руки гладили его редкую поседевшую шевелюру, и вдруг она сказала:

— Я хотела бы на минуту остаться наедине с Надой и Луизон; это возможно?

— Ты удаляешь меня, Луиза? — с упреком в голосе спросил король.

— Ты устал, Карл, тебе надо отдохнуть; иди поспи, потом придешь опять. Мне же не следует спать, я и так слишком много сплю. Нада и Луизон помогут мне написать письмо моему отцу. Нада ведь мой секретарь, ты же это знаешь.

Врач сделал знак королю, напомнив ему, что ей нельзя противоречить; тогда Карл II с трудом встал, несколько раз поцеловал королеву и удалился. Проходя через первый зал, он увидел герцога де Асторга, неподвижно стоявшего на посту, и печально махнул ему рукой.

— Ты остаешься здесь, герцог? И не собираешься вернуться к себе во дворец?

— Пока ее величество королева в опасности, место ее главного мажордома здесь, рядом с ней, государь, и я не покину этот пост ни днем ни ночью.

Король прошел мимо; он не испытывал ревности, какая охватывала его во время приступов ярости, а страсть герцога де Асторга к королеве казалась ему неспособной вызвать у кого бы то ни было раздражение, поскольку она таилась в течение стольких лет; к тому же у смертного ложа страсти всегда утихают, уступая место боли.

— Меня вы тоже отсылаете, ваше величество? — спросил мавр.

— Нет, Юсуф, напротив, я могу говорить при вас, вы тоже поможете мне; я попрошу вас о последней услуге.

— Последней?!

— Да, Юсуф, последней. Я прекрасно чувствую, что со мной; вы продлеваете мне существование своим искусством, но жизнь покидает меня, и вскоре от меня останется только мертвое тело. Мой бедный Нала, нас обоих отравили, так же как тех бедных женщин, которых от меня прячут.

— Нет, госпожа, вы ошибаетесь.

— Я не ошибаюсь, и ты не обманешь меня, Нала. Я вижу, я знаю все, и время не ждет. Ты делаешь героические усилия, требуешь от своей слабенькой натуры больше, чем она может дать, мой бедный карлик, а я тороплюсь поблагодарить тебя и сказать слова прощания, чтобы ты после этого мог уйти и спокойно умереть. Ты был мне добрым и преданным слугой и до самого конца давал этому доказательства. Мы скоро встретимся, будь спокоен, и больше никогда не расстанемся.

— Моя добрая хозяйка, вы разрываете мне сердце.

— Не перебивай меня, дитя мое, мне надо многое сказать, а времени осталось мало. Я не хочу, чтобы распространялись слухи о моем отравлении, слышите? Приказываю вам всем опровергать их, и в первую очередь это касается тебя, Юсуф, ведь твоя ученость позволяет влиять на убеждения людей. Моя смерть может стать поводом для войны. Я люблю Испанию, я хорошо ей служила и послужу, даже когда меня здесь не будет. Вы обещаете повиноваться мне?

— Ваше величество…

— Так нужно, я так хочу, а воля умирающих священна, ее не обсуждают, обещайте же.

Они собрались у ее кровати: Луизон на коленях по-прежнему плакала навзрыд, Нада сидел на корточках, едва не падая, а врач стоял у ее изголовья.

— Мы будем повиноваться, ваше величество, клянусь от их имени.

— Хорошо.

— Госпожа, — заговорила Луизон, заливаясь слезами, — если ваше величество хочет увидеть своего придверника… он здесь, в моей комнате.

— Благодарю тебя, Луизон, я снова убедилась в твоей искренней привязанности, ты угадала мое желание. Но подожди, прежде я должна попрощаться. Сначала с этим несчастным, что страдает и молчит, хотя силы у него иссякают: моя признательность облегчит его муки. Поцелуй меня, мой Нада! На пороге вечности дистанции исчезают, госпожа и слуга вместе предстанут перед Богом. Я благословляю тебя как мать и хозяйка, и повторяю, ты благородное и достойное создание, Нада, прости мне твою смерть. По крайней мере, тебе могли бы оставить жизнь, ведь она не влияет на равновесие в Европе.

Горькая улыбка появилась на ее бледных губах; карлик держал руку королевы и целовал ее.

— Иди, друг мой, иди! Юсуф, уведите его, он слишком долго боролся с болью. Прощай или, все же, до скорого свидания! Если ты уйдешь первым, подожди меня, я не задержусь. Прощай! Прощай!

Нада, еле живой, сделал над собой нечеловеческое усилие, еще раз поцеловал королеве руку и сам пошел к двери. Врач последовал за ним, выполняя повторный приказ королевы. Как только они ушли, Мария Луиза знаком подозвала к себе Луизон.

— Дорогая моя девочка, — заговорила она, — это еще не все; там, рядом со мной, в следующей комнате находится несчастный, который тоже страдает, причем великой болью; позови его.

Луизон молча поднялась.

— Возможно, они сочтут, что это дурно, но я не могу умереть, не увидев его еще раз, не запретив ему последовать за мной, не позволив нашим губам хоть раз произнести те слова, которые так часто повторяли наши сердца.

Луизон позвала главного мажордома, он вошел… Никогда еще ни на одном человеческом лице боль не оставляла более глубоких следов, чем те, что были видны на лице герцога. Он остановился у двери, его сердце билось так сильно, что у него не было возможности говорить.

— Подойдите, сударь, — прошептала королева, — я жду вас.

Он тут же оказался возле нее, преклонил колено и, сложив руки, с глазами, полными слез, ждал, что скажет она еще.

— Де Асторга…

Едва это имя сорвалось у нее с языка, она подумала, что сейчас умрет.

— Мой дорогой герцог, — продолжала она несколько секунд спустя, — нам пора расстаться.

— Нет, ваше величество.

— Увы! Я это слишком ясно чувствую, и нет никакой надежды.

— Нет, ваше величество, мы не расстанемся, я последую за вами.

— Именно этого я и боялась, поэтому и пожелала увидеть вас; я знала, что вы не станете жить без меня, а я хочу, чтобы вы жили.

— Страдая?

— Нет, вы должны жить, чтобы вспоминать и грустить обо мне, а также служить Испании, вашей родине и моему супругу, вашему королю.

— Ваше величество, в моей жизни не было ничего, кроме любви к вам.

— И эта любовь обязывает вас жить, сударь, ибо так приказываю вам я.

— О моя королева! Требуйте от меня любых жертв, кроме обязательства жить на этой земле, когда вас здесь не станет.

— Я всегда буду с вами, друг мой; моя душа никогда не покинет вас, потому что наша непорочная, чистая нежность подобна ангельской любви, и Господь благословит ее своим взором, когда я покину мою смертную оболочку. Я вас очень любила, люблю сейчас и хочу сказать вам это хотя бы раз, пред ликом Создателя, который меня призывает, на пороге смерти, которая ждет меня.

— О! Благодарю вас! Благодарю! Вы даровали мне Небо.

— Пусть воспоминание об этом утешит вас и украсит отпущенные вам дни. При жизни я принадлежала королю, Испании, моему долгу; в смерти я останусь только вашей; все, что есть во мне бессмертного, — ваше достояние, ваша награда; я не покину вас ни на секунду, вы будете ощущать мое присутствие повсюду, в ваших молитвах, во сне, в природе, которую будете созерцать, в солнце, лесах, цветах, пении птиц — во всем этом воплотится моя душа, перешедшая в чудеса творения и откроющаяся вам в тысяче форм, тысяче приятных для вас созвучий. Я буду жить рядом и никогда не оставлю вас, а однажды сама приду за вами, чтобы проводить к престолу Господню и поставить рядом с ним, среди избранных, достойно выполнивших возложенный на них долг здесь, на земле. Вот о чем я прошу вас, Алонсо, вот чего я жду от вас. Вы справедливый и великодушный сеньор. Перед предками и своей семьей вы в ответе за то имя, которое носите; любовь к королеве не может внушить наследнику рода де Асторга ничего, кроме благородных мыслей и благородных действий, и я полагаюсь на вас, слышите!

Луизон рыдала, а герцога вблизи королевы будто покинула жизнь: она протянула к нему руку, но у него не было сил принять ее.

— Обещаете ли вы мне это, герцог?

— Госпожа, он не осмеливается поднять глаза, он просто умирает, — заметила Луизон.

— Нет, он не умрет, Луизон, надежда на нашу встречу на Небесах, радость повиноваться мне поддержат его, я в этом уверена. Встаньте, Алонсо, подойдите и примите из моих рук последнее свидетельство привязанности, которая должна пережить меня.

Мария Луиза достала из шагреневой коробочки медальон, заключенный в золотой футляр с эмалью; на одной стороне медальона находился портрет королевы, а на другой лежала прядь ее прекрасных черных волос. Она сама надела этот медальон на шею своему мажордому и сказала ему:

— Никогда с ним не расставайтесь, я передаю его нам из своих рук для того, чтобы он напоминал вам обо мне и утешал в вашей печали. А теперь, герцог, я жду вашего обещания повиноваться мне и требую этого, после чего умру спокойно. Вы будете молиться за меня, будете приезжать в Эскориал к гробнице, где обретет покой та Луиза, которую вы так любили, и моя душа возрадуется этому. Вы клянетесь, что останетесь жить… ради меня?

— Да, ваше величество, клянусь!

— Теперь я довольна. Прощайте же, прощайте, мой Алонсо, мой друг; наберитесь мужества и до скорого свидания. Мы соединимся, чтобы быть вместе целую вечность. Будьте мужчиной и испанским дворянином, докажите, что заслуживаете любви, которую я испытываю к вам, и что я могу гордиться своим выбором. Прощайте! Проводи герцога, Луизон; мне больно смотреть на него. Держитесь, де Асторга!

Она несколько раз повторила эти слова, но почувствовала, что теряет сознание; герцог де Асторга, казалось, лишился ума: он исступленно целовал медальон, руку королевы и произносил какие-то бессвязные слова, не имевшие ни логики, ни смысла. То было настоящим безумием. Юсуф вошел в эту самую минуту, как нельзя более удачно для всех. Выполняя приказ королевы, он увел своего еле живого хозяина, помог ему прийти в себя, напомнил о долге и обязанности скрывать от всех свое безутешное горе, чтобы не запятнать честь королевы и не нарушить ее покой в последние минуты жизни. Врачу удалось вернуть мужество этой сломленной несчастьем душе, и Мария Луиза могла теперь рассчитывать, что ее воля будет исполнена.

— Вот я и покончила с делами земными, Луизон, обратимся же к делам Небесным, — произнесла королева.

IX

Отец Габриель ждал в комнате камеристки: его провели по внутренним коридорам, и, пока он находился около кающейся грешницы, Луизон сторожила у одной двери, Юсуф — у другой.

— Королева спит безмятежным сном, — говорили они тем, кто спрашивал о ней, — и ее нельзя беспокоить ни по какому поводу.

Исповедовавшись и получив отпущение грехов, Мария Луиза причастилась. Обряд причащения, совершенный у смертного одра французской принцессы французом-священником, — оба они оказались вдали от родины и оба, несмотря на то что их окружали самые ревностные в мире католики, вынуждены были тайком молиться Богу согласно своим верованиям — этот обряд был и трогателен, и величествен.

Священник призвал умирающую отрешиться от всего земного, обратиться душою к Небу и целиком довериться Богу. Он непременно простит королеве ее грехи, ибо она много страдала и искупила их еще в этом мире.

— Но все же, святой отец, — заметила после этих слов королева, — Господь ниспослал мне великую милость, я была очень любима!

По-видимому, мысль об этой любви была самой сокровенной даже в эти ужасные минуты, когда человеческие привязанности должны были бы уступить место размышлениям о жизни в мире ином. Да. счастливы женщины, которых так любили! Увы! Много ли таких?

Остаток ночи прошел довольно спокойно. При этом, несмотря на бережный уход и эликсиры Юсуфа, болезнь развивалась с ужасающей скоростью. Паралич, полное онемение поразили конечности королевы: она не чувствовала их совсем.

Когда рано утром пришел король, Мария Луиза попросила его дать согласие на ее встречу с послом Франции, с которым она хотела увидеться наедине или по крайней мере в отсутствие короля.

— Я должна передать через него слова прощания, государь; ему придется рассказывать моим родным, как я прожила мои последние минуты, но главное, я не хочу, чтобы он заподозрил то, что действительно произошло. Надеюсь, он поверит моему собственному свидетельству, а Бог простит мне эту ложь, потому что тем самым будет спасено столько несчастных и две страны не станут воевать, я в этом не сомневаюсь.

— Бог простит вас, ваше величество, он прощает вас моими устами, — произнес преподобный Сульпиций.

— О Мария Луиза! Если бы ты послушала меня! — воскликнул бедный король в отчаянии.

— Да, государь, надо было последовать вашему совету, в этом было мое спасение и мой долг. Но, очевидно, Господь не пожелал, чтобы так случилось, и мне придется умереть. Пошлите же за господином де Ребенаком, прошу вас.

Господин де Ребенак не покидал дворца, и далеко ходить за ним не пришлось. Перед королевой он предстал с искаженным лицом, в полной мере соответствующим тем чувствам к ней, которые он выставлял напоказ. Мария Луиза приняла его с большим достоинством и подчеркнутой доброжелательностью, несмотря на свои страдания.

— Сударь, — сказала она ему, — соблаговолите передать от меня последнее прости моим дорогим родным и короткие послания, которые я написала им вчера. Вам вручат также небольшие подарки, предназначенные Месье, Мадам, моим сестрам, брату и друзьям во Франции. Проследите за тем, чтобы все было исполнено в соответствии с моим желанием. Я вручаю вам судьбу моих служанок-француженок и, в первую очередь, вот этой девушки. Об их будущем я позаботилась в своем завещании; сделайте так, чтобы у них не отняли ничего из оставленного мною, пусть оплатят их дорожные расходы, чтобы они вернулись в нашу милую Францию с почетом и в безопасности. Вы обещаете мне это, не правда ли?

— Да, ваше величество.

— Я посылаю моей сестре, герцогине Савойской, одну из моих любимых американских собачек — Луизон отвезет ее ей. Другую собачку надо отдать герцогу де Асторга, моему главному мажордому, оказавшему мне немало добрых услуг с тех пор, как я приехала в Испанию. Поблагодарите его от моего имени и от лица моих родственников за преданность, которую он неизменно доказывал мне. Выразите признательность и герцогине де Альбукерке, моей главной камеристке; она получит от меня красивый набор драгоценных камней. И главное, попросите короля Людовика и Месье написать письмо ей лично: я чрезвычайно обязана герцогине, с таким тактом служившей мне на своем трудном посту.

— Все будет сделано, как вы приказали, ваше величество.

— И еще, сударь, скажите моему дяде-королю, Месье и всем моим родным, что я умираю естественной смертью и что Карл Второй, его совет, моя свекровь и вся Испания любили и почитали меня так, как только могла на это надеяться французская принцесса; передайте им, что я запрещаю — вы слышите, запрещаю! — строить домыслы, не соответствующие моим словам. Господу угодно забрать меня из этого мира, да исполнится воля его! И людской вины здесь нет.

— Тем не менее, ваше величество…

— Тем не менее, сударь, когда говорит королева, ей обязаны верить; я умираю естественной смертью и подтверждаю это. Никто не вправе усомниться в правоте моих слов. Теперь идите, сударь, и помолитесь обо мне; постарайтесь сделать так, чтобы молитвы за меня возносили и на моей родине, а я буду молиться на Небесах за Францию и короля.

Посол вышел, проливая слезы, как и остальные, ибо плакали все, кто стоял у постели королевы, которая угасала в двадцать семь лет, став жертвой гнусного злодеяния; плакали даже те, кто замыслил это преступление, надеясь извлечь из него пользу. Королева велела пригласить графа фон Мансфельда, и по ее просьбе его допустили в королевскую спальню. Мария Луиза приняла его так, будто сидела на троне, передала через него несколько слов императору и прощальные приветы графине Суасонской.

— Она уехала очень вовремя, сударь. Передайте ей, что я ухожу, не питая в душе никакого зла против нее и желаю ей счастливого будущего.

Затем она пригласила к себе некоторых придворных дам, в том числе и герцогиню де Терранова, пожелав простить бывшей камеристке огорчения, которые та причинила ей, французской принцессе, только что приехавшей в Испанию.

— Ты не думала, герцогиня, что увидишь меня на смертном ложе такой молодой. Если я и смеялась в мои лучшие дни, то теперь искупаю грех веселости.

Герцогиня поцеловала королеве руку; Мария Луиза позволила ей сделать это и даже подарила маленький ковчежец, попросив молиться за нее Богу.

Попрощавшись со всеми, королева распорядилась, чтобы в спальню не пускали больше никого, кроме тех, кто был необходим для ухода за ней; она хотела умереть в покое. Король заявил, что не покинет Марию Луизу и будет ночевать в ее комнате. Горе вернуло ему разум, его трудно было узнать. До последней минуты королева была нежна и ласкова с ним, подзывала его к себе без конца и все время повторяла, стараясь улыбнуться:

— Я умираю очень легко, без мучений, ухожу незаметно для себя.

Как и предсказывал Юсуф, это состояние продлилось неделю. Графиня фон Перниц, две камеристки и бедняга Нада умерли раньше. Королева не упоминала о них. Но однажды утром она сказала королю:

— Я не спрашиваю вас о моих фрейлинах, потому что вы не скажете правду, я вам не поверю, и мне будет горько. Я скоро встречусь с ними.

На седьмой день королева, проспав всю ночь, никак не могла проснуться, и врачи объявили, что, возможно, она уже не очнется совсем. Король, подавленный горем, лег рядом с ней на кровать, сжимал ее в объятьях, но она этого не чувствовала. С тех пор как случилось несчастье, Мария Луиза ничего не ела; она так побледнела и похудела, что на нее было больно смотреть; ее можно было принять за восковую статую. Сердце королевы билось еле-еле, она совсем не шевелилась.

Карл II звал ее, говорил ей самые ласковые слова по-французски и по-испански, надеясь вернуть к жизни, но она хранила молчание.

— О! — восклицал несчастный монарх. — Умоляю вас, верните мне ее и потом требуйте половину того, что дал мне Господь, возьмите все мои прекрасные короны, они ваши.

— Увы, государь! Только Бог может вершить чудеса!

— Пусть церкви остаются открытыми днем и ночью, пусть мои подданные возносят молитвы Богу, а священники служат в храмах и выносят раки с мощами. Я обещаю им все, что им будет угодно, и сдержу слово. О Боже, Боже мой! Возьми мою жизнь в обмен на жизнь королевы!

Юсуф, растроганный мольбами отчаявшегося государя, прибег к последнему средству, хотя и не ручался, что оно подействует, но это лекарство могло на несколько минут вернуть больной сознание и ясность мысли — ничего другого нельзя было ожидать от его искусства, врач и так превзошел себя.

В начале восьмого лучи испанского солнца погасли; открыли окна; вся спальня была убрана цветами, как любила королева; заморские птицы пели в вольере; благоухание потянулось из сада, замирая у ложа, на котором лежала прекрасная королева, наполовину утонувшая в кружевах и батистах. Во дворце царила тишина, слышны были лишь удары дальнего колокола, звонившего "Angelus"[27] и призывавшего помолиться за королеву.

Королю, не отрывавшему от Марии Луизы взгляда, показалось, что она пошевелилась; и действительно, она вздохнула, открыла глаза, и король вскрикнул от радости:

— О, слава Богу!

Королева узнала супруга, улыбнулась, дотронулась до его руки и произнесла его имя. Он, опьянев от счастья, крепко поцеловал ее и почувствовал, что она ответила ему. Однако она невольно застонала: король причинил ей боль.

— Будь поосторожнее, — прошептала Мария Луиза.

— Я так счастлив!

— Господь милостив. Он позволил мне увидеть еще раз прекрасное небо, деревья, цветы, тебя!.. Я могу сказать вам "прощайте", и это великое благодеяние… Я не страдаю. Я чувствую, что мои жизненные силы иссякли и через несколько мгновений я засну, чтобы уже никогда не проснуться. Спасибо, Юсуф, тебе я обязана этой сладостной минутой, мне известно, как велико твое искусство, и я совершенно спокойна за будущее моего драгоценного супруга. Государь, позволь пригласить сюда герцога де Асторга.

Король сделал знак. Появился главный мажордом.

— Дорогой герцог, — сказала королева, — я хочу попросить у вас подарок, не для себя, мне уже ничего не нужно на земле, а для нашего повелителя — для короля. У вас есть ученый доктор, который лечил меня и спас бы непременно, если бы это было возможно, — отдайте его мне.

— О, ваше величество, зачем вы спрашиваете? Разве все. что есть у меня, не принадлежит вам?

— Вы отдаете мне Юсуфа, а я дарю его моему супругу; это мой последний подарок и последний залог моей нежности. Пусть он ни на секунду не оставляет короля. И сохраняет его жизнь, как сохранял мою. Только дай ему Бог быть удачливее с ним, нежели со мной.

По знаку герцога Юсуф подошел к руке короля, а затем королевы для поцелуя.

— Юсуф. — продолжала Мария Луиза, — заботься о короле и оберегай его! У меня темнеет в глазах, я иду к Богу. Государь, позовите моих придворных, пусть они придут и помолятся обо мне, я хочу умереть в окружении всех вас.

Отец Сульпиций распахнул двери и вышел позвать фрейлин, а также всех придворных из свиты королевы — они находились в дворцовых апартаментах, как будто служба их не прерывалась; главный мажордом и герцогиня де Альбукерке, естественно, оказались впереди. Они оба встали на колени за спиной короля, совсем близко от постели умирающей. Занавеси не опускали, и весь двор, заполнивший прихожие, принял участие в чтении молитв, которые громким голосом произносил главный капеллан.

Преподобный Сульпиций стоял около королевы, утешал и благословлял ее, произнося священные тексты и пытаясь помочь ей отойти с миром. Мария Луиза довольно долго слушала его, показывая еле заметными жестами, что понимает и принимает все, что он говорит. Затем она улыбнулась королю и герцогу де Асторга, переводя взгляд с одного на другого. Наконец глаза ее закрылись, черты лица покрылись мраморной бледностью, и душа отлетела с последним, неразличимым выдохом.

Она умерла через девятнадцать лет после своей матери — так же как она, в том же возрасте и по той же причине. И можно было бы выкрикнуть, как в Сен-Клу:

"Королева умирает! Королева умерла!"

Но Боссюэ с его красноречием не пришлось произносить надгробного слова; однако, в отличие от матери, Мария Луиза оставила в этом мире безутешного супруга и еще одно преданное сердце, раненное на всю жизнь; она оставила безупречную репутацию, плод непорочной жизни, почти до краев наполненной страданием.

Едва королева отошла, Юсуф приблизился к Карлу II и сказал, что готов последовать за ним в его апартаменты.

— Значит, все кончено? — воскликнул убитый горем монарх.

Жест глубокого сожаления был ответом врача.

Король замертво рухнул на пол. Его унесли, за ним ушли многие придворные, но вся свита королевы продолжала молиться у ее постели. Герцогиня де Альбукерке набросила на лицо покойной свою вуаль, уложила тело как подобает, пока оно не остыло, затем присоединилась к собравшимся и попросила их прочесть "De profundis"[28] по душе ее хозяйки, которая именно в это мгновение предстала перед Судией.

Все зашептали слова молитвы, только не де Асторга: он по-прежнему в оцепенении стоял на том же месте, не произнося ни слова и не шевелясь. К нему притронулись, когда все было кончено и надо было покинуть комнату. Он вскочил, как на пружине, бросил последний взгляд на королеву, наполовину скрытую пологом, и вышел с таким холодным, бесстрастным лицом, что с виду могло показаться, будто он и не утратил все счастье своей жизни.

X

Эта смерть нанесла испанскому двору жестокий удар. Несколько дней король находился между жизнью и смертью. Его здоровье и разум не выдерживали горя — это было выше его сил. Король питал к королеве необычайно нежное чувство; он никогда не любил никакой иной женщины, ни разу не посмотрел на другую, с тех пор как в девятнадцать лет женился на Марии Луизе. Красота, молодость принцессы Орлеанской, ее крепкое здоровье и бодрость позволяли надеяться на долгие годы ее жизни. Если порой она и испытывала недомогания, если и бледнели чудные краски на ее щеках, то лишь потому, что этот радостный цветок Франции не мог привыкнуть к королевству скуки, отчего страдало ее сердце, которое она мужественно усмиряла своей добродетелью, ибо это была женщина поистине благородной души.

Исполняя распоряжения своего хозяина и волю королевы, Юсуф не отходил от больного; после Бога именно ему король обязан был выздоровлением и возвратом разума; великий врач вложил всю душу влечение Карла II и одновременно всем сердцем привязался к несчастному монарху.

Де Асторга исполнял свои обязанности на похоронах королевы до конца, как того требовали его долг и положение; он был сосредоточен, серьезен, но внешне не обнаруживал отчаяния. Горе оставило скорбную печать на его молодом лице, и этот след не разгладился до конца его жизни.

Когда замуровали погребальный склеп, когда по приказу короля герцогу было велено вернуть атрибут главного мажордома, чем в данном случае являлся его жезл (если я не ошибаюсь, примерно такой же жезл носили и капитаны гвардии), он покинул дворец и отправился в свое мадридское жилище, великолепный дом, возведенный им чуть в отдалении от того места, где он когда-то принимал королеву. Место пожарища, на котором стоял прежний дворец, осталось незастроенным, вокруг него росли лишь апельсиновые деревья; герцог воздвиг здесь часовню, посвященную Святой Деве и Святому Людовику Французскому, увековечив таким образом память о королеве и траур по ней. Все внутреннее помещение часовни занимал саркофаг с изображением возлежащей на нем Марии Луизы. Скульптура имела поразительное сходство с оригиналом — для выполнения этого заказа герцог выписал мастера из Италии.

У ног королевы на коленях примостился верный карлик, также очень похожий на оригинал, а в гробницу герцог положил все, какие ему удалось собрать, предметы, принадлежавшие Марии Луизе. Часовня и гробница были из дивного белого мрамора, добытого за огромные деньги в карьерах Каррары.

Это было великолепное сооружение. Герцог почти что не покидал его, по нескольку часов в день проводя подле изваяния королевы. Никто не входил в часовню, за исключением доверенного слуги, которому был поручен уход за ней; он же прислуживал на мессах, которые читал капеллан герцога: кроме самого герцога, на них никто не присутствовал.

Де Асторга посещал двор раз в неделю, молча кланялся королю и, перед тем как удалиться, спрашивал его величество, не нуждается ли тот в его услугах и не желает ли дать ему какие-нибудь распоряжения. Получив отрицательный ответ, он возвращался к себе и более не выходил из дома, не принимая ни единой живой души и даже не переписываясь с самыми близкими своими родственниками. Так и текла его жизнь до того дня, когда мы снова с ним встретимся.

Тем временем стало известно о прибытии в Италию графини Суасонской, которую все еще разыскивали в Испании. Графу фон Мансфельду не раз задавали вопросы о ней министр короля Испании и французский посол, и он неизменно отвечал: графиня находится под защитой своего повелителя и ему, графу, не составляет никакого труда признаться в том, что он, действуя по приказу императора, помог ей скрыться, когда, вопреки здравому смыслу, ее обвиняли в преступлении, которое она не совершала. Он ссылался при этом на свидетельство самой королевы, во всеуслышание просившей его передать от нее приветы графине Суасонской и до бесконечности повторявшей, что умирает естественной смертью. Ничего более узнать от него не удавалось, и г-жа де Суасон вскоре вернулась в Брюссель, где никтс и никогда ее не тревожил.

Горе короля было не из тех, что лечит время, его страдания с каждым днем усугублялись. Расстройство его разума приобрело совершенно определенную направленность: король говорил только о королеве, но, тем не менее, его министры уже начали хлопотать, чтобы под видом совета навязать ему новый брак.

Среди всех европейских принцесс подыскивали избранницу, чтобы предложить ей этот терновый венец; но если даже для бедной Марии Луизы испанская корона была тяжким бременем, то какая же участь ожидала ту, которой суждено было прийти ей на смену теперь, когда Карл II жил лишь скорбью и окутал испанский двор пеленой еще более непроглядной печали!

Герцог Медина-Сели, хотя и не был уже первым министром, по-прежнему обладал огромным влиянием на короля. Он решил сделать первую попытку пробить брешь, когда после долгих переговоров была, наконец, найдена несчастная, которой предстояло разделить с королем его ледяной трон. Королева-мать ради такого важного дела опять покинула свое уединение, как она это сделала после смерти Марии Луизы. Я не упоминала о ней, потому что в тех обстоятельствах она не играла никакой роли, тогда как в подготовке нового брака с самого начала определяла все.

— Сын мой, — сказала она королю, одиноко сидевшему у окна в спальне, где умерла королева, — сын мой, вы, кажется, не вспоминаете более о том, что вы король.

— Зачем мне эта смехотворная власть, если она не помогла мне сохранить единственное существо, которое я любил, сударыня?.. Зачем быть королем, если ему приходится страдать так же, как обыкновенным людям, и даже больше?

— Вы получили от Бога и от вашего отца корону и обязаны передать ее вашим детям, это ваш долг.

— Мой долг! — с горькой усмешкой повторил король. — И как же я теперь выполню этот долг? Как появятся дети, если у меня нет больше супруги?

— Ваше горе не будет длиться вечно, государь. Ваш титул возлагает на вас обязанность, которой вам необходимо поделиться.

— Какую же, сударыня?

— Ваши подданные ждут наследника, и совет решил, что вам, ваше величество, следует подарить Испании новую королеву.

— Никогда!

— Принцессу уже выбрали, переговоры провели, требуется лишь ваше согласие, чтобы обсудить условия брака.

— И кто же позволил себе это сватовство без моего на то приказа? Кто осмелился распоряжаться мною?

— Ваша мать, сын мой, та, что носила вас под сердцем, оберегала в детстве и считает себя обязанной перед Богом заботиться о вашей славе и вашем счастье.

— Но почему? Почему? — повторял монарх, ударяя себя по лбу. — Почему мне не дают спокойно оплакать ту, которую я потерял? Почему меня лишают единственного утешения страждущего — возможности страдать? Последний бедняк в моем королевстве оплакивает свою подругу и хранит печальные воспоминания о ней столько времени, сколько пожелает, и никто ему не мешает.

— Король несет ответственность за народ, государь, а вы — король.

— Да, я король, но не властелин! Я король, но мои подданные и моя мать навязывают мне свою волю! Я король и не могу всю жизнь носить траур по любимой супруге?! Это насмешка, повторяю вам, сударыня! Если я король, так пусть мне повинуются и не командуют мною.

— Государственные интересы, ваше величество, ваша молодость, счастье вашей дальнейшей жизни…

— Государственные интересы! Разве нет принцев, которые могут унаследовать мою корону? У меня есть кузены во Франции, кузены в Австрии — мне остается только выбрать. Моя молодость! Она увяла. Мое счастье! Оно в могиле моей любимой. Оставьте меня, сударыня, оставьте!

За этой неудавшейся попыткой воздействовать на него последовало множество других; в конце концов, бедного короля стали так осаждать, что у него не оставалось ни минуты покоя. Ромул — только он один находился теперь при хмуром и раздражительном короле в минуты скорби — присоединился к мучителям: он постоянно терзал его, с утра до вечера повторяя монарху, что тот будет проклят, если не сделает все возможное, чтобы обрести наследника трона, и будет навечно разлучен со своей дорогой Луизой.

Эта мысль прижилась в голове короля; он отправился в Эскориал и, пока находился там, все время проводил в молитвах у гробницы королевы, спрашивая, как бы она посоветовала ему поступить.

— Бог разлучит нас навечно! — восклицал он под звонкими сводами.

Чтобы убедить его, прибегли к хитрости: за гробницей спрятали молодого монаха, и он, подражая голосу королевы, произнес:

— Женись! Или мы никогда не встретимся вновь.

Король тут же потерял сознание. Но наготове уже был врач, — не Юсуф, на это время предусмотрительно удаленный под каким-то предлогом. — а врач-заговорщик, который привел Карла в чувство и велел перенести его в спальню, убедившись, что слова, услышанные у гробницы, глубоко запечатлелись в сознании короля.

На этот раз король пережил ужасный приступ. Увидев больного в таком состоянии, Юсуф сразу догадался, что без интриги здесь не обошлось, так как целые сутки тот повторял одно и то же:

— Луиза, я повинуюсь тебе, если за нашу встречу надо заплатить такой ценой…

И действительно, на следующий день король вызвал первого министра и стал расспрашивать его о принцессе Анне Нёйбургской, племяннице пфальцского курфюрста, а следовательно, племяннице Мадам, второй жены Месье. Все эти короли и принцы связаны между собой родством.

Принцесса Анна отличалась красотой и умом. В молодости, то есть в то время, когда мы встречаемся с нею, она была полна очарования, но затем утратила его; позднее она сыграла странную роль, но пока еще речь не об этом.

Принцесса Анна воспитывалась при маленьком дворе Нёйбурга; отец ее был не очень богат, а сама она необычайно скромна. Многие немецкие государи, чьи дочери становятся королевами и императрицами, живут далеко не так роскошно, как наши знатные вельможи.

Корона Испании подвернулась для нее весьма кстати; однако слухи об отравлении Марии Луизы наводили на размышления. Воспитательницей у принцессы служила графиня фон Берлепш, женщина расчетливая и предприимчивая, готовая служить любому, если ей заплатят; она уже успела сколотить состояние из средств ученицы и вовсе не желала лишаться этого источника доходов. Графиня внушила всем и поклялась, что, если ее привезут в Испанию, она будет наблюдать за королевой и непременно сумеет воспрепятствовать каким бы то ни было происшествиям с нею.

В условиях брачного контракта было оговорено, что графиня фон Берлепш будет сопровождать принцессу в Испанию и останется с нею.

— Принцесса Орлеанская была несчастна только потому, что ее покинули. Родные совсем не заботились о ней, так пусть же ее опыт послужит нам и поможет уберечь наше дитя, — говорила герцогиня г-же фон Берлепш.

— Я спасу ее, ваша светлость, можете положиться на меня.

Условия были приняты, и вскоре Анна Нёйбургская узнала, что пора готовиться к отъезду. Корона весьма прельщала ее, но ее отнюдь не прельщал супруг и тем более придворные почести. Принцессе описали короля: несмотря на молодость, он выглядел почти стариком. Ей даже не решились прислать его портрет; она знала кое-что о его сумасбродствах, странных мыслях и потому была счастлива лишь наполовину, — удовлетворение получало только ее честолюбие.

Принцессе было девятнадцать лет; высокая и крепкая девушка с прекрасным цветом лица, великолепными глазами и превосходными зубами очень подходила для того, чтобы одарить большим потомством любого другого монарха. Поэтому ее и выбрали, разработали план, провели подготовку. Для достижения цели недоставало только согласия короля.

Анне было очень тяжело расставаться с семьей и родиной: уезжая, она, громко рыдала. Берлепш обещала ей всевозможные удовольствия, триумф и блаженство с той минуты, как они ступят на землю Испании, где золото произрастает само по себе, как в иных местах растет лук. В возрасте принцессы такие уговоры мало утешают, особенно если эта принцесса немка, которая всю свою жизнь провела на берегу Дуная в мечтах о прекрасном принце или о каком-нибудь красивом, храбром, стройном и очень влюбленном рыцаре.

Кортеж принцессы должен был отправиться в путь, но я не знаю, по какой дороге, думаю только, что пересекать Францию не предполагалось, поэтому расскажу о том, что мне точно известно. Я узнала все, что изложу далее, от человека, сыгравшего важную роль в этой истории, — от моего друга принца Дармштадтского из рода Гессенов. Он lice видел собственными глазами и часто вспоминал при мне о тех событиях. У меня лежит сотня его писем, содержащих множество подробностей; я сохранила эти письма и время от времени заглядываю в них, вспоминая наши беседы, которые были не менее любопытными.

Однажды вечером принцесса Мария Анна вместе со своим эскортом, придворными дамами и кавалерами, прибыла в маленький тирольский город, где она должна была остановиться на ночь. Тироль — дикая страна, но очень подходящая для романов и романтических настроений, которые были не чужды Марии Анне. Ей приготовили ночлег в доме самого знатного горожанина. Несмотря на сильную усталость, она во что бы то ни стало захотела осмотреть очень древнюю часовню, расположенную на скале и показавшуюся ей чрезвычайно живописной, и отправилась туда в сопровождении г-жи фон Берлепш. У этих немцев бывают непостижимые фантазии.

На самой середине дороги в гору они встретили красивого молодого человека, точно соответствующего тому образу, который на Дунае так часто представал в мечтах принцессы. Он был в наряде горца, но какая-то особая стать, весь его облик говорили о том, что незнакомец этот не простолюдин, а человек благородного происхождения.

Принцесса взглянула на него и покраснела.

— О, если бы король был так же хорош собой! — сказала она г-же фон Берлепш шепотом, чтобы ее не услышали остальные.

Но увы! Король Испании выглядел совсем иначе.

Принцесса очень удивилась, когда молодой человек, вместо того чтобы уступить ей дорогу, направился прямо к ней, чрезвычайно почтительно поклонился и без всякого смущения обратился к г-же фон Берлепш:

— Госпожа графиня, позвольте через вас принести мои извинения ее величеству за то, что я осмелился подойти к ней так внезапно и без церемоний. В этих горах нет ни камергера, ни главной камеристки, чтобы представить меня.

— Сударь, — высокомерно ответила г-жа фон Берлепш, — принцесса не любит, когда ее беспокоят во время прогулки.

— Я исполню ее волю, сударыня, однако прежде хочу сказать, что мы с нею близкие родственники, оба покинули родину и скоро окажемся в одной и той же стране: я подумал, что при таких обстоятельствах можно слегка пренебречь этикетом.

— Как? Неужели вы мой родственник? — прервала его принцесса. — Кто же вы, сударь?

— Принц Дармштадтский, из рода Гессенов, ваш кузен, сударыня; я имею честь быть вашим ближайшим родственником, ваше величество, как вам должно быть известно.

— О! Принц Дармштадтский! — радостно воскликнула принцесса. — И что же вы здесь делаете, сударь? Как оказались в этих горах? Вы говорите, что направляетесь в Испанию?

— Да, ваше величество.

— В путешествие?

— Нет, ваше величество, еду искать свое счастье. Младшим в роду оно далеко не обеспечено в наши времена.

— Вам, наверное, стало известно о моем браке, что и побудило вас выбрать эту страну.

— Нет, ваше величество, я задумал перебраться в Испанию уже давно. Граф фон Мансфельд, посол императора в Мадриде — мой друг; он позвал меня туда, пообещав заручиться покровительством его величества короля Испании.

И в самом деле, принц, путешествовавший ради удовольствия, — как вы помните, мы расстались с ним в Италии, — получил однажды от графа фон Мансфельда письмо, которое я привожу без всяких пояснений:

"Сударь!

Вам известно, с каким дружеским расположением я отношусь к Его Светлости Вашему отцу и к Вам; мне предоставляется случай доказать это, и я тороплюсь воспользоваться такой возможностью. Приезжайте в Испанию: я надеюсь обеспечить Вам положение, которое удовлетворит Вас в полной мере. Вы сможете достичь всего, следуя моим наказам и советам. Вы молоды, однако молодость — главное условие, необходимое для того дела, которому Вам придется служить. Это напоминает загадку, но я все поясню Вам, когда Вы приедете. Надо все устроить так, чтобы Вы остались здесь навсегда. Испания станет впредь Вашей родиной, именно здесь Вас ожидает счастье".

Можно себе представить, как взбудоражило ум молодого человека это таинственное предложение! Одновременно стало известно о браке его кузины, с которой он не был знаком; принц решил, что было бы замечательно встретиться с ней: он заранее обеспечит себе ее покровительство, а при таком короле, как Карл II, власть королевы должна быть велика. Поэтому принц и задумал это маленькое представление и разыграл его, как мы только что убедились, в духе ловкого придворного, каковым он и был.

Королева покидала родину с большой неохотой и находилась уже далеко от нее; встреча с немцем, с родственником, в чужой стране показалась ей добрым предзнаменованием. В довершение радости этот немец, этот родственник, ехал в Испанию, чтобы обосноваться там. Они станут вспоминать о том, что осталось у них позади, и им будет о чем поговорить!

Завязался разговор, становившийся все интереснее и доверительнее. Красота принцессы поразила молодого человека, он не ожидал, что увидит на дороге такую богиню, ему казалось, что она осветила собою все вокруг. Перспектива жить рядом со столь очаровательной кузиной внушила ему еще большее желание завоевать обещанное положение и провести всю оставшуюся жизнь в этой благословенной Испании.

Королева нашла принца привлекательным, приятным в обращении; он произвел на нее прекрасное впечатление, но, несмотря на романтический характер встречи, ни сердце, ни воображение ее не были задеты, и у нее не возникло никакой иной мысли, кроме намерения сделать его своим другом, поскольку ей предстояло жить вдали от семьи.

Она предложила принцу последовать за ней в дом, где она остановилась, и разделить с ней ужин, что вызвало громкое недовольство у г-жи фон Берлепш. Эта дама уже придерживалась королевского этикета, а королеве Испании не положено есть с кем бы то ни было. Но принцесса, охваченная радостью, не пожелала прислушаться к ее наставлениям и усадила кузена рядом с собой.

На следующий день принц отложил в сторону наряд горца и облачился в более роскошную одежду, чтобы сопровождать Анну весь день до ее отхода ко сну. Он гарцевал на лошади у дверцы ее кареты, часто говорил с ней; вечером они снова отужинали вместе; королева вела себя очень непринужденно, много шутила… на немецкий лад, что совсем не похоже на наши остроумные беседы, но она ведь и обращалась к немцу. Я часто наблюдала, как принц Дармштадтский, выслушав меня, целые полчаса не мог ничего понять, а потом вдруг восклицал:

— О! Прелестно! Прелестно! Ах, эти французы! Только им приходят в голову такие мысли.

Принц расстался с принцессой на второй день; он успел страстно влюбиться в нее, однако не по-французски, то есть легкомысленно, а по-немецки, то есть на всю жизнь. Он направился прямо в Геную, чтобы немедленно сесть там на корабль и прибыть раньше нее в Мадрид, где он хотел ее встретить, почитая это одновременно своим долгом и счастьем для себя. В Мадриде первый свой визит принц нанес графу фон Мансфельду, и разговор, произошедший между ними, заслуживает того, чтобы привести его здесь, поскольку он представляет собой любопытный образчик политической интриги.

Послу доложили о приходе принца.

— О! — воскликнул тот. — Пусть войдет! Пригласите его светлость.

Граф устремился навстречу гостю, оказав ему самый теплый и радостный прием.

Принц не ожидал ничего подобного, был польщен и ощутил острейшее желание узнать, какое же положение ему предстоит занять. Обменявшись любезностями с графом, он спросил его об этом, и хитроумная, загадочная улыбка посла позволила ему строить любые предположения.

— Ах, принц, вы спрашиваете, зачем я позвал вас; наверное, пока еще не время сообщать вам об этом, сначала соблаговолите ответить на мои вопросы, даже если вы сочтете их бесцеремонными, что вполне может случиться.

— Охотно.

— Так вот, мой дорогой принц, к чему вы стремитесь?

— Честно говоря, сударь, вы застали меня врасплох, я не готовился к такой беседе, и мне потребуется немало времени, чтобы рассказать вам об этом.

— Неужели вы не честолюбивы?

— Полагаю, что скорее наоборот.

— Но вы в этом не слишком уверены?

— Никоим образом; я, конечно, честолюбив и хотел бы достичь многого.

— Чего же?

— Мое происхождение, если уж не мои достоинства, в которых я сильно сомневаюсь, дает мне право рассчитывать на довольно высокое положение.

— В какой области?

— В военной, да, в военной, любезный граф: я не создан для политики и вряд ли пойду в ней далеко.

— Очень хорошо, отличный драгунский полк королевы вас устроит?

— Устроит ли он меня?! Уж не лежит ли он у вас в кармане, чтобы предложить его мне? — спросил принц, смеясь.

— Именно так, вот готовый патент, и я могу вручить его вам, если вы согласитесь. Полки здесь вроде епархий во Франции, постоянного присутствия они не требуют, вы можете оставаться при дворе.

— О! Тем лучше!

— Здешний двор далеко не весел, предупреждаю вас.

— Может быть, он повеселеет.

— Возможно. Король навсегда останется дряхлым безумцем, оплакивающим первую жену, он все свое время проводит у ее гробницы, глядя на то место рядом с ней, что ему предстоит занять. Карл умирает по частям, точнее, он никогда не жил, и вы в большом городе Мадриде, при этом ханжеском и тоскливом дворе, не найдете ничего, кроме возможности обеспечить себе спасение души, воспринимая его как ревностный христианин таким, каким его вам преподнесут, или же, к несчастью, навлечете на себя проклятие, насмехаясь над этими наставлениями, злобствуя и зевая с утра до вечера.

— Зачем же тогда вы позвали меня?

— Затем, что общая для всех участь не постигнет вас, если вы того захотите.

— Как так?

— Я только что спросил, честолюбивы ли вы, а теперь задам другой вопрос: не влюблены ли вы? Это вопрос из ряда бесцеремонных, но я вас об этом предупредил, не так ли?

— Влюблен ли я? — повторил принц, краснея, как девушка. — Неужели вы хотите женить меня?

— Нет, даю вам слово.

— Теперь я могу вздохнуть с облегчением, потому что у меня нет никакого желания вступать в брак.

— Так вы не влюблены?

— Кто знает!?

— Это, конечно, тайна? Однако надо довериться мне, без этого мы не сможем продвинуться дальше.

— Значит, путь к добру, которое вы хотите мне сделать, предполагает какое-нибудь условие?

— Путь к добру, которое мы делаем, всегда предполагает какое-нибудь условие; очень хорошо, когда таких условий не слишком много и они не противоречат друг другу.

— Так говорите же наконец!

— Вы влюблены, принц?

— Может быть… Безумие, химера.

— Женщина, которую вы любите, далеко отсюда?

— Не знаю.

— Как, вы не знаете?

— Нет, мне неизвестно, где она сейчас; но что за важность! Эта любовь никогда ни к чему не приведет; та, кого я люблю, о ней не подозревает и никогда ничего не узнает, следовательно…

— Следовательно, она не помешает вам засвидетельствовать свое почтение какой-нибудь прекрасной даме, если это понадобится для ваших дел?

— Конечно! Вне всяких сомнений!

— Это все, что нужно, я не требую большего. Имя вашей инфанты меня не интересует, коль скоро вы не собираетесь проявлять какую-то безумную верность. Вы в родстве с королевой, не так ли?

— Да, разве вы этого не знаете?

— Великолепно! Мне просто очень приятно слышать это от вас. Вы с ней знакомы? Бывали в Нёйбурге?

— Никогда, но я знаю ее.

И принц рассказал о встрече, которую сам подстроил, заговорил о королеве и ее красоте с таким пылом и восторгом, что граф фон Мансфельд, внимательно наблюдавший за ним, остался доволен. Ему не понадобилось и пяти минут, чтобы угадать имя таинственной дамы, но он поостерегся обнаружить это.

— О! Неужели она так красива? — спросил он.

— Настолько красива, насколько вообще может быть красива женщина, сударь.

— Какая жалость! И супругом ее станет не мужчина… а манекен, призрак, "завещательная машина", если только у него не будет наследников.

— Бедная принцесса!.. Вы сделали ей грустный подарок, предложив испанскую корону. Она была вполне счастлива в своем маленьком герцогстве в Нёйбурге, она могла бы выйти замуж за немецкою принца, была бы любима и счастлива, живя при каком-нибудь маленьком дворе в нашей стране, а вместо этого мрачная Испания и…

— Что дальше?

— Здесь дают яд королевам, граф. Несчастная Луиза Орлеанская была молода, красива и, увы, очаровательна. Тем не менее…

— Сударь, королева Испании умерла естественной смертью. Она подтвердила это в последнюю минуту жизни, и никто не имеет права подвергать сомнению ее утверждение.

Граф фон Мансфельд произнес эти слова с таким серьезным видом, что у человека предубежденного могли бы возникнуть подозрения. Принц Дармштадтский был молод, влюблен, занят собой и своими надеждами. Он ничего не заметил и попросил посла вернуться к началу разговора, чтобы узнать то, что его интересовало, но не услышал ничего нового.

— Подождите, принц, и наберитесь терпения до тех пор, когда будете командовать вашим полком. Достаточно того, что вы знаете о своем высоком предназначении, о том, что очень скоро станете одним из самых видных людей королевства, не затратив на это никакого иного труда, кроме послушного исполнения моих советов. Завтра я буду иметь честь представить вас королю.

Довольный таким началом, принц, покинув посла, принялся разъезжать по городу и наносить визиты, которые были ему указаны. Его везде принимали так, как принято в Испании: с изысканной важностью, означающей стремление быть любезными, насколько это согласуется с серьезным характером этого народа, столь отличающегося от других южан, обычно веселых, приятных и по характеру легких. Я считаю, что испанцы похожи на свой язык, они такие же чопорные, как и он.

Впрочем, эта нация заметно увяла и все еще увядает, как говорят философы и политики.

На следующее утро принц Дармштадтский был представлен ко двору. Он увидел короля и ушел с болью в сердце.

И этому трупу предстоит обладать самой прекрасной в мире принцессой!

Карл II принял его так, как делал все, — с безразличием.

— Государь, — сказал ему Мансфельд, — принц — родственник ее величества королевы.

— Да, немецкий принц… Все немецкие принцы состоят в родстве. Правда, все принцы на свете — кузены. Я племянник короля Франции и одновременно его свояк, моя бедная Луиза была невесткой своего дяди. Дорогая Луиза!

Он постоянно и по любому поводу заговаривал о любимой супруге.

— Вы знали ее? — спросил он у принца.

— Нет, государь, я не имел такой чести.

— О! Как она была красива!

— Государь, принцесса Анна тоже очень красива.

— Я знаю.

Эти слова были произнесены с такой холодностью, что принц Дармштадтский готов был оскорбиться. Тайны иных сердец непостижимы!

Аудиенция длилась недолго. Король слушал своего духовника, читавшего ему главы из Евангелия и плач Иеремии. Это стало основным занятием монарха. Он целыми днями, не обсуждая государственных дел, был погружен в горестные воспоминания и молитвы. Сумасбродным идеям Карла II не было предела, и чем ближе подходило время заключение этого второго брака, тем ощутимее становилось сопротивление короля. Королева-мать опасалась даже какой-нибудь оскорбительной выходки с его стороны, когда прибудет принцесса. Пришлось изобретать новое знамение, новое вмешательство королевы Луизы, чтобы придать Карлу II решимость, и с этой целью была задумана поездка в Эскориал. Юсуф несколько раз был готов отказаться от исполнения своих обязанностей при короле. Понадобились жесткие приказы хозяина, чтобы вынудить его остаться. Врача окружили неприязнью, вынуждали сносить унижения и почти что дурное обращение. Однако последнюю волю королевы надо было исполнять, и герцог де Асторга не позволял, чтобы ее хоть в малейшей степени нарушили.

Приезд новой королевы явился для герцога страшным ударом.

"Королеву Луизу довольно быстро забыли! — думал он. — Но, по крайней мере, во мне, в моей душе поклонение ей сохранится навечно".

Фарс был разыгран так, как предполагалось, король поверил во вмешательство бедной покойницы и пообещал, что примет Анну Нёйбургскую, как положено ей по праву. Принцесса приехала на следующий день.

XI

На этот раз король не выехал навстречу своей невесте. Он ждал ее в Буэн-Ретиро и даже не спустился с лестницы. Он передал принцессе через своего главного мажордома, что приносит ей свои извинения, но, поскольку в этот день ему трудно ходить, просит ее принять как должное, что встретит ее на верхних ступеньках. Их бракосочетание должно было состояться в тот же вечер, и в часовне замка все уже было подготовлено для церемонии.

Комната, предназначенная королеве, была в великолепном убранстве. Главная камеристка встретила принцессу на границе; с нею прибыли также несколько придворных дам и фрейлин. Они и составили кортеж, который сопровождал ее во дворец на встречу с королем, впервые сменившим траурную одежду на роскошный костюм. Карла II поддерживал его главный конюший, духовник также не отходил от него ни на шаг. Король встретил принцессу чрезвычайно учтиво, произнес одно из тех изысканных приветствий, к которым принцы приучены с пеленок, и тут же предложил проводить ее в приготовленные для нее покои.

Карл II разговаривал с принцессой по-немецки: он довольно свободно владел им, к тому же в последние дни были приложены все усилия, чтобы освежить в памяти короля этот язык. Бедная принцесса испытала потрясение, оказавшееся болезненнее, чем она ожидала.

— О! Мне никогда к нему не привыкнуть, я убеждена в этом, — сказала она г-же фон Берлепш. — Зачем меня вынудили приехать сюда?!

— Не унывайте, ваше величество, будьте мужественны! Именно сейчас вам надо держаться. Вы станете здесь кем захотите, займете подобающее вам место, и, если возьмете на себя труд поразить короля блеском вашего ума, он расстанется со своей печалью и будет покорен вашей красотой. Старайтесь думать о приятном! Взгляните, какие драгоценности! Какая роскошь!

— Бедняжка Луиза Орлеанская, возможно, носила эту корону, — заметила Анна, указав на великолепную бриллиантовую диадему, — а после меня ее наденет другая. У меня не будет детей, и, когда увидят, что я не выполняю долга, предназначенного владычице этого королевства, со мной поступят так же, как с этой несчастной женщиной: меня убьют. Вот почему я так страдаю; мне кажется, что этот мрачный дворец вот-вот обрушится на мою голову. Я задыхаюсь!

Принцесса упала в кресло; она сидела, опустив глаза, свесив руки, склонив голову, и с трудом сдерживала слезы. Удивленная главная камеристка почтительно приблизилась к ней, поклонилась и сказала:

— Прошу простить меня, ваше величество, но наступило время заняться вашим туалетом, все ждут, когда вы будет готовы идти в часовню.

— Ах, да, вы правы; так одевайте же меня.

Печаль и тоска уже проникли в душу бедной девушки, едва переступившей порог этого дворца. Ей казалось, что она предвидит свою дальнейшую судьбу, но не догадывалась о том, что действительно ожидало ее.

Туалет длился долго; почти все придворные дамы побывали в комнате принцессы, и надо было принимать их, отвечать на приветствия, запоминать имена и улыбаться им, хотя ей так хотелось плакать. Ее облачили в великолепную мантию и юбку, сплошь расшитую каменьями, голову украсили роковой короной; Анна была бледна как привидение, но наотрез отказалась от румян. И напрасно ее убеждали, что этого требует этикет, румяниться она не согласилась.

— Я никогда не опущусь до такого притворства, — заявила она, — не хочу скрывать то, что чувствую, пусть этот народ и этот двор не думают, что я счастлива стать их королевой. О, лучше бы я умерла!

Подобное начало показалось испанцам чрезвычайно странным. Это было, на самом деле, тем более странным, если учесть, что она не оставила в прошлом никакой сердечной привязанности, и, в конце-то концов, незаметная принцесса Нёйбургская должна была принести некоторые жертвы, получая корону Испании и Обеих Индий.

Еще на границе принцесса познакомилась со своей свитой. Ей представили ее надсмотрщицу — главную камеристку, герцогиню де Вильяфранка, и главного мажордома, но на эту должность уже не был назначен красивый и поэтичный де Асторга. Герцог ни за что на свете не согласился бы занять тот пост, впрочем, никто и не подумал предложить его ему. Тех, кто не на виду, быстро забывают.

В ту минуту, когда принцесса выходила из своих апартаментов, чтобы пройти в тронный зал, а оттуда в часовню, она заметила в первом ряду сеньоров высокого человека великолепного сложения, с некрасивым лицом, но именно такие лица часто нравятся, и к их несовершенным чертам быстро привыкают. Ему, пожалуй, было около сорока лет, но выглядел он на тридцать. Благородная, величественная осанка, гордый вид сеньора были неподражаемы, а изящество манер ни с чем не сравнимо. Испанский вельможа поклонился принцессе с особым почтением, по-рыцарски (я не нахожу другого слова, чтобы поточнее выразить мою мысль), и она не могла этого не заметить. Конечно же, принцесса видела этого человека по приезде, но не вспомнила его имени: находясь в полном смятении, она плохо слушала, кого ей представляют. Она благосклонно ответила на его приветствие и прошла дальше.

Такой поклон недвусмысленно выражал желание сеньора служить королеве, быть ей преданным душой и телом; Анна, не желая прерывать торжественное шествие, решила разузнать позднее, кто же этот ревностный слуга.

Немного подальше она увидела знакомое красивое лицо с сияющими глазами и многообещающей улыбкой; Анна поневоле улыбнулась, вспомнив два прекрасных дня в тирольских горах, лучезарные планы, которые она и ее кузен строили вместе, горячие надежды бедного принца Дармштадтского на богатство и счастье. Принц сделал ей неловкий поклон, на который она ответила так, чтобы приободрить его.

"Что ж, — подумала принцесса, — среди тех, кто смотрит на меня, есть уже два преданных друга".

Чуть далее среди послов важно расхаживал граф фон Мансфельд, — остальные уступали ему дорогу с тем большей легкостью, что посла Франции здесь не было. Его представлял другой человек, который не стремился выдвинуться вперед, оставаясь на положенном ему месте в соответствии с рангом подчиненного. Французский и испанский двор были уже почти в ссоре, а в таких случаях посол обычно притворно заболевает, чтобы остаться в гуще событий и появиться лишь в подходящее время.

Бракосочетание состоялось; король держал себя достойно, а королева была так взволнована, что еле говорила. Покров печали, более густой, чем прежде, опустился на это жилище, и без того грустное и унылое.

Получив благословение, новобрачные приступили на виду у всех к трапезе, но даже не притронулись к еде; принцесса Анна чувствовала, что вот-вот разрыдается под всеми этими взглядами, нацеленными на нее, как дула мушкетов.

Король поднялся первым, но перед тем с учтивым полупоклоном испросил у нее разрешение на это; настал самый горький миг, скоро их должны были оставить наедине, и что скажет она этому человеку, которого не знает, которого боится и который к тому же так не нравится ей?

— Он безумен, Берлепш! — жаловалась королева своей воспитательнице, снимавшей с нее драгоценности, чтобы убрать их, как было принято. — Он, быть может, убьет меня. Словом, молись за меня!

Госпожа фон Берлепш изо всех сил старалась утешить королеву и приободрить, но ей пришлось оставить ее на попечение испанских служанок и главной камеристки, а самой удалиться: теперь ни в свите королевы, ни в ее спальне она не занимала почетного положения. В Испании правила придворного этикета не таковы, как у нас (я, кажется, уже упоминала об этом). Королеву провожают в спальню, укладывают в постель, затем все уходят; король появляется один, в ночной сорочке; он проходит в спальню по внутренним покоям.

На этот раз все происходило как всегда. Когда Карл II вошел к королеве, он был бледнее, чем во время брачной церемонии. Два-три раза он молча обошел комнату, подыскивая нужные слова, чтобы не обидеть эту молодую женщину, которую согласился взять в жены по государственным соображениям и которая ни в коей мере не могла быть виновницей его постоянной печали; вместе с тем король сознавал, что неспособен проявить те чувства, которых он не испытывал. Образ Луизы Орлеанской не покидал его, он все время видел ее перед собой, она то умоляла его, то сердилась, то протягивала руки, подталкивая к принцессе, то, напротив, удерживала, в зависимости от игры его воображения.

Карл II был добр, чистосердечен, и не его вина, что он имел несчастье родиться с такими странностями. В возрасте королевы Анны Нёйбургской женщины очень жалостливы, они легко проникаются сочувствием к страданиям других. С самого утра она просила Бога ниспослать ей силы, внушить, как надо вести себя с человеком, отныне ставшим ее супругом, хотя и навязанным ей. При виде его лица, искаженного мукой, и его глаз, наполненных слезами, ее охватила великая жалость, очень похожая на любовь, и в эту минуту родилась та искренняя нежность, которую она потом питала к нему всю свою жизнь.

Когда король проходил рядом с ней, Анна окликнула его. Он обернулся, чрезвычайно удивленный.

— Государь… — очень робко повторила она.

— Что вам угодно, сударыня?..

— Простите меня, государь, но мне кажется; что между нами не все происходит так, как должно быть, мне кажется, что вы страдаете и боитесь сказать мне б этом, обрекая себя на муку, опасную для нашего будущего. Поговорите со мной так, будто знаете меня давно, расскажите о причине вашей боли; мне предназначено быть вашим лучшим другом, и никто не имеет права узнать о ваших терзаниях раньше меня.

Карл II слушал ее с глубоким удивлением, с ним никогда не вели подобные речи. Он не понимал, сон это или явь. Он подошел к кровати и стал ждать, что Анна скажет еще, чтобы затем ответить.

— От этой минуты может зависеть вся наша дальнейшая жизнь; я очень молода, приехала издалека, не знаю нового для меня мира, двора, не разбираюсь в политике. Я росла в патриархальном замке и не видела вокруг никого, кроме друзей. Наше тихое уединение впервые было нарушено, когда к нам приехали за невестой для императора. Моя сестра оплакивает на троне приют наших юных лет, я же хочу пойти по другому пути. Вы страдаете, государь, вы несчастны, вас вынудили оторваться от ваших печалей и взять в супруги женщину, которую вы не любите. Кто знает? Может быть, Бог посылает вам друга и утешительницу. Вы будете плакать рядом со мной, я буду лить слезы вместе с вами, потому что не смогу спокойно смотреть, как вы терзаетесь, и знаю: жалость и нежность облегчают страдания.

— Вы добры, — ответил наконец король, задыхаясь от слез, и с рыданиями упал на кровать.

— Да, плачьте, плачьте, и не бойтесь, что я буду обижена вами: оскорбить меня может лишь сердечная тайна, которую вы не доверите мне. Ваши политические откровения пусть останутся для министров и тех, кто стремится править государством, я же мечтаю только о вашей дружбе. И цель у меня только одна: сделать вас счастливым.

Бедный король все еще плакал, и слезы, видимо, принесли ему огромное облегчение. Он протянул руку к Анне Нёйбургской, она взяла ее в свою и поцеловала. Сердце ее таяло, и королева почувствовала, что между нею и ее супругом возникает глубокая привязанность. С этой ночи жизненный путь Анны был предопределен; да, странные судьбы выпали на долю этого короля и двух его супруг. Мария Луиза Орлеанская была добродетельной и преданной женщиной, Анна Нёйбургская — ангелом.

Лед тронулся, и Карл II испытал незнакомое ему блаженное состояние рядом с юным созданием, чье присутствие сначала пугало его. Он попросил королеву поговорить с ним еще: ее голос действовал на него благотворно. С детства окруженный придворными и корыстными слугами, король был любим лишь дважды, но ни разу так, как ему было необходимо. Его мать, без сомнения любившая его, в первую очередь думала о том, как подчинить сына своему влиянию, чтобы править от его имени; честолюбие убивало в ее душе материнскую нежность, сводило ее на нет.

Мария Луиза любила его из чувства долга, между ними встала настоящая страсть: королева обожала герцога де Асторга и заботилась о короле, лишь повинуясь совести, желая остаться безупречной. Она утешала его, поддерживала, когда замечала, как он страдает, но не стремилась угадать его боль, не шла ему навстречу; это было, повторяю, исполнением долга, и каким бы сильным ни был его голос, он совсем не похож на голос сердца.

Может быть, и на этот раз это был только долг, но королева, очевидно, не задумывалась, что за чувство она испытывает, ее душа безоглядно устремилась навстречу Карлу II. Анна посвятила себя ему целиком, искренне, без всякой тайной мысли, найдя счастье в этой преданности, и, если бы Бог не отказал ей в помощи, она, вероятно, не искала бы ее у других.

Король все это понял инстинктивно, как понимают дети или безумцы, так легко отличающие тех, кто о них заботится, и он заговорил с Анной, доверил ей свои мысли. Эту ночь всю целиком они провели за беседой, и между ними возникло доверие, благодаря чему королева обрела нерушимую власть над супругом.

Он рассказал ей о пережитых им великих испытаниях, сомнениях и терзаниях души, о своей любви к Луизе, о своей тоске, о страхах, мучивших его, когда им овладевал тот, кого он называл своим демоном. Юная девушка слушала его с интересом и сочувствием, целиком завладевшим ее сердцем.

— Говорят, что я безумен, со мною и обращаются как с безумным; мой бедный друг, какого невеселого человека дали вам в мужья; вы очень дорого заплатите за корону! Однако я не безумен, не верьте этому, Анна, и уж по крайней мере не настолько, чтобы не заметить, что отличаюсь от других людей. Ребенком я не играл в обычные игры, а мои капризы были не такие, как у всех; мне хорошо было лишь наедине с моими грустными мыслями, мрачными видениями; меня тянуло ко всему печальному, и я предпочитал проводить время на кладбищах и у могил. Я всегда питал и сейчас питаю глубокую неприязнь к королевскому сану. Я так слаб здоровьем, что совсем не могу работать, ни одной минуты я не прожил без боли! Иногда эти страдания становятся невыносимы, и тогда голова моя раскалывается, а затем появляется этот ужасный демон, который вонзает свои когти в мой череп, отнимая способность мыслить, и я не знаю, что говорю, что делаю, когда он овладевает мною.

— Мы прогоним его, государь.

— Вам это не удастся, Анна. Его должна была убить моя любовь к Луизе, но это чувство, напротив, сделало его еще сильнее. О! Как я страдал из-за этой любви! Мне хотелось нравиться ей, быть самым красивым, самым галантным кавалером моего двора, но, когда я сравнивал себя с остальными, то ощущал свою неполноценность; когда же я сравнивал себя с нею, то особенно падал духом и боялся самой этой страсти. Я не умел выразить свое чувство, и мое сердце разрывалось от ярости и боли, ощущая это бессилие. Что мог я предложить этой прекрасной принцессе, кроме украшений и подарков! У меня было королевское богатство, но около женщины, которую любил, я чувствовал себя беспомощнее самого жалкого из моих подданных и был нем, подавлен под ее взглядом.

— Бедный Карл!

— О да! Бедный Карл! Они убили ее, и ни король, ни любовник не смогли защитить королеву, уберечь от этой ужасной смерти. Я держал ее, умирающую, в своих объятиях. Она не любила меня, как любят мужчину, но никогда не признавалась в этом; эта женщина была благородна и добродетельна; я уверен, что честь ее осталась незапятнанной, но убежден: всем сердцем она принадлежала другому. Судите же о моем несчастье; я не находил в себе силы даже ревновать, если не считать тех мгновений, когда появлялся мой демон. Тогда я мог бы обречь этого человека на ужасные пытки, но, приходя в себя, не делал ничего! Я изнывал, плакал, как сейчас, но у меня не хватало сил жаловаться или мстить. Увы, моя бедная Анна! Я всего лишь дитя или одержимый.

Королева взяла в свои руки голову супруга и целомудренно поцеловала его в лоб с материнской нежностью; она дала себе клятву посвятить свою жизнь этому великому страдальцу, быть для него опорой, утешением и покровительницей на земле.

— О, благодарю вас, — сказал король, — Луиза никогда меня так не целовала.

После долгого разговора, во время которого было пролито немало слез, усталость сломила короля, он уснул, положив голову на плечо королевы, она смотрела, как он спит, отгоняла от его лба мух, с жужжанием круживших над ними, и испытывала невыразимую нежность, глядя на его молодое лицо, поблекшее от страданий, и чувствуя, что с каждой минутой ее сердце все больше наполняется неведомым чувством, зарождавшимся в ней.

"Он станет для меня всем, и прежде всего моим ребенком, а затем другом, братом, мужем. Я буду любить его как мать, сестра и супруга одновременно и не буду требовать от него того, что он не может мне дать, я буду довольствоваться участью, которую уготовил мне Бог в этом мире, — она достаточно прекрасна. Вся моя жизнь будет посвящена этому человеку, у которого нет никого, кроме меня, как и у меня есть только он. О Боже, ты просветил меня, слава тебе!"

Она не сомкнула глаз всю ночь; король все еще спал, когда Юсуф с одной стороны, а Берлепш с другой вошли в спальню. Королева сделала знак, чтобы они не шумели и не разбудили короля. Врач приблизился, осторожно пощупал пульс своего пациента, внимательно посмотрел на него и, склонившись в глубоком поклоне перед королевой, сказал:

— Вы фея, ваше величество; с тех пор как я слежу за здоровьем короля, его величество никогда не спал таким спокойным сном.

— Слава Богу! — ответила она. — Так не тревожьте его пока.

Ей сказали, что пришло время вставать и надо, чтобы король вышел из спальни, точнее, чтобы они вышли. Придворные уже ждали их в прихожих.

— Тогда я сама разбужу его, — продолжала королева, — оставьте меня.

Анна поцеловала короля в лоб, как накануне, и прошептала очень нежно и ласково:

— Мой дорогой государь, мой дорогой повелитель, откройте глаза, настало время мессы, и мы должны принести благодарность Творцу.

Слова королевы были услышаны теми, кто подслушивал у приоткрытой двери; их подхватили и стали истолковывать на все лады.

Король приоткрыл глаза и увидел прекрасное улыбающееся лицо Анны Нёйбургской, склонившейся над ним.

— А, это вы! Я хорошо поспал, Анна. Вы знаете, у нас король и королева говорят друг другу "ты", так принято, и нам придется подчиниться; надеюсь, вы не станете за это сердиться на меня. Наедине нам не обязательно следовать установленному правилу. Бедный друг мой! Я буду любить вас, уже люблю, но еще больше жалею.

Юсуф и графиня ничего не поняли из его речей. Королева прижала свою красивую ладонь к губам короля, заставив его замолчать; одновременно она улыбнулась ему той чудесной улыбкой, в которой отражается чистота души и которая напоминает улыбку ангелов, изображенных на великих полотнах итальянских мастеров.

Юсуф позвал постельничего, и короля проводили на его половину. Прежде чем впустить придворных дам, королева сказала г-же фон Берлепш:

— Я довольна, Берлепш, очень довольна. Бог оказал мне великую милость; я расскажу тебе об этом, когда мы останемся одни.

— Благословенны Небеса! Он забудет француженку, и вы будете делать с ним все. что захотите.

Церемония одевания была необыкновенно пышной и многолюдной. Высказывания королевы, которые повторяла и истолковывала сотня людей, позволяли предполагать неслыханное: распространился слух, что Анна Нёйбургская добьется более прочной и более ощутимой благосклонности короля, чем покойная королева Луиза.

— Она поумнее прежней королевы, — говорили политики.

— Эта томная белокурая красавица может нравиться еще больше, чем черноволосая Мария Орлеанская, — повторяли женщины и молодые люди, — король должен быть сражен ею.

Хор похвал звучал как восторженный гимн, преисполненный надежд на будущее, что очень удивило бы королеву, если бы она его услышала.

Анна отправилась на мессу в сопровождении короля. Все происходило не так, как при королеве Луизе; ее въезд в столицу не стали откладывать и назначили на тот же день; церемония была, может быть, не такой пышной, как при первой супруге короля, но эта королева была избавлена от томительного ожидания. Казалось, все подгоняли друг друга, торопились, словно времени впереди у них совсем не оставалось.

Когда Анна шла к выходу, она снова увидела того же сеньора, который первым привлек ее внимание; на этот раз она чувствовала себя увереннее и спросила у герцогини де Вильяфранка, как его зовут.

— Вчера, ваше величество, по прибытии, вы оказали ему чрезвычайно благосклонный прием; я имела честь представить вам дона Томаса Энрикеса де Кабрера, герцога де Риосеко и графа де Мельгара, адмирала Кастилии.

— Ах, да, припоминаю, это один из самых знатных сеньоров в Испании, не так ли, сударыня?

— Он имеет честь принадлежать к королевскому роду, ваше величество, но не по законной, а узаконенной линии, ставшей основной.

— Я не понимаю, — заметила королева.

Разговор происходил, когда на голове королевы сооружали высокую прическу для парадного выхода; процедура должна была длиться, по меньшей мере, час, и в это время к королеве не впускали никого, кроме женщин, состоящих у нее в услужении; поэтому Анна, чтобы не скучать, беседовала с главной камеристкой и, когда та ответила ей: "Это долгая история, ваше величество" — попросила рассказать о ней.

Герцогиня де Вильяфранка, к счастью, была иного нрава, нежели герцогиня де Терранова; кроме того, следует заметить, что испанские гранды как свои пять пальцев знают историю каждого рода, включая отдаленных предков. Круглые невежды во всем остальном, в этой области они осведомлены, словно бенедектинцы.

— Я расскажу то, что желает знать ваше величество. Альфонс Одиннадцатый Кастильский, отец Педро Жестокого, имел от своей любовницы Леоноры де Гусман двух сыновей-близнецов. Одним из них был Энрике де Трастамаре, который сверг с престола своего брата Педро, или Справедливого, и по прямой линии является предком его католического величества Карла Второго, так же как и его величества императора. У короля Фердинанда и королевы Изабеллы Католической — праправнуков графа Трастамаре, впоследствии короля Кастилии Энрике Первого, — не было других детей, кроме дочери, ставшей матерью Карла Пятого и императора Фердинанда Первого, откуда и возникли две ветви августейшего Австрийского дома в Испании и Германии.

— А адмирал? — спросила королева, мало интересовавшаяся генеалогическими подробностями.

— Адмирал по прямой мужской линии — потомок Фадрике, графа де Трастамаре, брата-близнеца короля Энрике Первого. Точнее говоря, это младшая ветвь королевского рода, как теперь известно вашему величеству. Десять адмиралов Кастилии передавали это звание от отца к сыну, вплоть до нынешнего времени. Это высокое достоинство и благородное происхождение.

После этого небесполезного пояснения беседа перешла в иное русло. Пришлось уделить внимание принцу Дармштадтскому. Он обратился с просьбой разрешить ему присоединиться к кортежу королевы, поскольку имел честь быть ее родственником, а также ходатайствовал о должности командира ее драгунского полка. Королева охотно удовлетворила обе просьбы; в свою очередь, главная камеристка, обожающая генеалогию, проявила большой интерес к подробной истории Гессенского рода, его связи с Баварским родом, а затем пожелала узнать побольше об императрице, сестре королевы Испании.

Отвечая на эти вопросы, королева вскользь упомянула о своем желании видеть иногда в кругу приближенных и принца Дармштадтского, ее родственника; к величайшему удивлению Анны, ей ответили, что нет ничего проще.

— Однако меня предупреждали, что королевам Испании приходится подчиняться странным ограничениям; королева Луиза, насколько мне известно, не всегда могла принять посла Франции, когда он просил об аудиенции.

— Королева Луиза была француженка, ваше величество; впрочем, принять посла было не так трудно, как вы предполагаете, даже для нее. Все это больше на словах, чем на деле; не было еще ни одной испанской королевы, которая не стала бы героиней романа, причем чаще, чем королевы у других народов. Я могу привести в пример десяток таких романов, не считая любовной истории покойной королевы и герцога де Асторга; не может быть, чтобы ваше величество не слышали разговоров о ней.

Тут пришлось начинать новый рассказ. Анна пожелала узнать эту историю в подробном изложении. Она не верила своим ушам: ей казалось, что это какая-то неземная любовь. Вопросы о герцоге де Асторга возникали у нее снова и снова, пока не закончился ее туалет; королеве было обещано, что она увидит его.

— Он появляется при дворе каждую неделю, если только присутствие вашего величества не заставит его удалиться совсем…

— Возможно; но позаботьтесь, герцогиня, чтобы этого не случилось; пусть ему передадут от моего имени: я желаю, чтобы он представился мне. Такой верный слуга! Если бы я могла найти кого-нибудь подобного!

— Или я ошибаюсь, ваше величество, или адмирал мечтает играть ту же роль при вашей особе. Не знаю, способен ли этот человек сжечь свои дворцы и превратить их в часовни, чтобы доказать свою преданность. Но мне кажется, он из тех, кто заранее делает выбор, хотя о том, что я называю любовью в духе герцога де Асторга, речи не идет.

Королева улыбнулась: этот заблаговременно сделанный выбор любви вопреки всем и всему показался ей странным.

Она закончила туалет и появилась перед восхищенным взором Карла II как прекрасная звезда. Король сказал ей, что намеренно пришел пораньше, поскольку хотел поскорее увидеть ее и поприветствовать; придворные разделились на две группы: наиболее молодые и блестящие ехали верхом, присоединившись к кортежу королевы, тоже сидевшей на лошади, остальные последовали за королем во дворец, чтобы встретить ее величество, когда она прибудет туда после утомительного дня.

XII

За несколько дней королева обрела огромную власть над королем, а следовательно, и над всем двором. Совет и послы изъявили желание считаться с ее мнением; она пыталась избежать этого, со скромностью заявляя, что слишком молода, чтобы от нее ожидали подобного, что у нее нет необходимых знаний, опыта и что ей вовсе не хочется заниматься государственными делами.

— Мое предназначение — забота о короле, я должна утешать его, развлекать, если смогу, — заявила она графу фон Мансфельду, упорно уговаривавшему ее взять бразды правления в свои руки, чтобы обеспечивать интересы его повелителя, — ни о какой иной роли я не помышляю.

— Однако, ваше величество, ваш долг состоит не только в этом. Вы должны править страной, поскольку король на это не способен; вам следует направить политику Испании лицом к Империи. Королева Луиза была истинной француженкой; следуя ее примеру, вы должны быть истинной немкой и исправить то, что сделала она.

— Я буду истинной испанкой, сударь, или, точнее, я буду супругой короля Испании и пойду по тому пути, который он мне укажет.

— Вы счастливы, ваше величество? Надеюсь, вы простите мне этот нескромный вопрос, но я получил приказ от моего повелителя, вашего августейшего зятя, осведомиться об этом у вас. Довольны ли вы вашими отношениями с его величеством?

— Настолько довольна, насколько это возможно после недели знакомства с человеком. Поблагодарите моего зятя и мою сестру, им не о чем беспокоиться: мое положение оказалось лучше, чем можно было предположить.

— Придворные врачи утверждают, что приезд вашего величества оказался для короля очень благотворным и что уже давно он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.

— Это правда, сударь, и потому я счастлива. Я всей душой принимаю доверенную мне миссию и исполню ее.

Граф фон Мансфельд удалился. Он услышал совсем не то, на что рассчитывал, но король был молод, многое могло измениться в его душе, и тогда надежды австрийского двора в конце концов осуществились бы. Опять стали поговаривать о паломничестве к Богоматери Аточской, но граф не слишком верил в чудеса: старые политики полагаются только на себя и на свои хитрости. И если кто-нибудь захочет их обмануть, то добьется этого только искренностью, ибо они всегда подозревают происки, даже когда их нет.

Король буквально не отходил от Анны Нёйбургской, что вполне принято в Испании. Филипп V и его дражайшая супруга не расставались ни на секунду; я слышала, как французы рассказывали об этой неразлучной паре, и слушать их было неприятно, памятуя о том, во что превратился этот монарх.

Карл II страдал другим недугом, его навязчивая идея и мрачные мысли не могли исчезнуть сразу. После передышки, вызванной новизной обстоятельств, болезнь вновь дала знать о себе. Он почувствовал приступ заранее и в полном отчаянии бросился в объятия королевы, восклицая:

— Опять демон, он появляется, помогите мне сокрушить его!

Анна приложила для этого все усилия, но тщетно: припадок случился. Юсуф и королева все дни и ночи проводили около больного. Врач высоко оценил ангельскую душу и доброту новой повелительницы. Он привязался к ней так же искренне, как к своему хозяину, и вскоре во время долгих часов бодрствования у постели короля темой их бесед стал герцог де Асторга.

Анна поинтересовалась у верного слуги, как живет этот мученик любви. Она слушала с нарастающим удивлением рассказ о страдании, которое ничто не могло излечить. И этот человек был красив, молод, обладал сокровищами, носил одно из самых славных имен в Испании; любая женщина была бы счастлива стать его избранницей, он же хранил верность тени, призраку.

— Неужели я его не увижу? Мне сказали, что такое может случиться.

— Не знаю, ваше величество, решится ли он прийти во дворец. Слово "королева", не относящееся к Луизе Орлеанской, звучит для него как святотатство, он не может слышать его. Герцог больше не приходит свидетельствовать свое почтение королю, потому что, говорит он, его величество теперь не нуждается в нем, следовательно, он уже не связан с ним клятвой, поскольку ваше величество во всем и везде заняли место той, которую он оплакивает.

— Ты говорил ему обо мне?

— Да, ваше величество; он знает, что вы ангел-хранитель его повелителя.

— Тогда он должен был простить меня, к тому же. в чем моя вина?

— Герцога де Асторга снедает тоска, вполне способная помутить разум; не надо, ваше величество, осуждать его. Увидев вас, уверен, он избавился бы от предубеждения; самое трудное — привести его светлость сюда.

Со всех сторон королева слышала разговоры об этом чуде любви, и ничего не могло быть естественнее ее желания увидеть герцога; Анна признавалась в этом только Юсуфу, поскольку главная камеристка, несмотря на ее относительную доброту, была не из тех людей, кому она могла сказать все. Юсуф невольно разжигал любопытство королевы: герцог де Асторга завладел ее мыслями, превратив их в навязчивую идею; желание увидеть, узнать этого человека вскоре стало непреодолимым, и королева пустила в ход все средства, чтобы удовлетворить свое нетерпение.

Однажды, когда состояние короля немного улучшилось, она завела разговор о герцоге де Асторга и спросила, вернулся ли он ко двору после смерти Луизы Орлеанской.

— До вашего приезда он приходил раз в неделю.

— Значит, это я гоню его из дворца?

— Кто знает? У него, бедняги, тоже есть свой демон, как у меня! Луиза оставила после себя двух несчастных. Только герцог не обязан править Испанией, он сидит в своей погребальной часовне наедине с холодным образом той, которую боготворил, и никто не заставляет его исполнять долг, не принятый им.

— А если вы призовете его, государь?

— Может быть, он и придет, но я не уверен.

— Попытайтесь.

— Вам интересно посмотреть на него?

— Признаюсь вам, это так. В мире нет людей, подобных ему.

— Но не влюбитесь в него, Анна! — меланхолично добавил король.

— О нет, государь, нет, я не полюблю его, потому что люблю вас.

— Если бы вы полюбили его, вы бы продолжали любить и меня, нас обоих можно любить одновременно; только его любят из любви, а меня любят из жалости.

Две слезы скатились по щекам бедного короля-ребенка, который так хотел быть любимым и был почти что не в состоянии воздать должное этой любви.

Приказ короля, уговоры Юсуфа, а может быть, и любопытство — кто может поручиться, что это не так, — заставили герцога де Асторга появиться при дворе, но не в тот день, когда монархи допускают к руке, а во время утреннего приема в покоях короля, находившегося там наедине с Анной.

Отчаяние наложило свой отпечаток на красоту герцога, но он ее не утратил. Черные волосы падали на его плечи естественными волнистыми локонами (герцог больше не носил парика). Гладкое лицо его покрывала матовая бледность, и от этого ярче горели глаза, не утратившие блеска от слез.

Одетый в черное с ног до головы, де Асторга не носил теперь никаких украшений, кроме ордена Золотого руна, который висел на цепи, украшенной бриллиантами, рубинами и изумрудами, — драгоценное украшение, достойное короля; эта цепь досталась герцогу от его предка, получившего ее в подарок от императора Карла V.

Когда он вошел и Анна Нёйбургская увидела, как приближается человек, столько раз рисовавшийся ее воображению, она сочла, что он в тысячу раз лучше того, кто представал в ее мечтах; она была ослеплена его обликом и спрашивала себя, хватило бы у нее мужества, будучи любимой таким человеком, отвергнуть его любовь.

Сердце подсказывало ей, что да, она смогла бы устоять, потому что приняла на себя смиренный и благородный обет, заполнивший всю ее душу и достаточный для счастья. Она подумала о том, что было бы, конечно, прекрасно, если бы ее супруг обладал величайшими добродетелями и особенно тем редким достоинством, которое отличало герцога де Асторга; но еще прекраснее было посвятить свою жизнь человеку страждущему, доброму и несчастному, и стать для него добрым гением и смыслом жизни.

Придя к такому выводу, королева смело подняла голову и взглянула на героя-любовника, которого она уже не опасалась.

Герцог держался достойно, был холоден и учтив, насколько это возможно. Король спросил его, почему он так долго не появлялся при дворе и не пришел выразить свое почтение королеве Анне. Герцог низко поклонился и ответил, что причина хорошо известна его величеству.

— Ах, да! — ответил Карл II, побледнев.

Аудиенция длилась недолго, и герцог вскоре ушел. Королева больше не изъявляла желания видеть его. Когда Юсуф снова заговорил о нем, она перевела разговор на другую тему, но тот стал упорствовать, и тогда Анна попросила больше не вспоминать его.

— Герцог самый благородный сеньор в Испании, а возможно, и в Европе; я понимаю, почему ты так предан ему, и, если когда-нибудь появится герцогиня де Асторга, она будет счастливейшей из счастливых. Таково мое мнение, Юсуф, а теперь, когда ты знаешь его, остановимся на этом.

— Герцогини де Асторга не будет никогда, ваше величество.

XIII

Как и предсказывала герцогиня де Вильяфранка, адмирал стремился играть при особе королевы Анны такую же роль, как герцог де Асторга при королеве Луизе. Соответственно, он появлялся повсюду, где бы она ни проходила, не скупился на дорогостоящие знаки внимания, предлагал свои услуги через посредничество десятка ходатаев и в конце концов сумел довести до сведения королевы, что она может рассчитывать на него.

Остальное дорисовало его воображение. Он убедил себя, что влюблен так же, как герцог де Асторга, что его страсть не менее сильна и ее последствия будут такими же. Разговор графа фон Мансфельда с принцем Дармштадтским объяснит вам, как обстояли дела в Испании год спустя после замужества королевы. Они обедали наедине в покоях посла. Граф любил иногда, удалившись от своего окружения, пообедать в обществе кого-нибудь из немцев и насладиться отвратительными национальными блюдами, которые он вкушал, покуривая. В эти короткие минуты он в какой-то степени был самим собой, но подобные застолья давали послу возможность узнать от собеседника то, что ему было нужно. Он выглядел таким добродушным, что его переставали опасаться, и беседа во время этих обедов становилась доверительной.

В этот день было жарко, граф и принц устроились на террасе, украшенной множеством цветов. Над ними, как шатер, раскинулось чудесное южное небо, звезды и луна сияли над их головами подобно алмазным гирляндам. Граф беззастенчиво льстил принцу, одновременно порицая его за то, что он ведет недостаточно роскошный образ жизни и просит у него не так много денег.

— Мне приказано не ограничивать вас в средствах, дорогой принц, чтобы в Мадриде вы могли поддержать славу вашего рода и доказать, что заслуживаете чести быть родственником королевы.

— На что же мне тратить такие большие деньги, господин посол? У меня нет увлечений, свойственных людям моего возраста, я избегаю наслаждений, которых они жаждут, довольствуюсь тем, что служу королю и…

— … королеве, — с улыбкой перебил его граф.

— И королеве, разумеется, ведь это мой долг, не так ли?

— Вы не стремитесь к тому, чтобы вас отличили? Не хотите никому понравиться, даже той таинственной даме, что так волновала вас по приезде сюда? Вы ее больше не любите?

Принц устремил глаза в небо; он был очень сентиментален — его представления о любви отличались от наших.

— Вы ее любите, а она вас — нет?

— Увы, так.

— Не отчаивайтесь, это придет. Вы способны победить любую добродетель, если наберетесь немного терпения.

— Не думаю.

— О Боже, не происходят ли на наших глазах самые странные вещи? Год назад, когда приехала королева, могли ли мы предположить, что она полюбит — и полюбит действительно настоящей любовью — этого безумца, этого идиота-короля? И это в ее возрасте и при ее красоте!

Принц хранил молчание.

— Вы часто видите королеву?

— Очень часто.

— И что вы о ней думаете?

— Она ангел.

— А как вы оцениваете притязания адмирала и его попытки подражать герцогу де Асторга?

— Так же, вероятно, господин посол, как и вы; параллель провести нетрудно. Герцог де Асторга молод и красив — адмирал уродлив, и молодость его прошла. Герцог благороден, умен и блистателен — у адмирала же ничтожные увлечения, узкий кругозор, поверхностные суждения, он не сжег бы без пользы даже вязанку терновника и никогда не бросил бы миллионы в печь, даже если бы все королевы земли отужинали у него; герцог храбр как герой, адмирал — трус; герцог — надежный человек, а порядочность адмирала сомнительна; кроме того, уж если королева Луиза, любя герцога, устояла перед таким созвездием совершенств, почему же королева Анна уступит столь неполноценному человеку, не любя его к тому же?

— Так я и думал. Тем не менее она очень благосклонна к адмиралу, принимает его в своем узком кругу, не отвергает его подношений, посылает ему лакомства со своего стола, что в этой стране многое означает.

— Королева считает его своим верным другом, оказывает ему доверие, поскольку остерегается всех и хочет, чтобы ее любили и преданно ей служили. Ничего другого за этим нет.

— А! Королева боится! Но, кажется, она не опасается меня.

— Зачем ей вас опасаться? Вы ее выдали замуж за короля, вы открыто проявляете свою симпатию к ней; королеве оказывает особое покровительство император, ее зять и ваш повелитель. Она может относиться к вам только как к одному из лучших своих друзей.

Граф ничего не ответил, он выпустил ввысь несколько клубов дыма, будто не решаясь задать вопрос, который все же сорвался с его языка:

— Надеется ли королева на появление у нее детей?

— Она никогда не говорит об этом.

— Как! Неужели она не хочет наследников?

— Может быть, и хочет, но только ничего об этом не говорит.

— Правда ли, что король и королева не расстаются ни на секунду и их близость такова, что может внушить добрую надежду друзьям прославленного Австрийского дома? Вы должны это знать, принц, о короле и королеве ходят такие слухи, в которые трудно поверить.

— Мне известно не больше, чем другим, господин посол, — сухо ответил принц Дармштадтский: он был не в силах разобраться в хитрых уловках такого коварного человека, как граф фон Мансфельд, и его глубоко оскорбляло сомнение относительно незапятнанной добродетели его божества.

Граф понял, что зашел слишком далеко и отступил. Однако интрига, которую он замыслил, не подвигалась вперед; все находилось в том же состоянии, как и при королеве Луизе, — Австрийский дом не получил новых гарантий. Надо было преодолеть эту неопределенность: способы влияния, которые он выбрал с такими трудами и предосторожностями, не срабатывали, как он того хотел, и граф решил снова рискнуть с тем, чтобы опять устраниться, если ему встретится сопротивление.

— Вы уже не спрашиваете меня, дорогой принц, чего я жду от вас в обмен на ваш полк и то, что за ним последует.

— Что поделаешь? Я не умею разгадывать загадки, а вы не сказали мне ничего такого, что помогло мне найти путь к истине; я принимаю все как есть и жду.

— Прошел год, а вы по-прежнему ждете.

— Да.

— И не испытываете нетерпения?

— Никакого.

— Так вот, я скажу вам все сегодня.

— Неужели? Слушаю вас.

— Мой дорогой принц, вы закажете великолепное, совершенно новое убранство для себя, ваших слуг, ваших лошадей и вашей челяди.

— Это нетрудно, учитывая предложения, сделанные вами только что; я согласен. Что дальше?

— У себя в доме вы начнете выставлять напоказ ослепительную роскошь и будете принимать в нем множество людей, станете устраивать обеды и прежде всего ужины, будете приглашать самых знаменитых комедианток и сеньоров, прославившихся своим распутством и страстью к наслаждениям.

— Согласен и на это, хотя подобные увеселения мне нисколько не нравятся. Дальше!

— Постарайтесь устроить дуэль, которая вызовет много разговоров о вас, и во время дуэли поведете себя так, как вы это умеете.

— У меня как раз на примете двое-трое придворных, которым я не против преподать урок; из всех ваших указаний последнее меня больше всего устраивает.

— О вас заговорит весь Мадрид, все провинции Испании. Вашей славе будет недоставать лишь одного условия, и, не желая непременно навязывать его вам, я хочу, чтобы вы были к нему готовы.

— О чем идет речь?

— Достаточно ли вы храбры и ловки, чтобы сразить быка?

Принц встрепенулся от удивления:

— Быка? Дорогой граф, мы, немцы, видим этих животных только на бойне. Я еще не сталкивался с ремеслом тореадора и, наверное, совсем к нему не способен.

— А если все же попробовать! Некоторые гранды намного искуснее тореадоров профессиональных, и они будут счастливы взять вас в ученики; обратитесь к ним.

— Попытаюсь. Это все?

— Прежде чем сообщить вам остальное, я хотел бы узнать, нет ли у королевы нового поклонника; ведь в этой стране это такое же занятие, как и все прочие. Мне что-то говорили о графе де Сифуэнтесе.

— Похоже, что он влюблен в королеву, во всяком случае по всем признакам это именно так.

— Говорят, этот человек не опасен.

— Он очень храбр и уже заявлял о том, что устранит с дороги адмирала Кастилии, который ему не нравится.

— Адмирал и сам себя устранит, если ему пригрозят; совершенно очевидно, один из них уничтожит другого.

— Вы так озабочены добродетелью королевы?

— Пожалуй.

— Ну, а теперь, не дадите ли вы мне последние наставления?

— Сначала сделайте то, о чем я вас прошу, а затем я скажу остальное.

XIV

Адмирал стал почти что подражать герцогу де Асторга в пышности нарядов — единственное, что он перенял у него помимо страсти к королеве, выставляя ее напоказ и не умея выразить ее так, как делал это учтивый красавец-герцог.

Принц Дармштадтский не уступал ему в элегантности, и, поскольку у него в руках был ключ к сокровищнице, соперничать с адмиралом ему было весьма просто.

Принц внезапно начал украшать дом, нанимать лакеев и набирать пажей; он заказал роскошные наряды, устраивал пиршества и исполнял все принятые на себя условия, вплоть до того, что приглашал комедианток. Двор пришел в волнение: вскоре только о нем и говорили. Королева слышала его имя из всех уст и, естественно, заинтересовалась им еще больше; беседуя с королем, она развлекала его рассказами об этой сказочной роскоши.

Когда принц впервые пришел к ней в белом атласном камзоле, расшитом золотом и украшенном драгоценными камнями и кружевом, она спросила его, не получил ли он в наследство империю, и не удержалась от безобидной шутки по этому поводу.

— Как, ваше величество?! — ответил принц, поневоле краснея. — Вам сказали…

— … что вы ведете образ жизни, достойный вашего имени, и что вы несете его очень высоко, мой кузен; я могу лишь похвалить вас за это.

Принц трепетал от страха, помня о комедиантках; но если королева и знала о них, то сделала вид, что ей ничего не известно; он не уловил большей холодности, чем обычно, в обращении с ним королевы: она, как всегда, была дружелюбна, доброжелательна, поддерживала разговор с интересом, который подогревали воспоминания об их общей родине, но ни принц, ни адмирал, ни другие воздыхатели не могли пробудить в ее душе более сильного и нежного чувства. Она любила короля! И как бы странно это ни выглядело, факт остается фактом, и он неоспорим.

Сначала, в первую брачную ночь, королева привязалась к супругу из жалости, сочувствия, внушенного ей бедным больным; затем, узнав короля поближе, она обнаружила, что за его безумием скрывается большое сердце, изначально неразвитый, но глубокий ум, непритворная доброта и все качества достойного человека и великого короля. Эта благородная и щедрая душа страдала в своей хрупкой оболочке, задыхалась, как гигантское растение под стеклянным колпаком. Безумие стало неизбежным следствием такого положения; его подавленная воля, не имевшая возможности проявиться, преобразилась в отчаяние.

Взгляд королевы отыскал тысячу привлекательных подробностей на бледном лице короля. Она разглядела необыкновенную красоту черт, искаженных постоянным страданием. Иными словами, она воссоздала облик этого человека, представив его себе таким, каким он мог быть, если бы не его болезнь, и полюбила этот образ, привнеся в него непреодолимое для женщин очарование великой печали, нуждающейся в утешении. Чувство, которое можно назвать как угодно, обрело в сердце этой женщины характер истинной любви. И оно породило предупредительность, неусыпную заботу, волнение, даже ревность. Королева очень тревожилась, думая, что ее супруг больше привязан к своей матери, нежели к ней, но вместе с тем, как это ни странно, она с сочувствием относилась ко всем приметам культа первой жены, насаждаемого Карлом II в память о ней.

Доверяла ли ему королева свои мысли? Не знаю, но она с очевидным спокойствием выслушивала долгие рассказы супруга об умершей королеве, его жалобы и сожаления. Анна молилась вместе с королем, отмечала вместе с ним все годовщины, связанные с постигшим его несчастьем и дававшие ему передышки на его крестном пути.

Карл II привязался к Анне, но без страсти: его слабая натура отдала любви в своем первом и тщетном усилии все, что она способна была отдать; тем не менее нежность, которую он питал к Анне Нёйбургской, была достаточно ощутимой, чтобы внушить королеве надежду, что она сможет стереть из его памяти воспоминание о призраке. Настолько королева была ослеплена!

Легко понять, почему так мало значили другие мужчины в ее жизни, сложившейся таким образом. Королева благосклонно воспринимала знаки уважения и внимания адмирала, и этот человек, влюбленный из самолюбия, ошибся на ее счет. Но с принцем Дармштадтским такого не произошло! Его любовь было труднее удовлетворить, и внешние проявления благосклонности не были той целью, какой он добивался.

Граф фон Мансфельд посещал все увеселения в доме принца, он нередко приходил повидаться с ним по утрам и возносил принцу тысячу похвал по поводу того, как тот выполняет свои обещания.

— Прекрасно, принц: о вас говорят повсюду. О вас говорят даже в покоях короля, и мне известно, что королева вами очень интересуется.

— Когда же я узнаю все остальное, что от меня требуется?

— Скоро, очень скоро! Немного терпения.

Терпения у принца было вполне достаточно, к тому же золото, которым его осыпали, облегчало ожидание, позволяя ему вести приятную жизнь: у него появились свои льстецы и приближенные, лицемерные друзья и завистники — все то, что неизменно появляется у богатых людей. Во время одной из аудиенций королева вручила ему патент на чин полковника (или какой-то иной, но соответствующий этой должности в Испании); он о нем не просил и испытал великую радость, после чего немедленно отправился сообщить новость графу фон Мансфельду, и тот обрадовался еще больше:

— Королева вручила вам этот патент, а вы ее даже не беспокоили по этому поводу?

— Нет.

— Мне кажется, она проявляет к вам большой интерес, я знаю, что именно королева неделю назад просила это место для вас, говорила о нем с королем, — она вспоминает о вас постоянно. Вы ее родственник, и она оказывает покровительство своей семье, — добавил посол, смеясь, — однако здесь живет и старый граф фон Ринфельд, троюродный брат ее матери-герцогини, он ходатайствует о командовании полком уже много месяцев, но, видно, не пользуется таким же покровительством, как вы, ибо я не слышал, чтобы ему дали эту должность.

— Вы льстите мне, граф; я не могу поверить в особую благосклонность ко мне со стороны королевы.

— Верьте в нее, дорогой принц, я доподлинно знаю, что говорю.

И действительно, у графа фон Мансфельда в окружении королевы был свой наемный шпион; это был не кто иной, как старшая придворная дама, немка; корыстная, даже алчная, она надеялась обрести в лице своей августейшей хозяйки дойную корову, которую легко можно было использовать для личного обогащения. Немощь короля позволила ей предположить, что столь юная принцесса будет искать развлечения, несовместимые с ее долгом: она надеялась стать доверенным лицом королевы и срывать плоды с двух сторон.

Добродетель Анны Нёйбургской, неукоснительная строгость ее поведения и, главное, ее любовь к королю, не оставили этой женщине никаких надежд на подобное, и она повернула все иначе. Граф фон Мансфельд захотел подкупить ее, она продалась ему, но не полностью. Чтобы ей платили побольше, она рассказывала ему то, что он хотел услышать, описывала чувства королевы, нисколько не соответствующие тому, что было на самом деле, и радовала его своими лживыми донесениями, которые, как я уже сказала, он оплачивал пропорционально весомости лжи, ведь на человеческих весах ложь ценится выше правды.

В то же самое время она продавала свое покровительство и брала со всех сторон. Королева обманывалась на счет этой женщины, не замечая ничего и храня к ней доверие. Как же трудно вырвать из сердца прежние привязанности и избежать прежних ошибок!

Итак, от этой г-жи фон Риберг граф узнал о готовности королевы сделать что-то для принца Дармштадтского. По словам немки, Анна сама решила подарить ему эту должность, хотя именно г-жа фон Риберг подвигла ее сделать такой шаг, внушив ей мысль о том, будто продвижение принца будет приятно ее семье. Повторив это королеве несколько раз, даже в присутствии Карла И, г-жа фон Риберг добилась для принца упомянутой милости и можно сказать, что, в сущности, своей должностью он был обязан ей, а не королеве. Однако граф фон Мансфельд и принц ошибались на этот счет, ибо королева охотно согласилась помочь им, хотя причиной и целью ее ходатайства были не они, а ее семья.

Через три для после того как принц получил чин полковника, он устроил великолепный праздник для молодых сеньоров, для всех распутников и красавиц-комедианток Мадрида.

Адмирал не преминул появиться там в роскошном наряде, украшенном всеми семейными драгоценностями. Его тут же окружили эти красотки, привлеченные его дорогими украшениями и не забывшие, что когда-то он делился с ними своими пистолями. Адмирал взирал на них с высоты своей преданности и провозглашенной им любви к повелительнице и спрашивал их, за кого они принимают его, если так ведут себя с ним в присутствии достойнейших сеньоров, ведь он не ищет общения с такими женщинами.

Комедиантки лишь рассмеялись и, не оставляя его, так же как их не оставлял молодой задор, превращающий все в смех, продолжали атаку.

Так все и шло до ужина, когда его усадили между двумя самыми известными и самыми модными красавицами, засыпавшими его вопросами:

— Значит, ты решил сохранять свой важный вид, сеньор адмирал? Ни наши глаза, ни ротское, ни кипрское вино, ни все эти восхитительные наливки, что стоят перед нами, не заставят тебя улыбнуться хотя бы раз?

— Какой томный влюбленный красавец, — сказала другая.

— Может быть, он Дон Кихот? — продолжила третья.

Адмирал отличался хорошим сложением, но был очень высок и худ, поэтому шутка вызвала бурю аплодисментов.

— Ну почему сеньор адмирал так серьезен и так жесток? — снова заговорила девушка из Севильи, приехавшая в Мадрид недавно и не имевшая представления о том, что происходит при дворе.

— Почему? — раздалось со всех сторон. — Вы одна этого не знаете.

— Надо ей рассказать.

— Кто же расскажет?

— Я, — заявила примадонна придворного театра.

— А, просим, просим!

— Вы, господа, не сможете изложить все как надо, только женщины понимают подобные чувства.

— Даже певицы?

— Разве это не наше ремесло? — с хитрой улыбкой подхватила актриса.

— Так расскажи историю адмирала.

— Не шутите, ее можно озаглавить так: "История герцога, адмирала и двух королев". Она поинтереснее многих.

— Мы слушаем.

— Жил когда-то герцог, испанский герцог, красивый, стройный, благородный и самый щедрый из всех герцогов. Этот герцог страстно влюбился в королеву; его любовь была полна безумств и восторга — он дошел до того, что сжег свои сокровища, дабы никто не осквернил в дальнейшем своим присутствием дворец, где он ее принимал.

— Бедный де Асторга!

— Королева умерла, и красавец-герцог посвятил свою жизнь печали о ней. Вы его видели, дорогие дамы? Не правда ли, он стал в тысячу раз красивее с тех пор, как предался отчаянию? В своей темной одежде он похож на те великолепные портреты, что висят в королевской галерее.

— Верно, верно!

— Перейдем к адмиралу; мы уже видели образец, посмотрим на копию.

— О, копия не совсем похожа: ей, пожалуй, далеко до образца. Я нарисую этот портрет не таким, как предыдущий: перед нами, разумеется, герцог, высокородный герцог, самый знатный и самый благородный вельможа в Испании, но…

— Но?.. — хором воскликнули ветреники. — Послушаем, как она закончит.

— Но он не самый красивый, не самый храбрый и не самый щедрый из герцогов, в отличие от того.

— Наглая женщина!

"Дуэль мне обеспечена", — подумал принц Дармштадтский. — Господин адмирал, — произнес он вслух, — эта девушка сидит за моим столом и находится под моей защитой, и я не потерплю, чтобы ее оскорбляли, предупреждаю вас.

— Даже если она оскорбляет тех, кого ей следует уважать?

— Я не исключаю и этого, господин герцог.

— Прекрасно, господин принц.

И адмирал принял рассерженный вид, словно готовясь защищать свое оскорбленное достоинство, чего на самом деле он выполнить не мог.

— Дальше! Расскажи историю до конца, — заговорили все разом.

— Конца ждать недолго, поскольку его не существует. Подражатель тоже хотел быть влюбленным, но взялся за дело не так, как его предшественник. Он ничего не сжег, даже собственное сердце и тщетно кичится своей пламенной страстью.

— Тщетно?

— Уж не полюбила ли вас случайно королева, господин адмирал?

Фраза, брошенная комедианткой, была вспышкой негодования. Королеву боготворили все, даже люди такого сорта, как эти лицедейки. Адмирал ничего не ответил, лишь изобразил на лице торжествующую мину, что вызвало общее возмущение.

Граф де Сифуэнтес, сидевший рядом с адмиралом, вскричал, что тот лжет, и пустил при этом в ход солдатский жаргон.

Принц Дармштадтский поднялся первым. Предельно учтивым и твердым тоном он заставил замолчать сначала одних, затем других, и, пристально глядя на адмирала, добавил:

— Священное имя ее величества слишком задето этими шутками, так пусть его больше не произносят, пусть на том все и кончится, господин граф, по крайней мере в настоящую минуту, — я прошу вас оказать мне эту милость;

позднее вы сможете продолжить вашу речь, но только после того, как выскажусь я.

Граф де Сифуэнтес, к которому он обращался, пробормотал себе под нос, что принц Дармштадтский должен проверить свои шкатулки с драгоценностями, прежде чем отпустит гостей, потому что некоторые важные сеньоры, не смущаясь, могут пополнить свои ларчики за счет друзей.

Адмирал прекрасно услышал сказанное, но сделал вид, что ничего не разобрал, однако другие сеньоры придрались к словам графа и потребовали объяснений.

Сифуэнтес сопротивлялся, не желая говорить, но его прижали к крайним рубежам обороны:

— Немного терпения, господа! Многие из вас молчат, не принимая оскорбления на свой счет, они знают, что подобное обвинение не может их коснуться; что же касается остальных, то, после того как мы покинем этот дворец, я уже не обязан буду считаться с хозяином и скажу им то, что они желают знать. А пока выпьем!

— Выпьем! — подхватил принц Дармштадтский.

С этой минуты праздник потускнел и веселье не возобновлялось.

XV

Адмирал действительно и, наверно, справедливо заслужил репутацию человека нечестного и трусливого. Он участвовал уже в нескольких дуэлях и, подобно обезьяне Лафонтена, проскакивающей в обруч, ухитрялся ускользнуть от расправы. И каждый раз он говорил, что счастливо отделался; однако некоторые были иного мнения и по-всякому высмеивали адмирала.

Однако его знатное происхождение, огромные богатства, положение при дворе невольно служили ему защитой; многие люди даже не обращали особого внимания на его недостойные выходки, полагая, что адмирал со своим умом займет в конце концов высокий пост и потому с ним надо ладить.

Но граф де Сифуэнтес оскорбил его в присутствии стольких сеньоров, что трудно было себе представить, как он выйдет из такого положения на этот раз, не обнажив шпагу.

Когда гости встали из-за стола, маркиз де Сан-Эстебан вызвал графа де Сифуэнтеса из дома, как тот предлагал, чтобы при свидетелях, желающих при этом присутствовать, назвать того сотрапезника, на кого он намекал. Сифуэнтес тут же согласился выйти, но при одном условии — адмирал должен был находиться в числе сеньоров, пожелавших последовать за ним.

— Я категорически настаиваю на том, чтобы его предупредили, сеньоры, так что будьте любезны, приведите его с собой.

Адмирала искали, но он исчез, обнаружить его нигде не удалось, а от домашней прислуги стало известно, что люди адмирала поспешно удалились по его приказу, даже не успев зажечь свои факелы.

— Значит, он всерьез испугался! — прошептал Сифуэнтес. — Это не столь важно, сеньоры, все равно выйдем… Сеньор де Сан-Эстебан, и вы, сеньор де Фрихильяна, даете ли мне слово, что завтра пойдете к дону Энрикесу де Трастамаре и повторите ему то, что я сейчас скажу?

Оба сеньора обещали сделать это.

— Теперь выйдем на улицу дель Принсипе; мы пробудем там недолго, и я удовлетворю ваше любопытство; затем мы вернемся в дом и проведем всю ночь в обществе нимф, которые с такой страстью играют тут в ландскнехт. Вас это устраивает?

Все они, а их было человек Двадцать, единодушно согласились с графом и, окружив его, вышли через садовую калитку. Мы и понятия не имеем о подобных обычаях. Однако никто не заметил, что и принц Дармштадтский пошел вместе с остальными. Он стоял, спрятавшись в тени, но так, чтобы слышать все.

— Клянусь честью, сеньоры, — вновь заговорил граф, — я счастлив объясниться с вами и заверить всех присутствующих, что не собирался оскорблять столь высокородных господ, но это не помешает мне скрестить шпагу с тем или теми из вас, кто пожелает сразиться со мною; вы, надеюсь, не сомневаетесь в этом?

— Никаких безумств, сеньоры, — прервал его граф де Агилар, — тем, кто не оскорблен, незачем нарушать покой короля. Пусть граф объяснится, ничего другого нам не надо.

— Итак, сеньоры, я хотел прямо сказать дону Томасу Энрикесу де Кабрера, герцогу де Риосеко, графу де Траста — маре, графу де Мельгару, адмиралу Кастилии, что он всегда был трусом и вором; к тому же он солгал, попытавшись намекнуть, что ее величество королева удостоила его внимания. Он не счел нужным остаться, чтобы услышать "комплимент" в лицо, вот почему я прошу маркиза де Сан-Эстебана и сеньора де Фрихильяна не забыть о данном мне слове, ибо на этот раз адмирал, может быть, станет драться.

Сеньоры ответили, что сдержат обещание и теперь можно вернуться во дворец.

— Минуточку, господа! — обратился к ним принц, выходя из тени. — У меня есть что добавить.

Все поклонились ему.

— Я благодарю сеньора де Сифуэнтеса за учтивость, поскольку он не пожелал доставлять мне неприятность и не продолжил в моем доме ссору, которую я приостановил. Однако граф должен также помнить, что я собирался уладить конфликт позже. Поэтому прошу его обратить на это внимание. Он имеет право разобраться с адмиралом до меня и, возможно, завтра с этим делом будет покончено. Но затем, я надеюсь, граф де Сифуэнтес не откажется встретиться и со мной, об этой чести я буду просить также адмирала; я вызываю вас, сеньор, потому, что вы защищали королеву в моем доме, в моем, ее родственника и слуги, присутствии, а это, видимо, предполагает, что я сам на такое неспособен; адмирал же осмелился оскорбить королеву, и с ним мне предстоит биться не на жизнь, а на смерть.

— Сеньор, для меня большая честь помериться силами с вами, и я просил бы оказать мне ее немедленно, если бы не поклялся отомстить прежде этому спесивому трусу, хвастуну и бахвалу.

— Вернемся в дом, сеньоры: женщины, вино и карты ждут нас. Будем же развлекаться до утра и забудем все огорчения.

Войдя в дом, они повеселели, стали еще бесшабашнее, чем до ссоры, всю ночь смеялись, играли и пили. А когда проснулся Мадрид, они разошлись: одни — чтобы отдохнуть, другие — чтобы заняться подготовкой поединка. Группа сеньоров отправилась к дому адмирала, которого они застали еще в постели, и велели разбудить его по срочному делу.

Есть ли что-нибудь более срочное, нежели удар шпаги, пронзающий тело!

Адмирал был самым коварным, самым изворотливым и самым опасным человеком во всей Испании. Отъявленный лентяй, он обладал необычайной живостью ума, и его леность, которой он ловко прикрывался, обеспечивала ему большие выгоды.

Секунданты Сифуэнтеса вошли в его спальню; адмирал лежал в постели и, зевая, спросил их, как это им удалось встать так рано после столь бурной ночи.

— По очень простой причине: мы не ложились, — ответили они.

Адмирал начал шутить, опутывая посетителей бесконечными хитроумными уловками и не давая им возможности сказать хоть слово по поводу их утреннего визита; ничего не оставалось, как без всякой учтивости перейти к делу, что и взял на себя дон Эстебан. Он оборвал адмирала на середине изысканнейшей фразы и прямо объявил ему:

— Это прекрасно, адмирал, но мы пришли сюда по другому поводу.

— Неужели я буду иметь удовольствие оказать вам какую-то услугу, сеньоры?

— По правде сказать, да! — продолжал Сан-Эстебан. — Можешь доказать нам, что ты не трус и не обесчестишь звание гранда Испании.

Адмирал рассмеялся и ответил:

— О! Какая великолепная шутка!

— Ты считаешь это шуткой?

— Конечно! Если бы все обстояло серьезно, разве ты бросил бы мне такое в лицо? Продолжай: я тебя слушаю.

Пораженный столь откровенным бесстыдством, Сан-Эстебан без дальних слов рассказал адмиралу, что произошло накануне после его ухода: о двух вызовах, на которые он должен ответить, и о том, чего ждут от него в сложившихся обстоятельствах.

Адмирал выслушал Сан-Эстебана с улыбкой, по-прежнему хладнокровно и ни разу не перебил его.

— И это все? — спросил он.

— Чего же ты еще хочешь?

— Я хотел бы, чтобы разумные люди не повторяли мне бредовых измышлений пьяниц и не придавали значения словам, которые того не заслуживают. Слишком велика честь!

Секунданты удивленно переглянулись.

— Клянусь тебе, — сказал дон Эстебан, — ни о каких пьяных измышлениях речь идти не может, мы все были в здравом уме и твердой памяти, когда это произошло.

— Ну хорошо, хорошо! Говори, если хочешь.

— Я опять клянусь, что понапрасну не ввязался бы в это дело; ты будешь драться, а если откажешься от дуэли, и в первую очередь с иностранцем, то мы, по меньшей мере пятнадцать сеньоров, дадим тебе пощечину прямо в покоях королевы: от их имени я даю в этом слово.

— А я его подтверждаю, — заявил Фрихильяна.

Адмирал понял, что дело зашло слишком далеко и уловками здесь не обойдешься. Он искал способ выкрутиться и выиграть время, чтобы найти спасительную лазейку:

— Прекрасно, прекрасно, сеньоры, но немного терпения и хладнокровия. Ничто не дает вам права так унижать меня, и, поскольку вы желаете, чтобы я отнесся к этому всерьез, пусть так и будет.

— В самом деле? Ты будешь драться?

— Буду ли я драться? Конечно. Но я не так безрассуден, как вы, и предпочел бы действовать решительно.

— Значит, сегодня?..

— Разумеется, сегодня. Только дайте мне время встать и найти секундантов. Вы будете представлять Сифуэнтеса?

— Да.

— Я выберу вам двух достойных противников. Вы услышите обо мне в течение дня.

— Мы услышим, что думают о вас в самое ближайшее время. Сейчас мы отправляемся к утреннему выходу кардинала, и, без сомнения, хоть кто-нибудь из тех, кто был с нами этой ночью, окажется там; будь уверен, история твоя станет известна, ее расскажут и снабдят истолкованиями.

— Да, такими же лживыми, как сам рассказ.

Во главе Королевского совета Испании стоял тогда кардинал Порто-Карреро. Он происходил из генуэзского рода Бокканегра, обосновавшегося в Испании очень давно, с того времени, когда наследница рода Порто-Карреро вышла замуж за одного из его представителей, передав ему свое имя и герб, как принято в этой стране. Кардинал был архиепископом Толедо, князем и канцлером всех Испаний; он недолюбливал королеву, но открыто не выступал против нее, как сделает это позднее. Его власть при слабом короле была велика. Сан-Эстебан и особенно Сифуэнтес считались его лучшими друзьями, поэтому следовало ожидать полной поддержки с его стороны; маркиз не мог удержаться и не сказать адмиралу, что кардинал, конечно, не потерпит, чтобы кто-то дал повод для насмешек над его страной.

Получив положительный ответ от герцога де Риосеко, сеньоры отправились к кардиналу, где их с нетерпением ждал Сифуэнтес. Он был счастлив услышать, что сможет отомстить и избавиться, наконец, от соперника.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Я убью его как собаку! Этот человек слишком долго досаждал мне.

Граф был так весел и оживлен весь день, что его трудно было узнать. Сан-Эстебан, как и полагалось, остался дома, никуда не выходил, ожидая секундантов адмирала и не сомневаясь, что он выберет их среди грандов или из числа прославленных офицеров, служивших в Испании. В конце дня он увидел, что в дом вошли два совершенно незнакомых ему человека, один из которых имел очень важный вид, хотя на нем был простой костюм; другой, напротив, был великолепно одет, но выглядел головорезом. Они представились как посланцы адмирала. Маркиз велел узнать их имена.

Первый назвался князем Водемонским.

Вторым оказался капитан Родийарде Круазиль, служивший при особе герцога Лотарингского.

Князь Водемонский был полузаконный сын герцога Лотарингского, который при жизни своей первой супруги почти что женился на его матери. Князь Водемонский уже давно перешел на службу к королю Испании из ненависти к Людовику XIV, ставившему под некоторое сомнение законность его княжеского титула. Он удостоился (со стороны Испании) многих почестей и богатств и в то время приехал инкогнито в Мадрид, чтобы добиться должности вице-короля Миланского герцогства, обещанной ему уже давно. Друг адмирала и принца Дармштадтского, ставший преданным слугой королевы, — лучшего человека для улаживания конфликта было не найти.

Он остановился у адмирала, не желая привлекать особого внимания к своему появлению в Мадриде: вся его свита состояла из двух слуг и капитана Родийара, его bravo[29], как говорим мы в Италии. Адмирал рассказал князю о том, что произошло, и признался, что очень обеспокоен; г-н де Во-демон вызвался помочь ему и дал обещание, что ко всеобщему удовольствию избавит его от затруднения.

Сан-Эстебан принял князя с почтительностью, соответствующей его титулу, сумев при этом не уронить и собственного достоинства, а главное, ограничиться рамками, предписанными ролью секунданта. Князь стал говорить о причине ссоры, маркиз заметил, что обсуждать здесь нечего: оскорбление очевидно, нанесено публично, и Сифуэнтес не примет никаких извинений, а что касается самого маркиза, то он не станет вмешиваться ни во что, кроме решения вопроса об условиях дуэли.

Водемон заговорил о том, что прежде всего надо думать о королеве, напомнил об эдиктах. Сан-Эстебан ответил, что все это к противникам отношения не имеет и им придется обнажить шпаги. Родийар закрутил ус и громко заявил, что сеньор маркиз прав и любые переговоры ни к чему не приведут. Тогда князь с великодушным видом добавил:

— Поскольку дуэли не избежать, завтра утром мы будем ждать вас, сеньоры, за дворцовым парком. Полагаю, это самое подходящее место, там нам не помешают.

— Я могу сообщить об этом графу де Сифуэнтесу?

— Можете, сеньор.

— Тогда до завтра, господин князь. В семь утра в той стороне парка никто не появляется и через четверть часа все будет кончено.

— Я надеюсь на это, граф, ибо затем собираюсь присутствовать на утреннем выходе кардинала, где у меня назначена встреча с несколькими моими друзьями.

— Значит, мы увидимся там: я тоже должен появиться у кардинала.

— Если только один из нас…

— О, вы более чем правы! Мало ли что случится!

Они расстались, внешне соблюдая все правила хорошего тона, но Водемон не стал терять времени даром. Он устроил все так, как обещал адмиралу, а вечером дал полный отчет об итогах предпринятых шагов; адмирал лег спать в радостном настроении, поблагодарив свою счастливую звезду за то, что она именно в этот день послала ему такого верного человека.

Они были созданы друг для друга: оба умны, склонны к интригам, хитры, преданны, когда им это выгодно; однако Водемон, в отличие от адмирала, был смел. Этот умный честолюбец хорошо разбирался в людях, использовал их пороки и добродетели, чтобы добиться успеха, а своего приятеля-адмирала он любил за его отвращение к любому поединку, — адмирал, таким образом, не стоял у него на дороге и избавлял от неприятного соперничества с ним. Испанский вельможа безусловно одержал бы верх над князем Водемонским в этой стране и по праву рождения и благодаря положению его семьи, если бы у него не было маленького недостатка, достаточно неприглядного для высокого армейского чина.

Водемон всегда старался услужить адмиралу так, чтобы тот был доволен, но вместе с тем он полностью открывал взглядам окружающих то, что адмиралу удавалось скрыть лишь наполовину, и получал выгоду во всех смыслах.

На следующий день, в условленный час, дуэлянты прибыли на место встречи; адмирал держался как нельзя лучше; капитан Родийар, которого не посвятили в тайну, сгорал от нетерпения, а г-н де Водемон сохранял достоинство, приличествующее его высокому положению.

Подойдя к тому месту, где намечался поединок, противники и секунданты обменялись приветствиями, и Сифуэнтес в нетерпении сказал:

— Пожалуйста, сеньоры, приступим к делу немедленно.

XVI

— Сначала надо принять кое-какие меры, — заявил Водемон.

— Меры приняты, место выбрано, давайте поторопимся. По дороге сюда я встретил каких-то людей, которые мне не понравились; нам могут помешать, а этого никак не хотелось бы. Защищайтесь же, сеньоры, и пусть Бог поможет правому!

— Одну минуту! — продолжал князь, заметивший, как побледнел адмирал. — Не надо так спешить. Мы дворяне и должны принять необходимые предосторожности. Нам всем известны эдикты. Даете ли вы слово, что никто не выдаст другого, если нас обнаружат?

— Да, да, сеньор, можете на нас положиться, поспешим же, прошу вас! Нельзя больше затягивать дуэль, начнем поскорее.

Хотя адмирал и владел собой, он все же оглядывался, будто искал кого-то. Заметив в купе деревьев двух человек, он вздохнул; когда же они повернулись в его сторону, адмирал узнал их — это были совсем не те, кого он ожидал. Однако двух наблюдателей увидели и его противники.

— Внимание, сеньоры! Будем вести себя достойно, — сказал Сан-Эстебан, — мы здесь не одни. Вон там стоят принц Дармштадтский и граф фон Мансфельд, они пришли, чтобы оценить испанскую храбрость… Господин адмирал, защищайтесь, пожалуйста, Сифуэнтес готов к нападению.

Шпага адмирала была уже обнажена, дрожащей рукой он сделал несколько выпадов; было видно, что он испуган. Через несколько секунд у него был совсем жалкий вид. Услышав топот копыт и быстрые шаги, он слегка покраснел.

Два придворных стража, альгвасил и два дворцовых оруженосца бросились разнимать дуэлянтов, восклицая:

— Именем короля, сеньоры, прекратите!

— Я был в этом уверен, — бросил Сифуэнтес.

— Именем ее величества королевы!

— Ничего не получилось! — добавил Сан-Эстебан. — Да еще на глазах иностранцев! Но он заплатит нам за это.

Шпаги вернулись в ножны, адмирала, так же как и подошедшего принца Дармштадтского, которого известили о происходящем, попросили следовать за стражем во дворец, где, как им сказали, их ждет королева. Графу де Сифуэнтесу велено было идти вместе с ними.

— Господин де Водемон, — обратился к князю Сан-Эстебан, — это ваших рук дело: вы умеете подготавливать события и улаживать их, я вас поздравляю.

— Его величество категорически запрещает вам устраивать новую дуэль, сеньоры, — перебил его альгвасил, увидев, как они враждебно настроены друг к другу. — Возвращайтесь к себе, прошу вас, и помните, что за вами наблюдают.

Пришлось разойтись: главных действующих лиц драмы сопровождали в это время к королеве, и каждый из них вел себя при этом по-своему. Принц Дармштадтский и Сифуэнтес были вне себя, а адмирал о таком исходе дуэли мог только мечтать. Он полагал, что доказал свою готовность драться и при этом сохранил жизнь и уважение света. Уловка оказалась простой и легко осуществимой, к тому же надежной. Князь Водемонский отправился к г-же фон Берлепш, главной интриганке при дворе. Он рассказал ей все якобы для того, чтобы услужить королеве, чье имя оказалось замешанным в эту историю. Берлепш не замедлила предупредить Анну Нёйбургскую об этой ссоре, преследуя двойную цель: граф фон Мансфельд настоятельно рекомендовал ей обращать внимание королевы на недостойные поступки адмирала; лучшего случая для этого и быть не могло: теперь или никогда.

Узнав о дуэли, причина которой была связана с-нею, королева поклялась, что поединок не состоится и добилась приказа, чтобы дерущихся разняли; она действовала так по праву женщины и королевы, чтобы положить конец опасному спору, от которого могла пострадать ее репутация, а ее друзья рисковали поплатиться своей жизнью.

Мы видели, что из этого вышло. Едва королеве доложили о прибытии сеньоров во дворец, как она приказала привести их. По великой случайности Анна была одна: королева-мать серьезно заболела и находилась в своем загородном поместье, расположенном на пути в Толедо; король на два дня поехал к ней, поскольку мать не хотела, чтобы он приезжал с невесткой. (Женщины не очень любили друг друга. Анна ревновала свекровь к королю и была слишком искренней, чтобы не обнаруживать, как малоприятны ей встречи с нею.)

Адмирал, принц Дармштадтский и Сифуэнтес были допущены к королеве в ту минуту, когда она собиралась идти к мессе. Анна Нёйбургская была, как известно, красива. Но после приезда в Испанию ее красота изменилась: черты ее лица подернулись пеленой печали, глаза утратили выражение покоя и безмятежности. Любовь, поселившаяся в ее сердце, уверенность в том, что это чувство навсегда останется безответным, стали причиной неизлечимой меланхолии.

По-прежнему белолицая и цветущая, как букет ландышей или роз, Анна, тем не менее, сильно похудела. Ее стан приобрел гибкость и грацию, которых ей, пожалуй, недоставало в ту пору, когда она была пухленькой дочерью Германии. В тот день на ней была длинная черная вуаль — по правилам этикета королеве не полагалось носить мантилью, и Анна набросила на себя эту кружевную накидку, наполовину скрывающую ее фигуру. Отсутствие короля, его визит к матери огорчали ее. Еще на один день король будет лишен забот, которыми она окружала его с такой искренней нежностью, или эти заботы возложит на себя другая.

Только одна утешительная мысль пришла в голову Анне: королева-мать любила сына не так сильно, как она его; Карл, которому так дорога искренняя привязанность, почувствует разницу и затоскует о супруге.

Королева вошла в зал, где ее ожидали сеньоры; при виде их на лице Анны отразилось больше печали, чем обычно.

— Кузен, сеньоры… — сказала она, — я не предполагала, что буду принимать вас сегодня таким образом. Мне всегда доставляло большое удовольствие видеть вас, но в настоящую минуту к этой радости примешивается боль и неловкость. Мне все известно, сеньоры…

Трое мужчин опустили головы, не выдержав строгого и гордого взгляда этой молодой женщины, обладающей бесспорным правом оградить себя от неучтивых кавалеров.

— Я королева, я женщина, я чужеземка, и в этой стране у меня есть право на уважение со стороны любого порядочного человека, а прежде всего с вашей стороны, мой кузен, поскольку вы представляете здесь мою семью. Я не осуждаю ни ваших развлечений, ни ваших друзей: вы молоды, свободны, и ничто не мешает вам веселиться, пока вашего присутствия не требует служба королю. Но мое имя не может и не должно упоминаться в этой связи; я живу во дворце уединенно, вдали от мирской суеты, желая слышать только то, что мне положено знать по моему положению, так зачем же намеренно обращать всеобщее внимание на то, что я молода и что сеньоры, близкие ко двору, настолько пренебрегают должным уважением ко мне, что позволяют себе упоминать мое имя во время застолий и оргий?

— Ваше величество… — заикнулся принц.

— Я повторяю вам, что знаю все, сеньоры, все, господин адмирал. Тот человек, кому вы подражаете, никогда бы не произнес тех слов, которые приписывают вам; несмотря на мои дружеские чувства к вам, адмирал, на ту благосклонность, что я оказываю принцу Дармштадтскому, и на мою симпатию к графу де Сифуэнтесу, всем вам я скажу одно и то же. Вступаться за королеву столь же непозволительно, как обвинять ее. Не вам подобает делать это, и в будущем, если вы не хотите быть изгнанными с глаз моих, я запрещаю вам оказывать мне какое-то иное внимание, помимо положенного королеве, супруге вашего повелителя. Неприлично выставлять напоказ чувства, которые я отвергаю и не признаю. Тем самым вы можете запятнать мою честь с большей легкостью, чем честь ничтожнейшей женщины королевства, и если вы мои друзья, то должны предоставить неопровержимые тому доказательства.

Все трое, устыдившись ее слов, упали на колени.

— Встаньте, — продолжила королева, — я прощаю вас; однако более не ждите от меня снисходительности, в следующий раз ее не будет. Оставайтесь для меня теми, кем я позволяю вам быть, ни больше и ни меньше. Докажите, что вы верны и преданы мне. Мне необходимы друзья. Вокруг меня и против меня плетутся интриги; предатели есть даже среди моих слуг! Не вынуждайте меня изгонять вас, людей, пользующихся моим доверием, но, если подобное повторится, я сделаю это непременно.

Принц Дармштадтский осмелился взять руку королевы и поцеловать ее.

— Да, мой кузен, да, я понимаю: вы ждете особого слова, обращенного к вам, хотите быть полностью уверенным, что я не лишаю вас своей дружбы. Можете на нее рассчитывать, как и я желала бы рассчитывать на вас. Сеньоры, я запрещаю вам и в ближайшем и в отдаленном будущем каким бы то ни было образом завершить поединок, чуть было не состоявшийся сегодня утром; запрещаю также затевать новую дуэль, а по отношению ко мне приказываю строжайше следовать своему долгу, предполагающему почтительную преданность. Обещаете ли вы мне это?

— Да, ваше величество.

— Слово чести?

— Клянемся!

— Хорошо! Оставим этот разговор. Идите на мессу, займите ваши обычные места. Пусть все знают, что вы по-прежнему и в полной мере пользуетесь моей благосклонностью, которой вы чуть было не лишились, и мне хотелось бы, чтобы об этом стало известно в назидание другим. Прощайте сеньоры, прощайте, кузен.

Она удалилась, окутанная вуалью, прекрасная, непорочная, печальная и гордая, как императорская дочь, кем она и была. Сеньоры переглянулись: они не решались заговорить друг с другом, но их глубокая взаимная неприязнь не исчезла. Однако королева со всеми тремя обошлась почти что одинаково: у всех у них была отнята не только надежда, но даже позволение питать ее. Принц, предмет зависти двух остальных, удостоился особого внимания, но страдал от этого, может быть, больше других. Звание друга, навязанное ему, казалось принцу тяжелой цепью, сковавшей его руку и укрощающей его ярость и жажду мести.

— О, — воскликнул он, — если бы я не дал клятву!

— И я! — подхватил Сифуэнтес.

— И я!.. — повторил адмирал с еще большей страстью.

— Сеньор, — обратился принц к адмиралу, — было бы недостойно предъявлять вам упреки, поскольку я не могу требовать у вас удовлетворения. Скажу только, что всем случившимся мы обязаны вам и не забудем этого.

— На каком основании вы позволяете себе так думать?..

— Другие думают так же, как и мы, — прервал его Сифуэнтес, захохотав от злости, — и они не давали клятву, что не проучат вас. Пойдемте к мессе.

Все это время Сан-Эстебан не дремал; покинув поле боя, он направился прямо к кардиналу и рассказал ему в мельчайших подробностях всю историю. Развязку не трудно предугадать, защита королеве была обеспечена, но маркиз настоятельно просил своего прославленного друга добиться, чтобы адмирал был наказан.

— Иначе эти иностранцы решат, что мы потворствуем трусу, и в глазах Европы мы уподобимся ему.

— По-моему, лучшее решение — изгнание адмирала, не знаю только, как королева…

— Королева не сможет воспротивиться этому, если ваше преосвященство пожелает изложить факты так, как это было на самом деле. Король прибудет сегодня вечером…

— Завтра адмирал получит приказ об отъезде, или же я откажусь от власти; обещаю вам, что сделаю это.

Адмирал питал пристрастие к иезуитам и дворцам. Число тех и других у него было одинаково: в его доме жили четыре иезуита; они почти никогда не расставались с адмиралом, ели за его столом и сопровождали его повсюду, за исключением визитов ко двору. Он почти не посвящал их в свои дела — так ему казалось. Но они знали все, только обнаруживали это лишь тогда, когда того требовали их интересы.

Наряду с четырьмя иезуитами, у адмирала было четыре роскошных дворца, находившиеся в его собственности, а не арендованные; он жил в них по три месяца в году, по одному сезону, и каждый дворец был приспособлен для его пребывания в определенное время. Так, например, летний дворец был окружен великолепным парком с фонтанами, отличался обилием цветов, мозаичными мраморными дорожками; во всех его залах также били фонтаны. Вокруг осеннего дворца был разбит парк, где разводили дичь, чтобы хозяин мог развлечься охотой; в этом парке выращивали самые прекрасные плоды во всей Испании. Весенний дворец был царством соловьев, нарциссов и тубероз, а зимний — утепленным жилищем, чтобы холодный ветер не задувал в щели; подобных домов не было в Испании, где зимой холодно везде, даже в покоях королевы, и пальцы замерзают так, что приходится дуть на них, чтобы немного согреться.

Адмирал считал себя слишком знатным сеньором, чтобы оказаться в опале, и потому был крайне удивлен, когда однажды утром к нему явился дворцовый стражник и от имени короля передал приказ удалиться в Гренаду и оставаться там до тех пор, пока его величество не соизволит изменить свое решение.

Адмирал не унизился до жалоб, хотя жестоко страдал. Если бы он попытался роптать, ему бросили бы в лицо обвинение, ставшее причиной изгнания, а он — по вполне понятным причинам — ни за что не хотел этого допустить.

Он снарядился в дорогу с размахом императора, расставив по всей дороге на Толедо, где кардинал был архиепископом, своих людей. Прибыв в город, адмирал, чтобы досадить кардиналу, устроил бой быков, чем заслужил восторги толпы, ведь это жестокое зрелище — величайшее удовольствие в Испании. Проявив тем самым свое пренебрежение ко двору, адмирал развлек себя.

В Гренаде он пошел еще дальше: отправился прямо в Альгамбру, в королевский дворец, и поселился там под тем предлогом, что здесь жили его предки. В течение нескольких недель он держал здесь нечто вроде двора. Но в конце концов, почувствовав себя неуютно в древних стенах, он вернулся в город, где ему предоставили прекрасный дом.

Королева очень скоро добилась его возвращения ко двору. Несмотря ни на что, она по-прежнему обманывалась на его счет; однако адмиралу пришлось отказаться от попыток подражать герцогу де Асторга.

XVII

Поклонники Анны больше не могли играть выбранную ими роль: категорический запрет королевы не позволял этого. Проявив снисходительность, она ничего другого не потребовала, остальное было забыто. И адмирал, заплативший г-же фон Берлепш бешеную сумму, благодаря ее усилиям получил разрешение вернуться. Эта женщина не давала королеве ни покоя, ни передышки, пока не добилась своего, за что получила от адмирала новый подарок, роскошнее предыдущих.

Принц Дармштадтский продолжал являться ко двору; он быстро продвигался по службе и каждый день удостаивался новых милостей. Граф фон Мансфельд оказывал ему все больше внимания, приходил к принцу почти каждый день и буквально осыпал сокровищами, требуя от него только одного: быть самым элегантным, самым видным и самым привлекательным сеньором в Испании.

После неудачной попытки защитить королеву принц резко изменил стиль поведения. Его дом, роскошный образ жизни остались теми же. Только теперь он не позволял себе никаких праздников и главное — никаких комедианток, одежда его была по-прежнему великолепная, но строгая. Степенность, уединение и меланхолия — вот чего потребовали от него теперь в качестве послушания. Ему нетрудно было принять такой вид, поскольку случившееся его действительно уязвило.

Королева заметила перемену, на которую обратила ее внимание Берлепш, и сказала с очевидным сочувствием:

— Мой бедный кузен скучает, я очень хотела бы видеть его в ином настроении — попытаюсь помочь ему.

Час спустя это высказывание было передано послу. В тот же вечер, ужиная у принца Дармштадтского, граф приступил прямо к делу:

— Принц, вы больше не спрашиваете, какую услугу вы могли бы мне оказать.

— Я жду, когда вы соблаговолите сообщить мне об этом, сударь.

— Что ж, пришло время сказать вам все.

— Наконец-то! — воскликнул принц, и его глаза загорелись от любопытства.

— Я прошу вас всего лишь поухаживать за одной дамой.

— Это нелегко.

— Заставить ее полюбить вас.

— Еще труднее.

— И получить неопровержимые доказательства ее любви.

— О! Граф, вы требуете, чтобы я украл золотое яблоко из сада Гесперид. Разве вы не знаете, что я влюблен, и влюблен безнадежно; этого не изменить, следовательно, мне не удастся убедить кого бы то ни было в своей любви.

— Мы находимся как раз в стране этих золотых яблок, принц, и вы добудете одно из них, если захотите; вам только надо захотеть.

— Нет, сударь, я не смогу. А эта дама молода?

— Да.

— Красива?

— Красивее не бывает.

— Она достойная женщина?

— Чрезвычайно достойная.

— И для вас очень важно, чтобы она меня полюбила?

— Мне это абсолютно необходимо. Вы здесь только для этого.

— Оставьте, господин посол, я не способен на такие подвиги.

— Я поверю в это только после того, как назову ее вам, а вы откажетесь.

— Так сделайте это поскорее и закончим разговор.

— Это… это именно та женщина, которую вы любите, ради которой вы, конечно, пожертвовали бы жизнью, даже честью… А теперь вы снова скажете "нет"?

— Боже мой! Это?..

— Именно так! — поспешил перебить его граф, не дав возможности закончить фразу.

— Но, господин посол, как вам пришло такое в голову? Напрасный труд, я никогда ничего не добьюсь, убежден в этом.

— Простите меня, принц, но вы завоюете ее, и коль скоро я советую вам попытаться, то делаю это с полной уверенностью в успехе. Если бы все было иначе, я попросил бы вас заняться этим раньше.

— Мне кажется, я сплю. Как! У меня есть надежда? Это не выдумка? Не розыгрыш?

— Это правда.

— Я никогда не осмелюсь, господин посол.

— Попытайтесь!

— Но вы же не собираетесь погубить ее, подталкивая меня на этот путь?

— Напротив, я хочу спасти ее, уберечь, не допустить, чтобы ее постигла участь Луизы Орлеанской, я хочу, чтобы она правила Испанией, но за ее спиной стояли бы вы, вместе со мной.

— Но как увидеться с ней? Как заговорить? Ведь за королевой следят так, что невозможно наедине и слова ей сказать.

— Садитесь за этот письменный стол и пишите: сегодня вечером она получит ваше письмо, а завтра, может быть, даст ответ.

Принц в конце концов позволил себя убедить. Как легко поверить в то, чего желаешь! Он написал письмо, преисполненное почтения и страсти, но вместе с тем и искренности настоящего влюбленного, кем он и был. Это письмо было превосходным — великолепный ум и тончайшее искусство слова не смогли бы продиктовать ничего подобного. Граф пришел в восторг. Он ушел от принца, посоветовав ему хранить тайну и соблюдать осторожность, — два условия, без которых им никогда не добиться успеха.

Бедный принц Дармштадтский всю ночь предавался безумным грезам. Ему казалось, что он стал героем волшебной сказки. Он любим королевой! Она примет его! Ответит на любовное письмо! Разум подсказывал ему: "Никогда! Никогда!" Но сердце и любовь тешили его иллюзиями, он прислушивался то к разуму, то к сердцу, в голове был хаос, тысячи мыслей смешались в ней; если бы эти часы одиночества продлились дольше, он сошел бы с ума.

На рассвете принц отправился к послу, чтобы поговорить о королеве. Увидев его, Мансфельд улыбнулся:

— О принц, вы напоминаете мне мою молодость: когда-то и я был таким. Рад видеть вас в подобном расположении духа, это хорошо. Ничего не бойтесь, ваше письмо передано.

— Неужели это правда?

— Его прочитали и даже перечитали.

— И?..

— Но не ответили на него, и вы это должны понять; однако его не выбросили, не сожгли, не разорвали, оно так хорошо спрятано, что никто его не найдет. Ну, как вам все это представляется?

— Сударь, мне кажется, что я сплю.

— Это еще не все. Она неоднократно заговаривала о вас, повторяла: "Мой кузен очень хорошо пишет… Моего кузена ждет, несомненно, блестящее будущее… Мой кузен обосновался в Испании и не собирается жениться".

— О мой Бог! — воскликнул бедный принц. — Только не будите меня!

— Вы можете явиться во дворец в течение дня.

— Она так сказала?

— Да. Она примет вас в своем индийском кабинете; там будут только король, госпожа фон Берлепш и Ромул, которого я советую вам опасаться: этот карлик творит зло инстинктивно.

— Я пойду туда, сударь.

— Король сейчас спокоен, у него новая мания — раковины. Он все время раскладывает их по полочкам именно в той гостиной, куда вы должны явиться, и, когда находится там, его ничто в мире не интересует, кроме раковин. Госпожа фон Берлепш предана нам полностью; следовательно, вам некого опасаться, кроме зловредного Ромула. Эта мерзкая тварь, видно, никогда не умрет!

Сведения, как видно, были точны. Госпожа фон Берлепш не теряла времени даром, она сообщала то, что ей заблагорассудится, и приходилось принимать все на веру, да и как можно было сомневаться, если все говорило в ее пользу! К тому же граф фон Мансфельд, как все опытные хитрецы и интриганы, легко попадал в самые заурядные ловушки. Я часто замечаю, что таким людям можно внушить только ложь. Они сами лгут с неподражаемой дерзостью и верят правде лишь с большими оговорками.

Принц отправился во дворец, где королева действительно ожидала его, так как Берлепш заранее спросила, согласится ли она принять своего кузена.

Его провели в индийский кабинет, как ему было сказано ранее; король, королева, ее гувернантка и Ромул находились здесь же. Принц был взволнован, охвачен таким трепетом, что жалко было на него смотреть. Королева заметила это и приняла его доброжелательно, была снисходительна и милостива. Она хотела успокоить его, поскольку совсем не верила в истинность его страсти и полагала, что то всего лишь свойственное молодости безумие, игра воображения, почерпнутая в романах, а может быть, история герцога де Асторга и королевы Луизы вскружила ему голову, так же как и адмиралу.

После того как королева выразила принцу свое недовольство, он боялся потерять ее расположение и приближался к ней с опаской. Ее сердце, переполненное лишь одним чувством, было все же признательно тем, кто ее любил; она не хотела видеть принца несчастным, и притом по ее вине.

— Кузен, — едва увидев его, произнесла она, — вы недостаточно часто бываете при дворе, король недоволен этим, а я тем более.

— Вы слишком добры, ваше величество! — пробормотал принц, заикаясь.

Король, поглощенный созерцанием раковин, но не настолько, чтобы не слышать, обернулся к принцу и сказал ему с улыбкой:

— Господин принц, если вы хотите остаться в Испании и преуспеть здесь, постарайтесь нравиться вашей кузине: она самое влиятельное лицо в королевстве, ее величество только что назначила вице-короля Миланского герцогства.

— Да, кузен, король соизволил по моей просьбе представить эту должность тому человеку, которому я многим обязана, — князю Водемонскому, другу бедного адмирала.

— О. конечно! Если бы не князь Водемонский, вы перерезали бы друг другу горло, — вставила г-жа фон Берлепш, — ведь он и предупредил меня, а я рассказала все ее величеству. Судите сами, какое было бы несчастье, если бы вы погибли!

— О да! Действительно, это было бы большое несчастье, сударыня.!. Неужели ваше величество пожалели бы о своем преданном слуге?

— Вы в этом сомневаетесь, кузен?

Король подошел к нему, держа в руке необыкновенно красивую перламутровую раковину.

— Дорогой принц, — вмешался он в разговор, — взгляните на мои раковины: это интереснее глупых рассуждений о дуэли, которая так взволновала королеву.

Слова короля подействовали благотворно на бедного влюбленного. Он готов был пересмотреть все морские раковины за то, что им было услышано.

Принц провел в гостиной более часа, пока их величества не отпустили его; он вышел из дворца счастливым, как никогда в жизни, и влюбленным еще сильнее, чем до прихода во дворец, если такое было бы возможно.

Незачем и говорить, что Берлепш не передавала его письма, а впоследствии оставляла у себя все остальные; таким образом, королева и не подозревала, что принц осмелился писать ей. Однако гувернантка лгала так правдоподобно, что посол и принц Дармштадтский поддались на обман.

Но самое странное состоит в том — и это подтвердят дальнейшие события, — что г-жа фон Берлепш отнюдь не верила в чистую и благородную любовь королевы к супругу; напротив, она убедила себя, что это чувство всего лишь ширма, за которой скрывается другая привязанность, и что в глубине души королева по-настоящему любит принца Дармштадтского; без такого убеждения она, вероятно, не зашла бы так далеко, плетя интригу, которая могла обнаружиться, что погубило бы Берлепш, если бы королева не стала ее невольной сообщницей.

Пересылка писем и визиты, во время которых третьим был всегда король, длились несколько месяцев. Нужно было любить так искренне, так бескорыстно, как принц Дармштадтский, чтобы остановиться на этом и довольствоваться теми знаками внимания, что на самом деле не были свидетельством ответного чувства. Принц любил так, как любили в стародавние рыцарские времена, и смирение было главным признаком такой любви. Граф фон Мансфельд, которому подобное чувство было незнакомо, имел свои особые взгляды по этому поводу; иногда он терял терпение, желая ускорить события, и г-же фон Берлепш с большим трудом удавалось развеять его сомнения и умерить его рвение.

Как раз в это время при дворе произошло одно из тех событий, которые, не оставляя следа в истории, занимают всех; иногда такие незначительные происшествия становятся причиной великих перемен. Быть может, династия Бурбонов именно этой мелочи обязана короной Испании. Все в руках Господа!

У кардинала Порто-Карреро было несколько племянниц, и одна из них слыла в Испании необыкновенной красавицей; звали ее сеньорита де Агилар. Она вышла замуж за римского князя Сальтарелло, носившего довольно странное для такого вельможи имя. Впрочем, титул князя он приобрел благодаря огромному богатству, накопленному его отцом неизвестно каким образом (вероятно, путем каких-то торговых сделок). Этот человек предоставил папе беспроцентную ссуду в обмен на титул, о котором он мечтал. Папа сделал его дворянином и присвоил ему титул князя, радуясь, что так дешево отделался.

Старик был этим горд, но не столько за себя, сколько за сына, ибо во что бы то ни стало хотел сделать из него важного сеньора. Отец приставил к своему отпрыску очень образованного гувернера и, подобно г-ну Журдену, пригласил в дом всевозможных учителей; юношу очень рано ввели в свет.

По линии матери, женщины небогатой, молодой человек был связан родством со многими уважаемыми семьями Италии. Это позволило ему занять достойное место в обществе, а с помощью денег, в которых отец не отказывал ему, обрести друзей. Впрочем, молодой человек был очень привлекателен внешне, довольно умен, добродушен, весьма образован и всегда был готов оказать услугу другим, что открывает широкую дорогу тем, у кого тугой кошелек.

Он стремился заключить выгодный брак, но не ради денег — в них у него нужды не было, — а ради имени. Родственники матери отыскали для него сеньориту из рода Бокканегра, племянницу — или что-то в этом роде — кардинала Порто-Карреро; у нее не было и мараведи, но она была высокородна, как сам король, и изумительно красива. Кардинал, узнав, в какую нищету впала эта ветвь его семьи, повелел привезти эту родственницу, тогда еще совсем маленькую, в Испанию. Он хотел обеспечить ее приданым, но семья Сальтарелло с негодованием отвергла его предложение. Отсутствие приданого у невесты, с их точки зрения, было убедительным основанием для заключения подобного брака. Свадьба состоялась.

Молодой князь Сальтарелло не отличался крепким здоровьем. После женитьбы он прожил два или три года, оставив бездетной и быстро утешившейся вдове великолепное наследство. Род Сальтарелло на этом должен был закончиться, поскольку слишком старый князь-отец уже не мог его продолжить.

Двадцатилетняя вдова поспешила покинуть Рим и вернулась в Испанию в расцвете своей красоты и с огромным богатством, рассчитывая воспользоваться и тем и другим. Она поселилась у дяди; тот был в восторге от приезда племянницы и ни в чем не стеснял ее. Красавица была, как и королева, блондинка, что редко встречается среди южанок, и имела такой же, как у нее, рост. Она непрестанно посещала балы, корриды, маленькие и большие празднества, вдоволь наслаждаясь жизнью и тем, что, наконец, сбросила с себя кожу Сальтарелло, сохранив от нее лишь позолоту. Она ни во что не ставила это имя и княжеский титул, и чаще всего ее называли просто Бокканегра.

Кардинал устроил в ее честь несколько приемов, на которых австрийцы составляли подавляющее большинство, поскольку он сам был из них. Бокканегра очень быстро освоилась в этом обществе и ездила во дворец очень неохотно, лишь исполняя свой долг. Вполне естественно, ведь там было так скучно!

XVIII

В числе тех, кто чаще всего бывал в доме кардинала и — робко или настойчиво — ухаживал за его племянницей, оказался очень умный и ловкий австрийский дворянин по имени Фройдстейн, приехавший в Испанию попытать счастье и преисполненный решимости не покидать эту страну до тех пор, пока не обретет его. Фройдстейн был молод и довольно привлекателен, а его предки, утверждал он, и не без основания, расставили утесы над Дунаем. Несчастья, ошибки и многочисленные наследники разорили его род, сохранивший, однако, один старый замок, который нависал над рекой как гнездо ястреба. От замка остались только стены, и Фройдстейн поселил в них четырех цыган с их семьями, чтобы оградить это место от вторжения пришельцев. Он имел твердое намерение вернуть этой цитадели былой блеск, как только неуловимая богиня-удача соизволит улыбнуться ему.

На немца этот человек был совсем не похож, скорее его приняли бы за гасконца, которого он напоминал по характеру и манерам, если исключить бахвальство и склонность привирать. Фройдстейн умел развлечь любую компанию, в какую он попадал; его любили принимать повсюду, особенно у кардинала.

Он остановил свой взгляд на красивой вдовушке, сказав себе, что это лакомый кусочек. На деньги Сальтарелло можно было восстановить стены старого замка и великолепно обставить его; стоит Фройдстейну добиться этого союза, он получит поддержку, которая позволит ему уже собственными усилиями высоко подняться, ведь он нуждается только в пьедестале.

Он начал обхаживать племянницу кардинала, беспрестанно развлекая ее своими остротами, и в конце концов попал в число ее поклонников. Княгиня позволила ему сопровождать ее, когда она отправлялась на маскарады и увеселения или же верхом по дорогам и лесам (если, конечно, эго можно назвать лесами) в окрестностях Мадрида.

Фройдстейн был слишком хитер, чтобы обнаружить свои замыслы. Сначала он просто веселил княгиню, затем незаметно завоевал у нее доверие, объявил себя ее верным рабом, даже преданным псом (он сам выбрал для себя это прозвище); та привыкла к нему, и вскоре Фройдстейн стал ей необходим. Другие поклонники этого не испугались, они смотрели на Фройдстейна с высоты своего величия и своих надежд. Он не обращал на них внимания до тех пор, пока кто-то не бросил ему в лицо несколько дерзких слов, касающихся его происхождения и отсутствия у него дукатов.

Фройдстейн не вспылил, ответил шуткой, но на следующий день с изысканной вежливостью и учтивостью вельможи наградил своего соперника таким изящным ударом шпаги, что пригвоздил его к кровати на полгода.

— Черт возьми! Ну и пес! — сказала ему княгиня, услышав эту новость.

— Сударыня, — заметил Фройдстейн, — у псов есть зубы и когти, которыми они пользуются, чтобы защитить своих хозяев.

Это был намек, поскольку противник, перед тем как задеть Фройдстейна, позволил себе непочтительно высказаться о княгине, и немецкий дворянин отомстил в первую очередь за нее. Он не хотел говорить об этом прямо, но не видел ничего плохого в том, чтобы княгиня узнала, в чем было дело. С того времени племянница кардинала смотрела на Фройдстейна другими глазами. Люди, отвечающие обидчикам ударом шпаги, всегда выглядят не такими, как другие: их боятся, их уважают, их превозносят.

Княгиня ввела Фройдстейна в круг своих близких друзей, куда прежде он не был допущен, стала чаще разговаривать с ним, громче смеялась над его шутками и остротами. Заметила она и его красивую фигуру, гордое лицо, умение лучше всех управлять конем и смелость, превосходящую отвагу остальных кавалеров. Фройдстейн не считался с опасностью и слепо бросался ей наперерез. Княгиня неоднократно получала тому доказательства и не уставала испытывать храбрость поклонника, а он — проявлять ее.

Однажды вдова спросила Фройдстейна, почему он не носит бархатного камзола, как другие, и он невозмутимо ответил:

— Сударыня, бархатный камзол мне не по карману.

— А если бы я подарила его вам, вы бы приняли мой подарок?

— Если бы вы осчастливили меня цветком из вашего букета, я взял бы его, стоя на коленях и целуя вам руку, но, если вы предложите мне бархатный камзол, я отдам его вашему лакею, он ему очень подойдет; подарок такого рода — бархатный ли, суконный — все равно ливрея.

Гордый ответ очень понравился княгине — в нем проявилась истинно благородная натура.

Но она решила пойти дальше:

— А если я предложу вам нечто большее?

— Сударыня, человек чести может принять состояние из рук любимой женщины при условии, что сможет вернуть его, удвоив; но тот, кто получает подарки от дам, на немецком языке удостаивается прозвища, которое никогда не будет носить сын моего отца.

— Однако многие достойные люди пренебрегают такими пустяками.

— Во Франции, сударыня, в Италии, в Испании, пожалуй, но у нас — никогда.

— О! Если бы богатая наследница, красивая или уродливая — это не имеет значения — предложила вам свое состояние и сердце, вы бы не стали сопротивляться, господин щепетильник!

— И опять вы ошибаетесь, сударыня: если бы наследница добивалась любви с помощью денег и она мне не нравилась бы, я просто сказал бы ей, что не могу принять такой торг.

Княгиня рассмеялась. Фройдстейн, ничуть не смутившись, засмеялся тоже, но вдруг она оборвала смех и заговорила на другие темы.

Чуть позже посреди разговора она вновь обратилась к Фройдстейну:

— Вы благородный дворянин, господин фон Фройдстейн.

— Клянусь честью, сударыня, мои предки были пфальцграфами на Рейне так давно, что я даже не помню даты. Отпрыски же другой ветви обосновались на Дунае, откуда и возник второй род Фройдстейнов, но мои рейнские предки тем временем потеряли и титул, и состояние, когда восстали против Барбароссы во времена славных бургграфов; выжил только один ребенок из этого рода, спасенный вассалом; со временем он отправился на Дунай искать родственников, затем женился на одной из наследниц, принадлежавшей этой ветви, отсюда пошли мои предки, и я тоже.

— Значит, вы граф фон Фройдстейн?

— Точно так же как Карл Первый — король Испании.

— Почему вы не носите титула?

— Потому что не хочу, чтобы меня называли графом, когда у меня нет кареты с лакеями на запятках. Граф, зарабатывающий на жизнь, на мой взгляд, нечто противоестественное, и я никогда не позволю себе выглядеть так.

— Он чрезвычайно благородный и здравомыслящий человек, — сказала вечером княгиня своей горничной, — и заслуживает больше того, что у нее есть.

С этого дня г-жа Сальтарелло, или Бокканегра — это уж как вам угодно, — очень заинтересовалась Фройдстейном, никому об этом не говоря, даже упомянутой горничной, которая до той поры была в курсе всех ее капризов. Княгиня незаметно наблюдала за графом: те, кто знает женщин, понимают значение подобного признака в их поведении. Это нисколько не отразилось на ее страсти к развлечениям — княгиня по-прежнему оставалась самой блестящей и элегантной среди испанских дам, и ее белокурые волосы продолжали кружить головы всех придворных ветреников.

Между тем одна уже немолодая сеньора, в свое время вызывавшая в обществе много разговоров, решила поразвлечь себя и других в своем доме, как если бы ей было еще двадцать лет. Она стала устраивать маскарады и костюмированные балы, куда охотно съезжалось все общество. Это стало модой, неудержимым влечением. Ее дворец был роскошен, сады, окружавшие его, великолепны, хозяйка украсила их и осветила на венецианский лад, как это сделал герцог де Асторга на своем знаменитом приеме; гости разбредались по косым аллеям, укрывались в беседках, говорили о любви при свете луны и под звуки серенад, исполняемых невидимыми музыкантами. Волокиты были в восторге — такого удобного места для ухаживания никогда еще не было.

Но однажды в разгар веселья появился некий принц крови, по женской линии принадлежавший к Австрийской династии, а по мужской — к династии Ваза и не помню к каким еще королевским родам. Он был послан к испанскому двору с тайной миссией — проследить за Мансфельдом, который не продвинулся к цели, и попытаться ускорить решение вопроса о наследовании испанского трона, не дававшего спокойно спать венскому кабинету. Принц — его звали герцог Ольденбургский — был необыкновенно красив, очень хитер, но самонадеян и дерзок, как трое выскочек, вместе взятых. Он считал себя чудом рода человеческого, не допускал, что его могут отвергнуть, и всякую женщину, позволившую ему поцеловать руку, считал погибшей.

Герцог был принят королевской четой, нашел королеву красивой и вообразил, что она проявила к нему интерес. Он увидел г-жу Бокканегра у кардинала, высокомерно обошелся с ней, не откровенно, разумеется, а в своих высказываниях, о чем княгиня тут же узнала, ведь всегда находятся люди, готовые пересказать другому то, что тому будет неприятно.

Госпожа Бокканегра любила подшутить; в ней текла итальянская кровь, и она поклялась отомстить герцогу; оставалось только придумать, каким образом. Наиболее примитивный способ — заставить герцога Ольденбургского влюбиться в нее, а затем посмеяться над его любовью. Но, во-первых, это было нелегко: такие люди бывают влюблены только в себя; во-вторых, подобные положения слишком обычны, а княгиня хотела большего.

Она ломала голову, как отомстить, и случай подсказал ей путь, который она искала, значительно раньше, чем ей приходилось надеяться.

Однажды вечером княгиня в сопровождении своей обычной свиты отправилась на бал к сеньоре Октавии Бенарес. На ней было французское платье, любимое ею и подчеркивающее совершенства ее фигуры. Издалека видны были только белокурые волосы, которые она убрала под капюшон накидки, будто святоша, собравшаяся к мессе.

Герцог Ольденбургский позволил себе проявить убежденность, что он привлек внимание королевы. Над ним посмеялись — такое самомнение ничего другого и не заслуживало: королева была слишком уважаема всеми, чтобы подобные причуды могли повредить ее репутации.

На бал герцог явился с важным видом прямо из королевского дворца, где провел все послеобеденное время в беседах с Анной о ее близких, которых он знал, и о многом другом, связанном с ее родиной, чем она всегда интересовалась. Он ушел от королевы в полной уверенности, что обольстил ее и что Мансфельд с Дармштадтом были просто неумелыми поклонниками и глупцами, а он за несколько дней покорил крепость.

Прогуливаясь по аллее, он вдруг заметил проходившую мимо женщину во французском платье. Один из его приближенных со свойственным ему легкомыслием заметил:

— Посмотрите на эту женщину в платье с золотисто-коричневым верхом, взгляните на ее белокурые волосы, которые она старается спрятать, на эту фигуру… Это же королева!

— О! Я должен был узнать ее по взгляду, который она бросила на меня, проходя, — воскликнул Ольденбург.

И он тут же устремился за ускользающей красавицей, крикнув своим приятелям, чтобы они не шли за ней, потому что эта женщина, без сомнения, появилась на балу, чтобы встретиться с ним.

Предположение, что королева Испании, особенно такая, как Анна, приехала на подобного рода бал, было столь смехотворным, что многие присутствующие захохотали.

— Пусть бежит, — совсем тихо сказали они, — он получит хороший урок, ведь это Бокканегра.

Скоро герцог настиг маску, за которой погнался, и, хотя он тоже был в маске, оставался вполне узнаваемым (он не любил прятать свое лицо, особенно поразительно красивые рот и зубы, поэтому на нем была лишь бархатная полумаска).

Приблизившись к княгине (а это была действительно она), герцог повел себя галантно и вместе с тем почтительно, чем очень удивил ее, если учесть, какое мнение о ней он высказывал.

— О госпожа, как вы добры! Я в смущении… Неужели вы хотите продолжить недавний разговор? Я слишком счастлив — мне помогает случай.

Бокканегра не могла отказать себе в удовольствии посмеяться над самодовольным вельможей. Она не любила королеву и была не прочь бросить на нее тень; впрочем, княгиня собиралась открыться герцогу до окончания бала, чтобы преподать ему урок, как выразились сеньоры.

Она отвечала герцогу уклончиво и на немецком языке, который при испанском дворе знали все вследствие продолжительных связей с Австрией. Княгиня отослала сопровождавшего ее Фройдстейна, попросив его не терять их из виду, и сломя голову бросилась в авантюру, от которой ждала бесконечного удовлетворения.

Ольденбург начал с пустого разговора, вспоминал о Нёйбурге и других местах, дама же, естественно, отвечала не совсем удачно; он заметил, что она смущена, приписал это ее настроению и очень скоро перешел к более интимным темам. На этот раз он обрел благодарную собеседницу; княгиня не упустила ни одного удобного случая, чтобы подзадорить его, и позволила герцогу вдохнуть столько фимиама, сколько ему хотелось.

От радости Ольденбург проявлял нетерпение, становился все развязнее, рассказывал о своей страсти, заставившей его приехать в Испанию, просил о новых встречах, с волнением говоря о том, что и эта могла не состояться; княгиня ловко обыгрывала разговор, поощряя герцога и отвечая на его излияния так, чтобы посильнее распалить его, а потом от души посмеяться над ним.

Это длилось всю ночь. Они удалились в одну из уединенных комнат, предназначенных для еды, подходили перекусить и выпить вина к маленьким столикам, нарочно приготовленным там для удобства приглашенных, поскольку общий сервированный ужин оторвал бы гостей от любовных интриг. Герцог и княгиня ни на минуту не расставались — к большой радости окружающих и великой тревоге Фройдстейна, который повсюду следовал за ними, не теряя их из виду.

Под утро, когда княгиня уже достаточно развлеклась, она подумала о развязке. Герцог умолял ее согласиться на свидание во дворце, куда ему удастся проникнуть через потайной ход, который он несомненно найдет, даже если придется выстелить этот путь золотом и бриллиантами. Княгиня заставляла себя упрашивать и понемногу уступала, увлекая его между тем к хорошо освещенному месту, где собрались многочисленные группы гостей.

Они подошли к этим людям, занятые, казалось, только собой; княгиня собиралась положить конец комедии, не зная еще, каким он будет. Одна дама, пришедшая на бал вместе с ней и искавшая ее, заметила парочку и смешала все карты, рассмеявшись от всею сердца:

— Послушайте-ка! Не пора ли возвращаться домой, моя королева? Уж не собираетесь ли вы оставаться здесь до завтрашнего дня?

Это была одна из тех ветрениц, которые делают шаг, ничего не рассчитав. Герцог отстранил ее величественным жестом, добавив:

— Ты ошибаешься, прекрасная маска!

— И вовсе не ошибаюсь, сударь, скорее ошибаетесь вы. Ты еще не закончила насмехаться над ним? Не пора ли прогнать его так, как он того заслуживает, моя дорогая Инесса?

Герцог насторожился:

— Как? Что происходит? О чем вы говорите?

Сумасбродка расхохоталась еще более оскорбительно.

XIX

— Что происходит? Просто тебя, красавчик, провели: не рисуйся и не распускай хвост, чтобы тобою восхищались.

— Меня провели? Ничего не понимаю. Отойдемте, сударыня, отойдемте подальше, это несчастное создание ошибается и принимает нас за других.

Бокканегра задумалась. Случай чудесным образом помогал ей в этот вечер. Из-за бесцеремонности подруги все должно было завершиться намного раньше, чем она полагала, а ее триумф мог быть еще полнее. Княгиня притворилась, что не услышала последних слов герцога и не шелохнулась.

— Ах-ах-ах! — продолжала надоедливая подруга. — Я ошибаюсь! Да твое имя написано на всей твоей фигуре, прекрасный герцог Ольденбургский, а что касается твоей спутницы, то она известнее тебя, это…

— Не называй ее, несчастная! Иначе я убью тебя.

— О, как мы возмущены! Ах-ах-ах! Я буду смеяться над этим всю жизнь! Она сама себя назовет, ибо не имеет желания скрываться от вас теперь, когда отомстила вам! Самым прекрасным мгновением этой мести будет то, когда прозвучит ее имя, и вы его скоро услышите.

Вокруг стали собираться люди, гости смеялись вместе с молодой женщиной, вскоре и сама княгиня не смогла сдерживать веселости, глядя на мрачную физиономию своей жертвы. Герцог боялся стать посмешищем в глазах всех этих людей: он не сумел сдержать гнева, резко обернулся к своей спутнице и сказал:

— Сударыня, если вы та, за которую я вас принял, то вы должны уйти отсюда, здесь вам не место, а если останетесь, несмотря на мое предупреждение, за последствия будете отвечать только вы.

Княгиня продолжала смеяться, прикрываясь веером.

— Вы предупреждены, сударыня, каково же ваше решение? — повторил герцог крайне сердито.

— Что ж, останемся, сударь, — ответила она.

— Вы этого хотите? Тогда я узнаю, кто вы такая.

И с неслыханной дерзостью он сорвал с нее маску, одновременно и его полумаска отлетела на двадцать шагов. Толпа содрогнулась в едином крике возмущения, который эхом отозвался в парке. Пятьдесят шпаг выскочили из ножен и среди них — шпага принца Дармштадтского, который только что появился и услышал имя королевы в возгласах собравшихся.

Но раньше других вперед выступил с обнаженной шпагой в вытянутой руке другой человек; одним движением он отстранил княгиню от Ольденбурга и встал напротив него, постучав ему по плечу эфесом шпаги:

— Вы ответите мне, сударь, и, клянусь, один из нас умрет, смывая это оскорбление. Кто согласен помочь мне, сеньоры? Сию же минуту, сию же секунду, вон там, на пустом месте, при свете фонарей мы прекрасно будем видеть друг друга; подобная наглость не может и на час остаться безнаказанной.

И Фройдстейн устремился вперед, совершенно уверенный, что за ним пойдут другие; герцог не заставил повторять ему вызов, оба дуэлянта были одинаково возбуждены. Упавшую в обморок княгиню унесли, а противники встали в боевую позицию; площадка была освещена сотней фонарей, сорванных сотней свидетелей где попало, — никто и не подумал разнимать противников. Это был справедливый поединок.

Он длился недолго: на третьем или четвертом выпаде Фройдстейн, более искусный, чем его противник, пронзил герцога насквозь; тот упал, даже не вскрикнув. К нему подбежали, но он был уже мертв. Так быстро, как Фройдстейн, никто еще не получал удовлетворения.

Когда ярость графа несколько утихла, ему стало ясно, что он, пожалуй, зашел слишком далеко и что убийство кузена императора — неподходящий способ добиться высокого покровительства. Он решил бежать из страны, но перед этим, проявляя беспредельное рыцарство, отправился к кардиналу, чтобы справиться о состоянии г-жи Бокканегра после ее обморока.

Княгине стало лучше, хотя сильное потрясение не совсем прошло.

— Скажите ей, — передал граф через лакеев, — что наглец мертв.

Затем он укрылся у одного из своих друзей, поручив ему разузнать, что слышно о дуэли, и держать его в курсе дела.

Смерть герцога Ольденбургского, как и следовало ожидать, вызвала большой шум. Мансфельд тут же оповестил о ней венский двор, и специальный курьер, посланный к нему из Австрии, привез приказ найти виновного и категорически потребовать его высылки из королевства в Австрию, где он будет судим по чрезвычайно строгим законам этой страны, преследующим дуэлянтов.

Кардинал по просьбе племянницы написал письмо, в котором просил помиловать виновного, защищавшего княгиню Сальтарелло, жестоко оскорбленную покойным. Он рассчитывал на такое снисхождение как человек, не раз доказавший свою преданность августейшему двору и заслуживший его расположение.

Его даже не удостоили ответом, а граф фон Мансфельд получил новый приказ, строже первого. Кардинал тяжело воспринял унижение и не смог скрыть своего возмущения от племянницы и некоторых друзей. Княгиня внимательно выслушала его.

— Ваше преосвященство, — сказала она, — что же теперь будет с господином фон Фройдстейном?

— А вот что, сударыня: его станут искать и, если найдут, отправят в Вену, где он недолго пробудет в живых.

— Неужели мы допустим такое, дядюшка? Ведь этот дворянин оказался в опасности из-за меня.

— Единственный способ спасти его — узнать, где он прячется, и тайно переправить во Францию или другую страну, враждебную Австрии.

— Я это узнаю, ваше преосвященство.

— А я обещаю вам помочь, сделаю все, что от меня зависит, чтобы он благополучно выпутался из этой истории.

— Хорошо, дядюшка, — спокойно ответила она. Племянница прекрасно знала, где найти Фройдстейна: его друг не скрыл от нее, где тот прячется, когда приходил узнать от имени ее защитника, каковы будут распоряжения княгини. Бокканегра была добрым и надежным другом; после случившегося она все тщательно продумала и решила, что должна вознаградить того, кто так отважно рисковал жизнью ради нее. Посоветовавшись с дядей, она написала Фройдстейну:

"Вы говорили, что готовы принять состояние от любимой женщины; если Вы откажетесь от моего, это будет означать, что Вы не любите меня".

Через час он ответил ей:

"Я приму все, если Вы любите меня, сударыня, и не возьму ничего, если Вами движет лишь жалость к страдальцу".

Ответ г-жи Бокканегра не заставил себя ждать; на этот раз он был еще лаконичнее и выразительнее:

"Когда мы уедем вместе? Благородная женщина должна разделять изгнание мужа".

Фройдстейн был на верху блаженства и чуть не погубил себя: он хотел средь белого дня отправиться к княгине и броситься к ее ногам. Его остановил только запрет с ее стороны. Фройдстейн покинул свое убежище ночью, пришел к кардиналу и оставался у него до полуночи, пока в часовне самим его преосвященством не был обвенчан с прекрасной Сальтарелло. Порто-Карреро согласился на этот брак, убедившись, что перед ним действительно граф фон Фройдстейн, которому недостает лишь родового богатства.

Графа искали по всей Испании, а он скрывался во дворце кардинала. Никто и не заподозрил, что он находится здесь. Княгиня понемногу готовилась к отъезду. Чтобы в Испании забыли о ее последних приключениях, она решила удалиться из Мадрида и отправиться в Лиссабон, где у нее были денежные интересы. И друзья и враги отнеслись к такому шагу с пониманием; к тому же княгиня вела себя совершенно беззаботно и, казалось, была даже огорчена гем, что покидает эту страну, сменив ее на другую, совсем ей незнакомую.

Среди ее самых ничтожных лакеев было несколько негров — нубийцев и кафров, она их очень любила. Разодетые в пестрые ливреи, они ехали в хвосте ее кортежа вместе со слугами, приставленными к вьючным животным. Княгиня не спеша пересекла Испанию, прибыла в Лиссабон, а через некоторое время "Голландская газета" сообщила, что граф и графиня фон Фройдстейн были приняты их величествами королем и королевой Португалии.

Трюк, как видите, прекрасно удался. Однако кардинал на этом не успокоился. Он не забыл, как с ним обошлись, и, затаив злобу, поклялся, что, пока он жив, Австрийский дом не унаследует испанский престол, даже если наследника придется искать на другом краю света.

Принц Дармштадтский был твердо убежден, что эта незаметная причина сильно повлияла на решение вопроса о завещании: Порто-Карреро не хвастался своими заслугами, он был слишком искушенным политиком, чтобы не разглагольствовать прежде всего о благе государства. Хотя эти знаменитые политики, так усердно отстаивающие интересы других, преследуют обычно лишь свои цели, думая прежде всего о том, что выгодно им. Я имела возможность разглядеть их вблизи и знаю, о чем говорю, можете мне поверить.

Мансфельд тоже был несколько обижен вследствие этого дела и, быть может поэтому, не проявил особого рвения в поисках виновного. Однажды у него вырвалась фраза:

— Теперь они узнают: в Испании нельзя делать все, что им захочется и когда им захочется.

Но, провалив дело наполовину, граф с еще большим азартом начал осуществлять намеченный план. Он усилил свое давление на Берлепш, требуя, чтобы та повлияла на королеву, и еще упорнее наступал на Дармштадта, упрекая его в нерешительности, в том, что он ведет себя как ребенок, который пугается тени. Принц бывал у королевы чуть ли не каждый день, но, несмотря на все его усилия, Анна оставалась такой спокойной и невозмутимой, что невозможно было принять за страсть то чувство, которое она испытывала к нему.

Королева была чрезвычайно милостива, даже предупредительна по отношению к принцу, чем окончательно обезоруживала его. А Берлепш подбадривала и Дармштадта и Мансфельда, порою удивляясь бесконечным переговорам с ними.

— Вы не знаете королеву, — говорила она, — не знаете, как живется во дворце, где все словно замерли, где каждому предназначено определенное место, и он не смеет занять другое. Король никогда не расстается с супругой, и главная камеристка всегда при ней. Королева не может написать, поскольку ей не оставляют ни перьев, ни чернил; когда она хочет сообщить что-то близким, приглашают секретаря, который держит письменные принадлежности под замком, и не из-за ревности короля, а по приказу герцогини де Вильяфранка, довольно мягкой в остальном, но несгибаемой в этом. По-моему, все опасаются, и вы, наверное, в первую очередь опасаетесь, что настрой короля по отношению к престолонаследию не совсем ясен. И если я сообщаю вам, господин граф, уже известное вам, то только для того, чтобы объяснить, чего вы не понимаете.

Доводы выглядели вполне убедительными, приходилось прислушиваться к ним, и Мансфельд на какое-то время приутих. Но принц Дармштадтский терял терпение. Берлепш не сомневалась, что он любим, и, как я уже говорила, искренне в это верила. Женщина с такой, как у нее, душой, не могла понять и оценить чувства Анны к королю. Берлепш задумала услужить королеве, заставить ее преодолеть нерешительность и незаметно сблизить с человеком, который дал бы ей утешение в страданиях и одиночестве. Король должен был отправиться в Эскориал, куда он ездил один, чтобы помолиться у гробницы покойной королевы. Карл не любил, чтобы Анна сопровождала его; находясь в здравом рассудке, он понимал, что для нее это было пыткой, и хотел избавить от муки супругу, хотя она всегда умоляла его не оставлять ее в Мадриде.

Госпожа фон Берлепш по-своему любила королеву. Но у нее не было ни стыда, ни принципов, для нее не имело особого значения, останется ли ее воспитанница добродетельной, лишь бы она была счастлива во что бы то ни стало и сделала бы свою гувернантку богатой. Деньги были главным идолом Берлепш, королева стояла на втором месте.

Как-то рано утром влюбленный принц, печально гуляя по своему парку, где он уже не устраивал праздников и принимал только серьезных друзей, увидел в другом конце аллеи улыбающегося г-на фон Мансфельда, веселой шуткой приветствовавшего его издалека.

— Радуйтесь и будьте готовы, — сказал посол, подойдя ближе, — наденьте самый красивый наряд и вечером отправляйтесь к маленькой лестнице для фрейлин; в десять часов вы увидите там преданного человека, который проведет вас туда, где вас ждут.

— О Боже! — воскликнул принц, побледнев. — Можно лив это поверить?

— Верьте, если я так говорю, дорогой принц; наконец-то мы добьемся цели и в Вене на меня уже не будут смотреть как на безмозглого простофилю.

— Умоляю вас, господин посол, не говорите мне о Вене и ваших интригах, не пугайте меня; боюсь, вы вынуждаете меня совершить дурной поступок, подталкиваете на темную дорожку, чтобы погубить королеву, заманив ее в ловушку. Я не хотел бы обрести счастье такой ценой и, если стану слепым орудием подобного преступления, если я это обнаружу — предупреждаю вас, сударь, не рассчитывайте на мою помощь в дальнейшем.

— Вы с ума сошли, дорогой принц, любовь вскружила вам голову. Идите на вашу встречу и не беспокойтесь об остальном; серьезные проблемы — для серьезных людей, а безумства любви — для людей молодых, для красивых сеньоров и прекрасных дам; спешите на свидание и не думайте ни о чем, кроме того, что должно за ним воспоследовать.

— Я не пойду.

— Помилуйте! Но почему?

— Я боюсь вас.

— Сколько раз вам еще повторять? Я люблю королеву, хочу добра ей и вам, и ни с ней, ни с вами ничего не случится, даю вам слово дворянина.

Дармштадт поверил ему: он был влюблен и так долго ждал благословенного мига, что его легко было убедить. Ему казалось, что день этот никогда не кончится, торопил время, то забегая в дом, то выбегая, ходил на площадь перед дворцом, чтобы посмотреть на его стены, а с наступлением вечера быстро облачился во все черное, как любила королева и как одевался де Асторга; только у него не было красивой орденской цепи, усыпанной бриллиантами, и он надел золотое ожерелье с портретом королевы в подаренном ею медальоне.

В десять часов ровно он стоял возле указанной лестницы и вскоре почувствовал, как кто-то дотронулся до его руки: послышался тихий голос, прошептавший по-немецки:

— Пойдемте, ваша светлость! Вас ждут с нетерпением.

XX

У королевы были иные привычки, нежели у Луизы Орлеанской. По вечерам, когда король уже лежал в постели, Анна часто засиживалась в своей комнате и отправлялась к нему лишь потом. А если супруг отсутствовал, она долго не ложилась спать, оставаясь либо в молельне, либо в одной из гостиных; при ней обычно находилась Берлепш или одна из горничных; но иногда Анна отсылала всех, чтобы побыть одной. Это время она проводила в грезах и воспоминаниях.

В тот вечер королева отправилась в самую дальнюю свою комнату, чтобы поработать. Она вышивала покрывало для постели короля, и ей очень хотелось, чтобы оно получилось красивым. Госпожа фон Берлепш присела у ее ног, стараясь найти предлог, который заставил бы королеву принять принца и не дал ей повод думать, что ее желание угадали, — тем самым той представлялась возможность сохранить свою тайну.

Нет нужды говорить, что Анна была печальна, да и кто не грустит при испанском дворе! А у королевы было на то больше оснований, чем у других, ведь она страдала от неизлечимой боли.

Заметив, что Берлепш не отвечает ей или отвечает невпопад, Анна углубилась в свои печальные мысли и замолчала.

— Ваше величество, — произнесла наконец Берлепш, — не рассердитесь ли вы на подругу, угадавшую ваши желания и избавившую вас от необходимости выражать их?

— Напротив, я была бы ей очень благодарна; мне кажется, это само собой разумеется, разве можно думать иначе? Но почему вы задаете такой вопрос?

— У меня есть еще несколько вопросов, после чего я буду совершенно спокойна! Не согласитесь ли вы встретиться здесь, в вашей комнате, с другом, который погибнет, если вы не примете его, и которого вы можете вернуть к жизни?

— Что касается этого, Берлепш, то постарайся выражаться яснее, я ничего не понимаю.

— Я сейчас объясню. Вы любите принца Дармштадтского?

— Конечно, очень люблю.

— Ему нужно поговорить с вами, увидеться с вашим величеством наедине, он глубоко переживает… не знаю, отчего… Принц не рассказал, в чем дело, но мне стало так жалко его, что…

— Ты согласилась? — покраснев, перебила ее королева.

— Да, моя госпожа, я плохо поступила?

— Нет, потому что я хотела его видеть, мне необходимо встретиться с ним втайне от всех, я, вероятно, еще не раз позову его, и, если ты согласишься помочь…

— Конечно! Разве я могу в чем-нибудь вам отказать? Я разгадала вас, моя королева; вспомните, о чем я только что говорила: я предвидела ваши желания. Теперь вы понимаете меня?

— Не может быть! Берлепш, ты угадала?.. Но ты не знаешь, почему, не можешь знать…

— Нет, госпожа, нет, я не знаю.

— И не думай, Берлепш, что мною владеет хоть одна мысль, несовместимая с моим долгом. Я не из тех женщин, которых можно в чем-то заподозрить; мое сердце открыто Господу; он знает, какие цели я преследую. Я выбрала принца Дармштадтского за его преданность и умение хранить тайну; кроме того, он слуга нашей дорогой Германии, он мой родственник и говорит на языке моего детства.

— Я прекрасно вас понимаю, госпожа.

— Я задумала великое дело, значение его огромно; хватит ли у меня сил довершить его? Владею ли я даром убеждать? Не знаю, но надеюсь.

Этот разговор длился до того мгновения, когда пришло время ввести принца к королеве. Во дворце все спали, слышны были только шаги часовых и далекие возгласы ночных сторожей. Госпожа фон Берлепш изменила свой план: она не оставила молодого человека ждать у лестницы, а провела его в свои апартаменты, соединенные с покоями королевы коридором, по которому, кроме их обеих, никто не ходил.

Королева, узнав об этом, внесла и свои более разумные дополнения Она велела г-же фон Берлепш провести принца в соседние апартаменты довольно рано, чтобы появление мужчины в этом крыле дворца не вызвало подозрений у случайных наблюдателей; принц должен был надеть совсем простой костюм, напоминающий одежду торговцев или докторов-хирургов, а именно: черный камзол, накидку того же цвета, а также широкополую шляпу без перьев. Так он мог пройти незамеченным. К фрейлинам и придворным в течение всего дня приходили певцы, писцы, торговцы. Принца должны были принять за одного из них.

В первый раз его допустят к королеве в том виде, в каком он пришел, но это не должно повториться.

— Приведи моего кузена, Берлепш, и оставь нас; я позову тебя, когда надо будет увести его, но ты оставишь принца у себя до завтра. Нельзя, чтобы заметили, как он выходит ночью из женских дворцовых покоев… Я вся дрожу и еле говорю. Как ужасна эта необходимость прятаться… О Боже! Сжалься надо мной! Боже мой! Если я добьюсь успеха, — промолвила она после ухода гувернантки, — я поеду поклониться Богоматери дель Пилар.

Берлепш нисколько не сомневалась, что на этот раз она сделала все правильно и услужила королеве, исполнив ее желание. Она была также уверена, что обеспечила себя на будущее, и охотно потерла бы руки от радости.

Принц, еле живой от волнения, уже ждал ее; Берлепш предложила ему следовать за ней и по пути стала расписывать в радужных красках отношение к нему королевы:

— Я такого и не ожидала, ваша светлость; видно, бедная королева слишком настрадалась и уже теряла силы, чтобы сделать мне такое признание и повести себя так, как это было только что. Помните, что именно я сообщила вам об этом и именно я все подготовила.

Принцу хотелось запомнить кое-что другое! Опьянев от радости, он не шел, а бежал к благословенной комнате, где его ждало счастье. Ему казалось, что сопровождавшая его Берлепш слишком медлительна! Она отстранилась, пропуская его вперед, и жестом указала на королеву, которая сидела, облокотившись на стол. Принц направился к ней, весь дрожа. Королева увидела Дармштадта и встретила его жестом, преисполненным благожелательности, как будто она хотела приободрить его.

Он застыл на месте, оглушенный биениями своего сердца, отдававшимися в его ушах.

— Дорогой кузен, — сказала королева, — подойдите.

Принц не пошел дальше, он упал на колени.

— Ваше величество… — прошептал он.

И больше он ничего не мог сказать. Столь долгожданный, столь желанный миг, наконец, наступил: счастье нередко парализует, подавляет нас.

— Ваше величество, — проговорил принц, — смею ли я думать?..

— Встаньте, кузен, вы говорите не с королевой, а с родственницей, с другом, я хочу быть вам полезной, облегчить ваши страдания. Вы грустны, несчастны… Что с вами? Что могу я сделать для вас?..

Доброта и очень нежное участие ясно отразились на лице королевы; Дармштадт прочел на нем то, что хотел прочесть. Он чуть осмелел, приблизился и поцеловал королеве руку, которую та не отняла. В Испании такая милость столь обыкновенна, особенно со стороны королевы, что в ней не видят, как, например, у нас или в другой стране, никакого особого смысла.

— Итак, кузен, выберите кресло, присядьте и поговорим. Вы желаете мне что-то сказать, я тоже испытываю нужду в вас; после того как я выслушаю вас, вам в свою очередь придется послушать меня, и я надеюсь, что вы уйдете довольным.

Ее необыкновенно ясные слова казались слишком смелыми в данных обстоятельствах. Дармштадт предпочел бы видеть у королевы больше смущения. Ему показалось, что с головы его божества упал один из ореолов. Следует заметить, что мужчины предпочитают видеть нас строгими, им нужно побеждать нас с трудом, чтобы гордиться собой; они смотрят на нас другими глазами, когда одерживают победу. Чувство мужчины к женщине, которую он обожает, как правило, на две трети состоит из тщеславия.

Королева об этом не догадывалась. Она продолжала расточать ему знаки внимания, чтобы приободрить его. Когда принц сел, Анна продолжила:

— Слушаю вас, кузен, и будьте уверены: я заранее обещаю выполнить все, что вы пожелаете, если это в моей власти.

Так говорила королева, не женщина, но для влюбленного она была и той и другой одновременно. В начале разговора Анна подчеркнула, что принимает его не как королева, и он, отбросив смущавшее его сомнение, охваченный любовным трепетом, прошептал, снова поцеловав протянутую к нему руку:

— Чего я желаю, госпожа моя? Разве вы этого не знаете? Осмелюсь ли я повторить то. о чем столько раз упоминал в своих письмах?

— В ваших письмах! — воскликнула удивленная королева. — Вы мне писали?

— Боже мой, ваше величество, неужели вы не получали их? И разве не по вашему приказу я оказался здесь?

— Конечно, вас привели сюда по моему приказу, но что касается ваших писем, я не видела ни одного из них.

— О, несчастный! Как я ошибся!

— Объяснитесь, кузен, я вас не понимаю, но хочу и должна понять. Меня бросает в дрожь от страшных подозрений. За всем этим скрывается ужасная интрига, я вижу пропасть, куда нас хотят столкнуть. Говорите же, я требую, слышите! И будьте откровенны. Если есть средство, чтобы избежать беды, оно — в искренности. Зачем вы сюда пришли?

Принц готов был провалиться сквозь землю. Этот уверенный голос, этот чистый и целомудренный взгляд принадлежали не женщине, не королеве, впервые принимающей у себя любовника и склонной объявить ему, что любит его. Принц вдруг осознал, что попал в адскую ловушку, и одновременно понял, что единственным способом избежать ее станет откровенное признание; но при этом все его радужные надежды улетучивались, как стая белых голубей в заоблачные дали, где он парил до сих пор и откуда им уже не суждено вернуться. Проводив свои мечты взглядом, принц вздохнул:

— О ваше величество, простите меня! Я слишком страдаю и не в состоянии говорить.

— По крайней мере ответьте на мои вопросы, кузен. Чего вы хотели от меня?

— Видеть вас, ваше величество.

— Зачем? Вы же видите меня каждый день, и не было необходимости выбирать такой поздний час.

— Видеть вас… одну.

— О! С какой же целью?

— Ваше величество, если вы не знаете, я никогда не осмелюсь вам это сказать.

— О Боже! Возможно ли! Вы, кузен, дерзнули… вы подумали?..

— Простите, ваше величество!.. Простите, моя королева!..

— Ну так ответьте мне, я должна знать все. Продолжим ужасный допрос, тягостный для нас двоих. Вы писали мне часто?

— Да, госпожа… почти каждый день в течение полугода.

— О Святая Дева!.. Я догадываюсь, что было в этих письмах… Кому вы вручали их?

— Графине фон Берлепш.

— Негодная! Она мне о них никогда не говорила. Графиня передавала вам ответы?

— Устные.

— И как же вы осмелились предложить такую роль моей гувернантке? Почему она стала поощрять вас?

— Ни она, ни я здесь ни при чем, все устроил граф фон Мансфрельд.

— Что? Граф фон Мансфельд? Еще один персонаж в этом романе? Чудовищно! Граф фон Мансфельд! И какое отношение он имеет к вам и к госпоже фон Берлепш? В голове не укладывается, все смешалось.

— Осмелюсь ли я, ваше величество, признаться во всем? Я действительно виновен. Однако не настолько, как может показаться. Я сопротивлялся, отказывался и явился сюда, так сказать, поневоле, не понимая, куда я иду. Однако моя любовь просветила меня: еще сегодня утром, когда мне сообщили, что вы ждете меня, известие о свидании, прозвучавшее из уст такого человека, показалось мне подозрительным. Я испугался, не понимая почему, и отказался идти, даже угрожал ему! Но граф успокоил меня, поклявшись честью, что стремится защитить вас, уберечь от опасности и готов бороться против всех, кто посмеет нападать на вас… И я пришел.

— Меня хотят погубить, нет никакого сомнения, а вы — орудие моей гибели. Скоро вернется король, в его глазах я буду выглядеть виновной, нас разлучат, меня отнимут у него, и на мое место поставят другую, более покорную и готовую плести интриги, меня же обвинят, уличат в преступлении, от которого я так далека и мыслями и душой. О! Я сойду с ума! Где эта презренная Берлепш? Пусть она придет и объяснится! Может быть, мы узнаем…

Она быстро встала, открыла дверь в коридор, соединяющий их покои и сдавленным голосом позвала гувернантку; охваченная страхом графиня тут же явилась и по искаженному лицу королевы поняла, что случилась нежданная беда. Она, видно, была так ослеплена желанием угодить своей воспитаннице и страстью к деньгам, что ничего не боялась. Королева не могла простить ей писем и ответов на них; она считала себя опозоренной, ибо то, что для женщины любого сословия является серьезным проступком, для королевы нередко становится вопросом жизни и смерти. Только пламенная страсть королевы к принцу могла оправдать гувернантку в ее глазах, а несчастная Берлепш верила в эту страсть и действовала в соответствии со своим убеждением. Но одного взгляда на Анну и Дармштадта было ей достаточно, чтобы понять, как она ошибалась.

— Ты, Берлепш, воспитывала меня и относилась ко мне как к дочери, так ответь же, чего ты добивалась? Что ты наделала? В какую пропасть ты меня столкнула? Отвечай! Я должна это знать хотя бы для того, чтобы положить этому конец, если еще не поздно.

— Я столкнула вас в пропасть, моя госпожа? Скорее я сама бы бросилась туда, пожертвовав жизнью для вашего спасения… Я думала… я просто решила…

— Что же?

— Я решила, что вы любите вашего кузена, не осмеливаясь ни сказать, ни показать этого; я думала, что вы несчастны, и хотела оказать вам услугу без вашего на то позволения.

— О Берлепш! Ты…

— Ваше величество, простите меня, если я плохо поступила, но моя преданность…

— И какое отношение ко всему этому имеет граф фон Мансфельд?

— Граф фон Мансфельд, госпожа?

— Да, граф фон Мансфельд. Что вы сказали ему? Чего он хотел? Говорите, отвечайте побыстрее, проясним путаницу, если это возможно.

— Госпожа, граф фон Мансфельд почтительнейшем предан вам; так же как и я, он хотел видеть вас счастливой; он лишь согласился с моей точкой зрения, вот и все.

— И вы сказали ему, что я люблю моего кузена? Вы сказали это графу, несчастная?

— Да, ваше величество.

— И он знает, что принц здесь, у меня, один и в столь поздний час? Такой человек, как посол Империи, не станет поощрять безумств любви, у него другая цель — низкая интрига, он хочет погубить меня, говорю я вам! Возможно, он разгадал мои намерения! Что же теперь делать? Что делать?

— Я сейчас уйду, ваше величество, — сказал принц.

— Чтобы люди, сидящие в засаде у лестницы, а может быть, и сам король, увидели, как вы тайком выходите, и окончательно убедились, что вы были у меня? Нет, это не годится.

— Но если король вернется, ваше величество, если к вам войдут и обнаружат меня здесь!.. О! Мансфельд дорого заплатит мне…

— Умоляю вас, госпожа, не беспокойтесь, — прервала ее Берлепш. — Ничего ужасного для вас не произойдет, я уверена. Король ничего не знает и не узнает, он в Эскориале и пробудет там еще два дня. Гонец только что привез письмо его величества к кардиналу, и записку для вас: вот она. Вы знаете короля, никто не осмелится втянуть его в вероломную интригу, он не способен участвовать ни в чем подобном; король пишет вам, он задерживается, чтобы помолиться и оплакать покойную королеву; не в этом ли состоит его и ваша жизнь? И, наблюдая ее, разве я не могла подумать, что вам долго не выдержать и вы мечтаете, чтобы все изменилось.

Королева слушала ее рассеянно; она с нетерпением взяла в руки письмо короля, состоящее из двух строк, и, прочитав их, задумалась. Эти две строчки были сухими, безразличными: Карл сообщал, что не приедет на следующий день — и только. Сердце королевы сковало холодом, тем холодом, что исходил от человека, который никогда не сможет ответить на ее нежность, не подарит ей счастья. Она забыла об опасности, о бурном волнении, испытанном минуту назад, и думала только об этом письме. Так всегда происходит с теми, кто любит: все меркнет перед их любовью. Дармштадт вывел Анну из оцепенения.

— Ваше величество, — обратился он к ней, — каковы ваши приказания?

— Принц… кузен… я не знаю. Мы уже говорили с вами, вместе пытались разгадать смысл интриги, которой нас опутали. Госпожа фон Берлепш очень виновата, однако мотив ее поступка не так предосудителен, как действия, и я могу упрекнуть ее лишь в том, что она подсказала графу фон Мансфельду ложную и чудовищную мысль. Чтобы я, так любя короля, могла предпочесть ему кого-то другого, о нет!

— Ваше величество, неужели вы не простите меня? — снова взмолилась Берлепш, заливаясь слезами и целуя королеве руку.

— Простить тебя, Берлепш! Как же иначе? В Испании ты моя единственная подруга, и если я тебя потеряю, что мне останется?

— Ваше величество…

— Ах, да, дорогой кузен! Да, понимаю, вы считаете, что я не права, но я поступаю так, потому что страдаю… Поверьте, я уже не знаю, что говорю; опасности, которые меня окружают, нанесенное оскорбление стали мне вдруг безразличны, я ничего не ощущаю, кроме жестокой тоски.

В эту минуту принц понял, как он ошибался, убедившись воочию, что королева действительно страстно любит короля, он никогда бы не поверил этому, если бы не видел все своими глазами. Его надежды окончательно угасли. Он почувствовал, что эта юная беззащитная жертва нуждается в нем, поскольку оказалась во власти тех, кто хотел либо погубить ее, либо использовать в своих целях. И принц дал себе клятву посвятить королеве жизнь, быть для нее братом и другом, а свою вину, вызванную заблуждением, искупить искренним уважением к ней и неизменной преданностью. Принятое решение преобразило лицо принца, непоколебимая воля и участие отразились на нем одновременно, и это поразило королеву. Она вопросительно взглянула на Дармштадта.

— Располагайте мною, ваше величество, — произнес он, — я припадаю к вашим стопам. И чего бы вы ни пожелали, все будет сделано, даже если для этого потребуется моя жизнь!

— Благодарю вас, принц, то, чего я желаю, о чем прошу, не может дать мне никто, кроме Бога. Однако есть способ облегчить мои страдания, и я жду помощи от вас; мне хотелось поговорить с вами об этом сегодня, но теперь голова моя просто раскалывается и вряд ли я смогу сказать, чего хочу. Вам придется прийти снова.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Приходите завтра; тем не менее сейчас я попрошу вас об одной услуге. Вокруг нас — сплошное коварство, придется и нам прибегнуть к хитрости. Завтра утром вы встретитесь с графом фон Мансфельдом: я уверена, первым человеком, кто появится у вас, будет он. Ничего не рассказывайте ему о том, что произошло, обманите его и сами заставьте его говорить, может быть, он прояснит нам, что скрывается за этой интригой. Тогда Бог будет на нашей стороне, и он придаст нам силы, чтобы победить врагов. Вы это сделаете, кузен?

— Клянусь вам, ваше величество.

— А теперь отправляйтесь к госпоже фон Берлепш, я поговорю с ней потом, объясню, как надо любить королеву и как ей служить. Вы покинете ее комнату, как только откроют двери. Вам нередко приходилось являться водворен утром, чтобы справиться обо мне или передать моей гувернантке какое-нибудь послание из Германии; вы не переодеты в другой костюм, поэтому не прячьтесь. Идите, кузен, молитесь Богу и святым, чтобы они защитили нас; наши намерения чисты, ни одна грешная мысль не мелькнула в моей голове, и я всей душой полагаюсь на того, кто может все, делает все и знает все!

Принц ушел, г-жа фон Берлепш заперла его в дальней комнате своих покоев. Утром, когда она пришла открывать ему, глаза ее были красными и распухшими, как это бывает у тех, кто долго плакал. Берлепш только что рассталась с королевой и повторила принцу ее последнее наставление.

Все сошло гладко, как они и предполагали: принц вышел из дворца, не обратив на себя никакого внимания.

XXI

Около полудня граф фон Мансфельд явился к принцу Дармштадтскому; тот ждал его, изобразив на лице подобающее случаю выражение. Посол вошел к нему с видом человека, довольного собою, гордого своим успехом и ожидающего благодарности. Он с особой сердечностью поздоровался с принцем и сразу стал расспрашивать его, как прошла вчерашняя встреча.

— Вы, должно быть, весьма довольны, дорогой принц, поскольку вернулись очень поздно, или, скорее, очень рано.

— Вам известно?..

— Я сам видел, как вы выходили из дворца в девять часов утра. Впрочем, это было предусмотрительно, видно, вы прекрасно знаете, как ухаживать за женщинами.

— Вы видели меня?

— Видел, как вы вошли и как вышли. Помилуйте, разве я мог доверить такое дело кому-нибудь другому? В таком важном и секретном деле нужно все видеть и узнавать самому. Так как же все было?

— Как и ожидалось, как должно было быть.

— Вы довольны?

— Счастлив!

— Чудесно! И вы пойдете туда снова… когда?

— Сегодня вечером.

— Лучше не придумаешь!

— Господин граф, я ответил вам, не заставив себя просить; надеюсь, что вы окажете мне такую же честь, тем более что я не буду слишком требователен и задам лишь один вопрос.

— Спрашивайте, спрашивайте, дорогой принц, и рассчитывайте на меня во всем.

— По какой причине вы так интересуетесь моими любовными делами? Зачем вы заставляли меня ухаживать за королевой? И наконец, какую роль вы уготовили мне в этой авантюре, где я выгляжу просто марионеткой, которую вы дергаете за веревочки?

Граф улыбнулся:

— Вы не догадываетесь?

— Клянусь честью, нет. Вы сказали мне, что не собираетесь губить королеву, и даже пообещали обеспечить ей братское покровительство со стороны вашего повелителя. Вы особо подчеркнули, что ваша цель — сохранить ей жизнь и уберечь от любой опасности, если таковая будет угрожать ей.

— И это сущая правда, я могу лишь подтвердить сказанное.

— Тогда зачем все это?..

— Вы совсем не сведущи в политике, дорогой принц, и, судя по всему, интересы Европы вас не волнуют.

— Признаться, не понимаю, какое значение для интересов Европы имеет благосклонность, которой может удостоить меня королева.

— Принц, у Карла Второго никогда не будет наследников, а у испанской короны он должен быть.

— Боже мой!

Принц не смог сдержать восклицания: открытие поразило его как удар молнии, заговор предстал перед его глазами во всей полноте. Однако Дармштадт не показал виду и продолжал:

— Вы правы, господин граф.

— Перед нами встал выбор: либо положиться на волю случая, ожидая завещания, либо самим посадить наследника на трон Испании и Обеих Индий, завладеть которым так мечтают другие претенденты. Мне хорошо известно, что король склонен оказать предпочтение Австрии; вероятно, он выбрал бы одного из эрцгерцогов, и испанскую монархию по-прежнему представлял бы потомок Карла Пятого. Однако события властвуют над нами. Разумеется, если бы королева Луиза была жива, она добилась бы от своего супруга решения в пользу детей дофина и добилась бы этого тем легче, что права их бесспорны, но это между нами, дорогой принц: мы советовались с казуистами в Риме и Лейдене, и все они сказали одно и то же. Королева Мария Тереза, супруга Людовика Четырнадцатого, бабка юного принца, была старшая дочь Филиппа Четвертого; следовательно, она стоит впереди курфюрстины Баварии, и главное, впереди императора с его отдаленным родством. Людовик Четырнадцатый навсегда отказался венчать одну и ту же голову двумя коронами — Франции и Испании; но он и не думал лишать своих внуков наследства их бабки. Герцог Бургундский должен стать королем Франции, а герцог Анжуйский — королем Испании, если Карл Второй не оставит детей и в своем завещании будет следовать справедливости, учтя истинные права на его трон.

— Понимаю.

— Вы также должны понимать, что император, мой повелитель, никогда такого не потерпит, даже если ему придется потерять в этой борьбе своего последнего солдата. Вот почему вас позвали в Испанию, принц, вот почему еще раньше в супруги короля выбрали принцессу Нёйбургскую, сестру императрицы, и вот почему ваш покорный слуга, переодетый в альгвасила, целым ночами прогуливается перед дворцом — он должен стоять на часах и своими глазами убедиться, что вам удалось проникнуть во дворец.

— Остается только один загадочный пункт, недоступный моему разумению, господин граф, и я прошу прояснить мне его. Вы выбрали меня на эту роль, хотя были и другие, не менее достойные актеры для вашей комедии. Вы отстранили адмирала, графа де Сифуэнтеса и не только их.

— Чтобы испанец оказался обласканным королевой? — живо перебил его граф. — Никогда! Гордый кастилец в таком деле, что волк в овчарне! Да и что сказал бы мой повелитель! Вы подумали об этом?

— Я показался вам более сговорчивым, понимаю.

— Теперь мне нечего скрывать от вас, мы должны действовать заодно и, если хотим добиться успеха, так и сделаем. Император узнает, как вы повели себя в этом деле. Он прислал сюда герцога Ольденбургского, самонадеянного болвана, не способного чего-либо добиться. От этого франта ждали многого, но любезный Фройдстейн избавил нас от него очень вовремя. Я в долгу перед Фройдстейном и никогда не забуду об этой его услуге.

— Мне кажется, он в вас больше не нуждается. Богатства госпожи Бокканегра огромны, супруги занимают видное положение в Англии, где, по слухам, они теперь находятся.

— Опять наивное рассуждение, дорогой принц! Фройдстейн так же честолюбив, как я, может быть и больше, а честолюбец всегда нуждается в другом честолюбце, и неизбежно наступает момент, когда они вынуждены помогать друг другу.

— Итак, королева и я впредь обречены повиноваться вам, даже не подозревая об этом? И однажды, когда другая политическая цель внушит нам новые идеи, нас разлучат по вашей воле?

— А зачем вас разлучать? Где мы найдем такого надежного человека, как вы? Ох уж эти влюбленные! В сложнейшей политической комбинации вы увидели лишь один пункт, и наименее важный, от вас ускользнули причина и следствие такого значительного события, что оно может изменить лицо Европы. Успокойтесь, мой дорогой принц, и будьте счастливы; воспользуйтесь созданной для вас обстановкой, обеспечьте себе состояние, а на меня возложите заботу о его сохранении.

Оставшееся время визита прошло в изъявлениях благодарности и новых разъяснениях.

— Теперь вы все знаете и должны быть спокойны; я надеюсь, — добавил посол, — впредь мне не придется заниматься вашими делами и следить за вами. За исключением принца, принцессы и двух необходимых доверенных лиц, никто и отдаленно не догадывается, что происходит; мы действуем по театральным канонам. Вы будете держать меня в курсе событий, если они случатся, а я напишу в Вену, что тревожиться не о чем: наши планы осуществились и судьба Европы решена.

Оставшись один, принц долго размышлял над тем, что он услышал. Королеву следовало предупредить: к счастью, ей помог случай. Если бы накануне не произошло того, что было, она неминуемо попала бы в ловушку. Ее душевные порывы, если бы она любила его, честолюбивый Австрийский дом мог использовать как наживку. Теперь же, слава Богу, ей нечего опасаться: Анна защитит себя, потому что она королева. Тогда как он, служа ей, рискует будущим: в тот день, когда в Вене узнают о его предательстве, у него не о станется никаких надежд, мало того — ему может грозить любая беда. Перестав быть орудием интриги, сообщником, он станет врагом.

"Это не столь важно! — сказал себе принц. — Я с радостью отдам за нее жизнь. Большего предложить не могу, но моя жизнь принадлежит ей, и я буду безмерно счастлив, если она соблаговолит принять ее".

Вечером принц в назначенный час проделал тот же путь, что и накануне. Поневоле он горько вздохнул, вспомнив, какими чувствами, какими иллюзиями была полна его душа накануне; теперь он расстался с ними. По совету королевы принц переоделся в бакалавра, и его невозможно было узнать. Он вошел через потайную дверь, один поднялся по лестнице и оказался в покоях Берлепш. Она приняла его с таким видом, будто боялась сказать лишнее и тут же провела в комнату королевы. Принц был взволновал больше, чем накануне, и чуть не задохнулся, пытаясь во что бы то ни стало скрыть свои чувства.

— Приказание вашего величества исполнено, — сказал он, приветствуя королеву с холодной почтительностью.

— О! Вы узнали, кузен?..

— Я знаю все, ваше величество.

— Что же именно? Говорите скорее!

— Позволит ли ваше величество повторить то, что я узнал от графа фон Мансфельда и что не осмеливаюсь сказать?

— Я желаю, я требую этого.

Принц произнес несколько фраз с извинениями, но королева прервала его, и в конце концов ему пришлось слово в слово изложить королеве смысл объяснения, которое утром он потребовал от графа.

Она стала белой, как ее воротничок из французского кружева, и воскликнула, закрыв ладонями лицо:

— И он осмеливается признаваться в этом! Боже мой! Политика, какой ужас! Принц, вы ведь никогда не согласились бы на подобную сделку? Скажите мне, я должна это знать, прежде чем открою вам мои намерения и сделаю вас своим доверенным лицом. Вы бы не предали нас, не поменяли бы самые чистые чувства, живущие в наших сердцах, на ордена, почести и, главное, на деньги?!

— Неужели я должен отвечать на этот вопрос, ваше величество? Но если бы кто-то другой осмелился предположить, что я способен на такую низость…

— Достаточно, ваши глаза намного выразительнее ваших слов… Садитесь, поговорим серьезно. С ужасной силой, распоряжавшейся вами и мной, мы должны бороться вместе, и, если Бог справедлив, вместе же мы победим ее.

— Да услышит вас Всевышний, ваше величество!

— Принц, оставьте сумасбродства, забудьте несбыточные мечты, станьте моим другом, братом, как я уже просила; я верю в вашу честь и порядочность и доверяю вам мою жизнь и будущее. Но прежде чем вы выслушаете меня, загляните в свое сердце: уверены ли вы в себе? Отказались ли вы от всяких химер?

— Да, моя королева, слово дворянина и принца.

— Я полагаюсь на него и буду говорить с вами абсолютно откровенно, ничего не скрывая. Вам известно, почему меня посадили на трон, который я ненавижу. Вы знаете, как прошло мое детство и как мы жили в Германии, которую мне уже не суждено увидеть. Вы видите этот мрачный дворец и знаете придворных, которые меня окружают. Сравните этот дворец, эти лица с берегами нашей реки, с милыми, открытыми, радостными лицами наших соотечественников и судите сами! Я приехала сюда в печали, в полной уверенности, что буду здесь несчастна, приехала, послушно выполняя требование родителей. Я вступала в брак со слезами на глазах, но поклялась перед алтарем, что буду всегда любить человека, о котором не знала ничего, если не считать странных слухов о нем; я боялась его, того, кто, находясь рядом со мной, оплакивает мою предшественницу.

— Увы, ваше величество, никто не считался с вами, требуя повиновения; вас принесли в жертвуй хотят совершить это снова.

— Вы будете очень удивлены, кузен, узнав, что я вовсе не жертва, и если бы король захотел, он мог бы сделать меня счастливейшей женщиной на свете, потому что я люблю его. Люблю не из жалости или сочувствия, но как избранника… как возлюбленного — ведь надо говорить все до конца, — я люблю его за все то, чем он мог бы стать, если бы у его тела достало сил заключать в себе его душу. А она у него слишком широка, слишком велика для столь хрупкого и крохотного сосуда, вот он и лопнул. Никто не земле не знает короля лучше, чем я. Луиза Орлеанская, которую он так любил, подобно другим, считала его несчастным безумцем, ребенком, к которому никогда не вернется разум. О принц! Если бы вы слышали его в минуты страданий, то есть в мгновения просветления, вы бы поняли, что я не ошибаюсь на его счет, и поняли бы, что я люблю его!

Принц Дармштадтский слушал ее с тревогой; исповедь королевы, обожаемой женщины, адресованная ему, человеку, поклонявшемуся ей как богине, разрывала бедняге сердце и вместе с тем вызывала крайний интерес. Он отдал бы все на свете, чтобы она обрела счастье, избавилась от страданий, о которых говорила так трогательно и искренне. Королева смахнула слезы, не пытаясь скрывать их, и продолжила:

— Вы видите, какая это мука! Король не может понять любви, которую я испытываю к нему, тем более ответить взаимностью. Он относится ко мне с нежностью ребенка, благодарного той, что ухаживает за ним и утешает, когда мать покидает его. Он все рассказывает мне, открывает передо мной душу, но говорит только о покойной королеве, и я разделяю его печали, его боль, чтобы испытать чувство, объединяющее нас хотя бы в этом. Я хочу любить тех, кого любит он, чтобы наши сердца были едины хотя бы в этом. И это все мое счастье.

Дармштадт молча поцеловал руку королевы.

— Вы жалеете меня! О! Я достойна жалости, вы правы, но он, быть может, заслуживает этого больше, чем я. Король и королева Испании и Обеих Индий несчастнее самого жалкого из своих подданных, лежащего на соломе и не имеющего куска хлеба. Я люблю его, а он — нет, король не может любить меня, как не мог любить свою первую жену, которую даже не в силах был ревновать, когда имел на это желание! Я обречена на одиночество, забвение, боль. Мне остается одно утешение — сделать немного добра, и потому судьба этой славной монархии волнует меня почти так же, как собственная участь. Испания потеряет короля, и честолюбивые соперники будут оспаривать ее друг у друга, ибо старое древо Изабеллы Католички пустило свой последний и умирающий побег.

— Прекрасная земля Испании — лакомый кусок, который захотят ухватить все, кто имеет на него хоть малейшее право, и войны, бедствия последуют неизбежно. Но что можно с этим поделать, ваше величество? Вы не можете идти против воли Бога.

— С вашей помощью, кузен, я могу, мне кажется, избавить Испанию от этих несчастий. Имея надежного друга и действуя в глубокой тайне, я совершу это великое деяние, и Бог, я уверена, благословит меня.

— Неужели я могу помочь вашему величеству?

— Можете, и вот как. Вам ничто не мешает покинуть Мадрид?

— Я могу уехать хоть завтра.

— Пока рано, не все еще готово, далеко не готово; к тому же нам нельзя вызвать подозрение у графа фон Мансфельда: если он узнает хоть что-нибудь о том, что я задумала, все потеряно. Старайтесь поддерживать его в его заблуждении. Небеса простят нам этот обман, иначе Испания будет погублена. Вы знаете принца Баварского, сына курфюрста — главы моего рода?

— Да, сударыня, ему семь лет и судя по всему этот ребенок свершит великие дела.

— Так и будет. Что ж, дорогой принц, если Бог поможет, именно он станет наследником испанской короны. Ему она и должна принадлежать, ибо его покойная мать была племянница Карла Второго; следовательно, малыш — внук Филиппа Четвертого, так же как дети дофина; но они отказались от нашей короны, ведь Франция и без того прекрасное королевство, способное удовлетворить человеческие желания; подобной страны больше нет, это самый прекрасный бриллиант в короне Бога.

Надо заметить, что все иностранцы, даже те, что презирают нас, говорят одно и то же. Они завидуют нашей стране и поневоле признают, что другой такой нет на земле.

— Значит, вы хотите, ваше величество, сделать этого юного принца наследником и рассчитываете на меня?..

— Вы должны сообщить об этом его отцу, пока никто не догадался о моем намерении.

— Я отправлюсь в путь, когда будет угодно вашему величеству.

— Этот ребенок мал, но его прочат на престол во второстепенной стране; он должен получить образование, соответствующее его будущей роли, и готовить его надо как можно раньше. Увы, здоровье короля вызывает большую тревогу! Вот что я хотела сказать вам, кузен, вот почему я полагаюсь на вас. Я не ошиблась?

Принц ответил новыми изъявлениями преданности, в искренности которых не приходилось сомневаться — он уже представил тому доказательства.

XXII

С этого дня принц и королева виделись так часто, как это было возможно, и граф фон Мансфельд ни на секунду не усомнился, что они поладили. Госпожа фон Берлепш, получив отповедь от королевы, поостереглась посвящать его в то, чего и сама как следует не знала, а королева опасалась ее и доверяла ей только самое необходимое из того, что она собиралась делать. Анна готовила короля, страдавшего от своей болезни все сильнее, к составлению завещания, так ожидаемого столькими людьми, и, поскольку она имела на него большое влияние, убедила его хранить эту тайну даже от кардинала Порто-Карреро. Король скрыл от всех без исключения членов своего совета предложения, сделанные королевой, и решения, принятые ими вместе.

Добившись согласия супруга и зная, что он сдержит слово, Анна сообщила об этом Дармштадту и велела ему, соблюдая крайнюю осторожность, готовиться к отъезду.

Благовидным предлогом для путешествия стало желание принца отправиться в Вену, чтобы выразить почтение императору, а также побыть несколько месяцев у родителей; кроме того, Дармштадт сказал Мансфельду, будто эта поездка поможет рассеять подозрительность некоторых второстепенных лиц при дворе, присматривающихся к его ночным визитам. Посол, оказавшийся жертвой ловкого обмана, от которого ему не суждено было утешиться никогда, первым одобрил эту идею. Он даже предложил принцу помощь, дав обещание тайно пересылать ему письма королевы. Принц поблагодарил его, но отказался под тем предлогом, что королева не станет ему писать, — такая неосторожность могла послужить основанием для доноса.

Принц отправился в путь. Он нарочно проехал через Швейцарию, чтобы не оказаться во Франции; его карета пронеслась по Мюнхену не останавливаясь, но в ней под именем принца мчался его камердинер, а сам Дармштадт поселился инкогнито в жалкой гостинице на самой грязной окраине города и там встретился с курфюрстом, переодетым так же как и он.

Они договорились, что принца Баварского отправят в Мадрид, где он должен будет выучить испанский язык и усвоить испанские обычаи. Мальчик внушал самые радужные надежды; он был очень красив, очень умен, его тонкие высказывания повторяла вся Европа.

Дармштадт дал знать королеве, что все будет осуществлено по условленному плану — через посланника Баварии, получившего приказ от своего повелителя вручить королеве от его имени чрезвычайно красивый подарок из горного хрусталя, которого так много в Богемии и других его землях. Две ветви пфальцграфского дома рассорились из-за Богемии давным-давно, теперь отношения восстанавливались довольно успешно, и этот подарок должен был послужить тому доказательством.

В тот день, когда король под давлением королевы решил объявить о своем завещании, он отправился в Аранхуэс, не сообщив об этом послам, однако пригласил туда всех членов совета и прежде всего его главу, кардинала Порто-Кар-реро. В первый же вечер Карл велел всем собраться в их зале, куда обещал явиться для важного сообщения. Члены совета, разумеется, пришли туда, ничего не подозревая, ибо сведения о завещании никуда не просочились. В то время даже мысль о нем не приходила им в голову.

— Сеньоры, — произнес Карл, когда присутствующие заняли свои места, — сегодня — памятный день для Испании, ибо я собираюсь решить ее судьбу. Вот завещание, составленное в полном соответствии с моим свободным выбором; я прошу вас прочитать его и выполнить необходимые формальности, исключающие возможность оспорить его. Такова моя воля, и я настаиваю на том, чтобы это завещание не подвергалось пересмотру ни при моей жизни, ни после моей смерти.

Члены совета переглянулись в крайнем удивлении. Только кардинал не изменился в лице, в глазах остальных он хотел быть человеком посвященным. При дворе недостаточно быть обласканным повелителем, нужно еще выглядеть соответствующим образом.

Но больше всех был поражен духовник короля. Он обратился с упреками к своему подопечному, но Карл ответил ему с находчивостью, обычно не свойственной ему:

— Преподобный отец, мое завещание не грех, и я не обязан был сообщать вам о нем.

— Это сделала королева! — выкрикнул кто-то.

Через несколько часов этот крик донесся до Мадрида и достиг ушей графа фон Мансфельда; посол был крайне удручен — он не мог поверить в то, что услышал, и тут же отправил одного из секретарей в Аранхуэс, к кардиналу, который подтвердил, что все — истинная правда, он сам держал в руках подписанное королем и одобренное советом завещание, имеющее такую же законную силу, как если бы его заверили все нотариусы Европы.

Граф чуть с ума не сошел, он еще не осознал до конца, какую шутку с ним сыграли, но горькое подозрение закралось в его душу, когда секретарь произнес:

— Все это устроила королева.

Сначала граф подумал, что Дармштадта обманули так же как его, — королева удалила принца под благовидным предлогом, чтобы развязать себе руки. Но первая ниточка, указавшая на предательство, неизбежно должна была привести такого хитрого человека, как посол, ко второй. Он вспомнил о тайном ходе в покои Берлепш и о том, как она выпроваживала его оттуда с того самого дня, как Дармштадт впервые побывал у королевы. Граф не мог сразу разгадать эту странную и необъяснимую тайну, но он заподозрил что-то неладное, и это был первый шаг. Ухватившись за блеснувшую в мозгу догадку, Мансфельд должен был прояснить все до конца, и он преуспел в этом, но слишком поздно для себя.

Новость облетела всю Европу; я помню, какое она произвела впечатление и что говорили о ней повсюду. Герцог Савойский похвалил короля Испании: по его мнению, Карл проявил себя как политик, способный на великий шаг; он сумел отстранить от испанского престола Францию и Империю одновременно, а герцог считал, что для небольших стран нет ничего опаснее великих государств: рано или поздно они будут поглощены ими.

Королева была счастлива и горда; она не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на потерпевшего поражение графа фон Мансфельда и дать ему понять, что ей известны его козни. Граф явился во дворец, как только двор вернулся в Мадрид. Королева приняла его в спальне короля, который слегка занемог и лежал в кровати.

— Господин посол, — сказала она ему, — вы пришли, чтобы поздравить нас, и мы охотно принимаем ваши поздравления. Король спокоен, а Испания будет счастлива. Я написала моей сестре и императору, желая лично сообщить им о решении, в принятии которого — я этого не скрываю — принимала большое участие, и потому мне так приятны ваши поздравления.

— Позвольте же мне принести их вам, ваше величество. Королева Испании проявила себя как чрезвычайно искусный политик, она сумела спутать все расчеты. Даже принц Дармштадтский, судя по всему, ошибался, — намеренно добавил граф.

— Принц Дармштадтский — мой кузен и лучший друг, господин посол. Сегодня утром я получила от него письмо; он сел на корабль в Генуе и скоро прибудет в Барселону. Здесь его ожидают новые милости короля: он теперь гранд первого класса и вице-король Каталонии; вы можете сообщить моему августейшему брату, что мы делаем для его подопечного.

— Но, ваше величество, это завещание, составленное втайне, тогда как мой повелитель…

— … рассчитывал на нечто иное? Я знаю. Но не принимаю того, что мне навязывают, и единственное, чего никогда не прощаю, это уверенности в том, что я способна на низкий поступок. Надеюсь, однако, что мы все же не расстанемся с вами, господин граф. Счастье не всегда улыбается нам, а борьба происходит каждый день.

И королева повернулась к нему спиной.

Мансфельд вернулся к себе в ярости, почти в отчаянии; он понимал, что пропал. Его депеши были отосланы: ему надо было сообщить о своем провале; но с этого часа граф не ел и не спал. Его, такого искушенного политика, обманула неопытная и бесхитростная женщина. Он ломал голову, как исправить ошибку. И как будто нашел ее: граф срочно послал в Вену надежного секретаря, снабдив его устными наказами, ведь не все можно доверять бумаге.

Сделав это, он немного успокоился. Просидев несколько дней дома, он как ни в чем не бывало опять появился при дворе, был принят как обычно и настолько сумел овладеть собой, что, встретив принца Дармштадтского, даже не намекнул на свое недовольство, не проявил никакого любопытства и притворился, что смеется и шутит от всей души:

— Ловкая проделка, дорогой принц! Не знаю, причастны ли вы к ней, но разыграно все было великолепно. Малышка-королева хитра и самоуверенна, как старый придворный. Вот нас и выкинули. Королева сбросила маску. Если бы у нее родился сын и она стала бы регентшей, нам было бы не легче; теперь же мы знаем, какова она. Нам остается лишь спустить флаг: Испания потеряна для нас.

А в это время Бавария ликовала, радуясь счастью своих повелителей. Юный принц по приглашению кузена прибыл в Испанию, где его все поздравляли. Будущего короля принимали как мессию. Порто-Карреро видел в нем воплощение своей мести; все произошло само собой, и его не в чем было упрекнуть: он ничего не замышлял и не готовил, сама судьба вмешалась в нужную минуту.

Королева встретила своего юного кузена с большой радостью. Она сама представила его королю, который, увидев его, сказал:

— Он похож на дона Карлоса.

И действительно, это было так: портрет этого несчастного принца висел в комнате и сравнить их можно было прямо сейчас.

— О, как жаль! — заметила королева. — Это плохое предзнаменование.

Юный принц нравился всем, кто с ним беседовал; за несколько месяцев он выучил испанский язык так, что смог отвечать на поздравления по случаю Нового года, полученные им от придворных и всех государственных ведомств во главе с советом. Он произнес невероятные для своего юного возраста речи и, главное, сумел выразить искреннее добросердечие в словах, обращенных к королю и королеве — своим благодетелям. Это вызвало у всех слезы на глазах.

Королева сильно изменилась, ее прекрасные черты увядали; терзавшая ее боль, утихшая ненадолго в связи с одержанным триумфом, сказывалась с новой силой. Королева чувствовала, что больна, но молчала. Она не хотела пережить короля, очень быстро приближавшегося к своему концу.

— Ваше величество, — сказал ей однажды принц Дармштадтский во время прогулки в тени прекрасных деревьев, — вы, кажется, больны.

— Нет, я просто грустна, мое сердце ранено. Не стоит беспокоиться, такова моя судьба. К тому же я не знаю, чем бы могла заняться королева Испании, кроме как своими душевными переживаниями. Вспомните королеву Елизавету, королеву Генриетту и покойную королеву! Я имею право жаловаться не больше, чем они, пусть мною распорядится время.

Первого января юный баварский принц получил необычайные новогодние подарки. Мальчик привязался к Ромулу; прежде он не видел карликов и вначале, приняв его за ребенка своего возраста, спросил, почему у Ромула морщины и он так безобразен. С тех пор ему все время хотелось поиграть с ним. Ромул с недовольным видом прятался у ног своего хозяина как собака. Чтобы порадовать юного принца и оградить его от выходок этого неотесанного грубияна, королева выписала ему из Польши двух карликов, самых очаровательных на свете; они говорили по-немецки и должны были доставить бесконечное удовольствие принцу. Он же испугался, что Ромул будет огорчен их молодостью и воспримет их приезд как своего рода отставку, — такое поведение мальчика свидетельствовало о его душевной щедрости. Он попросил у короля разрешения назначить Ромула командиром карликов и велел одеть всех троих одинаково и очень изысканно. Король, любивший Ромула и не подозревавший о злобной натуре этого звереныша, согласился на это. Но Ромул, тем не менее, лишь заворчал и даже не поблагодарил своего юного благодетеля.

В феврале, в первые дни карнавала, принц надумал устроить праздник для детей грандов, имевших честь играть с ним в шары и жмурки. По случаю этого торжества в покоях принца провели большую подготовку; карликам было поручено обслуживать сотрапезников. Принц ел в одиночестве за маленьким столом, возвышавшимся над остальными; Ромул исполнял роль стольника и виночерпия при его особе, а два других карлика подавали лакомства остальным детям.

Королева посетила праздник, обошла банкетный зал, подняла бокал вместе с веселыми сотрапезниками; принц ответил на ее тост. Он должен был пить те же вина, есть те же блюда, что и остальные, однако Ромул брал бутылки и блюда, которые подавал ему, с другого столика. Все это открылось позднее.

После обеда показали комедию, ее смотрели все вместе. На следующий день состоялся бой быков; принц присутствовал на этом зрелище впервые. Он не выдержал его, душераздирающе закричал, жалуясь, что ему очень больно, и все из-за проливающейся крови, гибели лошадей, чего он не хотел больше видеть. Его унесли и уложили в кровать. Вечером мальчику стало гораздо хуже, на следующий день совсем плохо. Доктора заявили, что все дело в испуге, но Юсуф, взглянув на него, печально посмотрел на королеву.

— Боже мой, что с ним? — просила Анна, отведя врача в сторону.

— Увы, госпожа, у него австрийский недуг; к несчастью, мне он слишком хорошо известен, чтобы я мог ошибиться, какие бы новые формы он ни принимал.

— Что это за австрийский недуг?

— Тот, от которого умерла покойная королева Луиза, а также бедный карлик Нада; от того же недуга умрет и этот очаровательный ребенок.

— Он умрет?..

— Да, ваше величество, и, к несчастью, скоро! Я не могу его спасти. Не показывайте виду, но остерегайтесь, моя королева! Обещайте принимать каждое утро одну из тех пилюль, что я дал вам, это спасение, иначе они убьют и вас, а что будет с королем, если вас не станет?

— Я буду принимать эти пилюли. Увы, почему же вы не давали их этому бедняжке? Зачем я подарила ему право на трон, который убивает его? Я никогда не утешусь.

— Помните о короле, ваше величество, думайте только о нем; ваша жизнь посвящена ему, и его жизнь зависит от вашей. Теперь, когда Испания утратила свои надежды, она ждет, что вы подарите ей новые.

— О нет, больше никогда! Я не хочу обрекать на смерть тех, кого люблю, я проклята и не должна ни к чему прикасаться.

Маленький принц умер на следующий день; симптомы заболевания были странные, однако не обнаружилось признаков, напоминавших действие известных ядов. И потому те, у кого возникли подозрения, хранили их при себе, ведь никаких доказательств преступления не было, если не считать убежденности Юсуфа, высказанной им в беседе с королевой, о чем никто не знал. Все решили, что в день праздника Ромул подал принцу яд намеренно или по неведению, но склонялись к первому варианту, ибо это злобное существо не прощало царственному ребенку пренебрежительного отношения к себе. И тех, кто пытался разобраться в подоплеке случившегося, особенно убедил в правоте этих подозрений тот факт, что сам Ромул очень скоро скончался от неизвестной болезни. Граф фон Мансфельд и австрийский кабинет были не из тех, кто оставляет в живых сообщника, способного заговорить.

Смерть маленького родственника стала причиной такой глубокой печали королевы, которую ни с чем нельзя сравнить. Она больше не выходила из своей комнаты или из спальни короля, отказывалась от прогулок, таяла на глазах и все свое время посвящала молитвам, заботам о короле и бедняках. Герцог Дармштадтский и адмирал, которого она вернула ко двору, оказывали ей знаки внимания, как прежде. Но им даже не удавалось вызвать улыбку на ее лице, Анна казалась покойницей, которую забыли похоронить.

XXIII

И без того плачевное состояние короля все ухудшалось. Юсуф не скрывал ни от совета, ни от королевы, что силы государя угасают; лечение, возможно, продлит его жизнь на несколько коротких лет, но в здравом рассудке его будут видеть все реже и реже. Поэтому надо было поторопиться с решением судьбы Испании и передать корону, которую Бог, видимо, не желал отнимать у тех, кто имел на нее право, поскольку он расстраивал самые изощренные козни.

Граф фон Мансфельд торжествовал. Хотя после его неудачи пребывание в Испании стало для него невыносимым, он все же не хотел покидать ее, не довершив дела и вознамерившись предстать перед своим повелителем лишь с завещанием в руках, которое оправдало бы его. Поэтому граф стал использовать все средства, лишь бы добиться успеха.

Одно само по себе не столь важное событие доказало ему, что он заметно утратил прежнее влияние. Умерла герцогиня де Вильяфранка. Мансфельд предложил на должность главной камеристки королевы герцогиню де Осуна, женщину, беззаветно преданную Австрии; настаивая на этом, он чуть ли не в угрожающем тоне вел переговоры о ней с Порто-Карреро, и все же желание королевы одержало верх. Королева получила в главные камеристки герцогиню де Линарес, которая была ее настоящим другом и с которой она уже не расставалась. Мансфельд с большим трудом примирился с этим.

Он не оставил своих интриг, но г-жа фон Берлепш интриговала еще больше, правда по совсем другой причине: она хотела получить побольше денег для себя и добиться хорошего положения для своих родственников. Графиня ничем не пренебрегала. У нее даже хватило наглости попросить у короля — она нравилась ему, потому что поддерживала странные идеи, которыми он был одержим, — для одного из своих родственников должность архимандрита минимов, приносящая доход в девяносто тысяч ливров, но хуже всего то, что она его получила. Графиня подавала королеве на подпись различные прошения, которые затем относила министрам. Те полагали, что исполняют волю повелительницы, а она даже не знала имен своих подопечных, интересуясь ими только потому, что Берлепш просила ее помочь несчастным. Анна не подозревала такого бесстыдства и даже не думала ни о чем подобном.

Она больше не хотела вмешиваться в дело о наследстве, ее охватила глубокая апатия. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы новая интрига, значительно коварнее и страшнее прежней, в корне не изменила бы положение, по крайней мере на время; ибо несчастная Испания не могла уже никого посадить на трон, как наш покойный регент Франции, господин герцог Орлеанский, не мог назначать наместников.

Английский король Вильгельм ненавидел Людовика XIV, и не без оснований: тот достаточно долго не давал ему спокойно спать. После смерти принца Баварского он не мог поверить, что наш король смирится с тем, что его внуков лишат короны, и, чтобы избежать ужасных войн (он их предвидел), задумал заранее разделить владения испанской монархии и каждому выделить свою часть, а для себя приберечь ту, которая была побольше.

Начались переговоры, и самым поразительным казалось то, что Людовик XIV не воспротивился им и изъявил готовность принять то, что ему соблаговолят предложить. Сложности возникли из-за императора, который, несмотря на величайшие выгоды договора, отказался от него наотрез. Он желал получить все, открыто выразил свое недовольство и даже ответил на угрозы, ибо их ему не удалось избежать. Император заявил, что король Испании — представитель его рода, его естественный союзник и что он не позволит грабить его при жизни, даже если вся Европа выступит против него, как ему объявили.

Он сделал еще больше — оповестил об этом короля Испании. Мансфельд прибежал во дворец с императорскими депешами в руках, чуть ли не силой ворвался в спальню больного короля и залпом сообщил тому все, что замышлялось против него. Он заранее предвидел, какое впечатление произведет эта новость, и охотно заплатил бы королю Вильгельму за его идею.

Карл II, дремавший в кресле, сразу подскочил:

— Повторите это, сударь, повторите, прошу вас.

Посол повторил свое сообщение с новыми комментариями.

— И этот выскочка, этот похититель тронов собирается ограбить меня! А мой кузен, король Франции, на такое соглашается, и все монархи с ним заодно! Только император защищает королевское право и противится тому, чтобы меня подвергли такому жестокому унижению! Распоряжаться без моего ведома тем, что мне принадлежит! О! Они не понимают, что задумали, и не получат того, чего хотят, даю слово. Пусть созовут совет, я немедленно проведу его.

В этом трупе снова затеплилась жизнь, к великой радости Мансфельда, решившего непременно воспользоваться этим.

Королева опасалась, как бы такое волнение не причинило вреда королю, и попыталась успокоить его немного, но впервые ее голос не возымел действия. Король вышел к членам совета сам, не пригласив их, как часто это делал, в свою комнату, где находилась она.

— О моя дорогая герцогиня! — сказала Анна г-же де Линарес, вернувшись к себе. — Они победят его, и все их преступления увенчаются успехом.

Несмотря на свое близкое родство с императором, она не могла примириться с мыслью, что зло восторжествует, и безучастно наблюдала, не пытаясь воспрепятствовать тому, что несчастье — так она считала — надвигается на короля и Испанию. Неожиданное обстоятельство нарушило все тайные планы, которые она лелеяла. Теперь оставалось только ждать и молчать.

Через два часа король пригласил ее к себе и объявил, что по его решению эрцгерцог, второй сын императора, станет королем Испании и Обеих Индий.

— Теперь эта проблема решена окончательно и бесповоротно, эрцгерцог — мой наследник. Я должен был поступить так, воздавая дань императору, ведь только он один выступил на моей стороне против лиги монархов, жаждавших ограбить меня. К тому же это мечта всей моей жизни, я стану основателем династии, как Карл Пятый, и могущество Австрийского дома теперь нерушимо.

— Да исполнится воля твоя, — печально ответила королева, — дай-то Бог, чтобы ты никогда не раскаялся в содеянном! Я же хочу, я молю об одном: побереги себя и, совершив такой важный шаг, возложи заботу о делах государства на совет, созданный для того, чтобы ими заниматься. Тебе сейчас необходимы отдых, мой дорогой повелитель, отдых рядом со мной, и твои воспоминания.

— О да! Отдых!.. Луиза!.. И ты, моя бедная Анна! Ты страдаешь, ты любишь меня, как тяжела твоя жизнь со мной, ты пожертвовала ею ради меня!

Королева подняла глаза к Небу и сложила руки в безмолвной молитве. В сердце Карла II вспыхнуло чувство, позволявшее разглядеть его душу, — за эту душу она и полюбила его.

— Не волнуйся обо мне, — продолжила королева, — думай только о себе. Я хочу увезти тебя подальше, в какой-нибудь уединенный уголок, где тебя не потревожит мирская суета и заботы о делах. Там, я уверена, благодаря моему уходу ты выздоровеешь.

— Моя дорогая королева!

— Верь мне… Ты отдал королевство наследнику, которого выбрал сам. И с этой минуты оставь его новому королю, отрекись, уйди отдел, как ушел твой славный предок Карл Пятый; уедем вместе, мы конечно же найдем для себя пристанище в твоих обширных владениях. Будем жить в узком кругу верных друзей, которые не покинут нас в нашем скромном существовании; мы не станем просить лишнего у твоего наследника за то, что так много дали ему; нам потребуется только самое необходимое, чтобы не быть несчастными. Пусть они возьмут все мои драгоценности, я готова жить как крестьянка, а ты будешь гулять на свежем воздухе, избавишься от печалей, забот и станешь самим собой. Хочешь этого?

Король улыбался, слушая ее. Он на минуту совсем пришел в себя, обрел ясность мысли; но это длилось недолго.

— Как! Ты согласна отказаться от короны! Значит, ты любишь меня не потому, что я король, моя дорогая Анна? Ты любишь меня самого, меня одного?

— Отказаться от короны! О Карл, как прекрасен был бы тот день, когда я освободилась бы от этих тяжелых оков!

— Анна, Бог возложил на меня мою ношу, — снова произнес король серьезным и величественным тоном, — и я должен нести ее, я буду нести ее до конца. Если ты любишь меня, если ты действительно мой ангел-хранитель, тебе не следует думать о том, чтобы снять с меня корону, которая невыносимо жжет мне лоб. Таков мой долг, а долг надо исполнять.

И опять она видела в нем героя, потомка Карла V; но вдруг безумие вновь одержало верх:

— Что? Покинуть Эскориал? Расстаться с моей обожаемой Луизой? Не упокоиться рядом с ней? О! Даже если мне придется страдать в тысячу раз сильнее, я на это не соглашусь. Только враг мог посоветовать мне такое. Думаешь, ты сможешь утешить меня, потерявшего ее?

И король стал так кричать, что это разрывало сердце Анны; его ничто не могло успокоить. Наконец, он упал как подкошенный. Подобные приступы, часто кончавшиеся судорогами, длились два-три дня и происходили, как правило, вследствие пережитого сильного волнения; на этот раз тревог с разделом королевства и принятием завещания хватило для короля с избытком. В таких случаях королева не покидала его ни на секунду. Она никому не позволяла ухаживать за ним и вместе с Юсуфом трудилась за десятерых. Приближенные ко двору были тронуты этим до слез, королеву чтили как святую, но прежде всего она была мученицей.

Одержав победу, Мансфельд в скором времени испросил разрешения покинуть Испанию; теперь он мог отдохнуть — свое дело он завершил. Он уезжал в радостном, приподнятом настроении, как будто его совесть ничем не была отягощена.

— Я преданно служил моему повелителю, — сказал он Дармштадту, — исполнил все свои клятвенные обещания. Император должен быть доволен; я возвращаюсь к нему, зная, что не заслужил упреков. Моя миссия завершена, испанский трон принадлежит Австрийскому дому; я доволен и могу отдохнуть. Что касается вас, мой дорогой принц, то вы поднялись так высоко, как только могли мечтать. Если вы умеете быть благодарным, то согласитесь, что обязаны этим мне, и когда-нибудь, если возникнет такая нужда, сможете вернуть мне долг. По правде говоря, мне до сих пор неизвестно, не обманули ли вы меня. Может быть, вы с королевой не раз смеялись над простаком-послом, считавшим себя хитрецом, но позволившим провести его. как Кассандра из итальянской комедии. В любом случае я вас прощаю: мне удалось добиться успеха, а он делает нас снисходительными. Мне повезло, но не совсем так, как я надеялся; тем не менее успех налицо, а это главное. Прощайте же! Желаю вам удачи на всю оставшуюся жизнь.

Он считал, что оказал большую услугу императору и стал абсолютно необходим ему, но вскоре оказался в опале: его отправили в изгнание, лишив возможности вернуться на родину. Может быть, иногда опального графа и мучили угрызения совести, а тени Луизы Орлеанской и принца Баварского приходили к нему в бессонные ночи. Я этого не знаю, но нет сомнения, что, если бы Мансфельд остался у власти, эти тени его нисколько не тревожили бы.

Кстати, о тенях: я подхожу к концу моего рассказа о событиях в Испании, которые решила изложить правдиво и без прикрас, и вот, приближаясь к развязке, вынуждена, как в греческих трагедиях, вывести на сцену призрак. В том нет моей вины, я ничего не придумываю, а излагаю только то, что слышала от заслуживающего доверия очевидца, наблюдавшего все это своими глазами. В Испании события происходят не так, как в других краях. Эта страна, где живучи суеверия, где происходят чудеса, где появляются привидения, в моем представлении полна ужасов и тайн. Я часто говорила бедному принцу Дармштадтскому: для того чтобы пробыть в Испании даже сутки, надо уметь любить так, как любил он.

А моя дочь — она всегда была очень рассудительной — добавила:

— И еще, сударыня, надо быть испанским грандом первого класса, полковником немецкого полка королевы, хозяином Мадрида по милости повелительницы и вице-королем Каталонии!

Она, возможно, была права; но я предпочитала видеть в его поступках любовь. Нынешняя молодежь лучше нас разбирается в тайнах жизни.

Вернемся же к призраку. Думая о том, что мне предстоит рассказать дальше, я оглядываюсь в своей комнате и, если вижу, что осталась одна, звоню слуге, которому с удовольствием говорю, как рада видеть его, настолько мне страшно. Господин де Вольтер смеется надо мной, а г-н Дюкло вчера заявил мне, что я не умею философски смотреть на мир. Они изобрели эту новую добродетель, поскольку не могут похвастаться другими, которые их стесняли бы; "философия" — всего лишь удобное слово, которое они приспосабливают к чему угодно, следуя своему капризу. А мне это ник чему.

Бедной королеве Анне в ее печальной жизни очень помогла бы философия, но она к ней была непривычна. Однажды утром, когда король уснул после беспокойной ночи, королева вернулась в свои покои; она попросила герцогиню де Линарес оставить ее на несколько минут, но главная камеристка скоро появилась снова, хотя ее не звали.

— Король проснулся? — спросила Анна Нёйбургская, беспокоившаяся только о нем.

— Нет, ваше величество, пришел Юсуф, он настаивает на встрече с вами и говорит, что ему совершенно необходимо сообщить вам нечто важное.

— Пусть войдет! Позови его!

Анна подумала, что у него есть какие-то новости, касающиеся состояния короля, и ждала его с тревогой в душе: может быть, она сейчас услышит, что кончина короля близка!

Врач вошел, закрыл дверь и приблизился к королеве, но она не дала ему возможности заговорить первым, спросив о состоянии здоровья Карла.

— Он отдыхает, ваше величество, ничего нового, никакого несчастья пока не приходится ожидать. Я только что пришел во дворец и побывал у него. Мне нужно поговорить с вами не о нем, а об очень странном, почти невероятном явлении, не укладывающемся в моем мозгу, но, тем не менее, я должен признать, что оно существует.

— О чем ты, Юсуф?

— Сегодня ночью, около двух часов, по приказу герцога де Асторга его дворецкий поднял меня с постели. Ваше величество отпустили меня, поскольку король был вполне спокоен и, судя по его состоянию, моя помощь не должна была ему понадобиться. Я побежал к моему хозяину, который, несомненно, не стал бы будить меня в такой час из-за пустяка. Герцог находился в часовне: он оттуда почти не выходит и стал похож на собственную тень — душевная боль добралась до его мозга и превратилась в безумие.

— Несчастный!

— Часовня была залита мерцающим светом; вокруг статуи королевы, как у гроба, горели свечи. Герцог сидел напротив, один, и смотрел на нее. Когда я вошел, он, не отводя глаз от статуи, спросил, я ли это, и, получив утвердительный ответ, сказал:

"Юсуф, я послал за тобой, потому что больше не хочу появляться во дворце, но вместе с тем должен выполнить полученный приказ".

"Как будет угодно вашей светлости".

"Юсуф, она явилась мне".

"Кто, господин герцог?"

"Она! — повторил он, нетерпеливым жестом указав на гробницу, будто ни о ком другом, кроме как о королеве Луизе, не могло быть и речи. — Она являлась мне несколько раз. Вот и сегодня ночью она встала и заговорила со мной".

Я подумал, что он окончательно сошел с ума, и попытался прощупать его пульс; герцог оттолкнул меня.

"Я не сумасшедший, Юсуф, и говорю тебе правду, ты сейчас сам в этом убедишься. Повторяю, она сказала мне нечто очень важное для Испании. Запомни то, что сейчас услышишь, и передай той, которую они сделали королевой, ибо она должна повиноваться".

После этого, ваше величество, чтобы подтвердить истинность предстоящего сообщения, он слово в слово повторил наши с вами ночные разговоры у постели короля, когда мы оставались одни и никто не мог нас слышать. Он рассказал мне о ваших слезах, об отчаянии и тяжелых переживаниях, которыми вы делились со мной, зная, что они будут похоронены в моем сердце. Больше того, он заговорил со мной о принце Дармштадтском и принце Баварском, несчастном ребенке, погибшем так же. как королева Луиза, напомнил о моей попытке спасти мальчика — об этом знал только я один, даже вы не были посвящены в мою тайну. Я возлагал последнюю надежду на микстуру, которую составил из самых разных лекарств. Но мне не удалось спасти принца, и я никому ничего не сказал, а герцог знал про микстуру, хотя никогда и не слышал названий составляющих ее веществ! Заметив, как я удивлен и сочтя доказательство убедительным, герцог продолжил:

"Теперь ты веришь мне, не так ли? Отправляйся к Анне Нёйбургской. Скажи ей, что завещание короля необходимо признать недействительным, что Австрийская династия в Испании не угодна Богу, ее преступления переполнили чашу его терпения. Законные наследники — дети дофина, и справедливость должна вое торжествовать. Пусть Анна Нёйбургская действует в этом направлении, если хочет обеспечить себе хоть минуту покоя в этом и в ином мире".

Вот что, ваше величество, он велел передать вам, добавив, что вы получите такую помощь, на которую вовсе не рассчитываете; что не надо отчаиваться, если возникнут препятствия; что вас, возможно, оттолкнут, не поняв, но в конце концов вы достигнете цели. И если вы не прислушаетесь к моим словам, то будете мучиться до тех пор, пока не уступите".

Королева не верила своим ушам. Она знала Юсуфа, не сомневалась в его честности и обширных научных познаниях; если бы она услышала подобное из других уст, то не придала бы никакого значения сказанному. Но Юсуф! В нем она не могла сомневаться.

— Увы! — ответила королева. — Что могу я сделать? Но я попытаюсь, клянусь вам, только добьюсь ли успеха? Я ненавижу Австрийский дом после смерти моего бедного кузена, после попытки запятнать мою честь с помощью принца Дармштадтского, я хотела бы обратить мысли короля к Франции, ибо это справедливо. Луиза Орлеанская, если она действительно являлась герцогу де Асторга, смогла бы повлиять на короля лучше, чем я, напомнив о себе. Так пусть она мне поможет, а я, по крайней мере, постараюсь действовать.

XXIV

После разговора с Юсуфом королева долго думала о том, что она должна предпринять, чтобы эти планы увенчались успехом. Она знала, как настроен король. Он ежедневно восторгался своим поступком, радовался, что решился на него. Господин Харрах, новый посол Империи, почти не расставался с Карлом и уже вмешивался во все, будто стал хозяином. Он окружил короля вниманием, засыпал подарками от имени своего повелителя. Увлечение раковинами у Карла прошло и уступило место страсти к камням с надписями. По приказу императора его слуги обшаривали всю Италию, выискивая новые образцы для короля. Карл И, когда его не мучили приступы, черная меланхолия и жестокая тоска по Луизе Орлеанской, только и говорил, что о добром кузене и о своем наследнике эрцгерцоге.

Анна Нёйбургская жила среди всего этого как мученица, терпящая пытки; она вызывала жалость у всех, кто видел ее. Однажды у одной из ее служанок сорвалась фраза:

— Даже ради двадцати корон я не согласилась бы оказаться на месте нашей несчастной королевы!

Анна выезжала только с королем в карете с задернутыми кожаными шторками, ни с кем не разговаривала, кроме как со своими приближенными, и виделась лишь с двумя друзьями — принцем Дармштадгским и адмиралом, но с ними она не делилась своими горестями, храня их в глубине души как самое драгоценное сокровище, ведь эти страдания причиняла ей ее любовь.

На следующее утро после той памятной ночи королева послала за адмиралом. Она тщательно обдумала этот шаг и, хотя была уверена в этом человеке не так, как в Дармштадте, отдала предпочтение испанцу, полагая, что иностранцу не следует вмешиваться вдела Испании. Пристрастие адмирала к Австрии было хорошо известно, и все же королева решила использовать его, а если это не удастся, найти другого посланника.

Адмирал явился в назначенный час. Сначала королева заговорила с ним о чем-то второстепенном — она все еще колебалась. Но когда адмирал выразил удивление по поводу срочного приглашения во дворец, обернувшегося ничего не значащим разговором, королева набралась храбрости и объяснила, зачем она позвала его:

— Я хочу дать вам одно поручение, господин адмирал, и прошу вас исполнить его сегодня же, каким бы удивительным оно вам ни показалось. Мне кажется, вы не слишком близко знакомы с герцогом д’Аркуром.

— Я действительно плохо знаю посла Франции; ему известно, что я не француз, и мы оба не стремились к частым встречам.

— Однако именно к нему я посылаю вас сегодня, но вы должны дать мне слово, что не откроете никому то, что я попрошу вас передать ему от меня.

— Вы отправляете меня в посольство Франции? Удивительно! Не понимаю, что может быть общего у вашего величества с этим гнездом интриг и бесчестия. Тем не менее я даю слово никогда не рассказывать то, что соблаговолит доверить мне моя королева.

— Господин адмирал, необходимо признать недействительным завещание короля и сделать так, чтобы оно было переписано в пользу герцога Анжуйского.

— Неужели, ваше величество, я слышу от вас такие речи?

— Да, сударь, и, поскольку вы, как известно, преданы мне, лучшего посланника для того, чтобы передать от моего имени слова примирения Людовику Четырнадцатому, не найти.

— Не знаю, во сне это происходит или наяву. Но не забыли ли вы, ваше величество, что я душой и телом предан славной Австрийской династии?

— Я помню, что вы мой друг, и надеюсь, что вы не откажетесь услужить мне.

— Не услужить, а погубить вас, ваше величество. Вы не добьетесь успеха: завещание останется в силе, а Австрия не простит вам неудачной попытки отменить его. Кстати, какова ваша цель? Что вы выиграете от этого?

— Повинуйтесь мне, сударь, и не беспокойтесь о последствиях, у меня есть основания поступать так.

Адмирал всеми силами уговаривал королеву отказаться от ее намерения, свернуть с ненадежного, чреватого опасностями пути, который, несомненно, несет ей гибель. Анна так упорно возражала ему, что адмирал усмотрел в ее решимости некий тайный умысел. Ему показалось, что разгадка тайны — в притворстве королевы, пожелавшей выяснить, что намерен предпринять Людовик XIV, а для этого надо было сделать вид, что она готова помогать ему.

Анна не стала разубеждать адмирала, понадеявшись на особое усердие с его стороны, и он остался при своем мнении, отправился к г-ну д’Аркуру и передал ему предложение королевы. Посол воспринял эту новость с нескрываемым восторгом: он понимал, что ему обеспечено блестящее будущее, если удастся преподнести Франции испанскую корону, вокруг которой кипят такие бурные страсти. Он рассыпался в благодарности королеве, говорил, что не осмеливается лично выразить ей признательность из опасения привлечь к себе внимание, а затем поспешил отправить в Марсель гонца и с огромным нетерпением стал ждать его возвращения.

К его величайшему сожалению, гонец вернулся с отказом. Людовик подумал то же, что адмирал; заподозрив ловушку в предложении королевы, он предпочел придерживаться договора о разделе Испании, одобренного всеми монархами Европы, кроме императора.

Королева убедилась, что предсказание призрака исполнилось: ее действительно не поняли и оттолкнули, что вызвало в ней глубокое разочарование.

— Передай своему хозяину, — сказала она Юсуфу, — что у меня ничего не получится, что я бессильна — все, к чему прикасаются мои руки, гибнет от них. Впредь я не хочу ничего слышать об этом.

Ответ был передан, но герцог в свою очередь велел передать королеве, что она ошибается, что ни ей, ни королю не будет покоя до тех пор, пока не завершится это дело, и Карл будет страдать так же как она сама.

Вопреки такому пророчеству, Карл II в течение нескольких дней чувствовал себя лучше, да и Анна мучилась не больше, чем обычно.

Завершая повествование, я хотела опереться на свидетельства очевидцев и потому изложу еще одно письмо герцогини де Линарес — к ней по моей просьбе обратился принц Дармштадтский, и этот ответ подтверждает правдивость моего рассказа по всем пунктам. Герцогиня не покидала королеву в самые тяжелые времена и до конца осталась ее лучшим другом; вряд ли кто-нибудь знает больше, чем она.

Примерно через неделю после неудачной попытки начать действовать королева довольно поздно вечером находилась в молельне, в том самом месте, куда преподобный Сульпиций являлся, чтобы мучить Луизу Орлеанскую. Анна пыталась молиться, но слова молитвы застывали на ее губах; она прочитала несколько страниц какой-то благочестивой книги на немецком языке, но та выпала у нее из рук: королева размышляла о своей печальной судьбе и оплакивала свою горькую участь. И как будто во сне перед ее мысленным взором предстал прекрасный Дунай, затем привиделись ее родители, друзья детства; королева ощутила вновь радость и покой той жизни, которую она вела до того времени, когда на ее голову надели терновый венец. Все несчастные королевы Испании умирали от тоски.

Вдруг ей послышался легкий шорох; Анна резко обернулась и увидела за своей спиной белую фигуру, обретавшую все более четкие очертания, по мере того как королева вглядывалась в нее. Не отличаясь слабостью духа, она все же почувствовала, как по лбу ее потекли капли холодного пота, но не могла отвести взгляда от призрака, в котором прекрасно узнала юную королеву.

Призрак ничего не сказал ей, только сердито показал на дверь, ведущую в покои короля; этот жест показался королеве безоговорочным приказом. Анна попыталась произнести какие-то слова, но ужас сковал ее льдом, и она кивнула в знак согласия. Палец призрака по-прежнему был устремлен вперед, будто приказывал дольше не медлить. Королева, подчиняясь не собственной воле, а чьей-то чужой, возымевшей над ней власть, поднялась и сделала несколько шагов по направлению к двери; что-то подталкивало ее туда, а глаза призрака безотрывно следили за ней.

Герцогиня де Линарес, графиня фон Берлепш и еще одна придворная дама находились в соседней комнате; они увидели, как Анна, очень бледная, еле держась на ногах, вошла и, показав на молельню, сказала им:

— Идите туда и скажите мне, нет ли там кого-нибудь.

Герцогиня вошла, осмотрелась и не заметила ничего необычного. Следом за ней в молельню заглянула другая дама, а Берлепш в это время хлопотала вокруг своей воспитанницы. Та, другая дама, служила у Луизы Орлеанской и занималась ее туалетами, как теперь — туалетами Анны (у этой женщины был отменный вкус).

— О! — невольно воскликнула она, входя в молельню. — Как этот запах напоминает мне духи покойной королевы!

Мария Луиза пользовалась духами, которые ей привозили из Франции, таких духов не было ни у кого в Испании. Ее одежда и кожа были пропитаны ими настолько, что казалось, будто за ней тянется ароматный шлейф. Эти духи изготавливали кармелитки с улицы Булуа в Париже, и их нельзя было спутать ни с какими другими духами, потому ничто не могло поразить королеву сильнее восклицания этой ничего не подозревающей дамы.

Немного придя в себя, королева приказала своим приближенным удалиться, объявив им, что идет к королю. (Она ничего не сказала им о видении и только на следующий день призналась во всем герцогине.) Королева была странно удивлена и потрясена, обнаружив Карла II сидящим в кровати: он протягивал руки, с блуждающим взглядом шептал непонятные слова и, казалось, беседовал с тенью, отвечая на адресованные ему вопросы:

— Нет!.. Нет!.. Я не хочу… Франция, да оградит нас от нее Господь!.. Ты желаешь этого?.. Умоляю тебя, останься!.. О, останься!..

Он заламывал руки в исступлении, его крики доносились до самых дальних комнат королевских покоев:

— Мария Луиза! Останься!.. Останься!.. Я сделаю это… Не уходи! О, вернись!

Он произносил и другие фразы — их могла понять только королева после того, что она видела и слышала сама. Очевидно, призрак преследовал и его тоже. Всю ночь король ужасно кричал. Никогда прежде он не был в таком состоянии, и целых три дня Юсуфу, несмотря на его искусство, не удавалось вернуть королю покой, хотя бы на секунду погрузить больного в сон. Призрак появлялся все снова и снова, говорил с Карлом, угрожал ему или расточал нежные слова, в зависимости от того, насколько послушным был он. Юсуф уже не верил, что несчастный безумец перенесет кризис, однако через два-три дня Карл пришел в себя, опять обретя способность если не думать, то жить.

Но самое странное, что в тот же период видение преследовало и кардинала Порто-Карреро и отдавало ему те же приказания. Во всех его снах являлась королева Луиза и он слышал голоса, кричавшие ему:

— Спаси Испанию! Спаси короля!

Кардинал, разумеется, не отличался слабостью духа — такого нелегко было напугать. Он вызвал к себе исповедника, человека умного, и рассказал ему о сумеречном состоянии своего разума, как он это назвал, попросив ничего не сообщать инквизиции, иначе его сожгли бы как колдуна или, по меньшей мере, как одержимого духами.

Исповедник ответил, что не следует воспринимать случившееся слишком легко: если видение появится снова, значит, такова воля Господа и потому кардинал должен исполнить то, что ему приказано голосом призрака. Кардиналу трудно было согласиться с этим; он снова стал утверждать, что речь идет о помутнении рассудка, вызванном плохим пищеварением или переутомлением. Исповедник не возражал, но так умно повернул разговор, что убедил главу совета в своей правоте, особенно когда рас-21 — 3982 сказал о случившемся с королевой (он узнал об этом от герцогини де Линарес).

Итак, все было направлено к одной цели. Кардиналу сообщили, что Карл совсем плох, и он стал ждать минуты просветления короля, чтобы начать действовать. Но стоило Порто-Карреро произнести несколько слов, как тот прервал его.

— Вы тоже, — сказал он, — вы тоже хотите, чтобы я разорил свой дом и обогатил моих врагов?

Кардинал изложил ему все свои доводы, меньше всего надеясь на справедливость и право, но выдвигая на первый план интересы государства. Карл II, рассуждавший в этот момент вполне здраво, ответил ему, что совесть не позволяет ему смириться с такой необходимостью, если только не обратиться за советом к папе; тому, что прикажет его святейшество, он подчинится немедленно, ибо не хочет ослушаться одновременно Бога и его наместника на земле.

Порто-Карреро с особым рвением принялся за дело, ведь он жаждал мести: Австрийский дом нанес ему слишком тяжкое оскорбление, чтобы он мог простить его, и ничто так не грело душу кардинала, как возможность отнять у императора Испанию. Письмо папе было написано немедленно и отправлено в тот же день.

Королева воспользовалась случаем, чтобы исполнить полученные ею приказы; она без конца напоминала королю о предложениях кардинала, о том, что сама она и король слышали распоряжения, переданные призраком Марии Луизы.

— Такова воля Небес, государь, подчинитесь!

— А если в образе любимой передо мной предстал дух тьмы, чтобы ввести меня в заблуждение? Анна, подождем ответа его святейшества; папа выведет нас из лабиринта, в котором мы оказались, и, как добрые христиане, мы подчинимся его приказаниям.

XXV

Однако видения не исчезали, и настроение короля становилось все мрачнее. Он часами просиживал в своей комнате, надеясь, как он говорил, увидеть свою Луизу, вновь обрести ее. Напрасно королева стучала в дверь, он прогонял ее, как и остальных, и требовал, чтобы его не беспокоили. Однажды Карл вышел в то время, когда его меньше всего ожидали, и закричал, что желает ехать в Эскориал, где ждет его она, там он еще лучше разглядит ее, и нужно поторопиться с поездкой.

Королева поехала с ним; король не противился этому, но и не звал ее с собой, а лишь повторял:

— Она не умерла! Не умерла! Я скоро это узнаю.

В Эскориал прибыли ночью, в непроглядной осенней тьме. Не заходя во дворец, король направился прямо в крохотные покои Филиппа II, одно из окон которых выходило в церковь. Карл довольно резко приказал королеве следовать за ним:

— Вы должны увидеть своими глазами, что происходит, чтобы не думать, будто вас обманули, и не требовать того, что вам не принадлежит.

Анна не поняла, о чем он говорит; она приписала эти слова его безумию и смиренно пошла следом за королем, радуясь, что он пожелал видеть ее рядом с собой, ведь уже давно он стал гнать ее от себя. Юсуф, главная камеристка и несколько придворных дам хотели войти в комнату вместе с их величествами.

— Нет! — резко остановил их король. — Войдет только королева, а в полночь пусть настоятель монастыря иеронимитов с тремя монахами постучат в мою дверь; сегодня вечером я не хочу видеть никого, кроме них, понятно?

Придворные повиновались: безумен король или мудр, ему всегда повинуются, он не человек, он воплощение королевской власти, самой высокой в мире силы после религии.

Карл II первым подошел к маленьким комнатам, напоминающим камеры; Анна следовала за ним. С большим трудом удалось добиться от короля согласия, чтобы Юсуф и двое-трое слуг остались в жалкой прихожей перед входом в покои. Король сразу направился в часовню и открыл окна балкона. В этот час церковь пустовала, великолепная золотая лампа освещала алтарь, и в темноте был еле различим вход в склеп. Карл преклонил колени.

— Молитесь, королева, молитесь! — сказал он Анне, к которой почти никогда не обращался на "ты", вопреки обычаю. — Этой ночью нам необходима божественная сила.

"О Боже! Что он замышляет и что здесь произойдет?" — подумала она.

Король молился вслух, отчаянно колотил себя в грудь, просил прощения за свои грехи и громкими криками призывал обожаемую Луизу, обещавшую прийти, но не явившуюся.

— Ничего! — добавил он со смирением. — Она появится, нужно подождать, еще не время.

В часовне совсем не было света; королева от страха не владела собой, зубы у нее стучали, в висках гудело, и этот гул отдавался в ушах. Наедине с безумцем в таком ужасном месте, где блуждают таинственные тени, была бы потрясена самая стойкая душа.

— О! — прошептала она. — Я умираю.

— Нет, вы не умрете, Анна! Луиза тоже не умерла: вы ее увидите и полюбите, и она вас полюбит, потому что вы добры. Потерпите еще немного, скоро пробьет час.

Королева не могла знать, что должно было случиться в этот страшный час, но она заранее дрожала: ее ожидало нечто ужасное.

Не осмеливаясь расспрашивать короля, она не решалась даже оглядеться; ее воображение рисовало чудовищные картины, и она закрывала глаза, чтобы их не видеть. Король продержал ее в таком положении более двух часов — ничего страшнее и представить себе невозможно. Большие часы, висевшие напротив нее в часовне, пробили время с грохотом, сотрясшим всю церковь; когда они отзвонили полночь, король подскочил как на пружине.

— Настало время! — воскликнул он и вышел в прихожую, чтобы позвать настоятеля и трех монахов, приглашенных им, — они ждали его.

Чтобы понять невообразимую сцену, разыгравшуюся далее, необходимо в нескольких словах объяснить, как устроены усыпальницы католических королей — без этого невозможно ничего объяснить.

Эскориал, как известно, дворец и монастырь одновременно, здесь живут монахи, призванные ухаживать за гробницами королевской семьи. Ничего общего с нашим Сен-Дени — здесь все по-другому.

Короли покоятся в склепах. В те времена склепов было еще немного, поскольку они появились лишь при Филиппе IV. В этот пантеон спускаются по довольно красивой лестнице, на середине которой находится дверь, а к ней ведут пять или шесть ступенек; за дверью — другая лестница, ведущая к усыпальницам. Здесь расположена длинная комната с большим окном напротив двери. Единственный предмет мебели там — большой вытянутый стол, поставленный посредине этой комнаты.

За ней находится другая, она напоминает библиотеку из-за полок, расставленных повсюду, но вместо книг на этих полках стоят гробы на подпорках, обитые бархатом и узорчатым шелком и заколоченные золотыми гвоздями. Это гробы королев, не имевших потомства, и усопших королевских детей. Королевы, подарившие короне наследников, покоятся в нижнем помещении пантеона, где видны роскошные усыпальницы. Но и те и другие сначала стоят в первой комнате, которую я описала, — она называется "гноильня". Гробы на некоторое время размещают там в нишах, вырубленных в стене, и замуровывают так, что их нельзя увидеть. Покойники лежат там до тех пор, пока от тела остаются лишь кости; после этого их переносят в маленькие гробы на полках, где лежат только скелеты. Один монах и врачи, приставленные к данному заведению, определяют по внешнему виду тела, в каком оно состоянии и сколько месяцев, сколько лет должно оставаться в этом своеобразном чистилище, а когда приходит время, они переносят останки в другое место, не совершая при этом никаких обрядов.

В эту мрачную обитель мы и должны спуститься, именно здесь разыграется та великая трагедия, что повлияет на судьбу стольких народов.

Карл II, увидев настоятеля монастыря и монахов, знаком пригласил их следовать за ним и привел в часовню, на то место, где находилась королева. Монахи были так же удивлены и заинтригованы, как она.

— Закройте двери! — приказал им король. — Притворите их хорошенько, чтобы никто не слышал нас.

Монахи повиновались, недоумевая, зачем они сюда пришли и что им предстоит делать. Подойдя к балкону, Карл показал на открытое окно, выходящее в церковь:

— Мы начнем спускаться, отец мой.

— Куда, государь?

— Вы это скоро узнаете, а пока идите за мной. И ты, Анна, тоже; наступило то время, о котором я говорил.

Он казался спокойным, чуть ли не улыбался, и ступал твердым шагом. Кровь застыла в жилах королевы; Карл взял ее за руку и потянул к маленькой лестнице, ведущей с балкона к клиросу. Они спустились, и настоятель спросил, что теперь делать.

— Идите в склеп, отец мой.

— Но зачем, ваше величество? В такой час…

— Затем, что я так хочу, у меня там дело есть. Показывайте дорогу.

Когда король приезжал помолиться у могилы покойной королевы, как он называл усыпальницу, то останавливался у входа в склеп и падал на колени, целовал землю, раскинув руки, будто пытаясь обнять ее, — в общем вел себя странно, как уже было списано выше; но на этот раз, в соответствии с его замыслом, ему требовалось больше.

— Где покоится королева? — спросил он.

"Что он собирается делать? — подумала королева. — О Боже! Смилуйся над нами!"

— Ваше величество, королева покоится там, где должна находиться по нашему обычаю и по законам Церкви, не сомневайтесь.

— Где она? Скажите мне сейчас же, немедленно. Я хочу это знать.

— Но, государь…

— Говорите, я так хочу!

— Ваше величество, она в гноильне.

— Где эта гноильня? Отведите меня туда.

Обычно короли при своей жизни не появляются в этих местах погребения. Тот, кто обожал могилы, кто охотно провел бы около них всю жизнь, еще не знал всех их тайн и даже не догадывался о них. Настоятель не решался выполнить приказ короля — ему казалось, что в эти минуты разум повелителя помутился и присутствие королевы его не успокаивало.

— Преподобный отец, — повторил король, топнув ногой, — я так хочу!

Настоятель монастыря поклонился в знак смирения и направился к лестнице, следом пошел король, увлекая за собой Анну. Они спустились по одним ступенькам, поднялись по другим и наконец вошли в гноильню, освещенную луной ярко, как днем; другого освещения здесь не было — лампы горели только в церкви и на лестнице, и этого было достаточно. При виде голых поблескивающих стен Карл II воскликнул:

— Вы меня обманываете, ее здесь нет!

— Простите, ваше величество, но она здесь.

И он дотронулся до одного места стены, расположенного почти рядом с окном.

— Я хочу увидеть ее, — спокойно продолжал король.

— Увидеть ее, государь? Ваше величество говорит, конечно, не подумав.

— Я подумал и хочу видеть ее немедленно. Разберите стену, вы должны знать, как это делается, откройте гроб и покажите мне ее.

— Какой ужас, ведь это осквернение могилы! — воскликнула королева, отворачиваясь.

— Но, ваше величество… это невозможно, вы не сделаете этого! Осквернить могилу — это святотатство.

— Она приказала мне сделать это, и я сделаю. Повинуйтесь и, если откажете мне, сутана не спасет вашей шеи, клянусь честью короля.

После долгого сопротивления настоятель был вынужден подчиниться; он послал монахов за нужными инструментами туда, где они лежали, и акт осквернения начался. Король сам следил за монахами и при необходимости помогал им. Королева и настоятель, стоя на коленях, истово молились. Я уже говорила, что только луна освещала эту сцену.

Гроб был скоро обнаружен; король хотел сам вытащить его из ниши, но у него не хватило сил, и он вынужден был предоставить это дело монахам. Гроб поставили на стол, после чего монахи застыли на месте.

— Выдерните гвозди! — вновь потребовал Карл.

Настоятель снова вмешался, надеясь помешать разорению гроба; королева, еле живая, не могла и слова произнести. Король повторил приказ, братья повиновались. Ужасный запах распространился по склепу, и почти совсем разложившийся труп предстал перед глазами ужаснувшихся зрителей. Монахи упали на колени и уткнулись головой в землю. Король вскрикнул от радости.

— О, вот она! Конечно она! Я ее узнаю, как она прекрасна. Луиза, моя дорогая Луиза!

И, упав на зловонные лохмотья, Карл стал искать сгнившие губы, чтобы покрыть их поцелуями. Он звал свою супругу, свою возлюбленную, обращаясь к ней с ласковыми именами и пытаясь приподнять эти человеческие останки, чтобы сжать их в объятиях. Останки выпали из его рук и с непередаваемым звуком ударились одно гроба, не желавшего их выпускать.

То, что произошло потом, невозможно описать: безумца охватило ужасное неистовство, началась борьба, напоминающая битву жизни со смертью, борьба между полусгнившим трупом и трупом живым, который мог ходить, говорить, но все же не жил, как другие люди, потому что его разум уже умер, а тело должно было вскоре упокоиться. Во время этого бреда, криков, лихорадочных поцелуев, король, поверивший в своем безумии, что снова видит свою любимую Луизу такой же красивой и молодой, как во времена их свадьбы, король, говоривший с ней, полагающий, что слышит ее, торжественно поклялся, что исполнит ее волю и отдаст свою корону тому, на кого она указала.

Он совсем забыл о бедной женщине, без сознания распростертой у его ног: она не выдержала этого зрелища. Неизвестно, сколько времени длилось это безумие; луна закрылась тучами, словно не хотела быть свидетельницей святотатства. Только один луч упал на открытый гроб и осветил чудовищный хаос. В это мгновение либо проблеск разума мелькнул в голове несчастного короля, либо силы его истощились в отвратительном спектакле, который он только что разыграл, но он громко закричал и упал как мертвый рядом с королевой, потянув за собой гроб, из которого выпали останки и рассыпались вокруг супругов.

Не думайте, что я преувеличиваю: все рассказанное мною — историческая правда, известная немалому числу людей, и свидетели тех событий еще живы; но мне кажется, что ничего ужаснее не случалось и в прежние века.

У королевы после этого началась горячка, она бредила более двух недель.

Король умер не сразу после такого удара, он прожил еще несколько недель, и перед смертью составил завещание в пользу герцога Анжуйского, которого его святейшество признал законным наследником; мы были свидетелями того, как он царствовал под именем Филиппа V.

После этого разум Карла II не прояснялся, король не узнавал королеву, а если и узнавал, то на несколько секунд, так что она не успевала этого заметить. Завещание было написано, когда она сама была не способна ни видеть, ни слышать.

После смерти короля горе Анны было так же велико, как прежде велика была ее любовь; такие чувства приходится прятать, о них не говорят.

Королева удалилась в Байонну, где прожила еще долго в окружении нескольких слуг и немногочисленных придворных; она полностью погрузилась в свое одиночество и безутешную печаль. Ей давали лишь самое необходимое, чтобы можно было жить. Сен-Симон, случайно увидевший ее во время своей посольской миссии в Мадрид, рассказывал мне, что королева была еще красива, но испытывала нужду во всем. В ее доме было всего два окна по фасаду!

Никто так и не поверил в ее искреннее расположение к Франции, и она была наказана за это. О, человеческая справедливость!

Эта женщина любила только одного мужчину — своего супруга! Он был безумен и позволил ей умереть такой же чистой и непорочной, как в ют день, когда мать принесла ее крестить. Какая судьба!

Бедный герцог де Асторга умер не так давно, на руках Юсуфа; он так и не захотел покинуть часовню.

Бедный Дармштадт был убит при Монтжуике, во время войны за Испанское наследство: он хотел бороться с Филиппом V, который обошелся с его обожаемой королевой не так, как она того заслуживала. Две жертвы неосуществимой любви!

* * *

Вот и все, что я обещала рассказать, теперь я подошла к концу и прекращаю писать. Мне хотелось развлечь тех, кто прочтет мои записки. Но пусть, тем не менее, читатели знают, что я описывала историю, причем историю подлинную, и старалась быть беспристрастной. Мне больше по душе снисходительность, нежели строгость, и я надеюсь, что мне не откажут в том, чего я не жалею другим.

КОММЕНТАРИИ

Царица Сладострастия

Роман "Царица Сладострастия. Мемуары мадемуазель де Люин" ("La Dame de Volupte". Memoires de mademoiselle de Luynes"), созданный в жанре псевдомемуаров, представляет собой жизнеописание знаменитой графини ди Верруа, урожденной Жанны де Люин, многолетней любовницы Виктора Амедея II, герцога Савойского, которая в конце концов покинула его и вела в Париже жизнь, полную удовольствий и наслаждений, получив у современников прозвище Царица Сладострастия. Это сочинение впервые вышло в свет в 1855 г., в составе третьего тома огромного исторического цикла Дюма "Савойский дом", опубликованного в Турине в 1852–1856 гг. издателем Перреном. Переработанный его вариант вышел затем отдельным изданием в Бельгии: Bruxelles, Alphonse Lebegue, 18mo, 3 v., 1856–1857. Первое издание во Франции: Paris, Michel Levy freres, 12mo, 2 v., 1863.

Это первая публикация романа на русском языке. Перевод его был выполнен В.Жуковой специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris, Calmann-Levy, 1896 — и по нему же была проведена сверка.

Непосредственным продолжением "Царицы Сладострастия" является роман "Две королевы".

7… читатели еще не забыли публикацию "Мемуаров княгини Монако"

в "Мушкетере" … — Роман "Княгиня Монако. Жизнь и любовные приключения" ("La Princesse de Monaco. Vie et aventures"), жизнеописание французской аристократки княгини Монако, любовницы графа де Лозена и короля Людовика XIV, имя которой не раз появлялось в скандальной любовной хронике французского двора сер. XVII в., впервые публиковался под названием "Жизнь и любовные приключения Екатерины Шарлотты де Грамон де Гримальди, герцогини де Валантинуа, княгини Монако" ("Vie et aventures de Catherine Charlotte de Gramont de Grimaldi, duchesse de Valentinois, princesse de Monaco") в газете "Мушкетер" с 01.01 по 18.09.1854.

"Мушкетер" ("Le Mousquetaire") — ежедневная парижская газета, основанная Дюма; выходила с 12 ноября 1853 г. по 7 февраля 1857 г.; ее начальный тираж составлял 10 000 экземпляров; газета не оправдала надежд ее основателя, и в 1856 г. он отказался от руководства ею.

… я дал просмотреть эти мемуары одной даме из числа моих приятельниц … — Имеется в виду Габриель Анна де Куртира, госпожа де Пуаллоуде Сен-Мар (1804–1872) — французская писательница, выступавшая под псевдонимом "Графиня Даш"; принимала участие в создании романов "Княгиня Монако" (1854), "Царица Сладострастия" (1856–1857), "Две королевы" (1864); "Госпожа дюДе-ффан" (1856–1857); сотрудничала в газете "Мушкетер"; автор многочисленных, ныне забытых романов; оставила интересные мемуары, носящие название "Портреты современников" (1864); с Дюма познакомилась в сентябре 1836 г.

… натолкнулся на одну из них, носящую название: "Мемуары Жанны д 'Альбер, графини ди Верруа, по прозвищу Царица Сладострастия". — Верруа (де Веррю), Жанна Батиста д’Альбер де Люин, графиня ди (1670–1736) — с 1683 г. супруга Джузеппе Скалья, графа ди Верруа, знатного пьемонтского дворянина, генерала на французской службе; став любовницей герцога Савойского, приобрела огромную власть над ним; родила от него дочь и сына; осыпанная милостями и богатыми дарами, она, тем не менее, покинула савойский двор, переселилась в Париж, прожила там еще долгие годы и получила за свое пристрастие к удовольствиям и развлечениям прозвище Царица Сладострастия.

8… Она была современница восьми римских пап: Кшмента X, Инно кентия XI, Александра VIII, Иннокентия XII, Климента XI, Иннокентия XIII, Бенедикта XIII и Климента XII; трех императоров: Леопольда I, Иосифа I и Карла VI; двух королей Франции: Людовика XIV и Людовика XV; двух королей Испании: Карла II и Филиппа V; четырех королей Англии: Карла II, Якова II, Вильгельма III и Георга /. — Климент X (Эмилио Апьтьери; 1590–1676) — римский папа с 1670 г.

Иннокентий XI (Бенедетто Одескальки; 1611–1689) — римский папа с 1676 г.

Александр VIII (Пьетро Оттобони; 1610–1691) — римский папа с 1689 г.

Иннокентий XII (Антонио Пиньятелли; 1615–1700) — римский папа с 1691 г.

Климент XI (Джованни Франческо Альбани; 1649–1721) — римский папа с 1700 г.

Иннокентий XIII (Микеланджело де и Конти; 1655–1724) — римский папа с 1721 г.

Бенедикт XIII (Винченцо Мария Орсини; 1649–1730) — римский папа с 1724 г.

Климент XII (Лоренцо Корсини; 1652–1740) — римский папа с 1730 г.

Леопольд I Габсбург (1640–1705) — император Священной Римской империи с 1657 г., сын императора Фердинанда III.

Иосиф I Габсбург (1678–1711) — императоре 1705 г., сын Леопольда I.

Карл VI Габсбург(1685–1740) — императоре 1711 г., младший брат Иосифа I.

Людовик XIV (1638–1715) — французский король с 1643 г., сын Людовика XIII.

Людовик XV (1710–1774) — французский король с 1715 г., правнук Людовика XIV.

Карл II (1661–1700) — испанский король с 1665 г., сын Филиппа IV.

Филипп V (1683–1746) — испанский король с 1700 г., внук Людовика XIV.

Карл I! Стюарт (1630–1685) — английский король с 1660 г., сын Карла I.

Яков II Стюарт (1633–1701) — английский король с 1685 по 1689 гг., младший брат Карла II.

Вильгельм III Оранский (1650–1702) — английский корольс 1689 I., внук Карла I и зять Якова II.

Георг I (1660–1727) — английский король с 1714 г. и курфюрст Ганноверский с 1698 г.; внук короля Якова I Стюарта; унаследовал английский трон после смерти своей тетки Анны Стюарт (1665–1714), английской королевы с 1702 г., дочери Якова II.

… Она была знакома с герцогами Вандомским, Вильруа, Катина, Вилларом, принцем Евгением, Вольтером, Мариво, регентом, герцогом и герцогиней Менскими … — Герцог Вандомский — Луи Жозеф, герцог де Вандом (1654–1712), видный французский полководец, особенно прославившийся в битвах войны за Испанское наследство; правнук короля Генриха IV и Габриель д’Эстре.

Вильруа, Франсуа де Невиль, маркиз, затем герцог де (1644–1730) — маршал Франции (1693); сын наставника Людовика XIV маршала Вильруа; воспитывавшийся вместе с королем, сумел навсегда остаться ловким придворным; как военачальник таланта не проявил; в 1685 г., после смерти своего отца, стал губернатором Лионне; в 1717–1722 гг. занимал должность наставника при юном короле Людовике XV.

Катина, Никола, де (1637–1712) — один из талантливейших полководцев Людовика XIV, маршал Франции (1693); участник войн кон. XVII-нач. XVIII в.; в 1690–1696 гг командовал армией, сражавшейся в Италии во время войны с Аугсбургской лигой, и одержал ряд побед над герцогом Савойским; отличался бескорыстием и пользовался любовью солдат; оставил обширную переписку и мемуары.

Виллар, Клод Луи Эктор, герцог де (1653–1734) — французский полководец и дипломат, маршал Франции (1702); участник войн Людовика XIV и Людовика XV; оставил заметный след в истории военного искусства.

Принц Евгений Савойский (1663–1736) — один из известнейших австрийских полководцев XVII–XVIII вв.; отличался смелостью, решительностью, хладнокровием, тонким пониманием обстановки, в которой ему приходилось действовать, и особенностей противников, с которыми ему приходилось сражаться.

Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

Мариво, Пьер Карле де Шамблен де (1688–1763) — французский драматург и писатель; член Французской академии (1743).

Регент — Филипп II Орлеанский (1674–1723), сын Филиппа I Орлеанского, брата Людовика XIV, и Елизаветы Шарлотты Пфальцской; первоначально носил титул герцога Шартрского; регент Франции в 1715–1723 гг., в годы малолетства Людовика XV; добился утверждения своей власти (вопреки завещанию Людовика XIV) с помощью Парламента, которому он вернул ряд прав, отнятых покойным королем Шов 1718 г. от сделанных уступок сам же и отказался); сначала привлек к управлению государством феодальную знать, упразднив должность государственных секретарей (министров), представителей "дворянства мантии", и заменив их советами, в которых преобладала придворная аристократия, но в 1718 г. вернулся к прежнему варианту: безуспешными оказались его попытки реформирования налоговой и финансовой системы страны (деятельность Д.Лоу); во внешней политике ориентировался на союз с Англией.

Герцог Менский — Луи Огюст де Бурбон, герцог дю Мен (1670–1736), сын Людовика XIV и госпожи де Монтеспан, узаконенный отцом.

Герцогиня Менская — Анна Луиза Бенедикта де Бурбон-Конде, герцогиня дю Мен (1676–1753), внучка Великого Конде и супруга (с 1692 г.) герцога дю Мена.

… В течение десяти — двенадцати лет она была официальной любовницей Виктора Амедея. — Виктор Амедей II (1666–1732) — герцог Савойский в 1675–1730 гг., король Сицилии (1713–1718), затем Сардинии (1720–1730); сын герцога Карла Эммануила II; с 1684 г. был женат на племяннице Людовика XIV Анне Марии Орлеанской; участвовал в войне за Испанское наследство сначала на стороне Франции, потом на стороне ее противников; по Утрехтскому миру (1714) значительно расширил свои владения; в 1730 г., после вступления в морганатический брак, отрекся от власти в пользу своего сына Карла Эммануила III, но уже в следующем году попытался вернуть себе власть, после чего был арестован по приказу сына и препровожден в Риволи, а затем в Монкальери, где и умер.

… После своего бегства из Пьемонта, сохранив старые знакомства в Турине, графиня сумела завязать новые связи с Испанией. — Пьемонт — историческая область на северо-западе Италии; с XIII в. — княжество, ныне — область в Италии. В 1360–1363 гг. Пьемонтом завладели графы Савойские, государи образовавшегося в XI в. в Западных Альпах графства (с 1416 г. — герцогства) в составе Священной Римской империи. Этнически жители собственно Савойи (савояры) представляют собой этнографическую группу французов, и в культурном отношении Савойя всегда тяготела к Франции; столицей графства Савойя (позднее — герцогства) с кон. XIII в. был город Шамбери. В 1563 г. герцог Эммануил Филиберт перенес свою столицу в главный город Пьемонта — Турин, и с той поры центр объединенного государства перемещается в Италию, а итальянская культура постепенно становится в нем господствующей. В 1720 г. Савойская династия приобрела остров Сардинию и вместе с ней — королевский титул; новое объединенное государство начало именоваться — хотя и неофициально — Пьемонтским королевством. В 1792 г. французские войска заняли Савойю и присоединили се к Франции (для этого был проведен референдум); в 1815 г.

Савойя была возвращена Пьемонту, но в 1860 г. окончательно отошла к Франции; ее территория охватывает соврем, департаменты Савойя и Верхняя Савойя. Пьемонт же в XIX в. стал ядром объединенной Италии: в 1861 г. принцы Пьемонтские из Савойской династии взошли на престол новообразованного Итальянского королевства и занимали его вплоть до референдума 1946 г., провозгласившего в Италии республику.

Турин — город в Северной Италии (ныне — центр области Пьемонт); в средние века столица нескольких феодальных владений, резиденция герцогов Савойских; в 1720–1860 гг. столица Сардинского королевства.

… я решил перелистать Сен-Симона. — Сен-Симон, Луи де Рувруа. герцог де (1675–1755) — представитель старинной аристократической французской фамилии, автор знаменитых "Мемуаров", где он в подробностях, очень скрупулезно и талантливо описал жизнь при дворе короля Людовика XIV и время правления регента Филиппа Орлеанского, дал полную картину нравов, создал галерею живописных портретов основных исторических персонажей той эпохи; впервые эти мемуары (в неполном виде) были опубликованы в 1829–1830 гг.; первое их научное издание (в 20 томах) вышло в 1856 г.; содержащиеся в них сведения широко использованы в данном романе.

… в своих мемуарах он посвятил целый параграф, почти главу, графине ди Верруа. — Этот параграф содержится в главе XXV тома II "Мемуаров" Сен-Симона.

… она дочь герцога де Люина от его второй жены, которая одновременно приходилась ему теткой, поскольку была сводной сестрой его матери, знаменитой герцогини де Шеврёз. — Герцог де Люин — Луи Шарль д’Альбер, герцог де Люин и де Шеврёз (1620–1690), сын герцога де Люина, фаворита короля Людовика XIII, и Мари Эмедс Роган-Монбазон, ставшей позднее герцогиней де Шеврёз; вторым браком (с 1661 г.) был женат на ее сводной сестре Анне де Роган-Гемене (1644–1684) — дочери Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона (1567–1654), и его второй жены (с 1628 г.) Марии Бретонской (1610–1657); первым браком (с 1641 г.) был женат на Луизе Марии Сегье, маркизе д’О (1624–1651), а третьим (с 1685 г.) — на Маргарите д’Алигре (1641–1722).

Шеврёз, Мари Эме де Роган-Монбазон, герцогиня де (1600–1679) — дочь Эркюля де Рогана и его первой жены (с 1594 г.) Мадлен де Ленонкур (1576–1602); с 1617 г. супруга герцога де Люина; в 1621 г. овдовела; с 1622 г. состояла в браке с Клодом Лотарингским, герцогом де Шеврёзом; вся ее жизнь была соткана из любовных интриг и политических козней; она состояла участницей многих заговоров против кардинала Ришелье, а позднее — против кардинала Мазарини.

… Большое число детей от этого второго брака вынуждало герцога де Люина, человека небогатого, пристраивать своих дочерей всеми возможными способами. — От второго брака у герцога де Люина было два сына и пять дочерей:

Луи Жозеф (1672–1758), граф фон Вертинген и Хохенрейхен, имперский фельдмаршал;

Шарль (1674–1734), шевалье де Люин;

Мария Анна (1663–1679), с 1678 г. супруга Шарля III Рогана-Геме-не (1655–1727);

Шарлотта Виктория (1667–1701), с 1682 г. супруга Александра де Энена, герцога де Бурнонвиля (1662–1705);

Катрин Анжелика (1668–1746), с 1694 г. супруга Шарля Антуана Гуффье, маркиза д’Эйи (1672–1706);

Жанна Женевьева (18.01.1670-18.11.1736), с 23.08.1683 супруга Джузеппе Игнацио Скалья, графа ди Верруа, — героиня настоящего романа;

Жанна Тереза (1675–1756), с 1698 г. супруга Луи де Кастельно де Клермон-Лодева (7-1705).

Еще двое детей у него было от первого брака.

…Ее свекровь состояла придворной дамой герцогини Савойской… — Вдовствующая графиня ди Верруа — Клаудия де Сен-Мишель д’Авюлий, баронесса д’Эрманс, графиня д’Озазио (1636–1706). Герцогиня Савойская — Анна Мария Орлеанская (1669–1728), дочь Филиппа I Орлеанского и Генриетты Английской, с 1684 г. супруга Виктора Амедея II, герцога Савойского.

9… Граф ди Верруа был очень молод, красив, прекрасно сложен, богат,

умен и чрезвычайно учтив. — Верруа, Джузеппе Марио Игнацио Аугусто Манфредо Джироламо, пятый графди (1667–1704) — знатный пьемонтский дворянин, с 1683 г. супруг Жанны де Люин; генерал на французской службе; погиб во время войны за Испанское наследство, в битве при Гохштедте (см. примем, к с. 312).

… заявила, что ей необходимо отправиться на воды в Бурбон … — Бурбон — имеется в виду Бурбон д’Аршамбо, городок в центральной части Франции, в соврем, департаменте Апье, прежняя столица исторической провинции Бурбонне; славится своими термальными источниками.

… ее сопровождал дядя мужа, аббат ди Верруа, которого называли также аббат делла Скалья по их родовому имени. — Здесь имеется в виду Филиберто Скалья ди Верруа, аббат и савойский дипломат, средний сын Аугусто Манфредо Скалья, графа ди Верруа (1587—

1637), и племянник знаменитого савойского дипломата и министра аббата Алессандро Чезаре Скалья (1592–1641); дядя супруга Жанны де Люин.

11… упросила шевалье де Люина, своего брата, с отличием служившего во флоте, приехать повидаться с ней. — Имеется в виду Шарль, шевалье де Люин (1674–1734), младший брат графини ди Верруа.

… герцог Савойский… отправился в путешествие в Шамбери … — Шамбери — город в Савойе, ее древняя столица; ныне — административный центр французского департамента Савойя.

… Герцог, оскорбленный до крайности, именно так изложил случившееся Вернону, своему послу во Франции. — Биографических сведений о Верноне, савойском после во Франции, найти не удалось. Сен-Симон упоминает о нем также в главе XIII тома XIV своих "Мемуаров", рассказывая о событиях 1704 г.

… Господин и г-жа де Шеврёз сначала никак не хотели видеть ее … — Имеются в виду герцог Шарль Оноре д’Апьбер, герцог де Шеврёз (1646–1712) — старший сын Луи Шарля д Альбера, герцога де Л юина, и сводный брат графини ди Верруа, и его супруга (с 1667 г.) Жанна Мария Кольбер (1650–1732) — дочь министра Жана Батиста Кольбера.

… В Турине она оставила весьма привлекательного сына и дочь, которых герцог Савойский, следуя в этом отношении примеру короля, признал. — У графини ди Верруа было двое детей от герцога Савойского (он узаконил их в 1701 г.):

Мария Виттория Франческа (1690–1766);

Витторио Франческо Филиппо, маркиз Сузский (1694–1762).

Здесь подразумевается пример Людовика XIV, который узаконил почти всех детей своих официальных любовниц:

Луиза Лавальер родила от него семерых детей, из них двое выжили и были узаконены отцом: мадемуазель де Блуа (1667–1739) и граф де Вермандуа (1667–1683);

госпожа де Монтеспан родила от него восемь детей: двое умерли в младенчестве, а остальные — герцог де Мен (1670–1736), граф де Вексен (1672–1683), мадемуазель де Нант (1673–1743), мадемуазель де Тур (1674–1681), мадемуазель де Блуа (1677–1749) и граф Тулузский (1.678— 1737) — тоже были узаконены отцом.

… Дочь вышла замуж за влюбившегося в нее князя де Кариньяна. — Витторио Амедео Савойский, князь ди Кариньяно (1690–1741) — сын Эмануеле Филиберто Амедео Савойского, князя ди Кариньяно (1628–1709), двоюродного дяди Виктора Амедея II, и Анджелики Катерины д’Эсте (1656–1722): супруг Марии Виттории с 1714 г.

… Он был единственный сын знаменитого немого, старшего брата графа Суасонского, отца последнего графа Суасонского и принца Евгения. — Отец Витторио Амедео Савойского, Эмануеле Филиберто Амедео Савойский, князь ди Кариньяно, который был глухонемым от рождения, приходился старшим братом князю Эжену Морису Савойскому, графу Суасонскому (1633–1673), супругу Олимпии Манчини, в числе детей которых были Луи Тома де Савуа-Суасон, граф Суасонский (1657–1702), последний, кто носил этот титул, и принц Евгений де Савуа-Суасон, выдающийся полководец. Отметим, что у Витторио Амедео Савойского был младший брат, правда рано умерший: князь Томмазо Филиппо (1696–1715).

12… Герцог Савойский весьма пылко любил свою незаконнорожденную дочь и обходился с нею так же, как король обходился с герцогиней Орлеанской. — Имеется в виду Людовик XIV, выдавший за Виктора Амедея 11 свою племянницу Анну Марию Орлеанскую (см. примеч. к с. 8).

… После кончины короля супруги прибыли в Париж, чтобы пополнить двор г-жи ди Верруа и нещадно грабить Францию. — Имеется в виду кончина Людовика XIV, наступившая в 1715 г.

13… если им с грехом пополам удастся взобраться на Парнас — ваш добрый поступок может принести вам выгоду. — Парнас — горный массив в Греции к северу от Коринфского залива: в греческой мифологии — местопребывание Аполлона и муз, в переносном смысле — обитель искусств.

… просидели перед прекрасными каминными подставками времен

Франциска / … — Франциск I (1494–1547) — король Франции с 1515 г., сын Карла Ангулемского и Луизы Савойской, зять короля Людовика XII, видный представитель абсолютизма XVI в.; сыграл заметную роль в развитии французской культуры Возрождения.

14… те, кому не довелось быть тому свидетелями, могут составить о ней представление, прочитав некоторые прекрасные сцены из "Нанины" или "Блудного сына". — "Нанина, или Побежденный предрассудок" ("Namne ou le Prejuge vaincu") — трехактная стихотворная комедия Вольтера, поставленная впервые 16 июня 1749 г., то есть через тринадцать лет после смерти графини ди Верруа, которая, следовательно, ничего о ней знать не могла. Заглавный персонаж этой слезной комедии Нанина — юная, прекрасная и добродетельная крестьянка, в которую влюбляется граф Олбан и, поправ предрассудки против неравных браков, в конце концов женится на ней. "Блудный сын" ("L’Enfant prodigue") — пятиактная комедия Вольтера, поставленная впервые в 1736 г.

… он прочел мне отрывок из брошюрки некоего Мелона, секретаря регента; эта брошюрка носит название "Политический опыт о торговле", и в ней содержится похвала в мой адрес… — Мелон, Жан Франсуа (?—1738) — французский экономист; состоял на службе у кардинала Дюбуа, затем стал секретарем Ло, а в 1720 г., после краха его системы, — секретарем регента, в доме которого он жил до смерти этого принца.

"Политический опыт о торговле" ("Essai politique sur le commerce") — основное сочинение Мелона, вышедшее в свет в 1734 г. и принесшее автору большую известность.

5… во время войны, которую герцог Савойский в союзе с им перцам и вел против Франции. — Во время войны за Испанское наследство театр военных действий в Савойе и Северной Италии рассматривался обеими воюющими сторонами как база и путь вторжения в Австрию или Францию. Первые годы войны борьба за эту территорию не дала решительных результатов, несмотря на переход в 1703 г. Виктора Амедея Савойского на сторону противников Людовика XIV. Лишь в 1706 г. французы были вытеснены из Северной Италии, но попытки австрийцев вторгнуться в Южную Францию в 1707 г. были отбиты, после чего активные действия на этом театре прекратились.

… Войска Людовика XIV заняли Пьемонт, и г-н де Лафейад осадил Турин. — Лафейад, Луи д’Обюссон, граф де (1673–1725) — французский военачальник и блестящий царедворец, сын маршала Франции герцога Франсуа де Лафейада; пэр Франции (1716) и маршал Франции (1724); начал службу полковником кавалерии в 1689 г., в 1704 г. стал генерал-лейтенантом; в 1706 г., в период войны за Испанское наследство, принял участие в походе в Италию и в осаде Турина; умер бездетным, и с его смертью угас род Лафейадов.

Осада Турина французами началась 26 мая 1706 г. и велась двумя армиями, одной из которых, численностью в 27 тысяч человек, командовал Лафейад, а второй, в составе 18 тысяч человек, — герцог Орлеанский. Осада продолжалась до 7 сентября, когда на помощь защитникам города, потерявшим к этому времени около 5 тысяч человек, пришел Евгений Савойский с армией в 36 тысяч человек и наголову разбил французов, во многом вследствие неумелого командования Лафейада.

… Его королевское высочество герцог Орлеанский был одним из командующих армией. — Имеется в виду Филипп II Орлеанский, будущий регент (см. примем, к с. 8), не раз проявлявший себя как храбрый и удачливый полководец. В 1706 г. король доверил ему командование одной из двух армией, осаждавших Турин.

… Король оказывал им все эти милости, желая угодить герцогине Бургундской и не нанося при этом ущерба успеху своего оружия и своим политическим интересам. — Герцогиня Бургундская — Мария Аделаида Савойская (1685–1712), дочь Виктора Амедея II и Анны Марии Орлеанской, племянницы Людовика XIV, с 1696 г. супруга герцога Бургундского (1682–1712), внука Людовика XIV.

… Что же касается моей матери, жены и детей, то в тот день, когда мне будет угодно удалить их, они уедут из города … — Мать Виктора Амедея — Мария Жанна Савуа-Немурская (1644–1724), вдова герцога Карла Эммануила II (1634–1675; правил с 1638 г.).

У Виктора Амедея было восемь детей от Анны Марии Орлеанской, из них четверо умерли в младенчестве, старшая дочь Мария Аделаида (1685–1712) с 1696 г. была замужем за герцогом Бургундским, вторая дочь, Мария Луиза Габриелла (1688–1714), с 1701 г. была замужем за испанским королем Филиппом V, так что в 1706 г., во время осады Турина, рядом с герцогом Савойским находились только два его сына: первенец Витторио Амедео Филиппо (1699–1715). принц Пьемонтский, и Карло Эмануеле (1701–1773), граф д’Аоста, будущий король Карл Эммануил III.

… возблагодарим Бога за снятие осады с Барселоны… — Барселона — старинный город на Средиземноморском побережье Северо-Восточной Испании, в древности и в средние века входивший в разное время в состав многих государств Пиренейского полуострова; с кон. IX в. столица самостоятельного графства Барселонского, очень сильно расширившегося в XI в. за счет территории соврем. Южной Франции; в 1137 г. в результате династического брака вошел в состав королевства Арагон, а затем — единого Испанского королевства; в средние века и в новое время — один из крупнейших портовых, торговых и промышленных городов в Испании; в настоящее время — столица автономной Каталонии.

В 1706 г., в ходе войны за Испанское наследство, Барселону, которая с 9 октября 1705 г. находилась в руках австрийского претендента, осаждал французский отряд, поддерживаемый военным флотом из тридцати линейных кораблей и многочисленных транспортных судов; осада началась 5 апреля и вначале развивалась успешно, но 10 мая к городу подошел сильный англо-голландский флот, и французам пришлось снять осаду.

…До того, как ему стали приписывать связь с собственными дочерьми, принцессу считали его любовницей … — У регента Филиппа Орлеанского в браке с Франсуазой Марией Бурбонской было шесть дочерей: Мария Луиза Элизабет (1695–1719), с 1710 г. супруга герцога Шарля Беррийского; Мария Луиза Аделаида (1698–1743), аббатиса Шельская; Шарлотта Аглая (1700–1761), с 1720 г. супруга герцога Моденского Франческо III; Луиза Элизабет (1709–1742), с 1722 г. супруга наследника испанского престола Людовика; Филиппа Элизабет (1714–1734); Луиза Диана (1716–1736), с 1732 г. супруга Луи Франсуа Бурбона, принца де Конти.

Филиппа Орлеанского настойчиво обвиняли в кровосмесительной связи с двумя старшими дочерьми, которые отличались крайней распущенностью.

… из всех потомков Генриха IV он больше всех был похож на него, даже внешне. — Генрих IV Бурбон (1553–1610) — король французский (он же Генрих III, король Наваррский); сын Антуана де Бурбона, герцога Вандомского, первого принца крови, и Жанны III д’Альбре, королевы Наваррской; глава протестантской партии во Франции (официально — с 1569 г., реально — со второй пол. 1570-х гг.); с 1589 г. — король Франции (не признанный большей частью подданных); утвердился на престоле после ряда лет упорной борьбы: военных действий, политических и дипломатических усилий (в т. ч. перехода в католичество в 1593 г.); в 1598 г. заключил выгодный для страны мир с Испанией и издал Нантский эдикт, обеспечивший французским протестантам свободу совести и давший им ряд политических гарантий; после расторжения в 1599 г. его брака с бездетной Маргаритой Валуа женился на Марии Медичи, племяннице великого герцога Тосканского, и имел от нее шесть детей: Людовика XIII, Елизавету (ставшую женой Филиппа IV, короля Испании), Кристину (вышедшую замуж за Виктора Амедея I, герцога Савойского), Никола, герцога Орлеанского (умершего в 1611 г.), Гастона, герцога Анжуйского (затем Орлеанского), и Генриетту (будущую супругу Карла I Английского); в 1610 г. накануне возобновления военного конфликта с Габсбургами был убит католическим фанатиком Равальяком. Один из самых знаменитых королей Франции, он добился прекращения почти сорокалетней кровавой гражданской войны, обеспечил экономическое и политической возрождение страны, укрепил королевскую власть и повысил международный престиж своего государства; во многих аспектах своей внутри-и внешнеполитической деятельности явился непосредственным предшественником кардинала Ришелье.

… Он велел испросить у своего зятя пропуск, с тем чтобы провести денек у принцессы Марии Анны … — Герцог Филипп Орлеанский был сводный брат Анны Марии Орлеанской, супруги герцога Савойского.

17… сплетничая о г-же ди Сан Себастьяно, любовнице короля … — Анна

Карлотта Тереза Каналис ди Кумиана, графиня ди Сан Себастьяно (1680–1769) — многолетняя любовница, а затем (с 1730 г.) морганатическая супруга Виктора Амедея II; дочь графа Франческо Маурицио Каналиса ди Кумиана, с 1703 г. супруга Франческо Игнацио Новарина графа ди Сан Себастьяно (7-1724).

21… Джузеппа обвенчалась с неким Паоло Мариани. — Паоло Мариа нн — скорее всего, вымышленный персонаж.

… поступив на службу к князю де Кариньяну, он приехал с ним в Париж и долгое время жил во дворце Суасон. — Дворец Суасон, расположенный в центре Парижа, на улице Кокильер, называвшийся прежде дворцом Королевы, был куплен в 1606 г. Шарлем де Бурбон-Конде, графом Суасонским, и перестроен им; в 1644 г. дворец унаследовал зять графа, Тома Савойский, кня зь дс Кариньян, генерал — лейтенант на французской службе; последним его собственником из семьи Кариньян был до самой своей смерти (1741) Виктор Амедей де Кариньян. Однако, обремененный долгами, князь превратил в 1709 г. свой дворец в роскошный игорный дом, где играли на сумасшедшие деньги в бириби и фараон; в 1719 г. он продал примыкавшие ко дворцу сады, конюшни, каретные сараи и старинную часовню, на территории которых новый владелец собирался возвести театральный зал; однако в 1720 г. эта сделка была расторгнута и князь дс Кариньян построил в своих садах огромное количество (137!) лавочек для торговцев ценными бумагами Вссобшего банка Д.Ло.

… князь получил привилегию предоставлять помещения для продажи акции банка Ло. — Ло, Джон (1671–1729) — шотландский финансист и предприниматель; в двадцатилетием возрасте перебрался в Лондон, но был вынужден бежать оттуда за границу из-за совершенного им на дуэли убийства; в Голландии проявил интерес к деятельности Амстердамского банка и увлекся идеей создать банк нового типа, принципы организации которого он изложил в своем сочинении "Деньги и торговля, рассмотренные в связи с предложением об обеспечении нации деньгами" (1705); разработав собственную кредитно-финансовую систему, он начал осуществлять ее во Франции, где в 1716 г. им был открыт частный акционерный Всеобщий банк, тесно связанный с государством и в 1719 г. превратившийся в государственный Королевский банк; одновременно в 1717 г. он организовал открытое акционерной общество — Миссисипскую (или Луизианскую) компанию; в 1720 г. был назначен генеральным контролером финансов Франции, однако уже к концу этого года выпущенные Королевским банком банкноты обесценились, система Л о потерпела крах, а сам финансист, на которого была возложена ответственность за банкротство Луизианской компании, бежал из Парижа в Венецию, где и закончил жизнь в бедности.

22… Затем он вошел в число приближенных кардинала Дюбуа: выполнял его прихоти, а порой был соучастником его распутных развлечений. — Дюбуа, Гийом (1656–1723) — кардинал и французский политический деятель; сын аптекаря, аббат, ставший наставником юного Филиппа II Орлеанского, он был призван своим учеником к власти, когда тот стал регентом; продажный, распутный, беспринципный, лицемерный интриган оказался чрезвычайно ловким дипломатом; в 1717 г. он заключил союз Франции с Англией и Голландией, направленный против Испании, затем стал министром иностранных дел, а в 1722 г. — первым министром; кардинальскую шапку получил в 1721 г.

… Дюбуа … направил к ней пройдоху Лафара. — Вероятно, имеется в виду Лафар, Филипп Шарль, маркиз де (1687–1752) — французский военачальник, приближенный регента Филиппа Орлеанского, маршал Франции (1646).

23… Запоры Бастилии не устоят против меня … — Бастилия — крепость, построенная в 1370–1382 гг. у Сент-Антуанских ворот Парижа для зашиты города и ставшая позднее государственной тюрьмой; взята восставшим народом 14 июля 1789 г., в начале Великой французской революции, и затем разрушена.

… похитили как-то вечером, когда она выходила из дома г-жи де Танеев. — Тансен, Клодина Александрина Герен дс (1685–1749) — французская писательница, хозяйка знаменитого парижского салона; прославилась своими любовными похождениями и потитичсскими интригами; имела множество любовников (в том числе регента, аббата Дюбуа, Д.Лоу) и от одного из них, шевалье Детуша, родила ребенка, подброшенного ею на церковную паперть, — будущего Жана д’Аламбера (1717–1783), выдающегося философа, писателя и математика; автор пяти романов, среди которых — "Записки графа де Комменжа" (1735), считавшиеся современниками истинным шедевром.

24… Но разве в Академии не заседают люди, написавшие лишь одну строку … — Имеется в виду Французская академия — объединение виднейших деятелей культуры, науки и политики страны; основана кардиналом Ришелье в 1635 г. Выборы в состав Академии производят сами се члены из соискателей, которые по собственной инициативе выставляют свои кандидатуры.

… Как писала госпожа де Куланж, госпожа де Севинье? — Куланж, Мари Анжелика, маркиза де (1641–1723) — фаворитка г-жи де Ментенон, супруга Филиппа Эмманюеля маркиза де Куланжа; славилась своим умом и обаянием; сохранилось около пятидесяти се писем, не уступающих по своим достоинствам письмам госпожи дс Севинье.

Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626–1696) — автор знаменитых "Писем" (опубликованы в 1726 г.), которые на протяжении двадцати лет она регулярно посылала своей дочери, графине де Гриньян, сообщая в них новости о жизни Парижа и королевского двора, о последних литературных, театральных и других событиях; служат образцом эпистолярного жанра и содержат интересные исторические и литературные свидетельства.

25… четыре строки, при помощи которых г-н де Вольтер, подобно парфянину, вонзил, убегая, стрелу честолюбия в мое сердце … — Парфяне — народ, обитавший в древности в Западной Азии на территории соврем. Ирака и Ирана. По отзывам современников, парфяне отличались свободолюбием и воинственностью, но вместе с тем и коварством; любимым способом боевых действий у них было притворное отступление, а затем нанесение удара по потерявшему бдительность противнику; славились также как отличные лучники. Выражение "парфянская стрела" означает во французском языке язвительный выпад, сделанный под конец разговора.

… представляют собой всего лишь катрен, сочиненный мной за неделю до того разговора в качестве эпитафии для моей могилы … — Катрен — четверостишие или законченная по смыслу строфа из четырех строк.

…Я родилась 18 сентября 1670 года, того самого года, когда г-н де Боссюэ … издал свой великий возглас: "Мадам умирает, Мадам умерла!" … — Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — французский писатель и церковный деятель, епископ Кондома (1669), епископ

Mo (1681); автор сочинений на исторические и политические темы; известный проповедник, прославившийся своими надгробными речами; в 1670 г. стал наставником дофина.

"Мадам умирает, Мадам умерла!" — слова из речи Боссюэ над гробом принцессы Генриетты Анны Английской. В этой речи оратор, акцентировавший внимание на скоротечности болезни, которая унесла принцессу в могилу, намекал на ее отравление. Приведенный Дюма возглас Боссюэ вошел во французский язык в качестве крылатого выражения, указывающего на быстроту свершения какого-либо события.

Генриетта Анна Английская (1644–1670) — сестра английского короля Карла II, первая жена брата Людовика XIV герцога Филиппа I Орлеанского; в 1670 г. была посредницей в заключении в Дувре тайного договора между Людовиком XIV и Карлом II против Голландии; умерла вскоре после возвращения во Францию; как предполагали современники, она была отравлена из-за ревности мужа. Мадам — титул матери, супруги, а также незамужних (так!) дочерей, сестер и теток французского монарха.

26… Мой отец — сын герцога де Люина, любимца Людовика XIII и одного из участников ужасной трагедии, связанной с Кон чин и, и Мари де Роган, которая более известна под именем герцогини де Шеврёз, полученным ею от ее второго мужа, нежели как герцогиня де Люин или госпожа коннетабльша, — по первому мужу. — Люин, Шарль, маркизд’Альбер, герцог де (1578–1621) — министр и фаворит Людовика XIII; крестник Генриха IV, ставший его пажом, он затем поступил на службу к юному Людовику XIII и завоевал его доверие своими талантами сокольничего и умением дрессировать собак; последовательно становится государственным советником (1615), великим сокольничим (1616) и настраивает своего повелителя против королевы-матери и ее всесильного фаворита Кончини; после убийства Кончини (1617) получает все его должности и маркизат Анкр. который переименовывает в маркизат Альбер; в том же году женится на Мари Эме де Роган-Монбазон (см. примеч. к с. 8); в 1619 г. получает в собственность удел Майе в Турене и дает ему имя Люин, становясь герцогом де Люином и пэром Франции; в начале 1621 г. получает звание коннетабля; будучи лично предан королю, он, однако, не проявил себя как значительный государственный деятель. Коннетабль — во Франции и в ряде других государств Западной Европы средневековья и начала нового времени высший военачальник, подчинявшийся только королю; в определенных случаях, например во время военных действий, даже король не мог отменить приказы коннетабля, он мог лишь сместить его. Эта должность, первоначально означавшая начальника королевской конюшни, в XII в. превратилась в высший военный пост; в XIV в. коннетабль приобрел вышеназванные права; в 1627 г. эта должность во Франции была упразднена.

Людовик XIII Справедливый (1601–1643) — король Франции с 1610 г., старший сын Генриха IV и Марии Медичи.

Кончини, Кончино, граф делла Пенна (1675–1617) — итальянский авантюрист, фаворит королевы Марии Медичи, маркиз д’Анкр, губернатор Нормандии, маршал Франции (1614), фактический правитель страны; был убит в Лувре капитаном гвардейцев Витри и тремя его сообщниками, которых поощрял к этому Шарль д’Альбе р.

… У моего отца не было братьев, только единоутробная сестра, мадемуазель де Шеврёз, прославившаяся во времена Фронды своими любовными отношениями с коадъютором, который позднее стал знаменитым и беспокойным кардиналом де Рецем. — Шеврёз, Шарлотта Мари Лотарингская, мадемуазель де (1627–1652) — дочь Клода Лотарингского, герцога де Шеврёза, и Мари де Роган-Монбазон; любовница Реца; помимо нее, у этой супружеской четы были еще две дочери: Анна Мария (1624–1652) и Анриетта (1631–1694) — обе они стали монахинями.

Фронда (фр. fronde — "праща") — общественное движение за ограничение королевской власти во Франции в 1648–1653 гг., перешедшее в гражданскую войну и сопровождавшееся восстаниями крестьян и городской бедноты. В 1648–1649 гг. в Париже разыгрались события т. н. "Парламентской фронды" — возглавленного Парламентом восстания парижской буржуазии, которая требовала проведения некоторых финансовых и административных реформ, и поддержанного народными массами столицы. В 1650–1653 гг. за ним последовала "Фронда принцев" — восстание вельмож, преследовавших в основном свои собственные интересы. Правительство подавило обе Фронды частично силой оружия, частично вступив в переговоры с их вождями.

Рец, Жан Франсуа Поль де Гонди де (1613–1679) — французский политический и церковный деятель; с юности мечтал о военной карьере, но семьей был предназначен церкви; с 1643 г. — коадъютор (помощник в епископском сане) архиепископа Парижского; был весьма популярен среди парижского простонародья, пытался играть решающую роль во время Фронды и фактически возглавил мятеж горожан против Мазарини (1648); примирился с двором в 1649 г., получив сан кардинала; способствовал расколу в среде фрондеров, настраивая горожан против знати, но, когда опасность для двора исчезла, был обвинен в измене и арестован; в 1654 г. бежал за границу — сначала в Испанию, а затем в Италию; в 1662 г. получил прощение, вернулся во Францию и, отказавшись от церковной карьеры, стал настоятелем аббатства Сен-Дени; в 1675 г. удалился в монастырь Сен-Мийель; оставил знаменитые "Мемуары" (1671–1675) — одну из вершин французской прозы XVII в.

…вся нежность моей бабушки… излилась на моего отца, которому она передала доставшееся ей от второго мужа герцогство Шеврёз… — Вторым мужем Мари де Роган-Монбазон был Клод Лотарингский, герцог де Шеврёз (1578–1657), великий камергер и великий сокольничий Франции; Мари де Роган отдала герцогство Шеврёз своему сыну в дар в 1663 г.

… мы не очень кичимся нашим происхождением, ибо прекрасно знаем, что возвышение семьи д уАльбер началось с благосклонности Людовика XIII, завоеванной мастерством моего деда в дрессировке сорокопутов, с помощью которых молодой король охотился на маленьких птичек в садах Лувра. — Отцом коннетабля Люина был Оноре д’Альбер, сеньор де Люин, происходивший из безвестного дворянского рода.

Сорокопут — небольшая хищная птица отряда воробьиных, питающаяся насекомыми, небольшими птицами и мелкими животными. Лувр — дворец в Париже на правом берегу Сены; построенный в кон. XII в. как крепость, со второй пол. XIV в. время от времени служил резиденцией французских королей (постоянно — местом хранения казны и архивов), но окончательно стал ею лишь в правление Франциска I, когда в 1546 г. старая крепость была снесена и на ее месте воздвигнут новый дворец; строительство продолжалось при преемниках Франциска I, было прервано во время Религиозных войн, возобновлено при Генрихе IV; в 1682 г., после переезда королевского двора в Версаль, Лувр фактически забросили, а в 1750 г. вознамерились вообще снести; новое строительство дворца, объяазенного в 1793 г. музеем, предпринял Наполеон I, а завершил лишь Наполеон III в 1853 г. Впрочем, реконструкция и перестройка Лувра продолжаются и сейчас.

Во времена юности Людовика XIII к северному фасаду Лувра примыкал большой сад.

… бабушка женила моего будущего отца на своей единокровной сестре, дочери ее отца, герцога де Монбазона, и той самой герцогини де Монбазон, которая прославилась своими бесконечными ссорами с г-жой де Лонгвиль и загадочная и кровавая смерть которой послужила причиной того, что г-н де Ранее из простого аббата, не гнушавшегося суетных радостей, столь несовместимых с его духовным званием, превратился вмонаха-трапписта. — Монбазон, Эркюльде Роган, герцог де (1568–1654) — великий ловчий, губернатор Парижа и Иль-де-Франса.

Герцогиня де Монбазон — Мария Бретонская (1612–1657), старшая дочь графа де Вертю, в 1628 г. ставшая второй женой Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона; мачеха герцогини де Шеврёз; была известна множеством любовных связей (в том числе с герцогом де Шеврёзом и герцогом де Бофором).

Лонгвиль, Анна Женевьева де Бурбон-Конде, герцогиня де (1619—

1679) — дочь Шарлотты де Монморанси, сестра Великого Конде; жена Генриха II Орлеанского, герцога де Лонгвиля; интимная подруга знаменитого Ларошфуко, хозяйка великосветского литературного салона; играла важную роль в эпоху Фронды.

Две эти дамы испытывали взаимную неприязнь, и их отношения особенно обострились, когда во время званого вечера у госпожи Монбазон на полу все гостиной были найдены два любовных письма, не оставлявших сомнения в близких отношениях их адресатов. Письма не были подписаны, но герцогиня связала их с именем герцогини де Лонгвиль, что вызвало открытую ссору между этими дамами. Ссора приобрела политическое значение, поскольку противницы принадлежали к знатнейшим и могущественным аристократическим кланам, которые невольно оказались в нее втянутыми. Герцогиня дс Лонгвиль, репутация которой была ранее не запятнана, удалилась в свое имение, а се мать, принцесса Кондс, потребовала от королевы, стоявшей на ее стороне, добиться извинения от обидчицы. После нескольких дней переговоров, в которых принял участие даже Мазарини, герцогиня Монбазон явилась к принцессе Конде и зачитала составленное кардиналом извинение, однако в такой форме, что примирение не состоялось. Через несколько дней Анна Австрийская удалила г-жу Монбазон от двора. Ранее, Арман Жан ле Бутийе де (1626–1700) — реформатор ордена траппистов; сын секретаря Марии Медичи и крестник кардинала Ришелье; в десятилетнем возрасте принял постриг и стал каноником собора Парижской Богоматери, аббатом и приором ряда монастырей, в тем числе и Ла-Траппа; вел при этом жизнь, полную удовольствий и развлечений; однако в 1657 г. на него так подействовала смерть герцогини де Монбазон, что он решил полностью посвятить себя Богу; отказавшись от всех своих бенефиций, за исключением аббатства Ла-Трапп, он занялся коренной его реорганизацией.

Трапписты — монашеский орден, созданный во французском аббатстве Ла-Трапп (отсюда его название) в 1122 г. и имевший очень строгий устав; однако начиная с XVI в. нравы ордена становились все более свободными и дошли до такой распущенности, что монахов-траплистов в обществе стали называть не иначе как "бандиты Ла-Траппа" и возникла потребность в его реформировании, которое и провел аббат Ранее.

Что касается "кровавой смерти" герцогини Монбазон, то бытовал исторический анекдот о том, как Ранее, не подозревавший о смерти госпожи Монбазон, после недолгого своего отсутствия явился к ней в дом и неожиданно для себя увидел ее в гробу, с отрезанной головой, якобы отделенной хирургами при вскрытии тела, и это произвело на несчастного аббата настолько неизгладимое впечатление, что он стал аскетом и чуть ли не увез эту голову с собой в монастырь. Сен-Симон, друживший с Ранее, развенчивает правдивость этой истории в своих "Мемуарах" (том И).

… мои бабушки, действуя подобно Сиду г-на Корнеля, то есть искусными ходами, положили начало славе женщин нашего рода на поприще любовных похождений и политических интриг . — Сид — заглавный герой трагикомедии П.Корнеля, прототипом которого стал Сид Кампеадор (Родриго Диас де Бивар; ок. 1040–1099), испанский воин, прославившийся в борьбе с маврами и впоследствии ставший героем испанской народной поэзии.

Корнель, Пьер (1606–1684) — крупнейший французский драматург, представитель классицизма, старший современник Ж.Расина; родился в Руане; учился в иезуитском коллеже, изучал право, стал адвокатом; дебютировал на сцене комедией "Мелита, или Подложные письма" (1629), поставленной с большим успехом в Париже; трагикомедия "Сид" (1636), написанная на тему конфликта любви и долга, принесла ему славу величайшего писателя своего времени; его длительная и плодотворная карьера драматурга — автора трагедий, комедий и трагикомедий — дважды прерывалась на несколько лет, а в 1674 г., после провала его пьесы "Сурена", он окончательно отошел от театра; кроме "Сида", среди самых известных его произведений — трагедии "Гораций", "Цинна, или Милосердие Августа", "Полиевкт", "Родогуна", "Никомед".

27… Детей воспитывали в строгости нравов, которая сегодня может показаться чрезвычайно смешной, но во времена правления г-жи де Ментенон неожиданно оказалась уместной. — Ментенон, Франсуаза д’Обинье, маркиза де (1635–1719) — внучка знаменитого поэта

Теодора Агриппы д’Обинье, вдова поэта Скаррона, воспитательница сыновей Людовика XIV от госпожи де Монтеспан, ставшая фавориткой короля и тайно обвенчавшаяся с ним в 1684 г.; в зрелом возрасте отличалась набожностью и благочестием, доходившими до ханжества, что в немалой степени определило атмосферу придворной жизни позднего периода царствования Людовика XIV.

… приставив к дофину строгих прелатов и ученых богословов . — И меется в виду единственный сын Людовика XIV, Луи (1661–1711), которого называли Великим дофином.

… аббат де Леон… загорелся идеей дополнить свою посольскую миссию переговорами о моем замужестве. — Сведений об этом родственнике герцогини Анны де Роган-Гемене найти не удалось. Заметим, что Леон — одно из родовых имен семьи Роганов.

29… дорогая Жанна, — воскликнула младшая сестра… — Напомним, что у будущей графини ди Верруа была младшая сестра Жанна Тереза и три старшие сестры: Мария Анна, Шарлотта Виктория и Катрин Анжелика.

30… Бедная кукла! Бедняжка Жаклин! Как она была хороша и как любима мною! Жаклин Баварская, да и только! — как в той красивой истории, которую мы читали. — Жаклин (Якоба) Баварская (1401–1436) — единственная дочь и наследница Вильгельма IV (1364–1417), герцога Баварского, графа Голландского, Зеландского и Геннегау, и Маргариты Бургундской, дочери герцога Бургундского Филиппа Смелого; в пятилетием возрасте была выдана замуж за Жана Туренского (1398–1416), второго сына французского короля Карла VI (совместное проживание юным супругам было разрешено лишь с 1415 г.); через год после смерти Жана Туренского вышла замуж за своего двоюродного брата Жана IV, герцога Брабантского (1403–1427), однако ее дядя по отцу, Жан Баварский, князь-архи-епископ Льежа, оспорил законность этого брака, объявив его кровосмесительным, и потребовал у германского императора Сигизмунда признать его права на наследство Вильгельма IV. В 1419 г. на стороне Жаклин выступил муж ее тетки, Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, но Жан Баварский удержал власть над Голландией и Зеландией после того как Жан Брабантский заложил земли своей супруги в обмен на значительную сумму; разгневанная поступком супруга, графиня отправилась в Англию, добилась там расторжения своего брака и вышла замуж в третий раз — теперь за герцога Хэмфри Глостера (1391–1447), сына английского короля Генриха IV; в 1424 г. она высадилась вместе с Глостером в Кале, ведя за собой шеститысячное войско, однако уже в следующем году Глостер вернулся в Англию, оставив жену наедине с врагами; Жаклин попала в плен, бежала из него, переодевшись в мужское платье, и три года после этого оспаривала власть над Нидерландами у своего кузена Филиппа Доброго, герцога Бургундского; однако в 1428 г., после того как ее брак с Глостером был признан папой недействительным, ей пришлось подписать договор с Филиппом Бургундским, по которому она передала ему управление тремя своими графствами как регенту и наследнику, сохраняя при этом титул графини, и поклялась не выходить снова замуж без его согласия; тем не менее в 1432 г. она тайно обвенчалась с наместником Голландии и Зеландии Франком ван Борселеном и, когда Филипп Бургундский заточил ее нового супруга в тюрьму, отреклась от своего титула графини, спасая жизнь мужа; спустя несколько лет, оставшись бездетной, она умерла от чахотки.

… как говорил управляющий Дампьера… — Дампьер — селение в соврем, департаменте Ивелин, в 30 км к юго-западу от Парижа, знаменитое своим замком, сооруженным в 1550 г. кардиналом Лотарингским; в 1664 г. замок был приобретен герцогом де Люином и в 1683–1690 гг. перестроен архитектором Ардуэном Мансаром; окружающие его прекрасные сады были разбиты Ленотром; в местной церкви находится родовая усыпальница Люинов.

31… старалась вытянуть шлейф как можно дальше и изобразить герцоги ню де Ришелье в тот момент, когда она представляет дам королеве … — Герцогиня де Ришелье — здесь имеется в виду Анна Пуссар дю Вижан (7—1684), с 1649 г. супруга Армана Жана II дю Плесси де Виньеро, второго герцога де Ришелье (1629–1715), командующего галерным флотом, племянника кардинала де Ришелье; фрейлина, а затем (с 1671 г.) статс-дама королевы; в первом браке она была женой Франсуа Александра д’Альбре, сеньора де Понса, барона де Миоссана. Отметим, что после ее смерти герцог де Ришелье был женат еще дважды: с 1684 г. — на Анне Маргарите д’Асинье (?-1698), а затем — на Маргарите Терезе Руйе, баронессе де Меле, вдовствующей маркизе де Ноай (7—1729).

… Фиолетовая одежда должна была бы успокоить меня … — Одеяния фиолетового цвета носят во время поста католические священники.

33 …Я сгорала от нетерпения, хотела покинуть его и рассказать обо всем так, как делал это шевалье де Гиз, когда ему сопутствовал успех у женщин … — Здесь могут подразумеваться сыновья Карла I Лотарингского, герцога де Гиза (1571–1640): Луи Лотарингский (1622—

1654), шевалье де Гиз, с 1647 г. герцог де Жуайёз, великий камергер Франции; Роже Лотарингский, шевалье де Гиз (1624–1653), мальтийский рыцарь.

Но это вполне может быть и Франсуа Александр Пари Лотарингский, шевалье де Гиз (1589–1614) — родной брат Карла I Лотарингского, мальтийский рыцарь, наместник короля в Провансе.

…На третий день состоялись приемы в Версале… — Версаль — дворцово-парковый ансамбль неподалеку от Парижа, архитектурный шедевр мирового значения; построен Людовиком XIV во второй пол. XVII в.; до Революции — резиденция французских королей.

34… интонация, с которой Филиппу Доброму сообщали о несчастьях подлинной принцессы, была не трагичнее моей. — Филипп Добрый (1396–1467) — герцог Бургундский с 1419 г., сын Жана Бесстрашного и Маргариты Баварской, двоюродный брат Жаклин Баварской; основатель одного из самых могущественных европейских государств XV в.; от отца унаследовал Бургундию, Франш-Конте, Фландрию и Артуа; в результате многочисленных военных кампаний против своих соседей завоевал Брабант, Голландию, Зеландию, Геннегау, Фрисландию, а купив герцогство Намюр, объединил под своей властью все Нидерланды; был прозван Добрым за свое покровительство искусствам.

35… Мы перебрались через Альпы по перевалу Мон-Сени. — Мон-Се-

ни — горный перевал, соединяющий Юго-Восточную Францию и Италию; проходит по глубокой впадине между Грайски. ми и Котскими Альпами, на высоте 2 090 м, вблизи горы Сени (3 123 м); надежная дорога по нему была проложена только в 1803–1810 гг., при Наполеоне I.

38… была придворной дамой герцогини Савойской, все еще остававшейся регентшей … — В год смерти отца Виктору Амедею (1 было всего лишь 9 лет и регентшей при нем была утверждена его мать — Мария Жанна Савуа-Немурская.

39… Это были настоящие танталовы муки. — Тантал — в греческой мифологии сын Зевса; в наказание за свои преступления был сброшен в подземное царство и там подвергнут жестокому наказанию; стоя по горло в воде, он не может напиться, так как вода тотчас отступает от губ; с окружающих его деревьев свисают спелые плоды, но ветви тут же взмывают вверх, стоит Танталу протянуть к ним руки; над его головой нависает скала, ежеминутно грозящая падением. Этот миф дал начало крылатому выражению "танталовы муки".

… в Савойе знать была не так разорена, как во Франции, она не пострадала от войн Лиги, эшафотов г-на де Ришелье и баталий времен Фронды … — Лига — под этим именем во Франции в XVI в. известны две организации воинствующих католиков; Католическая лига (1575) и ее преемница Парижская лига (1585). Обе они возглавлялись герцогом Генрихом Гизом, стремившимся к ограничению королевской власти, а затем притязавшим на королевский престол. Лиги вели несколько войн против гугенотов и их вождя Генриха IV, ставшего королем в 1589 г.

Ришелье, Арман Жан дю Плесси, герцог, кардинал де (1585–1642) — третий сын Франсуа дю Плесси де Ришелье (1548–1590), главного прево Франции, и Сюзанны де Ла Порт; с 1607 г. епископ Люсонский; в 1616–1617 гг. государственный секретарь по иностранным делам; с 1622 г. кардинал; с 1624 г. фактически первый министр Людовика XIII; один из крупнейших государственных деятелей Франции, много сделавший для укрепления абсолютной монархии, усиления внутреннего единства и моши французского государства, роста его роли в Европе; в своей деятельности постоянно сталкивался не только с оппозицией в различных общественных слоях, но и с враждебностью почти всех членов королевской семьи и ближайшего окружения Людовика XIII, представителей высшей аристократии и придворных кругов; жестоко расправлялся со своими политическими противниками, многие из которых были казнены.

44… Она величала себя королевским титулом, но на каком основании —

понятия не имею, ибо ее отец был вовсе не король, а милейший герцог Немурский, которого во времена первого регентства обожали все женщины … — Немурский, Шарль Амедей Савойский, герцог (1624—

1652) — генерал-полковник кавалерии; с 1643 г. был женат на Элизабет де Бурбон-Вандом, дочери герцога Сезара де Вандома и сестре герцога де Бофора; один из вождей Фронды, втянутый в нее его любовницей герцогиней де Шатийон; в сражении, произошедшем в Сент-Антуанском предместье, получил девять ран; вскоре после этого был убит на дуэли Бофором.

Первое регентство — здесь: время правления Анны Австрийской, регентши в период малолетства короля Людовика XIV, длившееся с 1643 по 1661 гг.; было объявлено Парламентом в мае 1643 г., через три дня после смерти Людовика XIII.

45… и обезображенному мужчине уже нечего было ждать от судьбы,

свидетельство чему — г-н де Ларошфуко. — Ларошфуко, Франсуа VI, князь де Марсильяк, герцог де (1613–1680) — францу зский писатель-моралист, знаменитый своими "Мемуарами" (1662) и собранием афоризмов "Размышления, или Моральные изречения и максимы" (1665); участник Фронды.

2 июля 1652 г. во время боев в Сент-Антуанском предместье Ларошфуко был тяжело ранен в лицо мушкетным выстрелом и на какое-то время потерял зрение: война для него на этом закончилась. Принято считать, что это событие круто изменило жизнь князя и его характер.

… Именно по этой причине он стал мизантропом и написал свои прекрасные максимы, каких никогда бы не сочинил князь де Марсильяк. — Князь де Марсильяк — родовой титул великого моралиста: он был его пятым носителем.

… Герцог Немурскии дрался на дуэли со своим шурином герцогом де Бофором… — Бофор, Франсуа Вандом, герцог де (1616–1669) — внук Генриха IV и Габриель д’Эстре от их сына герцога Сезара де Вандома; юность провел в армии; когда был раскрыт заговор Сен-Мара, укрылся в Англии и вернулся во Францию лишь после смерти Ришелье (1642); принял активное участие в придворных интригах, направленных против Мазарини; был заключен в Венсенский замок; бежал из него и стал одним из вождей Фронды принцев; пользовался в Париже большой популярностью и был прозван "Король рынков"; примирившись с двором, получил должность начальника адмиралтейства; участвовал в нескольких экспедициях против североафриканских пиратов; погиб в войне с турками.

… У герцога Немурского остались две дочери: одна из них вышла замуж за герцога Савойского, сына Кристины Французской, а другая — за Альфонса VI, короля Португалии. — Дочери герцога Немурского: Мария Жанна Савуа-Немурская (1644–1724), вышедшая в 1655 г. замуж за Карла Эммануила II, мать Виктора Амедея II, регентша от его имени;

Мария Франсуаза Изабелла Савуа-Немурская (1646–1683) — с 1666 г. супруга Альфонса VI Португальского; в 1667 г. развелась с ним и в 1668 г вышла замуж за его младшего брата Педру.

Герцог Савойский — здесь: Карл Эммануил II (1634–1675), герцог Савойский с 1638 г., отец Виктора Амедея II.

Кристина Французская (1606–1663) — дочь Генриха IV и сестра Людовика XIII, с 1619 г. супруга Виктора Амедея I, герцога Савойского, ставшая после смерти мужа (1637) регентшей от имени своего старшего сына Франческо Джачинто (1632–1638), а после его смерти — от имени ее второго сына Карла Эммануила II.

Альфонс VI (1643–1683) — король Португалии в 1656–1667 гг., позволявший править вместо него своей матери Луизе Гусман, а затем — графу Каштслу Мсльюру; был женат на Марии Франсуазе Савойской; болезненный и слабодушный, был свергнут и удален на остров Терсейра (Азорский архипелаг); в годы его царствования португальские войска одержали ряд побед над испанскими, заставивших Испанию признать независимость Португалии.

… Она расторгла брак, сослала Алы/)онса в монастырь и вышла замуж за его брата, наследника трона. — Мария Изабелла Савойская добилась развода с Альфонсом VI по причине его импотенции, отстранила его от власти и вышла замуж за его младшего брата Педру (1648–1706), который в 1667 г. был утвержден регентом, а после смерти Альфонса (1683) стал королем под именем Педру И.

… решили женить Виктора Амедея на португальской инфанте … — Имеется в виду принцесса Изабелла Луиза (1669–1690), дочь Марии Франсуазы Савойской и Педру II; замуж она так ни за кого и не вышла.

… этой любовью была молодая и прекрасная в ту пору маркиза ди Сан Себастьяно … — См. примеч. к с. 17.

46… Она была дочь графа ди Кумиана, обер-гофмейстера герцогского двора и рыцаря ордена Благовещения … — Франческо Маурицио Каналис, граф ди Кумиана, действительно числится в анналах ордена Благовещения.

Орден Благовещения (орден Аннунциаты) — высший савойский, а затем и итальянский королевский орден, учрежденный в 1362 г. Амедеем VI (1334–1383), графом Савойским с 1343 г.; первоначально он должен был насчитывать лишь 15 рыцарей, но затем число их несколько выросло; в 1570 г. было установлено, что кавалер ордена должен иметь предков-дворян по крайней мере в пяти поколениях; одной из почетных привилегий лиц, пожалованных орденом, являлось право на обращение "мой кузен" со стороны государя; знак ордена представляет собой золотую плетенку, в центре которой — изображение архангела Гавриила, сообщающего коленопреклоненной Деве Марии весть о предстоящем рождении Христа.

… Прежде всего она пригласила к себе доктора Петекью … — Сведений об этом персонаже (Petechia) найти не удалось.

48… Однажды его дядя дон Габриель…он был внебрачный сын его деда … — Дедом Виктора Амедея II был герцог Савойский Виктор Амедей I (1587–1637; правил с 1630 г.). Здесь, однако, имеются в виду прадед Виктора Амедея II герцог Савойский Карл Эммануил I Великий (1562–1630; правил с 1580 г.) и его внебрачный сын, генерал кавалерии дон Габриель Савойский, маркиз ди Рива (1620–1695), матерью которого была Маргарита де Россильон, маркиза ди Рива (1599–1640).

49… Обрадованная тем, что обнаружился еще один врач, с кем она прежде не советовалась, и доверявшая, как господин Арган. оракулам "достойниссиме фа культе то", герцогиня Савойская преисполнилась надежд… — Арган — персонаж комедии Мольера "Мнимый больной", человек, вообразивший себя больным и ставший добычей врачей и аптекарей; здесь намек на третью интермедию этой пьесы, представляющую собой шуточную церемонию присвоения докторского звания бакалавру, которого изображает Арган. Все ее участники коверкают язык, подражая латыни.

51… Все помнили о том, как прежние испанские короли правили в Неаполе и Милане, и понимали, чего можно ожидать в Пьемонте от вице-короля Португалии . — Неаполитанское королевство было присоединено к владениям Испании в 1504 г., и до 1707 г. оно управлялось испанскими вице-королями.

Миланское герцогство было присоединено к владениям Габсбургов в 1535 г. и до Утрехтского мира (1713) зависело от Испании и управлялось испанскими губернаторами; затем оно отошло к Австрии и, за исключением периода 1797–1814 гг., принадлежало ей до 1859 г., после чего было включено в состав Пьемонта, а затем — единого Итальянского королевства.

… Маркиз ди Пьянджа и маркиз ди Парола возглавили сопротивление: это были именитые и влиятельные синьоры. — Сведений об этих пьемонтских вельможах (Piangia, Parola) найти не удалось.

52… Герцогиня-мать уехала на неделю к моей свекрови в Верруа … — Верруа — селение в 30 км к востоку от Турина, на правом берегу реки По; в нем сохранились остатки величественной крепости, заложенной еще в римскую эпоху (название крепости происходит от лат. verruca — "холм") и в 1543 г. ставшей уделом рода Ла Скалья в лице Джованни Бернардино, который получил титул графа ди Верруа.

53… Герцог Кордовский скоро высадится в Ницце и будет ждать меня, чтобы сопровождать в Лиссабон. — Сведений об этом персонаже (due de Cordoue) найти не удалось.

Ницца — портовый город в Юго-Восточной Франции, на берегу Средиземного моря, административный центр соврем, департамента Приморские Альпы, морской курорт; основана ок. 300 г. до н. э.; входила в состав Прованса и Пьемонта; в 1858 г. Пьемонт уступил ее Франции в обмен на помощь в войне против Австрии.

Лиссабон — столица Португалии; расположен на правом берегу реки Тежу (исп. Тахо); в 1147 г. был отбит у мавров, и король Альфонс I Завоеватель перенес туда свою столицу. Восточная часть города сохранила свой средневековый облик с прекрасными памятниками архитектуры — собором XIII–XIV вв., церквами, дворцами. В городе неоднократно происходили землетрясения, самые сильные — в 1530 г. и в 1755 г.; в результате последнего, сопровождавшегося пожаром, город был сильно разрушен, после чего отстроен почти заново.

… ответил князь делла Чистерна … — Вероятно, имеется в виду Амедео Альфонсо даль Поццо, князь делла Цистерна (1662–1698).

… вмешался маркиз ди Симиана … — Сведений об этом персонаже (Simiane) найти не удалось.

… подхватил граф ди Прована ди Друент, бывший воспитатель герцога … — Вероятно, имеется в виду граф Оттавио Прована ди Друент (1652–1727) — представитель аристократической пьемонтской семьи, входивший в круг ближайших друзей Виктора Амедея II; отличался странностями характера; носил прозвище "господин ди Друент"; в 1671–1675 гг. жил в Париже; был главным шталмейстером Виктора Амедея II; в 1682 г. участвовал в заговоре против регентши и вследствие этого оказался под арестом в крепости Ниццы;

затем находился в изгнании во Франции; в 1692–1695 гг. построил знаменитый дворец в Турине, позднее получивший название Палаццо Бароло (в 1701 г. в нем покончила собой, выбросившись из окна, единственная дочь графа, Елена Матильда, с 1695 г. супруга маркиза Джироламо Габриеле Фаллетти ди Бароло).

55… В Пинероло стоят французы: они вам помогут. — Пинероло (фр. форма — Пиньероль) — крепость в Пьемонте, имевшая важное стратегическое значение; завоеванная войсками Франциска I в 1536 г., по Като-Камбрезийскому мирному договору была оставлена за Францией, однако в 1574 г. возвращена Савойе королем Генрихом III; в 1630 г. вновь была захвачена Францией и принадлежала ей до 1706 г.

56… в каком неприятном положении я мог оказаться, женившись на инфанте Изабелле. — Инфанта Изабелла — см. примеч. к с. 45.

… кардинал д’Эстре… был тогда послом Франции в Турине … — Эстре, Сезар, кардинал д’ (1628–1714) — французский прелат и дипломат; епископ Ланский, затем кардинал (1674); член Французской академии (1656).

… придумала его г-жа де Лафайет, автор "Заиды" и "Принцессы Клевскои". — Лафайет, Мари Мадлен Пьош де Ла Вернь, графиня де (1634–1693) — знаменитая французская писательница, автор прославленного романа "Принцесса Клевская" (1678); подруга Ларошфуко; хозяйка литературного салона.

"Заида. Испанская повесть" ("Zaide. Histoire Espagnole") — двухтомный роман госпожи де Лафайет, опубликованный в 1669—

1671 гг. у издателя Клода Барбена; ее содержание — трагическая история любви и ревности, разворачиваюшася в Испании во времена мавританского владычества.

Роман госпожи де Лафайет "Принцесса Клевская" ("La Princesse de Cleves") вышел без указания имени автора в мае 1678 г. у того же издателя. Его сюжет — трагическая история женщины, вышедшей замуж без любви, по настоянию матери, за доброго и честного принца Клевского и вскоре страстно полюбившей прекрасного герцога Немурского, который кружил головы всем дамам при французском дворе; честная женщина признается во всем мужу, он прощает ее, но яд ревности проникает в душу несчастного супруга, и он умирает от горя; став свободной, принцесса Клевская отказывается выйти замуж за герцога Немурского и заканчивает свои дни в монастыре.

57… девиза, позаимствованного… у поэта Вергилия… — Публий Вергилий Марон (70–19 до н. э.) — древнеримский поэт; получил юридическое образование, но отказался от карьеры адвоката и обратился к поэзии и философии; его первое произведение "Буколики" сделало его известным и позволило сблизиться с окружением императора Августа; вершиной его творчества стала поэма "Энеида", задуманная как римская параллель поэмам Гомера, но оставшаяся неоконченной; произведения его оказали огромное влияние на развитие европейской литературы.

58… он осознал свою силу, и, как говорил король Карл IX на следующий день после Варфоломеевской ночи, осозна / настолько, что мог уже показать, каковы его намерения. — Карл IX (1550–1574) — король Франции с 1560 г.; второй сын Генриха II; дал согласие на массовое избиение французских протестантов (гугенотов) в 1572 г. — т. н. Варфоломеевскую ночь, — которое началось в ночь с 23 на 24 августа (под праздник святого Варфоломея, отсюда ее название) в Париже и перекинулось в провинции Франции; было организовано правительством и воинствующими католиками.

61… гецогиня-мать вызвала к себе своего главного шталмейстера, графа ди Сан Себастьяно … — Имеется в виду граф Франческо Игнацио Новарина ди Сан Себастьяно (7-1724), с 1703 г. супруг синьорины ди Кумиана.

62… Пришлось убеждать его в том, как важно для него не уподобиться Людовику XIVи не повторить историю с синьориной ди Манчини … — Имеется в виду Мария Манчини (1640–1716) — племянница кардинала Мазарини, до своего замужества внушившая подлинную страсть юному Людовику XIV; с 1661 г. супруга Лоренцо Онофрио Колонна, князя Паллиано и Кастильоне (1637–1689), великого коннетабля Неаполитанского королевства и вице-короля Арагона (1678); измученная ревностью мужа, в 1672 г. бежала из дома вдвоем с укрывавшейся у нее Гортензией Манчини, ее сестрой, вместе с ней уехала в Прованс и вместе с ней была задержана в Эксе (обе дамы были при этом в мужском наряде); после этого ей пришлось покинуть Францию и удалиться в Испанские Нидерланды, где по приказу мужа она была заключена в крепость Антверпена; затем получила разрешение приехать в Испанию, помирилась с мужем, но вскоре была заключена им в монастырь и лишь после смерти коннетабля обрела свободу; последние годы провела в безвестности; умерла в Пизе 11 мая 1716 г.

64… сказал г-ну ди Сантина, одному из своих приближенных … — Сведений об этом персонаже (Santina) найти не удалось.

… Девчонка может вырасти; не забудьте, что в ее жилах течет кровь д’Альберов, Шеврёзов и Лонгвилей. — Заметим, что в жилах графини ди Верруа, урожденной де Люин, не было крови ни Шеврёзов, ни Лонгвилей.

Лонгвили — ветвь французского королевского рода, потомки Жана Дюнуа, графа де Лонгвиля (ок. 1403–1468), знаменитого французского полководца, сподвижника Жанны д’Арк, внебрачного сына герцога Людовика Орлеанского (второго сына короля Карла V).

… Недалеко от Турина находится небольшой город Кивассо. — Кивассо (фр. назв. — Шива) — город в Италии, в 22 км к северо-востоку от Турина, на реке По; старинная резиденция владетелей Монферрато.

65… Посреди Кивассо расположен монастырь капуцинов. — Капуцины (ит. cappuccino, от cappuccio — "капюшон") — ветвь ордена францисканцев, отделившаяся от него в 1525 г.; основана миноритом Маттеоди Башио(ок. 1495–1552); во Франции играли важную роль в борьбе с протестантизмом и в реформе католицизма.

… Подозревали, что Луиджи занимается поисками философского камня. — Философский камень — по представлениям средневековых алхимиков, вещество, обладающее чудесными свойствами

превращать неблагородные металлы в золото и серебро, возвращать молодость и т. п.

70… граф ди Марианы смирился с одинокой жизнью в Турине … — Веро ятно, это вымышленная фигура.

… граф Карло Марианы взял в жены Анджелу, дочь маркиза ди Спенцо, умершего несколько месяцев спустя. — Маркиз ди Спенцо (Spenzo) — по-видимому, также вымышленная фигура.

72… Двадцать лет назад… я повстречал вас во Дворце дожей в Вене ции … — Венеция — город в Северной Италии, в области Венето; расположен на островах Венецианской лагуны в Адриатическом море; в средние века купеческая республика, занимавшая одно из ведущих мест в европейской торговле.

Дворец дожей (ит. Палаццо Дукале — Герцогский дворец) — резиденция правителей Венецианской республики и место заседаний ее Сената, Большого совета и Верховного суда; построен в 1350–1442 гг.

74… на глазах у всех торговал в генуэзском порту. — Генуя — город в

Северной Италии, на берегу Генуэзского залива Лигурийского моря; ныне главный город провинции Генуя и области Лигурия, крупный порт Средиземного моря; в средние века могущественная морская держава (с XII в. — город-республика), соперница Пизы и Венеции; в XV–XVI вв. утратила прежнее положение и с XVI в. находилась в зависимости от Испании; в 1797 г. была завоевана Францией; Венским конгрессом была включена в состав Сардинского королевства и вместе с ним вошла в единую Италию.

86… То был иезуит отец Добантон, впоследствии ставший известным во Франции и Испании. — Добантон, Гийом (1648–1723) — французский иезуит, вначале духовник Великого дофина, а с 1700 г. — духовник юного испанского короля Филиппа V, имевший на него огромное влияние; в 1705 г. вледствие интриг был отстранен от этой должности и вернулся во Францию; в 1706 г. уехал в Рим и стал помощником генерала иезуитов; в 1716 г. был вновь призван в Мадрид Филиппом V, вернувшим ему полное доверие; умер в то самое время, когда кардинал Дюбуа замыслил сделать его духовником юного Людовика XV.

… Король — в то время Виктор Амедей уже носил этот титул… — В соответствии с условиями Утрехтского мира Виктор Амедей II получил в свое владение остров Сицилию и титул короля, однако в 1720 г. был вынужден обменять Сицилию на Сардинию.

… Примерно то же говорил Людовику XIV г-н Мазарини по поводу первых министров. — Мазарини, Джулио (1602–1661) — французский государственный деятель; сын сицилийского дворянина; был на военной, а затем на дипломатической службе у папы римского; во время заключения мира в Кераско (1631) и в период пребывания в Париже в качестве папского нунция (1634–1636) своими незаурядными дипломатическими способностями обратил на себя внимание Ришелье и стал его доверенным лицом; с 1640 г. на службе Франции, с 1641 г. кардинал; умирая, Ришелье указал на него Людовику XIII как на своего преемника на посту первого министра, и король согласился с этим решением; в регентство Анны Австрийской — первый министр и фаворит (возможно, даже тайный муж)

22 — 3982 королевы; продолжал политику укрепления абсолютизма; в 1648–1653 гг. боролся с Фрондой и был главной мишенью ненависти ее участников; оставался у кормила власти до конца жизни; добился больших успехов в области внешней политики (заключил Вестфальский мир, договоры с Англией, Пиренейский мир), обеспечил политическую гегемонию Франции в Европе.

87… Во время обеда обсуждали, что делать с неким аббатом Пети, кюре прихода святого Леодегария … — Вероятно, речь идет о церковном приходе святого Леодегария в городе Шамбери.

Святой Леодегарий (ок. 616–678) — епископ Отёнский, ослепленный, а затем обезглавленный врагами; почитается как мученик.

… Покойный господин ди Верруа слушал его как оракула … — Имеется в виду Карло Витторио Скалья, четвертый граф ди Верруа — главный наместник графства Ницца, старший сын Аугусто Манфредо Скалья, третьего графа ди Верруа; кавалер ордена Благовещения.

88… отцы-иезуиты попросили в виде одолжения доверить заботы о моей душе отцу Добантону, одному из их светил, что он в дальнейшем действительно доказал, подарив миру буллу "Unigenitus", написанную им в соавторстве с кардиналом Сапрани. — "Unigenitus Dei Filius" — булла папы Климента XI, обнародованная 8 сентября 1713 г.; в ней были осуждены принципы учения голландского богослова Корнелия Янсения, изложенные в книге "Моральные размышления" его последователя Паскье Кенеля (1634–1719) и тяготевшие к протестантизму.

Сведений о кардинал Сапрани (Saprani) найти не удалось; скорее всего, здесь опечатка в оригинале.

89… Играли в реверси … — Реверси — старинная карточная игра испанского происхождения.

… располагал довольно крупными доходами, получая их… при покойном герцоге и при ныне правящем… — Покойный герцог — Карл Эммануил II.

90… глаза-щелки, горевшие, тем не менее, как карбункулы… — Карбункул — старинное название густо-красных драгоценных камней (рубина, граната и др.).

… Осторожней, господин командор… — Командор — здесь: одно из высших должностных лиц в средневековых военно-монашеских орденах.

94… Это принц Дармштадтский. — Имеется в виду Георг Людвиг

Гессен-Дармштадтский (1669–1705) — один из младших сыновей ландграфа Людвига VI Гессен-Дармштадтекого (1630–1678; правил с 1661 г.); имперский фельдмаршал, вице-король Каталонии (1698–1701), испанский гранд и кавалер ордена Золотого руна (1697); погиб во время осады Барселоны.

… При дворе его называли Угрюмым Красавцем — в память об Амадисе Галльском, на которого он был во многом похож. — Амадис Галльский — заглавный герой средневекового испанского рыцарского романа, литературными корнями уходящего в легенду и около 1500 г. ставшего широкоизвестным благодаря публикации и доработке его испанским писателем де Монтальво (кон. XV — нач. XVI в.). Впоследствии книга была переведена на французский язык, а имя странствуюшего рыцаря Амадиса, пылкого, верного и благородного возлюбленного, стало нарицательным.

… О чем только не шла речь: о Франции, Империи, Савойе, Тоскане … — Тоскана — историческая область в Центральной Италии; с кон. X в. входила в состав Священной Римской империи (до этого была в составе владений Древнего Рима, Ви зантии, империи Карла Великого); с 1569 г. — самостоятельное Великое герцогство Тосканское; в 1737 г. перешла под власть Габсбургов (с перерывом в 1801–1815, когда она была под властью Франции); в 1861 г. вошла в единое Итальянское королевство; ныне область Италии.

… известно ли вам, что теперь, когда португальский брак определенно расстроился, герцога Савойского пытаются женить на принцессе Пармской? — У правившего в это время (с 1646 г.) в Парме герцога Рануччо II Фарнезе (1630–1694) от его второй жены, Изабеллы д’Эсте (1635–1666; замужем с 1664 г.), была дочь Маргарита (1664–1718), вышедшая замуж за Франческо д’Эсте, герцога Моденского; от третьей жены, Марии д’Эсте (1644–1684; замужем с 1668 г.), — дочь Изабелла (7-1718), ставшая монахиней.

… и являет собой фактотума его высокопреосвященства епископа. — Фактотум (от лат. fac totum — "делай все") — доверенное лицо, беспрекословно исполняющее чьи-либо поручения.

95… Некоего аббата … Aib6epo… Мьберони! — Альберони, Джулио (1664–1752) — испанский государственный деятель, фактический первый министр Испании в 1716–1719 гг.; итальянец по происхождению, сын садовника, воспитанный иезуитами; с 1712 г. представитель Пармы в Испании; устроил свадьбу Филиппа V Испанского с Елизаветой Фарнезе (см. примеч. к с. 321); проводил централизацию администрации и налоговые реформы; в результате поражения Испании в войне с Четверным союзом (Англии, Франции, Австрии и Соединенных Провинций;, вызванной военными экспедициями испанцев на Сардинию (1717; и Сицилию (1718), вышел в отставку; легат Равенны в 1735 г. и Болоньи в 1740 г.

… хитер и изворотлив, как десять иезуитских капитулов. — Капитул — коллегия руководящих лиц в монашеских и духовно-рыцарских орденах.

96 …Я имею в виду принца Евгения Савойского; в то время ему было всего двадцать лет и он собирался предложить свои услуги императору. — В те времена, когда Евгению Савойскому (см. примеч. к с. 8; было двадцать лет, императором был Леопольд I Габсбург (см. там же).

… Он отправлялся на войну с турками, куда, вопреки воле короля, собрались также принцы де Конти (король не простил им этого бегства, и принцам пришлось раскаиваться в содеянном всю жизнь). — Конти — младшая ветвь рода Бурбон-Конде, родоначальником которой стал Арман де Бурбон (1629–1666), младший брат Великого Конде.

Здесь имеются в виду его сыновья: Луи Арман де Бурбон, принц де Конти (1661–1685), отправившийся воевать в Венгрию с турками и с отличием участвовавший в битве при Эстергоме (1685); Франсуа Луи де Бурбон, принц де Конти, принц деЛа Рошсюр-Йон (1664—

1709), который вместе с братом воевал с турками, по возвращении из Венгрии впал в немилость, но в конце концов поступил на французскую службу, участвовал в битвах при Флёрюсе (1690) и Стснкерке (1692) и прославился при Нервинденс (1693).

… Принц Евгении был сын знаменитой г-жи де Суасон, племянницы кардинала Ма зарин и, столь любимой Людовиком XIV в его молодости и столь обманутой им позднее. — Госпожа дс Суасон — Олимпия Манчини (1639–1708), племянница кардинала Мазарини; до того как в 1657 г. выйти замуж за Эжена Мориса де Савуа-Кариньяна (1633–1673), получившего титул графа Суасонского, мечтала стать супругой Людовика XIV; после его женитьбы стала старшей фрейлиной королевы Марии Терезы; вследствие ее нападок на мадемуазель де Лавальер была удалена от королевского двора и уехала во Фландрию; затем жила в Испании, путешествовала по Германии и Англии; умерла в Брюсселе.

… В 1680 году г-жа де Суасон вынуждена была покинуть Францию из-за суда над Лавуазен и Лавигурё, обвиненными в колдовстве и еще более страшных грехах. — Лавуазен, Катерина Дезай (ок. 1640–1680) — французская авантюристка, акушерка, замешанная в знаменитом деле об отравлениях (1679); было обвинена в изготовлении ядов и колдовстве, приговорена к смерти и сожжена на Гревской площади.

Лавигурё — известная отравительница, сожженная на Гревской плошади в 1680 г.

… ее судил бы заседавший в Арсенале чрезвычайный суд, который, как утверждают, нашел в том, что ему удалось узнать, достаточно оснований, чтобы сжечь ее заживо. — Имеется в виду чрезвычайная комиссия, созданная для расследования дела об отравлениях; была учреждена в 1680 г.; ее местопребыванием был парижский Арсенал. Поскольку отравителей обычно приговаривали к сожжению на костре, заседавший в Арсенале суд назывался Chambre ardente — "Огненный суд".

97… Король настолько был убежден в ее виновности, что однажды сказал ее зятю, герцогу Буйонскому… — Герцог Буйонский — Морис Годфруа де Ла Тур д’Овернь, третий герцог Буйонский (1641–1721), племянник маршала Тюренна; с 1662 г. супруг Марии Анны Манчини (1646–1714), младшей сестры Олимпии Манчини, графини Суасонской.

… Всемогущий в то время г-н де Лувуа, давно привыкший к низостям придворных… затаил тертельную ненависть к нему. — Лувуа, Франсуа Мишель Ле Телье, маркиз де (1641–1691) — крупный французский государственный деятель, сын канцлера Мишеля Ле Телье, военный министр с 1672 г.; оказал огромное атияние на формирование французской армии; во время войн разрабатывал планы операций и руководил ими; отличался непомерным властолюбием, нередко приводившим его к столкновению с военачальниками.

98… он из рода Дюнуа и состоит в родстве с Савойским домом, а иностранцы никогда не приносили нам удачи на занимаемых ими должностях. — Неясное место: итальянские князья Кариньяно, из рода которых происходил принц Евгений Савойский, не были родственниками Дюнуа (см. примеч. к с. 64).

… он отправился в приемную отца Лашеза, распоряжавшегося бенефициями … — Лашез, Франсуа д’Экс дс (1624–1709) — французский иезуит, с 1674 г. духовник Людовика XIV.

Бенефиций — церковная должность, приносящая доходы.

99… Принц Евгений питал особое, ни с чем не сравнимое отвращение к г-же де Ментенон. — Госпожа де Ментенон — см. примем, к с. 27.

… если б маршал де Вилл ар не остановил меня в Лене не, а англичане явились в назначенное место, я повелевал бы в столице великого короля, и уж тогда эта Ментенон была бы заперта в монастыре на всю оставшуюся ее жизнь . — 24 июля 1712 г. в сражении при Денене (на севере Франции) во время войны за Испанское наследство, когда Франция находилась в чрезвычайно тяжелом положении, Виллар нанес поражение австро-голландской армии под командованием принца Евгения, действовавшего довольно нерешительно из-за двойственной политики Великобритании и втянувшегося в борьбу за отдельные крепости, и добился тем самым перелома в ходе военных действий.

100… Войне, ее хитростям и стратегическим уловкам учатся так же, как игре на теорбе; это одновременно и наука и искусство. — Теорба — старинный музыкальный инструмент; басовая разновидность лютни, вышедшая из употребления во второй пол. XVIII в.

102… клички им выбирали из прекраснейших исторических имен: это были

Цезари, Помпеи, Карлы Великие, Байарды. — Цезарь, Гай Юлий (100/102-44 до н. э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республикан-цами.

Помпей, Гней (106—48 до н. э.) — древнеримский полководец и политический деятель, консул 70, 55 и 52 гг. до н. э.; за свои победы получил прозвище "Великий*; вначале был противником сената и союзником Цезаря, потом стал его противником в борьбе за власть; был разбит Цезарем при Фарсале в Греции (48 г. до н. э.), после чего бежал в Египет, где был убит.

Карл Великий (742–814) — с 768 г. франкский король; с 800 г. император.

Баярд, Пьер дюТерайль, сеньор де (ок. 1475–1524) — французский военачальник; прославлен современниками как образец мужества и благородства и прозван "рыцарем без страха и упрека".

… Сучек называли по именам богинь: Венера, Юнона, Флора, Помона, Минерва — тут был весь Олимп. — Венера — римская богиня весны, садов, произрастания и расцвета; со временем стала отождествляться с греческой Афродитой и превратилась в богиню любви и красоты.

Юнона (гр. Гера) — в античной мифологии царица богов, сестра и жена верховного бога Юпитера (гр. Зевс), покровительница семьи и брака.

Флора — древнеиталийская богиня цветов, юности и удовольствий. Помона — в римской мифологии богиня плодов.

Минерва (гр. Афина Паллада) — в античной мифологии богиня-воительница и девственница, покровительница мудрости и женских ремесел.

… у любимца по кличке Идомепей конуру называли "остров Крит". — Идомсней — в греческой мифологии внук Миноса, царь Крита, участник Троянской войны; согласно некоторым вариантам мифа, по возвращении из-под Трои был изгнан с Крита.

… великий приор — так называли дона Габриеля, судьбою предназначенного к вступлению в мальтийские рыцари, — был в восторге от успехов своих учеников … — Великий приор — в католических духовно-рыцарских орденах второе после великого магистра должностное лицо.

… в бою он сражался, как ландскнехт! — Ландскнехты — наемные пешие войска в XV–XVII вв.; появились в Германии; вербовались, как правило, из низших слоев населения, причем обычно нанимались на одну кампанию и не были постоянным войском в современном смысле.

104… посылаю вас в Венецию, к дожу … — Дож — с кон. VII в. до конца существования независимой Венецианской республики (1797) ее глава, избиравшийся пожизненно. С XIII в. власть дожей уменьшается и переходит к замкнутой корпорации наиболее знатных семейств, главы которых образуют высший орган республики — Большой совет; с этого времени дожи делаются почти безвластными, хотя и весьма почитаемыми номинальными главами государства.

Дожем Венеции в 1688–1694 гг., то есть в описываемое в романе время, был Франческо Морозини (1618–1694).

108… Я училась развлекать гостей — наука очень редкая, особенно за пределами Франции, где покойный король своим благородством и величием поневоле привил это умение всем дамам. — Имеется в виду Людовик XIV.

110… герцогиня-мать должна была устроить в дворцовом саду большой праздник по случаю помолвки ее августейшего сына с французской принцессой Анной Марией Орлеанской, племянницей Людовика XIV, дочерью Месье, а следовательно, сестрой регента, хотя у них были разные матери, ибо эта принцесса была сестра королевы Испании и, как и та, дочь той несчастной Генриетты Английской, что была отравлена шевалье де Лорреном и маркизом д ’Эффиа. — Анна Мария Орлеанская — см. примеч. к с. 8.

Месье — титул младшего (следующего за королем по времени рождения) брата короля во Франции; в данном случае имеется в виду Филипп I Орлеанский (1640–1701), младший брат Людовика XIV, со времени восшествия которого на престол (1643) он носил этот титул; до смерти Гастона Орлеанского (1660) назывался герцогом Анжуйским; имел странные женские вкусы; в 1661 г. женился на Генриетте Английской, сестре Карла II, и проявил себя необычайно ревнивым мужем, в особенности из-за того, что за ней стал ухаживать король; 30 июня 1670 г., через несколько дней после ее возвращения из поездки в Англию, во время которой Генриетта содействовала заключению договора о союзе Франции и Англии, она скоропостижно умерла, и при дворе поговаривали об отравлении ее; через год Филипп женился на дочери курфюрста Пфальцского Шарлотте Элизабет; от первого брака у него было пятеро детей, из которых выжили только две девочки — Мария Луиза, будушая королева Испанская, и Анна Мария, будущая герцогиня Савойская, а от второго — сын Филипп, будущий регент Франции, и дочь Элизабет Шарлотта; герцог проявил себя способным полководцем, разбив Вильгельма Оранского в битве при Касселе (1677), но Людовик XIV, завидуя успехам своего брата, перестал доверять ему командование войсками.

Испанская королева — Мария Луиза Орлеанская (1662–1689), с 1679 г. супруга испанского короля Карла II.

Лоррен, Филипп, шевалье де (1643–1702) — фаворит Филиппа I Орлеанского; родной брат Луи I Лотарингского, графа д’Аркур-Ар-маньяка; аббат Сен-Бенуа-сюр-Луар; по некоторым сведениям, участвовал в убийстве Генриетты Анны Английской.

Эффиа, Антуан де Рюзе, маркиз д’ (1638–1719) — внук маршала д’Эффиа, конюший герцога Филиппа I Орлеанского, замешанный, согласно утверждению Сен-Симона, в убийстве Генриетты Анны Английской; позднее стал конюшим регента Филиппа II Орлеанского, а затем его личным советником; на нем закончился род Эффиа.

111… его должны были украшать двенадцать симметрично расположен ных круглых камней, более или менее обработанных; эти камни свекровь называла "мазаринами дома ди Верруа" — вероятно, в подражание знаменитым Двенадцати мазаринам. — Имеются в виду двенадцать самых крупных алмазов французской короны, которые кардинал Мазарини поручил огранить парижским ювелирам, дав тем самым толчок к развитию искусства огранки этих камней, и которые стали называть его именем (они весили около 16 карат каждый и имели форму округленного четырехугольника). Заметим, что Мазарини собрал огромную коллекцию алмазов и был их знатоком; ему даже приписывают изобретение особого метода их огранки, т. н. "розой", когда обработанный камень имеет форму полушара с 24 треугольными гранями и плоской базой.

116… Отнимите у Юпитера его золотистое облако — и кто станет поддерживать его? — Юпитер — в римской мифологии бог неба, дневного света, грозы, царь богов, отождествляемый с гр. Зевсом.

… мы так ловко провели нашего аргуса. — Аргус — в древнегреческой мифологии великан, сын Геи — Земли; страж, имеющий сто глаз; воплощение звездного неба. В переносном смысле аргус — бдительный страж.

117… во Франции подобный обычай ввел герцог де Мазарини … — Герцог де Мазарини — Ла Мейере, Арман Шарль де Ла Порт, маркиз де (1632–1713), французский генерал, командующий артиллерией, сын маршала де Ла Мейере; в 1661 г. женился на Гортензии Манчини (1646–1699), племяннице кардинала, и принял титул герцога де Мазарини, унаследовав все огромные богатства могущественного министра и его дворец; в 1666 г. супруга оставила его; после этого, впав в крайнее благочестие, он собственными руками уничтожил скульптуры и картины из завещанной ему Мазарини художественной коллекции, которые не устраивали его с точки зрения благопристойности.

118… отделал ее так перед своей свадьбой для молодой и прекрасной графини делла Специя … — Эта особа (Spezzia) — явно вымышленный персонаж.

120… наши грезы не стоят и шести денье. — Денье — французская старинная медная монета, двенадцатая масть су.

121… горели факелы, играла музыка, воды По плескались у наших ног … — По — река на севере Италии, длиной 652 км; берет начало в Котских Альпах, пересекает с запада на восток Паданскую долину и впадает в Адриатическое море; на ней стоит Турин.

… Мы пили лакрима-кристи из хрустальных бокалов … — Лакрима-кристи (Lacrima Christi — "Слезы Христа") — высокосортное белое столовое вино, которое изготавливается из винограда, выращиваемого на склонах Везувия; в XVI I–XIX вв. производилось в небольшом количестве и подавалось только к столу аристократов.

… Письма г-жи де Севинье были бы не настолько прелестны, если бы в них говорилось лишь о ней и о г-же де Гриньян, которую я всегда терпеть не могла . — Гриньян, Франсуаза Маргарита, графиня де (1646–1705) — любимая дочь и главная корреспондентка госпожи де Севинье; была очень умна, образованна и необычайно красива (представленная ко двору в 1663 г., она сразу же заслужила звание самой красивой девушки Франции); в 1669 г. вышла замуж за Франсуа Жюля Адемара де Монтея, графа де Гриньяна (1629–1714), наместника короля в Лангедоке и Провансе (у него это был уже третий брак).

123… Мой супруг достиг в моих глазах высоты в тридцать локтей, как истукан Навуходоносора в Священном Писании. — Навуходоносор — вавилонский царь в 605–562 гг. до н. э., сын и наследник царя Набопаласара, основателя Нововавилонского царства; в 605 г. до н. э. захватил территории Сирии и Палестины, в 598 г. до н. э. совершил поход в Северную Аравию, в 597 г. до н. э. занял Иерусалим, а в 587 (или 586) г. до н. э., после того как город восстал, захватил и разрушил его, уничтожил Иудейское царство и увел в плен большое число жителей Иудеи.

Здесь имеется в виду рассказанная в библейской Книге Даниила история о том, как "царь Навуходоносор сделал золотой истукан, вышиною в шестьдесят локтей, шириною в шесть локтей, поставил его на поле Дейре, в области Вавилонской" и повелел всем народам, племенам и языкам прийти, пасть и поклониться этому истукану. "А кто не падет и не поклонится, тотчас брошен будет в печь, раскаленную огнем" (Даниил, 3).

Священное Писание — свод священных книг иудейской и христианской религий; состоит из Ветхого Завета, признаваемого каждым из этих вероучений, и Нового Завета, признаваемого только христианством.

Локоть — старинная мера длины, нередко упоминающаяся в Священном Писании; равняется 0,4375 м. Локоть делился на две пяди, пядь на шесть ладоней, ладонь на четыре пальца.

124… Легко догадаться, что это принц Филиберто Амедео, глава родовой ветви Кари пьяно и двоюродный брат Виктора Амедея. — Напомним, что принц Филиберто Амедео Кариньяно (см. примеч. к с. 11) приходился двоюродным дядей Виктору Амсдею II.

125… Образование, полученное принцем в соответствии с распоряжением его отца, принца Томмазо, было так хорошо продумано … — Томмазо

Франческо, принц ди Кариньяно (1596–1656) — родной брат герцога Савойского Виктора Амедея I, деда Виктора Амедея II.

… не его вина, что ему не удалось сделать двор Турина во всем похожим на Версаль; он стремился к этому постоянно: сначала обзавелся собственной Монтеспан — ею была я, ну а его Ментенон известна всем. У него был свои герцог Менский — им был мои сын; своя герцогиня Орлеанская — ее роль играла моя дочь. Монсеньером был его старший сын. — Монтеспан, Франсуаза Атенаис де Рошшуар-Мортемар, мадемуазель де Тонне-Шарант, в замужестве маркиза де Монтеспан (1641–1707) — с 1667 г. фаворитка Людовика XIV; среди рожденных ей от короля детей — герцог Менский (см. примем, к с. 8), граф Тулузский, мадемуазель де Нант, вышедшая замуж на внука Великого Конде, и мадемуазель де Блуа, супруга Филиппа Орлеанского (регента); впоследствии уступила свое место госпоже де Ментенон. но оставалась при дворе до 1691 г.

Герцогиня Орлеанская — Анна Мария Орлеанская (см. примем, к с. 8).

"Монсеньер" — со времен Людовика XIV титул дофина. В годы долгого правления короля этот титул последовательно носили его единственный законный сын Луи, Великий Дофин (см. примем, к с. 27), который здесь и имеется в виду, а затем его внук Луи, герцог Бургундский (1682–1712), и два его правнука.

… Впрочем, наверное, он думал о Карле V. Он любил великие примеры. — Карл V (1500–1558) — король Испании (Карлос I) с 1516 по 1556 гг., император Священной Римской империи с 1519 г.; в 1555—

1556 гг., потерпев поражение в борьбе с протестантскими князьями Германии, отрекся от своих престолов и передал управление Испанией, Нидерландами и Неаполем своему сыну — Филиппу II, а германскую корону завещал брату — Фердинанду, после чего удалился в монастырь, где и умер.

26… Шляпа из тончайшего кастора … — Кастор — плотное тонкое сукно с ворсом на изнаночной стороне, изготавливаемое из пряжи с добавлением бобрового или козьего меха.

27… Его старший сын совсем не разделял этих склонностей… — Имеется в виду Витторио Амедео Филиппо Джузеппе, принц Пьемонтский (1699–1715) — наследник престола, умерший в шестнадцатилетнем возрасте.

… а ныне правящий король был еще более далек от них. — Второй сын Виктора Амедея II, в пользу которого он отрекся от престола, — Карл Эммануил III (1701–1773), принц Пьемонтский с 1715 г., король Сардинский и герцог Савойский с 1730 г.

… Когда его дочь, будущая герцогиня Бургундская, столь достойная сожаления, уезжала во Францию, он наставлял ее, учил разбираться в сложных взаимоотношениях при французском дворе … — Мария Аделаида Савойская (см. примем, к с. 15) стала супругой герцога Бургундского в двенадцатилетнем возрасте; в возрасте двадцати семи лет, через два месяца после того как ее супруг стал дофином, она умерла от кори, на шесть дней опередив его.

28… Граф де ла Тур, один из ближайших его приближенных … — Вероятно, имеется в виду граф Филиберт Салье дела Тур (1643–1708) — глава финансового ведомства Савойи (1683), государственный секретарь и военный министр (1699).

… Вместе они отправились в Риволи … — Риволи — селение в 2 км к западу от Турина, в котором находился замок герцогов Савойских.

130… проводили бесконечные часы в беседах о Версале, Париже, Сен-Клу … — Сен-Клу — небольшой городок на берегу Сены (в соврем, департаменте О-де-Сен). Находившуюся в нем резиденцию Гонди, в которой в 1589 г. был убит король Генрих III, купил Месье, брат Людовика XIV, и превратил ее во дворец (именно он здесь и подразумевается); в 1785 г. этот дворец купила королева Мария Антуанетта; в январе 1871 г., во время Франко-прусской войны, его сожгли немцы.

… я имела честь довольно часто посещать Пале-Рояль и играть с дочерьми Месье … — Пале-Рояль ("Королевский дворец") — резиденция кардинала Ришелье, построенная в 1629–1639 гг. и завещанная кардиналом королю Людовику XIII; дворец, сохранившийся до сих пор, находится недалеко от Лувра, на современной площади Пале-Рояля; после событий Фронды Людовик XIV предоставил дворец в пользование Генриетте Французской, вдове Карла I, а в 1662 г. передал в собственность своему брату Филиппу I Орлеанскому, который уже жил там с 1661 г.; ныне в нем помещается высший контрольно-административный орган Французской республики — Государственный совет.

… Обе дочери Месье надеялись выйти замуж за дофина … — Дофин — см. примем, к с. 27.

131… Тем не менее принцесса родила шестерых детей. Но, за исключением ныне здравствующего короля, все они умерли в юном возрасте. — Анна Мария Орлеанская родила восьмерых детей: Витторио Амедео Филиппо (1699–1715), принца Пьемонтского; Карло Эмануеле (1701 —

1773), будущего короля Карла Эммануила III; Эмануеле Филиберто, герцога Шабле (1705–1705); Марию Аделаиду (1685–1712), будущую герцогиню Бургундскую; Марию Анну (1687–1690); Марию Луизу Габриеллу (1688–1714), с 1701 г. супругу испанского короля Филиппа V, и еще двух младенцев, скончавшихся при рождении (1691 и 1697 гг.).

133… В тот же вечер было решено отправиться в масках на площадь

Святого Марка. — Площадь Святого Марка — центральная площадь Венеции, примыкающая к собору святого Марка; место проведения религиозных и политических собраний, манифестаций и карнавалов.

… Господин д’Аво был искусным дипломатом… — Аво, Жан Антуан де Мем, граф д’ (1640–1709) — французский дипломат, посол в Венеции и Голландии; принимал участие во многих дипломатических переговорах своего времени.

… Его высочество пришли приветствовать от имени дожа и Светлейшей республики… — Титул "Светлейшая" указывал на государственный суверенитет и независимость Венецианской республики… агенты инквизиции уже окружили нас. — Инквизиция — здесь: политическая полиция Венеции.

134… Виктор Амедей все сильнее распалялся, приставал к коломбинам и арлекинам … — Коломбина — традиционный персонаж итальянской комедии дель арте: служанка, участвующая в развитии интриги. Арлекин — один и з персонажей комедии дель арте, первоначально — простак: увалень, позднее — слуга-хитрец, одетый в костюм и з разноцветных треугольников.

… В Герцогском дворце накрыт стол для его высочества … — Герцогский дворец (Палаццо Дукале) — то же, что Дворец дожей (см. примеч. к с. 72).

… Вам станут подавать в комнате, где, возможно, будут находиться один из проведиторов… и несколько патрициев … — Проведитор — один из чиновников Венецианской республики, в обязанности которого входило наблюдение над общественными учреждениями и управление определенными провинциями.

… Наконец мы вошли в великолепный и необыкновенный Дворец дожей, поднялись по лестниие Гигантов, прошли мимо пастей львов, куда бросают доносы для Совета Десяти … — Лестница Гигантов ("Скала деи Джиганти"), ведущая из внутреннего двора Палаццо Дукале в его галереи, была построена в кон. XV в.; свое название получила после того, как в 1554 г. на ней были установлены две гигантские статуи — Марса и Нептуна, военного и морского покровителей Венеции; на ее верхней площадке совершались разного рода торжественные церемонии, включая и коронование дожа.

Совет Десяти, в функции которого входила охрана безопасности государства, был создан в 1310 г., после того как был раскрыт заговор против Республики; десять его членов избирались сроком на один год, в течение которого они имели ничем не ограниченное право шпионить за любым венецианцем (включая и дожа) и распоряжаться его жизнью и смертью; однако по окончании срока полномочий членов Совета любой из них мог быть привлечен к ответственности за нарушение справедливости. Совет, обосновавшийся во Дворце дожей, широко применял систему доносов; с этой целью в стенах дворца были устроены специальные прорези, а к ним прикреплены скульптурные маски, изображавшие человеческие лица с открытыми ртами — туда и полагалось опускать доносы; эти маски назывались "устами льва".

135… Герцог Савойский провел в Венеции несколько встреч с представителями Аугсбургской лиги … — Аугсбургская лига — союз, который тайно заключили 9 июля 1686 г. Голландия, Священная Римская империя, Испания, Швеция, Бавария и Саксония с целью приостановить территориальные захваты Франции в Западной Европе; в сентябре того же года к нему присединились курфюрст Пфальцский и герцог Гольштейн-Готторпский, а в 1689 г. и Англия. В 1688–1697 гг. Лига вела с Францией войну (она получила название войны за Пфальцское наследство), закончившуюся подписанием Рисвикского мира (20 сентября 1697 г.).

Виктор Амедей II тайно примкнул к Аугсбургской лиге в 1689 г., во время своего краткого пребывания на карнавале в Венеции.

136… побывал в Гетто или на набережной Скьявони … — Гетто — еврейский квартал Венеции, расположенный на севере лагуны; с XIV–XV вв. заселялся евреями из Италии, Германии, Испании, Порту-пиши, Оттоманской империи; в 1516 г. поселения спреев были объединены в отдельный квартал, который им запрещалось покидать по ночам и в дни христианских праздников; в XVII в. еврейская община Венеции насчитывала около 5 000 человек, но позднее пришла в упадок.

Скьявони (Ривадельи-Скьявони) — самая широкая набережная в Венеции; расположена рядом с Палаццо Дукале.

… Контарини, самый ветреный из всех венецианских ветреников. — Контарини — одна из двенадцати знатнейших фамилий Венецианской республики; се представители не раз были дожами: в частности в 1659–1674 гг. эту должность занимал Доменико Контарини, а в 1676–1683 гг. — Луиджи Контарини.

140… белоснежных, как офирскии жемчуг, зубов … — Офир — в Библии страна, откуда торговый флот царя Соломона привозил золото, серебро, слоновую кость, красное дерево и драгоценные камни (3 Царств); скорее всего, эта была Индия или аравийские области на берегу Персидского залива.

141… принес что-то вроде дохлой каменной куницы … — Каменная куница (белодушка) — хищный зверек из семейства куньих; населяет горные, частично равнинные районы Европы, Передней, Средней и Центральной Азии; обладает размерами несколько меньшими, чем лесная куница, и на горле имеет пятно белого цвета; обитает в бедных лесом скалистых горах, каменоломнях и пещерах.

… написал какие-то кабалистические знаки … — Кабалистические знаки — таинственные, непонятные; на звание происходит от слова "кабала" (или "каббала"): так именовалось средневековое мистическое течение в иудейской религии, проповедовавшее поиск основы всех вещей в цифрах и буквах еврейского алфавита.

143… Стало известно, что за его действиями следили, знали о соглашениях с английским королем Вильгельмом, а также курфюрстом Баварским. — Вильгельм III — см. примеч. к с. 8.

Курфюрст Баварский — Максимилиан II Эммануил фон Виттельсбах (1662–1726), курфюрст Баварский с 1679 г., сын курфюрста Фердинанда; с 1683 г. поддерживал Австрию в войне с турками; в 1685 г. вторым браком женился на дочери императора Леопольда I и в 1692 г. стал правителем Испанских Нидерландов; в 1698 г. его малолетний сын Иосиф Фердинанд был объявлен наследником испанского короля Карла II (однако через несколько месяцев ребенок умер); во время войны за Испанское наследство встал на сторону Франции; в 1704 г., после того как франко-баварская армия потерпела сокрушительное поражение при Гохштедте (1704), был изгнан из Империи; после подписания Раштадтского мира (1714) вернул себе Баварию: в 1717 г. поддерживал императора в войне с турками.

… Посол герцога в Венеции рассказал ему об одной из своих бесед с г-ном д’Аво … — Установить, кто был савойским послом в Венеции в это время (1689 г.), не удалось.

144… чтобы успокоить Людовика XIV, герцог снова начал политически невыгодную и непопулярную войну против вальденсов, или барбетов, губительные последствия которой испытал па себе его отец. — Вальденсы — христианская секта, основанная в XII в. лионским купцом Пьером Вальдо, — отсюда самоназвания "вальденсы" и "лионские братья"; выступали против обмирщения церкви, за добровольную бедность (отсюда еще одно самоназвание — "лионские бедняки") и были весьма популярны благодаря идеям бедной церкви; жестоко преследовались церковью. Во Франции их деятельность пришла в упадок к XV в., но она надолго сохранилась в горных альпийских деревнях Италии, и новое ее оживление было вызвано реформационным движением в католической церкви.

Барбеты — насмешливое прозвище пьемонтских вальденсов, связанное с тем, что они называли своих пасторов "barbes" (на их диалекте это означало "дяди"); позднее так же стали называть кальвинистов в Севеннах.

Герцоги Савойские упорно пытались обратить в католичество обитавших на их землях вальденсов, но, натолкнувшись на их вооруженное сопротивление, герцог Эммануил Филиберт был вынужден даровать им указ о веротерпимости (1561), в котором признавалось право на существование целого ряда общин вальденсов. Однако те общины, которые не были перечислены в этом документе, по-прежнему подвергались преследованиям. В 1655 г. герцог Карл Эммануил II начал жестокое усмирение непокорных общин, вызвавшее негодование всего протестантского мира. В 1685 г. по соглашению с Людовиком XIV, отменившим Нантский эдикт, герцог Виктор Амедей II вновь начал насильственное обращение вальденсов в католичество. Восставших усмирили, но большая их часть была вынуждена бежать в Швейцарию и Германию; вскоре, однако, в 1686–1690 гг., они силой добились права вернуться на родину… Он уже давно собирался отобрать у Людовика Пинероло и Касале и искал только подходящего случая для этого … — Пинероло — см. примеч. к с. 55.

Касале-Монферрато (фр. название — Казаль) — укрепленный город в Италии, в провинции Алессандрия области Пьемонт, на реке По, закрывающий путь в ее долину; древняя столица маркграфства Монферрато, с XVI в. принадлежавшего герцогам Мантуанским и в 1631 г., после т. н. войны за Мантуанское наследство (1627–1631), частично уступленного ими герцогам Савойским (в 1703 г. к Савойе отошла и остальная часть Монферрато).

… Герцог не дремал, зная что Касале, самая прочная стратегическая позиция в Италии, находится в руках короля Франции и что командует этой крепостью г-н де Трессан, храбрый и искусный солдат. — Сведений об этом военачальнике (Tressan) найти не удалось.

… Касале был продан королю герцогом Мантуанским, бездельником и сластолюбцем. — Здесь имеется в виду Фердинанд Карл IV де Гонзага (1652–1708) — герцог Мантуанский с 1665 г.; в 1707 г., в ходе войны за Испанское наследство, был лишен своего герцогства австрийцами, изгнан из Империи и принял сторону Людовика XIV. Крепость Касале была продана им Людовику XIV в 1681 г. в результате сложной политической интриги, в центре которой стоял министр герцога — граф Эрколе Маттиол и.

… Он еще далеко не был уверен в императоре … — Императором в это время был Леопольд I (см. примеч. к с. 8).

145… Маршал де Катина командовал королевской армией в Дофине и

Севеннах. — Катина — см. примем, к с. 8.

Дофине — историческая провинция Франции (с 1349 г.), на юго-востоке страны (соврем, департаменты Изер, Дром и Верхние Альпы). Севенны — горы на юго-востоке Франции, юго-восточная часть Центрального Французского массива; длина их около 150 км, а максимальная высота — 1 702 м; были одним из очагов французского протестантского движения.

… я жду другого гостя, моего кузена Евгения, покрывшего себя славой в Венгрии … — Впервые военную славу Евгений Савойский завоевал в 1683 г., во время нашествия войск турецкого великого везира Кара Мустафы на Вену; затем, в 1686 г., он отличился при осаде Офена (Буды, цитадели нынешнего Будапешта), а 8 декабря 1687 г. — в битве при Мохаче (город на юге Венгрии), в которой имперские войска под командованием Карла IV Лотарингского разгромили турецкую армию султана Мехмеда IV; в 1687 г. он уже имел чин генерала.

148… Обещаю вам поговорить с герцогом. — С герцогом Пармским? — До

1694 г. в Парме правил герцог Рануччо II Фарнезе (см. примем, к с. 94), а затем — его сын от третьего брака Франческо Мария (1678–1727).

161… увидела горяшие глаза принца Гессенского, одного из самых верных и настойчивых моих поклонников. — См. примем, к с. 94.

162… довольно скоро, между Пасхой и Троицей. — Троица (Духов день) — праздник, который христианская церковь отмечает в память о сошествии Святого Духа на апостолов (на 50-й день после Пасхи).

166… Однажды вечером г-жа ди Пеция во время игры непринужденно беседовала с герцогом… — Сведений об этой особе (Pezzia) найти не удалось.

167… Уезжая, она метнула в меня парфянскую стрелу. — См. примем, к с. 25.

168… даже если придется просить его высочество одолжить карабинеров его полка… — Карабинеры — в Западной Европе пешие или конные солдаты, вооруженные карабином; отборные стрелки. В Италии, кроме того, так называли жандармов.

171… К удивлению всего двора, я отказалась от курант и котильонов … —

Куранта — старинный танец итальянского происхождения, первоначально пантонимический; был известен с XVI в.; около 1700 г. превратился в торжественный, полный достоинства танец, предварявший менуэт; один из любимых танцев Людовика XIV; перестал исполняться около 1720 г.

Котильон — своебразный танец-игра французского происхождения, обычно завершавший бал; состоял из определенного количества классических фигур.

173… нечто вроде рыцарского турнира с конными состязаниями и боями на притупленных копьях, как это бывало на каруселях Людовика XIV в годы его молодости… — Карусель — особый вид придворного празднества, имитировавший рыцарский турнир: его участники, не сталкиваясь в схватке, демонстрировали умение владеть конем и оружием, выстраивались и перестраивались в конных процессиях и т. п. Самая грандиозная карусель в царствование Людовика XIV была устроена 5 июня 1662 г. в саду Тюильри в честь Олимпии Манчини, племянницы кардинала Мазарини.

… Ггрцогиня выбрала костюм одной из героинь прекрасной поэмы Тассо с чисто итальянским сюжетом … — Тассо, Торквато (1544–1595) — итальянский поэт, автор христианской героической поэмы "Освобожденный Иерусалим" (1574–1575), которая и имеется здесь в виду, а также лирических стихов, пасторальных драм и трактатов.

… Так она стала Клориндой и настояла на том, чтобы я представляла Армиду. — Клоринда — персонаж "Освобожденного Иерусалима", сарацинская дева-воительница, в которую безответно влюблен рыцарь-крестоносец Тан кредо.

Армида — персонаж "Освобожденного Иерусалима", владелица роскошных волшебных садов, название которых стало нарицательным; поэтическая красавица, увлекшая многих рыцарей.

… он спросил, не сражался ли странствующий рыцарь Ринальдо с турками в Богемии, а г-жа ди Пеция подтвердила, что именно так все и происходило. — Ринальдо — один из главных персонажей "Освобожденного Иерусалима", рыцарь-крестоносец, своего рода христианский Ахилл, без которого святой город не может быть взят; бесстрашный воитель, способный, однако, предаться на время неге и сладострастию. Ринальдо также заглавный герой ранней поэмы Тассо, опубликованной в 1562 г. и воспевающей подвиги паладина каролингского цикла Реноде Монтобана.

… на нем были короткие шаровары, ожерелья и брыжи … — Брыжи — воротник, жабо или манжеты, собранные в виде оборок; украшение старинной женской и мужской одежды.

174… Придворным сфинксам, прочитавшим это слово, было над чем по ломать голову … — Сфинкс — в древнегреческой мифологии крылатое существо с туловищем льва, головой и грудью женщины, обитавшее на скале близ Фив и пожиравшее путников, которые не могли разрешить задаваемые им загадки; в переносном смысле — то, что представляет собой загадку, непонятную для других. Неясно, почему здесь сфинксам предлагается разгадывать загадку, а не задавать ее.

177… я одну за другой родила своих дочерей, а затем сына. — Сведений о законных детях графини ди Верруа найти не удалось.

… его бабушка… была дочь Генриха Четвертого … — Имеется в виду Кристина Французская — см. примеч. к с. 45.

179… Кардинал д ’Эстре однажды утром переслал мне письмо… — Кар динал д’Эстре — см. примеч. к с. 56.

… г-жа ди Верруа уехала с ее высочеством на несколько недель в монастырь Шамбери. — В Шамбери (см. примеч. к с. 11) было несколько женских монастырей: бернардинок, кармелиток. Благовещения, Визитации и др., так что нельзя сказать, о каком именно монастыре здесь может идти речь.

181… Госпожа де Монтеспан начинала с того же! — Госпожа де

Монтеспан (см. примеч. к с. 125), которая была замужем за маркизом де Монтеспаном с 1663 г., в первое время пыталась противостоять любовным домогательствам Людовика XIV и хотела покинуть двор, но муж запретил ей поступить так, хотя позднее, когда ее связь с королем стаза фактом, начат протестовать, за что был отправлен в Бастилию, а затем сослан; в 1691 г. ей пришлось оставить двор, и последние годы жизни она провела, замаливая грех "двойного прелюбодеяния".

187… через моего брата, герцога де Шеврёза, выразил желание повидать меня. — Шеврёз — см. примеч. к с. 11.

188… В Лионе…мы провели целую неделю… — Лион — главный город исторической области Лионне; расположен при слиянии рек Рона и Сона; ныне административный центр департамента Рона; один из крупнейших городов Франции; в V–XII вв. центр различных феодальных владений; с 1312 г. находился под властью французских королей.

189… он пригласил трех врачей, и каждый из них, как у Мольера, прописал свое лекарство. — Мольер (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622–1673) — знаменитый французский драматург, актер, театральный деятель; автор бессмертных комедий, из которых наибольшей известностью пользуются "Дон Жуан", "Скупой", "Тартюф" и др.; сочетая традиции народного театра с достижениями классицизма, создал жанр социально-бытовой комедии, высмеивая предрассудки, ограниченность, невежество, ханжество и лицемерие дворян и выскочек-буржуа; проявил глубокое понимание природы человеческих пороков и слабостей; оказал огромное влияние на развитие мировой драматургии.

У Мольера есть несколько пьес, высмеивающих врачей и современную ему медицину. Здесь, по-видимому, речь идет о сценах комедии "Мнимый больной", в которых медики осматривают заглавного героя Аргана.

… нужна хорошая лодка, чтобы спуститься вниз по Роне … — Рона — река в Швейцарии и Франции, длиной 812 км; берет начало из Ронского ледника в Лепонтинских Альпах, протекает через Женевское озеро и по Ронской низменности, впадает в Лионский залив Средиземного моря (к западу от Марселя).

191… Если бы вы были французом, я отослала бы вас к Мольеру и его

"Школе жен"… — "Школа жен" ("L’Ecole des femmes") — пятиактная пьеса Мольера, написанная в стихах и поставленная впервые 26 декабря 1662 г. в театре Пале-Рояля; принесла автору огромный успех. Сюжет ее таков; старик Лрнольф, вбивший себе в голову, что женщина может быть добродетельной, лишь оставаясь невежественной, воспитывает в своем доме юную сироту Агнес, которая видится только с придурковатой служанкой и таким же слугой, и рассчитывает жениться на ней. Однако наивность Агнес способствует лишь тому, что она легко, без всяких угрызений совести уступает любовным домогательствам юного Ораса.

194… в поле, недалеко от Катано… — Этот топоним (Catano) иденти фицировать нс удалось.

197… она владеет землями стоимостью в три миллиона римских скудо… —

Скудо — старинная итальянская серебряная монета.

200… Кзянусь святым Януарием! — Святой Януарий (Сан Дженнаро) — католический святой, епископ города Беневенто, почитаемый как главный покровитель Неаполя; погиб мученической смертью ок. 305 г. в городе Поццуоли вблизи Неаполя.

204… в ужасные камеры, которые назывались "in расе" … — In расе (лат.

"в мире") — в данном значении: подземная монастырская тюрьма, куда пожизненно заключали особо грешных преступников. Слова "In расе" нередко писали на надгробиях христиан первых веков (в значении: "Да почиет в мире"), а такая тюрьма и воспринималась как могила.

211… Клянусь кровью святого Януария … — Всемирной известностью пользуется чудо, связанное с кровью святого Януария и на протяжении многих веков ежегодно повторяющееся в Неаполе 19 сентября (вдень принятия им мученичества) и в ряде других случаев; оно заключается в переходе крови святого, хранящейся в тщательно закупоренных ампулах, из твердого состояния в жидкое вне зависимости от температуры во внешней среде; ампулы в свою очередь хранятся в специальном ларце с двумя хрустальными стенками, отделанными металлом; ларец находится на строгом попечении канцелярии архиепископа Неаполя и совета, состоящего из двенадцати знатных граждан города.

216… Дочери рода Роганов не позволяют так унижать себя … — Роганы — один из самых знатных родов Франции, потомки древних королей и герцогов Бретани; владели огромными землями в Бретани, в том числе герцогством Роган и княжеством Гемене; при Людовике XIV были возведены в ранг иностранных принцев; к этому роду принадлежали принцы Гемене, герцоги Монбазоны, принцы Субизы, принцы Леоны, герцоги Роган-Шабо и многие другие знатные французские семьи.

Напомним, что Жанна де Люин была внучка Эркюля Рогана, герцога дс Монбазона (и в то же время его правнучка).

217… Принц Дармштадтский находился в Мадриде и… был очень обласкан королевой Испании. — С 1665 г. королем Испании был Карл II (см. примсч. к с. 8); он был женат дважды: первый раз (1679) на Марии Луизе Орлеанской (см. примеч. к с. 110), племяннице Людовика XIV, которая умерла в 1689 г., второй раз (1690) — на Марии Анне Нёйбургской (1667–1740). Здесь речь идет о второй его супруге.

218… зато приедут герцог де Шеврёз или шевалье де Люин. — См. примеч. кс. 11.

222… г-жу де Монтеспан обожала ее семья… все чтили и уважали эту женщину, принимавшую даже непреклонную аббатису де Фонтевро, свою сестру. — Аббатиса Фонтевро — Мари Мадлен Габриель де Рошшуар-Мортемар (1645-?), младшая сестра госпожи де Монтеспан.

Фонтевро — селение в Центральной Франции, в котором находился первый монастырь основанного французским религиозным деятелем Робером д’Арбрисселем (ок. 1045–1117) женского монашеского ордена с очень строгим уставом. Монастыри ордена Фонтевро (даже мужские) управлялись аббатисами как наместницами Богоматери. Орден состоял из четырех отделений: для девушек и вдов, для больных, для кающихся женщин, для священников; он получил

23 — 3982 довольно широкое распространение во Франции, но во время Революции был упразднен.

226… ее кузен женился на принцессе Виктории Баварской … — Мария Анна Кристина Виктория Баварская (1660–1690) — дочь баварского курфюрста Фердинанда и Аделаиды Генриетты Савойской, с 1680 г. супруга Великого дофина; родила ему трех сыновей; была некрасива, но обладала умом и обаянием.

227… у нас родился сын, его приняли как наследника короны. — См. примем. кс. 11.

230… Война во Фландрии, без сомнения, продлится долго и будет смертоносной … — Имеется в виду война за Пфальцское наследство (см. примем, к с. 135), которая длилась девять лет и была, по существу говоря, общеевропейской.

… дорогой дядюшка вернет мне мои славные крепости Барро, Пинероло и Касале … — Барро — селение в нынешнем французском департаменте Изер, в 36 км к северо-востоку от Гренобля; в 1596 г. в 2 км от него, на правом берегу реки Изер, герцог Карл Эммануил I Савойский соорудил форт Барро, который сразу же после этого был захвачен французским военачальником Ледигьером (1543–1626), ставшим впоследствии маршалом и коннетаблем Франции.

231… среди них был и полк г-на ди Верруа. — Джузеппе Игнацио Скалья, графди Верруа, командовал кавалерийским полком, носившим название "Драгуны Верруа", или "Голубые драгуны"; полк состоял из 300 кавалеристов.

232… упаси меня Бог сравнивать себя с Карлом Великим, однако у меня, так же как у него, есть свой круглый стол и свои храбрецы, без которых я не смог бы ничего предпринять … — Здесь, вероятно, автор смешивает две героические легенды: Круглый стол, символ равенства, был не у Карла Великого (см. примем, к с. 102) и его двенадцати соратников-пэров, а у легендарного короля бритов Артура, героя цикла средневековых рыцарских романов: за этим столом собирались рыцари его двора.

233… Ну что ж, дорогой кузен, все потеряно, кроме чести! — Виктор Амедей повторяет здесь слова "Все потеряно, кроме чести", произнесенные французским королем Франциском I после разгрома его армии испанскими и имперскими войсками в битве при городе Павия в Северной Италии 24 февраля 1525 г.

… Наместник Миланского герцогства уже получил приказ прислать вам шесть тысяч всадников и восемь тысяч пехотинцев. — Испанским наместником Миланского герцогства был в то время (с 1686 по 1691 гг.) Антонио де Аяла Веласко, графде Фуэнсалида.

234… Катина, отправившийся из Дофине и продвинувшийся до Авильяны, где в это время он разбил лагерь, потребовал от герцога Савойского прислать государственного министра, чтобы тот выслушал распоряжения короля Франции. — Авильяна — крепость на реке Дора-Рипария, в 18 км к западу от Турина.

235… когда приказы, посланные в Милан, и договор, подписанный 3 июня с членами Аугсбургской лиги, вступят в силу. — Виктор Амедей официально присоединился к Аугсбургской лиге 4 июня 1690 г.

… несмотря на все старания и подготовленность графа фон Брандиса, полномочного представителя герцога в Милане … переговоры несколько затягивались … — Сведений об этом персонаже (Brandis) найти не удалось. Многие представители старинного немецкого дворянского рода Брандис жили в Италии и оставили след в ее истории.

… было решено доиграть комедию до конца и направить в Париж старого маркиза ди Сан Томмазо, изворотливого и ловкого посланника, чтобы сбить с толку французов и отвести подозрения. — Вероятно, имеется в виду маркиз Каррон ди Сан Томмазо, представитель знатного пьемонтского рода.

236… мои ангел-хранитель и моя Эгерия … — Эгерия — в древнери мской мифологии нимфа одного из ручьев города, легендарная возлюбленная (или жена) царя Нумы Помпилия (ок. 715 — ок. 672дон. э.), которому она помогала своими советами; в переносном смысле — мудрая советчица.

… грозные призывы, по сравнению с которыми бахвальство гасконцев выглядело бы приветствием. — Гасконь — историческая область на юго-западе Франции, между Гаронной и Пиренеями, населенная в древности басками, а ныне французами-гасконцами, говорящими на особом наречии; в I в. вошла в состав Римской империи, а позже принадлежала многим государствам; в XV в. отошла к Франции. Во французской литературе гасконцев часто изображают хвастунами и бахвалами.

238… крест ордена Благовещения, усыпанный бриллиантами. — См. примеч. к с. 46.

239… Пришлось отобрать ружья и шпаги у тех, кто не был ополченцем или солдатом, иначе война началась бы со второй Сицилийской вечерни. — Сицилийская вечерня — народное восстание в Палермо против французских завоевателей 31 марта 1282 г., начавшееся, как гласит легенда, по звону колокола к вечерне. В рахжчных городах Сицилии тогда было убито более трех тысяч французов.

240… принц Евгений… вернулся в Вену, а на его месте оказался генерал Караффа … — Караффа, Антонио (1646–1693) — австрийский фельдмаршал, итальянец по происхождению; прославился при снятии осады с Вены (1683) и захвате Трансильвании.

… стало известно о поражении принца в битве под Стаффардой. — Стаффарда — селение в Пьемонте, в провинции Кунео; 18 августа 1690 г., в ходе войны за Пфальцское наследство, здесь произошло сражение между французами под командованием маршала Катина и австрийцами под командованием Виктора Амедея Савойского; австрийцы потерпели там сокрушительное поражение.

… Посла Франции отвезли в замок Иерея… — Иврея — небольшой городок в Пьемонте, у одного из альпийских перевалов, в 30 км к северу от Кивассо; временно захватывался французами в 1641. 1796 и 1800 гг.

… подвергнув тем же притеснениям, которые выпали на долю маркиза д’Ольяни, посланника герцога в Париже. — Сведений об этом персонаже (Ogliani) найти не удалось.

… у него отбрали крепость Сузу — ключ к его владениям … — Суза —

23*

город в Пьемонте, в 45 км к западу от Турина, на реке Дора-Рипа-рия, давший свое имя Сузскому проходу.

… Эти злополучные вальденсы и барбеты, которых мои отец и я преследовали по наущению нашего общего врага, сегодня захватили Барселоннет и Мон-Дофен … — Барселоннет — город во Франции, в соврем, департаменте Альпы Верхнего Прованса, построенный в 1231 г. на развалинах древнеримского города; попеременно принадлежал то Савойе, то Франции, к которой окончательно отошел в соответствии с условиями Утрехтского мирного договора. Мон-Дофен — небольшая крепость в 30 км к северу от Барселоннета, в соврем, французском департаменте Верхние Альпы, на возвышенности у места впадения реки Гель в Дюрансу; фортификационные работы в ней начались под руководством Вобана и Катина в 1698 г.

241… Катина неожиданно попытался напасть на наши войска в долине Аосты. — Долина Аосты — область в верхнем течении реки Дора-Бальтеа, притока По, в Западных Альпах; названа по городу Аоста, стоящему на этой реке; в описываемое в романе время — графство в составе Савойского герцогства; после перехода собственно Савойи к Франции в 1860 г. осталась за Савойской династией и вошла в состав Итальянского королевства; ныне представляет собой особую автономную область Италии Валлед’Аоста.

… Несчастный случаи, взрыв порохового погреба, позволил французам завладеть Ниццей; таким образом в их власти оказался переход через Апеннины и Южные Альпы. — Французские войска окружили Ниццу 26 марта 1691 г., и после ультиматума Катина сам город сдался без боя, однако его цитадель продолжала сопротивление; 30 марта крепость подверглась усиленному бомбардированию, вследствие чего донжон, в котором находился пороховой склад, взорвался; 5 апреля крепость капитулировала; падение ее произвело сильное впечатление на современников, ибо она считалась неприступной.

242… Граф де Вруссак, все тот же храбрый полковник, которого я уже упоминала и которому оказывали содействие граф Приура и шевалье ди Виллафалетто, очень долго держался в этой крепости… — Сведений об этих защитниках цитадели Ниццы в 1691 г. (Vrussaques, Prioura, Villafalet) найти нс удалось, и выше речь ни об одном из них не шла.

… Отступив к Онелье, он через несколько дней доказал свою отвагу, дав там ответный бой. — Онелья — портовый городок в Лигурии, на берегу Генуэзского залива, в прежней провинции Порто Маурицио; стоит у впадения реки Прино в Средиземное море.

… Овладев Ниццей. Катина совершил прорыв через Авильяну … — Авильяна — см. примеч. к с. 234.

… Супруга герцога была на шестом месяце беременности… — Ребенок, родившийся у герцогини Савойской 11 июня 1691 г., умер при появлении на свет.

… вместе с герцогиней-матерью она уехала в Верчелли … — Верчелли — город в Пьемонте, на реке Сезия; был независимой республикой, затем принадлежал Милану, а с 1427 г. — герцогам Савойским.

243… и под Ста(/х/)ардой и под Мареальей отказался верить принцу. —

Марсалья — селение в Пьемонте, в провинции Кунео; 6 октября 1693 г. возле него состоялось сражение между французами, которыми командовал маршал Катина, и объединенными силами австрийцев, испанцев и англичан во главе с Виктором Амедеем II; союзники потерпели сокрушительное поражение и потеряли около 6 000 человек.

… Рядом с принцем Евгением находился один из его ближайших друзей — князь де Коммерси, принадлежавший к Лотарингскому дому … — Коммерси, Шарль Франсуа Лотарингский, князь де (1661–1702) — австрийский генерал, внук Карла Лотарингского, герцога д’Эльбёфа; военную карьеру начал в Венгрии, в сражениях с турками; был тяжело ранен дротиком в битве при Мохаче (12 августа 1686 г.); участвовал в захвате Белграда (1688); в 1692 г. стал генералом имперской кавалерии; погиб в битве при Луццаре.

… в Турции, во время осады Белграда, молодой человек получил тяжелое ранение … — Белград — столица Сербии; стоит у впадения реки Савы в Дунай; в 1521 г. был захвачен турками, у которых его начиная с 1681 г. и вплоть до окончательного изгнания их в 1867 г. пытались отвоевать австрийцы и сербы; неоднократно подвергался осаде; одна из них, о которой здесь и идет речь, произошла в 1688 г.: курфюрст Баварский, командующий имперскими войсками, взял город приступом после кровопролитных боев, однако в 1690 г. турки захватили его снова.

Во время осады Белграда князь де Коммерси был контужен.

… корнет его полка позволил туркам отобрать у него свой. — Корнет — здесь: кавалерийский офицер-знаменосец.

… Двадцатитысячное войско разбило лагерь вокруг города: то были солдаты из Испании. Вюртемберга и Савойи. — Вюртемберг — графство, с 1495 г. — герцогство, с 1806 г. — королевство на западе Германии, с 1918 г. — земля, с 1951 г. — часть земли ФРГ Баден-Вюртемберг.

… Ждали курфюрста Баварского, гериога Шомберга и князя Караффу … — Курфюрст Баварский — см. примеч. к с. 143.

Шомберг, Карл, второй repuoi (1645–1693) — сын французского маршала Шомберга (1615–1690), генерал на службе союзников; погиб от ран, полученных им в битве при Марсальс.

… Катина, по своему обыкновению, перехитрил нас, напал на Карманьолу и взял ее… — Карманьола — укрепленный город в Пьемонте, в 20 км к югу от Турина; был захвачен маршалом Катина 10 июня 1691 г.; фортификационные сооружения в городе не сохранились.

244… Кераско и Кивассо были разрушены, а все силы для отпора врагу сосредоточены в Кунео. — Кераско — укрепленный город в Пьемонте, в провинции Кунео, у слияния рек Танаро и Стуради-Демонте, в 45 км к югу от Турина; до 1260 г. был независимым городом, затем принадлежал королям Неаполитанским, а потом — графам и герцогам Савойским; в 1631 г. в нем был подписан договор, завершивший войну за Мантуанское наследство.

Кивассо — см. примеч. к с. 64.

Кунео — город в Северной Италии, в Пьемонте, на реке Стуради-

Демонте, притоке По; расположен в 75 км к югу от Турина; центр одноименной провинции.

… в том числе восемьсот вальденсов под командованием их знаменитого главаря, которого, помнится, звали Гильельмо. — Сведений об этом персонаже (Guillelmo) найти не удалось.

… В осажденном городе командовал граф делла Ровере … — Сведений об этом защитнике города Кунео в 1691 г. найти не удалось. Делла Ровере — знаменитая итальянская семья, родом из Савоны, своим возвышением обязанная тому, что два ее представителя стали папами: Сикст IV и Юлий II.

… граф ди Бернеццо во главе трех савойских полков и подразделений союзников нашел способ проникнуть в крепость … — Джузеппе Эмануеле Витторио Азинари, маркиз ди Бернеццо — савойский генерал, участвовавший в обороне города Кунео в 1691 г.

… пора брать Ниццу … и вырвать Монмельян из рук врага … — Монмельян — городок в Савойе, в 14 км к юго-востоку от Шамбери, на реке Изер; славился своей цитаделью, которую, впрочем, неоднократно захватывали французы; Катина взял ее в 1691 г.

… в город вошел граф Коста, затем граф Карет то — и оба во главе новых подкреплений … — Сведений об этих персонажах (Costa, Caretto) найти не удалось.

246… он поручил Месье написать Виктору Амедею одно из тех родственных посланий, где каждая фраза тщательно взвешена и является условием подлинного договора . — Месье — см. примеч. к с. 110.

… ему уступали Пинероло и Фенестрелле … — Фенестрелле — городок в Пьемонте, в верховьях реки Кизоне, в 30 км к северо-западу от Пинероло; важный стратегический пункт; впервые фортификационные сооружения в нем были возведены Людовиком XIV в 1694 г.; по условиям Утрехтского мира отошел к Савойе.

… Господин де Шамери, тайный гонец из Франции … — Сведений об этом персонаже (Chamery) найти не удалось.

247.. савойские принцы захватили Амбрён и Гийестр. — Амбрён — городок в соврем, французском департаменте Верхние Альпы, в 34 км от Гапа; стоит на холме, возвышающемся над рекой Дюране; в XVI в. был резиденцией архиепископа.

Гийестр — городок в соврем, французском департаменте Верхние Альпы, в 20 км к северо-востоку от Амбрёна; в нем когда-то находился замок архиепископов Амбрёнских.

… Вслед за первой победой принцы почти без боя овладели Гапом. — Гап — город на юго-востоке Франции, главный город соврем, департамента Верхние Альпы.

248… собирались идти на Лион через Систерон и Экс. Прованс был охвачен … ужасом … — Систерон — городок в соврем, департаменте Альпы Верхнего Прованса, в 40 км к северо-западу от города Динь, на реке Дюране.

Эксан-Прованс — город на юго-востоке Франции, севернее Марселя, в соврем, департаменте Буш-де-Рон; столица Прованса. Прованс — древняя провинция на юге Франции, на берегу Средиземного моря, между реками Рона и Вар (соврем, департаменты

Нижние Альпы, Буш-дю-Рон, а также части департаментов Дром, Вар и Воклюз).

249… мы отомстили за мерзости французов в Пфальце… — Пфальц (Пазатинат) — феодальное владение в Западной Германии, известное с XII в.; его владетели, пфальцграфы Рейнские, с XIV в. получили права курфюрстов — выборщиков императора; с XIV в. им правила ветвь рода Виттельсбахов, курфюрстов Баварских; с XVI в. в нем утвердился протестантизм в его кальвинистской форме; во время войн Революции и Наполеона территория Пфальца была поделена между Францией и несколькими германскими государствами; по решению Венского конгресса большая его часть отошла к Баварии и вместе с ней в 1871 г. была включена в состав Германской империи; ныне относится к земле Рейнланд-Пфальц ФРГ.

В 1687–1688 гг., в начале войны с Аугсбургской лигой, французские войска, действуя по приказу военного министра Людовика XIV Лувуа, зверски опустошили те земли Пфальца, что лежали на левом берегу Рейна к северу от Эльзаса; при этом были сожжены крупнейшие города региона, много других городов и деревень; на части территории Пфальца были запрещены посевы. Отдавая этот приказ. Лувуа полагал, что опустошение прилегающих к Франции областей предохранит ее от вражеского вторжения.

… Господин де Тессе, французский комендант Пинероло, подкупал предателей … — Тессе, Рене де Фрулле, граф де (1650–1725) — французский военачальник и дипломат, маршал Франции (1703); военную карьеру начал в 1670 г.; в 1692 г. стал генерал-лейтенантом; в начале войны с Аугсбургской лигой воевал в Пфальце; затем сражался в Италии и в 1693 г. осадой взял Пинероло; вел переговоры с герцогом Виктором Амедеем II Савойским, закончившиеся подписанием мира (1696); в 1700–1704 гг. командовал французскими войсками в Италии; с 1723 г. посол в Испании.

250… его комендант г-н де Крессо капитулировал. — Сведений об этом персонаже (Cressau), французском коменданте крепости Касале, найти не удалось.

… По условиям договора укрепления Касале следовало разрушить до основания, а сам город возвратить герцогу Мантуанскому, которому он принадлежал до известного постыдного торга. — Герцог Манту — анский — см. примеч. к с. 144.

… он замыслил паломничество к Мадонне Лоретской. — Согласно преданию, когда возникла угроза разрушения турками дома, в котором жила в Назарете Богоматерь, этот Святой дом (Santa Casa) был перенесен ангелами сначала (1241) в Далмацию, а затем (10 декабря 1295 г.) в Италию, в лавровую рощу (лат. laurentum). Рядом со Святым домом возник небольшой городок, носящий название Лорето (провинция Марке, недалеко от Анконы). Лоретская христианская святыня привлекала к себе многочисленных паломников, которые верили, что Святой дом перенесли на своих крыльях ангелы, исполнявшие Божье повеление; в кон. XV в. это чудо было признано папой Сикстом IV. Соответствующий праздник (10 декабря) был установлен в кон. XVIII в.

251… Еще в Турине герцога попытались обмануть, сообщив ему о смерти короля Вильгельма, — событии, обрекавшем Лигу на раскол и ставившем союзников в очень трудное положение. — Английский король Вильгельм Hi на самом деле умер в 1702 г.

… Пинероло, все его укрепления и замок Пероса будут разрушены… — Пероса Арджентина — крепость в Пьемонте, в 12 км к северо-западу от Пинероло, на реке Кизоне.

… герцог Бургундский, внук короля, вступит в брак с Аделаидой Савойской, старшей дочерью Виктора Амедея … — Луи, герцог Бургундский (1682–1712) — дофин Франции, внук Людовика XIV, старший сын Великого дофина; под руководством Фенелона и герцога де Бовилье получил прекрасное образование; в 1697 г. женился на Марии Аделаиде Савойской (см. примем, к с. 15); в 1702 г. командовал армией во Фландрии, а в следующем году стал главнокомандующим французской армии, действовавшей в Германии; в 1711 г., после смерти отца, стал наследником престола, но умер менее чем через год от инфекционного заболевания, лишь на шесть дней пережив свою жену, скончавшуюся от той же болезни.

253… осада Валенцы на реке По … явилась его первым итогом. —

Валенца — город в Пьемонте, в провинции Алессандрия, на правом берегу реки По, в 12 км к северу от города Алессандрия.

…За этим договором последовали договоры в Вид жевано и в Павии, благодаря которым вся Европа признала нейтралитет Италии… — Виджевано — город на севере Италии, в Ломбардии, в провинции Павия, недалеко от реки Тичино. 7 октября 1696 г. в доминиканском монастыре этого города был подписан мирный договор между французами и австрийцами.

Павия — город на севере Италии, на реке Тичино, центр одноименной провинции.

… Наконец, был заключен Рисвикский мир, а затем Карловицкий. — Рисвикский мир (Рисвик — небольшой городок в Голландии), заключенный в 1697 г. и положивший конец войне Франции с Аугсбургской лигой, включал в себя четыре мирных договора, которые Франция заключила с Нидерландами, Англией, Испанией и Империей; в соответствии с этими договорами, Франция отказалась от большинства приобретений, сделанных ею в ходе войны и накануне ее.

В соответствии с условиями Карловицкого мира (Карловиц — город в Сербии, на Дунае; соврем. Сремски-Карловцы), подписанного в январе 1699 г., Турция, потерпевшая поражение от союза Австрии, России, Польши и Венеции, покидала Венгрию, прекращала притязать на Трансильванию и уступала значительные территории Польше и Венеции.

… Завещание короля Испании вновь разожгло огонь разногласий… — Имеется в виду соперничество Франции и Австрии из-за т. н. Испанского наследства — владений бездетного короля Испании Карла II в Европе, Америке и Азии. В предвидении смерти Карла II соперники, претендующие на испанские земли по праву родства с умирающим королем, безуспешно пытались договориться о дележе наследства. В 1700 г. Карл II умер, завещав Испанию и ее владения внуку Людовика XIV герцогу Анжуйскому (будущему испанскому королю Филиппу V). Наследство было принято, после чего против

Франции и Испании, к которым примкнули Бавария и Савойя (изменившая союзу в 1703 г.), образовалась коалиция из Империи, Англии, Голландии, Португалии, Бранденбурга и нескольких мелких немецких и итальянских государств; при этом претендентом на испанский трон выступал австрийский эрцгерцог Карл Габсбург. Война 1701–1714 гг. сразу же приняла мировой характер: военные действия велись во Фландрии, в Западной Германии, Испании, Италии, Америке и на морях, причем для Франции они не были удачными. Хотя французскому принцу удалось утвердиться в Испании, на других театрах Франция потерпела крупные поражения и лишилась своих союзников; страна была разорена, и от окончательного краха Людовика XIV спасли лишь разногласия между его противниками, усилившиеся в 1712 г., когда эрцгерцог Карл стал императором и Европе начала грозить австрийская гегемония вместо французской. Первая от союза отступила Англия; в 1712 г. начались мирные переговоры, а в 1713–1714 гг. были подписаны Утрехтский и Раштадтский мирные договоры. Согласно им, Бурбоны утвердились на испанском троне, но Испания уступила своим противникам фактически все свои владения в Европе вне Пиренейского полуострова; Франция лишилась многих земель в Америке, но в Европе понесла относительно небольшие потери.

254… в Вене сожалели об отказе герцога отдать руку принцессы королю

Римскому … — Имеется в виду старший сын императора Леопольда I, будущий император Иосиф I Габсбург (см. примеч. к с. 8), с 1690 г. носивший титул короля Римского, который получали наследники императорского престола.

257… вдова Скаррон не превозносит себя так, как его величество король Людовик Четырнадцатый … она никогда не догадается, что мне известна скарронада … — Вдова Скаррон — маркиза де Ментенон (см. примеч. к с. 27).

Скарронада — вероятно, имеются в виду куплеты, направленные против госпожи де Ментенон (по аналогии с известными мазаринадами).

258… Княгиня делла Чистерна и еще одна дама вместе с маркизом ди Промеро должны были сопровождать принцессу до моста Бовуазен, где им предстояло передать ее на попечение герцогини де Люд и французского посольства. — Княгиня делла Чистерна — вероятно, имеется в виду супруга (с 1684 г.) Амедео Альфонсо князя делла Чистерна (см. примеч. к с. 53) Мария Анриетта Ле Арди (1661–1753), дочь французского маркиза де ла Трусса.

Сведений о маркизе ди Промеро (Рготего) найти не удалось.

Мост Бовуазен перекинут через небольшую реку Гьер (приток Роны), разделявшей прежде территории Франции и Савойи; на обеих ее берегах выросли два города с одинаковым названием Ле-Пон-Бовуазен, которые в течение многих веков служили воротами из Савойи во Францию; когда между французской и савойской династиями заключались брачные союзы, именно здесь встречали вступающих в супружество принцев и принцесс. 16 октября 1696 г. в присутствии 20 000 зрителей на этом месте проходила церемония торжественной передачи принцессы Марии Аделаиды Савойской представителям французского двора.

Герцогиня де Люд — Маргарита Луиза Сюзанна де Бетюн (7-1726), дочь Максимильена Франсуа, герцога де Сюлли, и Шарлотты Сегье, в первом браке (1658) супруга Армана де Грамона, графа де Гиша (1638–1673); овдовев, вышла замуж снова (1681) — на этот раз за Анри де Дайона, герцога де Люда (ок. 1622–1685), первого дворянина королевских покоев, коменданта Сен-Жермена и Версаля и командующего артиллерией (1669); в 16 % г. стала придворной дамой герцогини Бургундской.

… Мост целиком принадлежал Франции; при входе на него принцессу ожидали граф де Бриен и придворные дамы … — Граф де Бриен — возможно, имеется в виду Луи Анри де Ломени, граф де Бриен (1635–1698), французский потомственный дипломат и литератор, государственный секретарь по иностранным делам; в 1663 г. впал в немилость и был отстранен от своей должности, после чего стал монахом-ораторианцем; однако в 1674 г. был исключен из ордена и подвергнут тюремному заключению; в 1692 г. выпущен на свободу, но в 1696 г. вновь ее лишен.

261… я хочу выдать мою вторую дочь за герцога Анжуйского, когда он станет Филиппом Пятым . — Филипп V (см. примеч. к с. 8), король Испании с 1700 г., первый из династии Бурбонов, второй сын Великого дофина, носивший титул герцога Анжуйского и призванный на испанский трон по завещанию Карла II, первым браком (1701) был женат на Марии Луизе Габриелле Савойской (1688—

1714), второй дочери Виктора Амедея, а вторым (1714) — на Елизавете Фарнезе (см. примеч. к с. 321).

… посылает грамоту о присвоении ему звания верховного главнокомандующего его христианнейшего и его католического величеств … — В кон. XIII в. французские монархи получили от папы официальный титул "христианнейших", а Франция была объявлена, также официально, "старшей дочерью Церкви": таким путем папы стремились заручиться поддержкой Франции в конфликте с императорами. "Католический король" — с кон. XV в. официальное наименование испанских королей, которого они добились от папы, чтобы сравняться в почестях и религиозной значимости с французскими королями.

… Он приезжал в Турин несколько ранее в сопровождении некоего аббата Вантони, камергера … — Сведений об этом персонаже (Vantoni), камергере герцога Мантуанского, найти нс удалось.

262… У герцога Мантуанского были две постоянные любовницы: при дворе и для представительства — графиня Калори, а кроме нее — некая девица по имени Маттиа … — Графиня Калори — Мария Магдалина Натта, графиня ди Фрассинето (1675–1745), с 1692 г. супруга Джулио Чезаре Калори, графа ди Монтеманьо (7—1714), официальная любовница герцога Мантуанского Карла Фердинанда IV. Сведений о девице Маттиа (Mattia), другой любовнице герцога Мантуанского, найти не удалось.

… Позднее герцог Мантуанский женился на мадемуазель д'Эльбёф . — Герцог Мантуанский Фердинанд Карл IV был женат дважды: первый раз (1670) на Анне (1655–1703), дочери Фердинанда III, герцога Гвастальского; второй раз (1704) — на Сюзанне (1686–1710), дочери Карла III, герцога д’Эльбёфа.

… Австрия хотела навязать ему невесту из рода Аренбергов… — Арснбср! и — знатный немецкий род, имя которого происходит от названия их владения, расположенного между Кёльном и Юлихом и во зведенного в достоинство княжества; многие его представители оставили заметный след в европейской истории XVII–XIX вв.

263… Катина пока еще не отозвали; но к нему прислали вроде бы в качестве помощника, а на самом деле — в качестве командующего маршала де Вильруа, на чьем счету к тому времени было немало стычек с принцем Евгением. — Вильруа (см. примем, к с. 8) и принц Евгений встречались на полях сражений при Кьяри (1701), Кремоне (1702) и Рамийи (1706) — и каждый раз французский маршал терпел поражение.

… два-три раза Вильруа высылали в его лионское губернаторство … — Вильруа был губернатором Лионне с 1685 г.

… он воспитывался вместе с Людовиком XIV, поскольку отец будущего маршала был гувернером короля… — Имеется в виду Вильруа, Никола де Невиль, маркиз, затем герцог де (1598–1685) — маршал Франции; с 1615 г. по праву преемственности губернатор провинции Лионне; военную карьеру начал в 1617 г., участвовал во многих кампаниях; в 1646 г. стал наставником Людовика XIV и маршалом Франции, в 1661 г. — государственным министром, главой королевского совета финансов, в 1663 г. — герцогом и пэром.

… Когда маршала прислали к нам, он был всего лишь старым любовником г-жи де Вантадур … — Госпожа де Вантадур — Шарлотта Элеонора Мадлен, урожденная де Ла Мот-Уданкур (1651–1744), с 1671 г. супруга герцога де Вантадура.

264… что же касается его способностей, то "взгляните, что осталось", как говорит Пти-Жан в "Сутягах". — "Сутяги" ("Les Plaideurs) — трехактная стихотворная комедия Расина (1668), которая высмеивала нравы, царившие в парижском Дворце правосудия.

Пти-Жан — персонаж" Сутяг", корыстный привратник судьи, пикардийский крестьянин, характер которого являет собой смесь наивности и хитрости; он изъясняется лишь пословицами и поговорками.

Приведенные в тексте слова содержатся в пародийной сцене суда над собакой, укравшей каплуна (III, 3):

Свидетели тому три прокурора, у коих сей Лимон В лохмотья мантию порвал. Взгляните, что осталось.

Чтоб оправдать нас, еще угодно доказательств?

Однако произносит эти слова другой персонаж комедии — секретарь судьи.

… Между тем произошла битва при Кьяри. — Кьяри — город в Ломбардии, в провинции Брешиа, близ реки Ольо; место сражения I сентября 1701 г., в котором участвовали с одной стороны 22 000 австрийцев под командованием принца Евгения Савойского, а с другой — 38 000 французов и испанцев под командованием маршала Вильруа; принц занял небольшой город Кьяри, где был атакован союзниками, которые после двухчасового боя отступили, потеряв около 3 000 человек; австрийцы же потеряли всего 117 человек.

265… он послал герцогу… прекрасных турецких коней, которые сохрани лись у него еще с Зенты. — Зснта (соврем. Сента) — город в Сербии, в Воеводине, на реке Тиса; 11 сентября 1697 г. близ него австрийские войска под командованием принца Евгения Савойского одержали блистательную победу над турками под началом великого везира Ильяса Мехмеда, которая привела к подписанию Карловицкого мира; турки потеряли в этом сражении 29 000 человек, австрийцы — 500.

267… Именно в это время Кремона сумела устоять под натиском принца

Евгения. К великой радости обеих армий, Вильруа попал там в плен. — Кремона — город в Северной Италии, на реке По; главный город провинции; была оккупирована французами в 1702 г. и стала главной ставкой маршала Вильруа, командовавшего союзными франко-испанскими войсками.

1 февраля 1702 г. она была неожиданно атакована австрийцами под командованием принца Евгения Савойского (в этом им помогло предательство одного из горожан); защитники города не успели подать сигнал тревоги, и многие командиры союзников попали в плен, в том числе и маршал Вильруа. Однако часть гарнизона сумела укрепиться в цитадели, что сделало пребывание принца Евгения в городе опасным, и с приближением шедшего на помощь городу подкрепления австрийцы отступили.

… воздадим хвалу Беллоне … — Беллона — римская богиня войны, иногда считающаяся супругой Марса.

… стало известно, что в наши края пришлют герцога Вандомского. — Герцог Вандомский — см. примеч. к с. 8.

269… сопровождал архиепископа Пармского, когда тот представлял сво его повелителя на переговорах … — То есть выступал от имени герцога Пармского Франческо II Фарнезе (см. примеч. к с. 148).

.. это будет, как в басне об обезьяне и короне… — Имеется в виду басня Лафонтена "Лиса, обезьяна и звери" ("Le Renard, le Singe et les animaux", VI, 6), заимствованная у Эзопа: после смерти льва, своего царя, звери пытаются надеть на себя его корону, но одним она мала, другим велика, третим мешают рога, и сделать это удается лишь обезьяне, умевшей кривляться и проявившей изворотливость. Ее и выбирают царем. Однако недовольная лиса хитростью заставляет обезьяну обнаружить присущую ей глупость, после чего нового царя свергают.

271… Людовик XIVизъявил желание, чтобы принц принял его католиче ское величество в Алессандрии. — Алессандрия — укрепленный город в Северо-Восточной Италии, на берегу реки Танаро, центр одноименной провинции; название получил в честь папы Александра III, правившего в 1159–1181 гг.; в первые годы XVIII в. был уступлен Австрией герцогам Савойским и принадлежал им до начала революционных войн конца того же века.

… Филипп V, высадившийся в Финале, направился в Алессандрию в портшезе. — Финале — имеется в виду Финале Марина, небольшой портовый город на берегу Генуэзского залива, вместе с селениями Финале Борго и Финале Пиа составлявший маленький маркизат Финале, который был продан в 1590 г. Испании владевшим им семейством Каретто, а в 1713 г. перепродан королем Карлом VI генуэзцам.

272… он не будет требовать, чтобы король Просил у него руку его дочери, как это сделал Карл Эммануил, отправившийся лично сватать в жены дочь Филиппа II… — Имеется в виду Карл Эммануил I Великий (1562–1630) — герцог Савойский и принц Пьемонтский с 1580 г.; 11 марта 1585 г. в испанском городе Сарагоса он вступил в брак с Марией Екатериной Австрийской (1567–1597), дочерью Филиппа II и Елизаветы Французской.

Филипп II (1527–1598) — король Испании с 1556 г.; жестоко преследовал в своих владениях протестантов и еретиков; в 1581 г. подчинил Португалию; потерпел поражение в своих попытках завоевать Англию и восстановить там католичество (1588); в результате Нидерландской революции потерял Северные Нидерланды.

… Однако г-на деЛувиля, фактотума этого двора, переубедили… — Лувиль, Шарль Огюст д’Аллонвиль, маркиз де (1668–1731) — французский дипломат; с 1690 г. состоял при герцоге Анжуйском и сопровождал его в Испанию, где стал первым дворянином королевских покоев; в течение трех лет, в 1700–1703 гг., по существу руководил действиями юного Филиппа V; в 1703 г. был отозван во Францию и исполнял функции первого дворянина при герцогах Бургундском и Беррийском.

… король Испании… держал себя крайне любезно, особенно с дочерью Месье, которая одновременно была его теткой и тещей. — Анна Мария Орлеанская, герцогиня Савойская, приходилась Филиппу V двоюродной теткой.

… у меня в доме находился граф Аверсберг, тайный посланец императора. — Вероятно, имеется в виду граф фон Аверсберг, имперский посол в Испании после смерти Карла II, упоминаемый Сен-Симоном.

273… если бы посол Франции г-н Фелиппо…не перехватил послание … — Фелиппо, Раймон Балтазар Поншартрен, маркиз де (ок. 1650–1713) — французский политический деятель и дипломат, генерал, государственный советник; происходил из чиновничьего клана бюрократии Людовика XIV; посол в Кёльне и Турине (1700); противодействовал политическим интригам Виктора Амедея II и, после того как тот объявил войну Франции, находился у него в плену (1703—

1704); в конце жизни был губернатором американских колоний Франции; оставил мемуары.

… король послал приказ герцогу Вандомскому разоружить пьемонтские войска, находившиеся в его распоряжении и только что показавшие чудеса доблести в битве под Луццарой. — Луццара — селение в Италии, в провинции Реджо нель Эмилия, на правом берегу реки По; 15 августа 1702 г. франко-испанские войска под командованием герцога Вандомского в кровопролитном сражении близ этого селения разгромили австрийцев, находившихся под командованием принца Евгения Савойского.

274… Его негодование распространилось по всей стране со скоростью порохового привода … — Пороховой привод — принятый от XIV до XIX в. способ поджигать взрывной заряд: от заряда насыпается дорожка пороха на расстояние нескольких метров; порох поджигается, огонь бежит по указанной дорожке, а подрывник должен успеть спрятаться, пока огонь не дойдет до основного заряда.

279… Он подписал Венский договор … — В октябре 1703 г. Виктор

Амедей II в очередной раз перешел на сторону противников Франции и объявил ей войну. Потайному договору, заключенному 27 октября 1703 г. между ним и императором Леопольдом I, герцог получал за это ряд владений в Северной Италии; ему также были обещаны территории, которые коалиция намеревалась завоевать в Южной Франции.

283… Кажется, вы держите за пазухой ящик Пандоры. — После похи щения титаном Прометеем огня боги решили отомстить людям и создали женщину Пандору, предложив ее в супруги Эпиметею, брату-близнецу Прометея. Прометей неоднократно предупреждал брата не принимать никаких даров от богов, но тот не послушался и взял Пандору в жены. Затем боги вручили Эпиметею ларец, в котором находились все несчастья, пороки и болезни, и тот, подстрекаемый Пандорой, невзирая на предупреждения Прометея, принял его; любопытная Пандора открыла ящик, и все беды разлетелись по миру. В ужасе Пандора захлопнула крышку, и на дне ларца осталась лишь надежда — даже ее люди оказались лишены.

… письмо … было от шевалье де Люина … — См. примеч. к с. 11.

… Прочитав это письмо, он произнес "Nunc dimittis" …— "Nunc dimittis" (лат. "Ныне отпушающе") — первые слова стиха из евангелия от Луки (2: 29–32), который в синодальном переводе звучит так: "Ныне отпускаешь раба твоего, Владыко, по слову твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение твое, которое ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа твоего Израиля". Согласно евангельской легенде, старец Симеон, который был обречен жить до тех пор, пока не увидит Господа, произнес эти слова, увидев принесенного в храм младенца Иисуса. Это выражение употребляется как формула освобождения от тяжелой миссии, облегчения от сознания исполненного долга.

286… Мой сын всегда носил титул маркиза Сузского, а моя дочь, принцес са Мария Виктория, не изменила фамилии, выйдя замуж за своего кузена Виктора Амедея, сына немого принца ди Кариньяно. — См. примеч. кс. 11.

291… все они были моими близкими или дальними родственниками и радовались тому, что могут похитить у Савояра его любовницу. — "Савояр" — прозвище герцога Савойского.

292… Граф дЭстре спросил меня, куда я желаю ехать. — Вероятно, имеется в виду Виктор Мари, маркиз де Кёвр, герцог д’Эстре (1660–1737) — маршал Франции (1703) и вице-адмирал, государственный министр, член Французской академии (1715); сын графа Жана д’Эстре (1634–1707), маршала Франции; племянник кардинала д’Эстре (см. примеч. к с. 56); в период войны с Аугсбургской лигой служил в сухопутной армии, затем командовал Средиземноморским флотом; участвовал в морских сражениях войны за Испанское наследство.

…Я ответила, что поеду в Париж, в монастырь кармелиток на улице

Булуа, где у меня много добрых подруг. — Улица Булуа, находящаяся в самом центре Парижа и известная с 1359 г., носит нынешнее название с XVII в.; в районе современных домов №№ 17–21 находились семь зданий, в которых начиная с 1657 г. обитали монахини-кармелитки, прежде жившие в предместье Сен-Жак; в 1689 г. община переехала на улицу Гренель, однако эти дома оставались в ее собственности до самой Революции.

Две королевы

Первые главы романа "Две королевы" ("Les Deux Reines") завершают историю жизни короля Виктора Амедея II; в них рассказано о его отречении в пользу сына и о драматических обстоятельствах его попытки вернуть себе трон. Однако большая часть романа, вполне независимая, посвящена трагическим судьбам королев Марии Луизы Орлеанской и Марии Анны Нёйбургской — первой и второй жен полубезумного испанского короля Карла II, оставившего Испанию без прямого наследника престола, что в итоге привело к кровопролитной войне за Испанское наследство, о событиях которой достаточно подробно говорится в "Царице Сладострастия".

Первое его издание: Paris, Michel Levy freres, 12mo, 2 v., 1864. По нему В.Жуковой специально для настоящего Собрания сочинений был выполнен перевод романа на русский язык и по нему же была проведена сверка.

Это первая публикация романа на русском языке.

295… немало тайн испанского двора, куда явилась царствовать сначала одна из дочерей Месье, а затем — дочь Виктора Амедея. — Имеются в виду Мария Луиза Орлеанская (см. примеч. к с. 110), супруга Карла II, и Мария Луиза Габриелла (см. примеч. к с. 131), супруга Филиппа V.

297… Осада одного только Верчелли вынудила французов в течение меся ца вести крытые подступы к этой крепости… — Крепость Верчелли (см. примеч. к с. 242) была взята французскими войсками 19 июля 1704 г.

… герцог Вандомский и г-н де Лафейад объединили свои армии … — Лафейад — см. примеч. к с. 15.

… Он засел в укрепленном лагере неподалеку от Крешентино, на левом берегу По… — Крешентино — город в Пьемонте, в провинции Новара, у места впадения реки Дора-Бальгеа в По.

… герцог Вандомский и Лафейад…в битве при Кассано одержали над ним верх. — Кассано — город в Ломбардии, на реке Адда, в провинции Милан; место сражения 16 августа 1705 г., в котором французы под командованием герцога Вандомского одержали победу над австрийцами, находившимися под началом Евгения Савойского.

300… Отряду императорской армии, которым командовал граф фон

Шаун, удалось прорваться в крепость … — Сведений об этом персонаже (Chaun) найти не удалось; возможно, здесь опечатка в оригинале.

302… возложила на себя роль подруги, советчицы, подобной Эгерии воинственного Нумы. — Эгерия — см. примем, к с. 236.

303… герцог Орлеанский, один из командующих армией … — См. примем, кс. 15.

… возблагодарим Господа за снятие осады Барселоны … — См. примем. кс. 15.

309… Она поступила на должность кастелянши к госпоже герцогине

Беррийской. — Герцогиня Беррийская — Мария Луиза Элизабет Орлеанская (1695–1719), старшая домь регента Филиппа Орлеанского; в пятнадцать лет вышла замуж за Шарля, герцога Беррийского (1686–1714), внука Людовика XIV; вела крайне распущенный образ жизни.

… Когда ее госпожа умерла, Джузеппа вернулась в Пале-Рояль … — Пале-Рояль — см. примем, к с. 130.

… после замужества г-жи Моденской последовала за ней в ее герцогство. — Госпожа Моденская — Шарлотта Аглая Орлеанская (1700–1761), третья домь регента Филиппа Орлеанского, с 1720 г. супруга герцога Моденского Франмеско III (1698–1780).

Герцогство Моденское — одно из независимых государств, существовавших в Италии до 1859 г.; в достоинство герцогства было возведено в 1452 г., и с тех пор его властителями были князья из рода д’Эсте; с 1628 г. резиденцией герцога стал город Модена; во время революционных войн кон. XVIII в. территории герцогства вошли в состав Цизальпинской республики; с 1814 г. в нем снова правили герцоги из рода д’Эсте; в 1860 г. оно вошло в состав объединенной Италии.

… Он отправил в Кераско герцогинь, детей … — Кераско — см. примем. к с. 244.

… старые принц и принцесса ди Кариньяно … попали в руки французов … — Имеются в виду принц Эмануеле Филиберто Савойский, князь ди Кариньяно (1628–1709), двоюродный дядя Виктора Амедея II, и его супруга (с 1684 г.) Анджелика Катерина д’Эсте (1656–1722).

311… обессмертил свое имя, по праву встав в один ряд с такими героями,

как Курций и Сцевола. — Курций, Марк — герой древнеримской легенды. По преданию, на форуме в Риме образовалась пропасть, которую не удавалось засыпать; жрецы объявили, мто это предвещает опасность для отемества, которую можно предотвратить, пожертвовав л умш им достоянием Рима. Курций, заявив, мто л ум шее достояние Рима — это доблесть и оружие его сыновей, в полном вооружении и на коне кинулся в пропасть, после мего она закрылась. Сцевола, Гай Муций (VI в. до н. э.) — легендарный герой Древнего Рима; в 508 г. до н. э. попытался убить царя этрусков Порсену, осаждавшего Город; схваменный в неприятельском лагере, сжег свою правую руку на пылавшем жертвеннике, мтобы показать свое презрение к боли и смерти; устрашенный мужеством сынов Рима, Порсена приказал снять осаду. За этот подвиг Гай Муций полумил прозвище Сцевола — "Левша".

… изображение светила служило эмблемой Любовику XIV … — Людовик XIV избрал своим девизом надменные слова "Nec pluribus impar" (лат. "Первенствующий над всеми"), а своей эмблемой — Солнце и пояснял в своих мемуарах это так: "Я был готов управлять другими державами, как Солнце — освещать другие миры". Отсюда его прозвище — Король Солнце.

312… стихи … относящиеся к Гохштедтскому сражению … — Гохштедт — город в Баварии, на Дунае; близ него 13 августа 1704 г. произошло сражение, в котором французы и баварцы потерпели поражение от австрийцев под началом принца Евгения и англичан под началом герцога Мальборо (англичане называют ее битвой при Бленхейме).

… Гохштедтская победа … покрыла великой славой имя герцога Мальборо … — Мальборо, Джон Черчилл, герцог (1650–1722) — английский полководец и политический деятель; в 1702–1711 гг. главнокомандующий английскими войсками в войне за Испанское наследство; вместе с Евгением Савойским одержал несколько побед над французами.

… взгляды горожан были прикованы к холму Суперга … — Суперга — холм высотой 670 м в 6 км к востоку от Турина; в 1715–1731 гг., в память о снятии осады города 1706 г., по планам архитектора Филиппо Ювара на нем была возведена базилика Суперга, ставшая гробницей Савойской династии.

313… Маршал де Марсен предъявил королевский приказ … — Марсен, Фердинан, граф де (1656–1706) — маршал Франции, бельгиец по происхождению; военную карьеру начал в 1673 г.; в 1701 г. стал генерал-лейтенантом и чрезвычайным послом в Мадриде; участвовал в битве при Луццаре (1702), в 1703 г. сражался в Германии и получил маршальский жезл; в 1704 г. участвовал в Гохштедтском сражении; в 1706 г. сопровождал Филиппа Орлеанского в походе в Италию и был смертельно ранен под Турином.

… В церкви святого Иоанна отслужили "Те Deum" … — Церковь святого Иоанна — имеется виду кафедральный собор Турина Сан Джованни Батиста, сооруженный в XV в.

"Те Deum" (точнее: "Те Deum laudamus" — "Тебе, Бога, хвалим") — христианское благодарственное песнопение.

314… учредил ежегодные торжества по случаю победы, приурочив их ко дню Рождества Богоматери … — Осада Турина была снята 7 сентября 1706 г., а праздник Рождества Богоматери католики отмечают 8 сентября.

… приказал построить храм, своего рода савойскую церковь Сен-Дени … — Аббатство святого Дионисия (Сен-Дени), небесного покровителя Франции, которое находится к северу от французской столицы, в возникшем вокруг него одноименном городке вблизи Сены, являлось вассалом короны, королевским аббатством: в церкви Сен-Дени находится усыпальница французских королей, там хранились королевская казна и национальное знамя Франции — орифламма; духовенство Сен-Дени пользовалось особыми привилегиями.

… особенно отличился один из них — граф де Бонневаль. — Бон не вал ь, Клод Александр, граф де (1675–1747) — знаменитый французский авантюрист, младший отпрыск старинного лимузенского рода;

тринадцати лет поступил на службу в королевский флот, затем перешел в армию и дослужился до чина полковника французских гвардейцев (1701), блестяще воевал под началом Катина, Вильруа и Вандома; в 1704 г. за оскорбление госпожи де Ментенон был приговорен к смертной казни, но успел бежать в Германию; благодаря покровительству принца Евгения Савойского получил чин генерал-майора австрийской армии и с отличием сражался с французами и турками, однако затем поссорился с принцем и был разжалован; отправленный в Нидерланды, оказался замешан в крупную ссору, в результате которой во второй раз был приговорен к смертной казни, замененной, однако, тюремным заключением сроком на один год; выйдя на свободу, отправился в Турцию, поступил на службу к султану и перешел в мусульманскую веру (1730), приняв имя Ахмет и получив звание паши; стал командующим турецкой артиллерии и оказал султану большие услуги в войне с Россией; в качестве награды был назначен правителем острова Хиос, однако вскоре попал под подозрение турецкого правительства и отправлен в ссылку; умер в Константинополе, где и сегодня можно увидеть могилу этого человека, которого турки называли "бомбардир Осман Ахмет Паша"; опубликованные от его имени мемуары считаются подложными.

315… его изображение подвергли на Гревской площади казни через пове шение … — Гревская площадь — одна из самых старых площадей в Париже, известна с XII в.; находится на правом берегу Сены рядом с ратушей; сейчас называется площадью Ратуши; до нач. XX в. служила местом публичных казней.

…Другим французом, кому принц Евгений оказал гостеприимство … был дослужившийся до чина генерал-лейтенанта г-н де Лангаллери … — Лангаллери, Филипп де Жантиль, маркиз (ок. 1656–1717) — французский офицер, потомственный военный, с блеском служивший в армии и в 1704 г. ставший генерал-лейтенантом; в 1706 г. перешел на сторону неприятеля и стал кавалерийским генералом императорских войск; сражался под началом принца Евгения Савойского; затем служил в Польше и, наконец, перейдя в протестантизм (1711), обосновался в Гааге, где стал вести переговоры с турецким послом о своем участии в экспедиции турок, имевшей целью захват Италии (он должен был возглавить этот поход, сплотив французских протестантов); после того как об этих переговорах стало известно императору, генерал был заключен в тюрьму, где он и умер после полутора лет пребывания под стражей; в сочинении" Война в Италии"(1709) он пытался оправдать свою измену; опубликованные в 1743 г. "Мемуары маркиза де Лангаллери" считаются подложными.

… покинул армию императора, чтобы поступить на службу к царю … — То есть к Петру I Великому (1672–1725; царь с 1682 г.; правил с 1689 г.).

… от отправился в Голландию, поселился в Амстердаме … — Амстердам — крупнейший город и столица (с 1795 г.) Нидерландов, торговый, промышленный и финансовый центр страны; с XVII в. один из крупнейших городов Европы; порт при впадении реки Амстел в залив Северного моря Зёйдер-Зе.

… он сговорился с другим авантюристом, который себя именовал графом деЛипанжем… — Линанж — французское прои зношение имени старинного немецкого княжеского рода Лейнингсн. Французский авантюрист, называвший себя графом де Линанжем, подвизался в Республике Соединенных провинций в 1709–1716 гг. Отметим, что в это же время здравствовал настоящий носитель этого имени — Иоганн Фридрих, граф фон Лейнингсн (1656–1717)… Принц Евгений и Виктор Амедей вошли туда, затем осадили Тулон. — Тулон — город и порт на Средиземном море; главная военно-морская база Франции в этом районе.

Безуспешная осада Тулона войсками герцога Савойского и принца Евгения Савойского была предпринята в 1707 г.

… то же самое произошло в Бриансоне … — Бриансон — город в соврем, французском департаменте Верхние Альпы; к Франции отошел в 1349 г.; был превращен маршалом Вобаном в первоклассную крепость, одну из сильнейших в Европе.

316… Англия, и в первую очередь королева Анна, поддерживала герцога Савойского … — Анна Стюарт (1665–1714) — королева Англии, Шотландии и Ирландии с 1712 г.; дочь короля Якова II.

… Сначала по Утрехтскому, затем по Раштадтскому договору это королевство, предмет давних желаний герцога, все же было передано ему. — Имеются в виду мирные договоры, завершившие войну за Испанское наследство: Утрехтский мир (Утрехт — город в Нидерландах, центр одноименной провинции) между Францией и Испанией, с одной стороны, и Англией, Голландией, Бранденбургом и Савойей — с другой, подписанный II апреля 1713 г., и Раштадтский мир (Раштадт — город в Баварии) между Францией и Империей, подписанный 7 марта 1714 г.

Согласно им, Бурбонам было позволено остаться в Испании, но с условием, что испанский король никогда не будет одновременно и королем Франции. За это Испания должна была уступить: Империи — Неаполитанское королевство, Сардинию, часть Тосканы, Миланское герцогство и Испанские Нидерланды;

Савойе — Сицилию;

Англии — Гибралтар и порт Маон на острове Минорка.

Франция поплатилась небольшими отрезками территорий в Нидерландах в пользу Габсбургов, вывела свои войска из Лотарингии, уступила незначительные земли на юге герцогу Савойскому, но при этом отдала Англии свои колониальные земли в Северной Америке — территории вокруг Гудзонова залива и к северу от реки Святого Лаврентия, а также Ньюфаунленд.

… От Турина до Палермо далеко … — Палермо — один из древнейших городов Сицилии; в XI–XI11 вв. столица Сицилийского королевства; в 1799 и 1806–1815 гг. столица неаполитанского короля Фердинанда IV после его бегства из Неаполя; ныне административный центр одноименной провинции.

… Он оставлял в Турине своего старшего сына, принца Пьемонтского … — Принц Пьемонтский — см. примеч. к с. 15.

317… поднялся на борт в Порто ди Виллафранка… — Порто ди Вилла-франка (соврем. Вильфраншсюр-Мер) — портовый город в 3 км восточнее Ниццы, обладающий удобной гаванью.

… Он уве з с собой … герцога д''Аоста, своего второго сына … — Герцог д'Аоста — см. примем, к с. 15.

… то напугало сицилийцев, привыкших к мягкости испанского правления. — Сицилия принадлежала Арагону, а затем Испании с 12X2 г. и лишь в 1713 г., в соответствии с условиями Утрехтского мира, была передана Виктору Амедею.

320… Принц умер на шестой день боле ши … — Принц П!>смонтский умер от оспы 22 марта 1715 г.

… Сначала он потерял нашу очаровательную герцогиню Бургундскую, а затем очень скоро узнал о кончине королевы Испании … — Герцогиня Бургундская умерла 12 февраля 1712 г., королева Испании — 14 февраля 1714 г. Отметим, что обе они умерли еще до кончины своего брата, принца Пьемонтского.

321… благодаря его усилиям был заключен второй брак короля Филиппа V, женившегося на Елизавете Фарнезе, дочери герцога Пармского … — Елизавета Фарнезе (1692–1766) — супруга Филиппа V с 1714 г.; дочь наследного принца Одоардо Фарнезе (1666–1693), умершего раньше своего отца герцога Рануччо II, и Доротеи Софии Нёйбургской (1670–1748); племянница правившего в то время герцога Франческо Мария (см. примем. 148) и в то же время его падчерица (герцог женился на вдове своего брата); стремилась подорвать французское влияние в Испании, поддерживала авантюристическую политику Филиппа V и министра Альберони, направленную на пересмотр условий Утрехтского мира.

… они порвали Утрехтский мирный договор и предательски овладели Сицилией … — Имеется в виду начало Англо-испанской войны 1718–1720 гг., в которой на стороне Англии участвовала также Австрия. Целью Филиппа V было восстановить то положение Испании в Европе, которое она имела до войны за Испанское наследство. Испания начала военные действия в августе 1717 г., захватив Сардинию и Сицилию и лишь после этого, в 1718 г., формально объявив войну. В 1718–1719 гг. австрийские войска с помощью английского флота отвоевали Сицилию; испанский флот был при этом уничтожен. Французские войска, также с помощью англичан, вторглись в нескольких местах в Испанию, произведя там большие разрушения. В то же время попытки испанцев высадиться во Франции и в Англии потерпели неудачу. Война завершилась Гаагским мирным договором (1720); согласно ему, Австрия приобрела Сицилию, взамен которой Савойя получила Сардинию.

… только император ответил ему действием, захватив Сицилию и оставив ее себе … — В соответствии с условиями Гаагского мирного договора королем Сицилии стал император Карл VI Габсбург; однако власть Империи над островом продлилась лишь до 1734 г., а затем, вследствие поражения, понесенного австрийцами от испанцев в битве при итальянском городе Битонто (25 мая 1734 г.), он вновь вернулся под испанское господство.

… пока не был заключен Лондонский договор, положивший начало Четверному союзу … — Лондонский договор был заключен между Англией и Францией в январе 1717 г.; в 1718 г. к нему присоединились Голландия и Австрия; образовавшийся в итоге т. н. Четверной союз имел цель заставить Испанию придерживаться условий Утрехтского мирного договора.

… и в качестве возмещения ущерба отдававший Виктору Амедею Сардинию . — Сардиния по условиям Утрехтского мира находилась в это время под властью Империи.

… заключил конкордат с папой … — В 1726 г. Виктор Амедей II заключил с папой Бенедиктом XIII конкордат, расширявший права савойского духовенства.

322… Его первая супруга, принцесса Баварская, умерла от родов спустя год после свадьбы … — Первая супруга (с 15 марта 1722 г.) будущего Карла Эммануила III — Анна Кристина Луиза, пфальцграфиня фон Зульцбах (1704–1723), — умерла от родов 12 марта 1723 г.

… ребенок также не выжил. — Сын Карла Эммануила III от первого брака, Витторио Амедео Теодоро (7.03.1723-1.08.1725), пережил свою мать на полтора года.

… Герцог д \Аоста женился снова, на этот раз на родственнице моего дорогого друга принца Гессенского, представительнице рода Гессен-Реинфельд-Ротенбургов. — Второй женой Карла Эммануила III с 1724 г. была Поликсена Кристина (1706–1735), дочь Эрнста Леопольда ландграфа фон Гессен- Рейнфельд-Ротенбурга (1684–1749), и Георгу Гессен-Дармштадтскому (см. примеч. к с. 94) она приходилась весьма дальней родственницей.

Отметим, что в 1737 г. Карл Эммануил III вступил в брак в третий раз — с Елизаветой Лотарингской (1711–1741).

… У нее родились дети … — У второй супруги Карла Эммануила III было семь детей: первенец, скончавшийся при рождении в 1725 г.; Витторио Амедео (1726–1796); Элеонора Мария Тереза (1728–1781); Мария Луиза Габриелла (1729–1767); Мария Фслисита (1730–1801); Джузеппе Карло Эмануеле Филибсрто (1731–1735); Карло Франческо Ромуальдо (1733–1733).

Еще трое детей было у его третьей жены: Карло Франческо Мария Аугусто (1738–1745); Мария Виттория Маргерита (1740–1742); Бенедетто Мария Маурицио (1741–1808).

… Королева Мария Анна скончалась в 1728году … — Точнее: 28 августа 1728 г.

323… удостоила… высоких похвал Карла V, Казимира и Филиппа V… — Все три этих государя добровольно отреклись от престола.

Карл V — см. примеч. к с. 125.

Ян II Казимир V (1609–1672) — король Польши с 1648 г.; брат короля Владислава IV Сигизмунда (1595–1648; правил с 1632 г.); для вступления на престол сложил с себя сан кардинала; в 1649 г. женился на вдове своего брата; воевал против казаков, татар, русских и шведов; устав от борьбы с мятежной польской аристократией, после смерти жены отрекся от престола (1668) и удалился во Францию, где стал аббатом монастыря Сен-Жермен-де-Пре в Париже. Испанский король Филипп V (см. примеч. к с. 8), впав в меланхолию, в январе 1724 г. отрекся от престола в пользу своего сына Людовика I (1707–1724), "чтобы думать лишь о спасении своей души", но в августе того же года юный король умер от оспы, и отцу пришлось вернуться на освободившийся трон.

… Спросите короля Казимира, не стал ли он счастливее с супругой маршала Лопиталя, нежели на польском троне. — Лопиталь, Франсуа де, сеньор дю Аллье, граф, затем герцог де Роне, де (1583–1660) — младший брат маркиза де Витри, один из убийц Кончино Кончини; капитан телохранителей короля, маршал Франции (1643) и пэр Франции; губернатор Парижа (1649) и Шампани (1655).

Здесь имеется в виду его вторая жена (с 1653 г.) — Клодина Франсуаза Миньо, часто называемая Мари (7-1711), знаменитая красавица, вдова д’Амблерьё, казначея провинции Дофине. Овдовев во второй раз, Мари Миньо в 1672 г. вышла замуж снова — забывшего польского короля Яна Казимира, но через полтора месяца овдовела опять; в семидесятилетием возрасте она удалилась в монастырь, где и умерла.

325… послал сенатору Роберт и приказ с требованием представить ему памятную записку о различных формах отречений … — Сведений об этом персонаже (Roberti) найти не удалось.

… никтоу кроме принца Пьемонтского и маркиза дель Борго, не подозревал, о чем пойдет речь. — Сведений о маркизе дель Борго (Borgo) найти не удалось.

326… Все вместе они отправились…в церковь капуцинов. — Церковь капуцинов в Турине была построена на берегу реки По в 1583–1611 гг. в строгом стиле, близком к романскому; в 1637 г. ее украсили орнаментом; в ней похоронен герцог Виктор Амедей I.

… Я купил для нее … маркграфство Спиньо … — Небольшое феодальное владение Спиньо, расположенное на реке Бормида ди Спиньо, в 70 км к юго-востоку от Турина, включало, помимо одноименного городка (соврем. Спиньо Монферрато), еще несколько селений; оно было куплено Виктором Амедеем II в 1724 г. за 350 тысяч флоринов и в 1730 г. подарено им графине ди Сан Себастьяно, вошедшей в историю как "маркиза ди Спиньо".

328… имение, принадлежавшее маркизу Коста дю Вилл ару и расположенное в Сент-Альбане, неподалеку от Шамбери. — В окрестностях Шамбери находятся три селения с таким названием; здесь вероятно, речь идет о Сент-Альбан-дез-Вилларе, расположенном в 50 км к юго-востоку от Шамбери, на берегу реки Гландон.

Сведений о пьемонтском вельможе с таким именем (Costa du Villard) найти не удалось.

329… Подобно г-ну Журдену, не подозревавшему, что он говорит прозой… — Журден — главный герой комедии-балета "Мещанин во дворянстве" Мольера, богатый и глупый буржуа, стремящийся вести аристократический образ жизни; в одной из сцен пьесы Журден с удивлением узнает, что, оказывается, он всю жизнь, более сорока лет, говорит прозой, даже не зная об этом (II, 6).

330… он добивался прихода Сент-Омбр, расположенного рядом с Шамбери … — Сент-Омбр — селение в 2 км к северу от Шамбери, в 1795 г. переименованное в Шамбери-ле-Вьё.

332… король остановился в Эвьяне … — Вероятно, имеется в виду город

Эвьян (в соврем, французском департаменте Верхняя Савойя) на берегу Женевского озера, входивший во владения герцога Савойского; однако он расположен значительно севернее пути из Шамбери в Турин, куда следовал король.

333… оставил позади Малый Сен-Бернар … — Малый Сен-Бернар (ит. назв. Piccolo San Bernardo) — перевал в Грайских Альпах, на нынешней границе Франции и Италии; высота его 2 188 м.

… С холмов Авильяны… донесся пушечный выстрел … — Авильяна — см. примем, к с. 234.

334… замок Монкальери будет немедленно готов … — Монкальери — город у юго-западных окраин Турина, на реке По; в нем находился королевский замок, входивший в число любимых резиденций Виктора Амедея II.

336… немедленно отправляюсь в крепость Турина; комендант Сан Ремо обязан мне всем, он откроет ворота … — Сведений об этом персонаже (Saint-Remi) найти не удалось.

337… три государственных министра, архиепископ Турина, канцлер и другие вельможи поспешили во дворец. — Архиепископом Турина в это время был Франческо Арборио ди Гаттинара.

338… вновь предложил ему маркиз дЮрмеа … — Ормеа. Карло Франческо Винченцо Ферреро, маркиз д’ (1680–1745) — виднейший пьемонтский государственный деятель; карьеру начал судьей в Карманьоле; замеченный Виктором Амедеем II, был назначен руководителем финансового ведомства; затем выполнял дипломатические миссии в Риме (1725–1728 и 1728–1732) и, наконец, стал министром внутренних дел; при Карле Эммануиле 111 — первый министр; именно он принудил молодого короля подписать приказ об аресте Виктора Амедея II и заключении его в крепость.

… в это время граф делла Пероса поднимался по главной лестнице … — Граф делла Пероса — исторический персонаж, один из офицеров, производивших 28 сентября 1731 г. арест Виктора Амедея II.

339… отвезли в замок Чева … — Чева — небольшой город в Пьемонте, в 80 км к югу от Турина, на берегу реки Танаро, у места впадения в нее речки Чеветта; в средние века сильная крепость (разрушена французами в 1800 г.).

… Кавалер де Соларо… потянулся за шпагой короля … — Сведений об этом персонаже (Solar) найти не удалось; видимо, речь идет об одном из представителей аристократической пьемонтской фамилии Соларо.

343… от имени его внука, Людовика XV, были предприняты попытки… возражать против варварского обращения, которому подвергали пленника. — Напомним, что Людовик XV был сын герцога Бургундского и Марии Аделаиды Савойской (см. примеч. к с. 15), дочери Виктора Амедея II.

344… потребовали только, чтобы она удалилась в монастырь Визитации в Пинероло… — Женский монашеский орден Визитации был учрежден святым Франциском Сальским (1567–1622) и баронессой де Шанталь (1572–1641) в 1610 г. в городе Аннеси, в Савойе; монахини этого ордена (визитантки) должны были посещать бедных и оказывать им духовную и материальную помощь; к концу века существовало 87 монастырей ордена, в которых пребывало около 5 000 монахинь.

Визитацией в католицизме называется посещение Девой Марией своей старшей родственницы, благочестивой Елизаветы, вскоре после Благовещения: во время этой встречи Елизавета первая признала в Деве Марии будущую мать Спасителя; праздник Визитации отмечается католической церковью 2 июля.

… после вчерашнего долгого разговора с г-ном де Вольтером и г-ном Дюкло. — Дюкло, Шарль Пино (1704–1772) — французский романист и историк, автор "Исповеди графа де ***" (1741) и галантных повестей; королевский историограф (1750); друг философов; член Французской академии (1747) и ее непременный секретарь (1755).

345… Познакомьте нас с интригами испанского двора при Карле Втором … — Карл II — см. поимеч. к с. 8.

… используйте … рассказы вашего друга принца Дармштадтского … — Принц Дармштадтский — см. примеч. к с. 94.

… Дочери Месье, в особенности мадемуазель Орлеанская, которая была на семь лет старше мадемуазель де Валуа, были одержимы одной идеей … — Мария Луиза Орлеанская, будущая королева Испании (см. примеч. кс. 110), родилась 27 марта 1662 г., а ее младшая сестра Анна Мария де Валуа, будущая герцогиня Савойская, родилась 11 мая 1669 г.

… грацию и неподражаемую манеру танцевать она унаследовала от своей матери, покойной г-жи Генриетты . — Генриетта Английская — см. примеч. к с. 25.

… напоминали скорее о глазах и губах его матери-испанки, королевы Марии Терезы … — Мария Тереза (1638–1683) — испанская инфанта, дочь короля Филиппа IV; с 1660 г. королева Франции, жена Людовика XIV.

346… учителями дофина были г-н Боссюэ и г-н де Монтозье … — Боссюэ — см. примеч. к с. 25.

Господин де Монтозье — Шарль де Сент-Мор (1616–1690), младший сын Леона де Сент-Мора, сеньора де Пюинье, барона де Монтозье; носил сначала титул маркиза де Саля, после смерти брата (1635) стал бароном (а затем маркизом и герцогом) де Монтозье; в 1645 г. женился на Жюли д’Анженн (дочери знаменитой маркизы де Рамбуйе) после десяти лет ожидания согласия на сделанное ей предложение руки и сердца; был губернатором ряда провинций и воспитателем дофина, сына Людовика XIV.

… Монсеньер был старше своей кузины месяцев на восемь … — Великий дофин родился 1 ноября 1661 г., а Мария Луиза, напомним, появилась на свет 27 марта 1662 г.

… Мадам, вторая жена Месье, предпочитала как можно больше времени проводить в Сен-Клу … — Через год после смерти Генриетты Английской, в 1671 г., Месье женился во второй раз: его новой супругой стала Шарлотта Элизабет, принцесса Пфальцская (1652–1722), дочь курфюрста Пфальцского Карла I; она не отличалась ни красотой, ни грацией, обладала несколько мужской внешностью и грубоватыми манерами и не пользовалась любовью при французском дворе; оставленные ею мемуары и обширная переписка принцессы с ее немецкими родственниками имеют большую историческую ценность.

Сен-Клу — см. примем, к с. 130.

347… решила сыграть на своей привязанности к г-же де Монтес пан,

которая только что родила графа Тулузского … — Тулузский, Луи Александр де Бурбон, граф (1678–1737) — сын г-жи де Монтеспан, рожденный ею от Людовика XIV и узаконенный отцом; с 1683 г. адмирал французского флота; был уравнен с принцами крови; родился 6 июня 1678 г.

… Визит так и прошел бы без Киферийского божества, как говорят поэты. — Киферийское божество — то есть богиня любви и красоты Венера (гр. Афродита), которая, по преданию, родилась из морской пены у острова Кифера (соврем. Китира; входит в группу Ионических островов, лежащих к югу от Пелопоннеса) В поэтическом языке Кифера — аллегорический остров любви.

… принц очень кстати вручил Мадам письмо от ее тетки, курфюрстины Ганноверской … — Курфюрстина Ганноверская — София (1630–1714), дочь курфюрста Пфальце кого Фридриха V и Елизаветы Стюарт, дочери английского короля Якова I; родная сестра курфюрста Пфальцского Карла I, отца герцогини Орлеанской; с 1658 г. супруга Эрнста Августа, герцога Брауншвейг-Люнебургского (1629–1698), в 1679 г. ставшего герцогом Ганноверским, а в 1692 г. — курфюрстом Ганноверским; принимала большое участие в воспитании своей племянницы Шарлотты Элизабет; в 1701 г. была объявлена наследницей престола Великобритании, который в 1714 г. занял ее сын Георг; оставила после себя обширную переписку и мемуары, изданные в XIX в. Отметим, что в описываемый в романе период (1678) она еще не носила титул курфюрстины Ганноверской.

… обернулся к сопровождавшим его господам д’О, де Шеверни и де Гриньяну … — О, Габриель Клод, маркиз де Вилье, д’ (1654–1728) — воспитатель, а затем камергер графа Тулузского; с 1699 г. наставник герцога Бургундского; с 1707 г. генерал-лейтенант, командующий эскадрой в Тулоне.

Шеверни, Луи де Клермон-Монгла, маркиз (1645–1722) — французский дипломат; чрезвычайный посол в Вене (1684); посол в Дании (1685–1689); с 1699 г. состоял в свите герцога Бургундского, с 1716 г. воспитатель герцога Шартрского; государственный советник. Гриньян — возможно, имеется в виду граф де Гриньян (см. примеч. кс. 121.

351… Вспомните хотя бы о госпоже де Монтеспан, госпоже де Лавальер … — Лавальер, Луиза Франсуаза де Ла Бом Ле Блан де (1644–1710) — фаворитка Людовика XIV; в раннем детстве потеряла отца; с 1661 г. — фрейлина герцогини Орлеанской; в том же году стала любовницей Людовика XIV; родила от него несколько детей, из которых выжили двое; в 1667 г. король даровал ей титул герцогини де Лавальер и узаконил ее детей; в 1670 г. ее начала затмевать новая фаворитка короля — госпожа де Монтеспан (см. примеч. к с 125), однако она оставалась при дворе до 1674 г.; после нескольких попыток покинуть его она удалилась в монастырь кармелиток и в 1675 г. постриглась в монахини; ей приписывают сочинение небольшого трактата "Размышления о милосердии Божьем".

352… бедные принцессы нашего рода должны подчиняться салическому закону. — Салический закон — здесь: глава LIX "Салической правды", записи обычного права салических франков (VI в.), исключающая женщин из наследования земельной собственности; в средние века служил в некоторых европейских госудаствах как обоснование для устранения женщин от престолонаследия.

353… единственными влюбленными в королевстве остались король Людо вик XVи королева Мария Лещинская … — Мария Екатерина София Фелицата Лещинская (1703–1768) — королева Франции, жена Людовика XV с 1725 г., дочь польского короля Станислава I Лещинского; стала королевой в результате придворной интриги; в первые годы своего супружества была любима мужем, хотя была старше его на семь лет, и родила от него одиннадцать детей (восемь дочерей и трех сыновей), но однажды, когда она выразила неудовольствие по поводу своих частых беременностей, супруги расстались; после этого королева жила уединенно, погруженная в дела благотворительности и благочестия.

… играла со своими сестрами, маленьким братом … — Напомним, что у Марии Луизы Орлеанской (1662–1689) была родная сестра Анна Мария (1669–1728), сводная сестра Элизабет Шарлотта (1676–1744) и сводный брат Филипп (1674–1723).

… начиная с бальи Сен-Клу … — Бальи — королевский чиновник, глава судебно-административного округа.

355… Месье, Мадам, а также Великая Мадемуазель расспрашивали маршал ьшу де Клерамбо, воспитательницу детей их королевских высочеств … — Великая мадемуазель — Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье (1627–1693), дочь герцога Гастона Орлеанского от первого брака; вошла в историю как Великая Мадемуазель (эпитет "Великая" позволял отличать ее от другой Мадемуазель — ее племянницы Марии Луизы, дочери Филиппа Орлеанского); после смерти своей матери, Марии де Бурбон-Монпансье, унаследовала огромное состояние; мечтала выйти замуж за Людовика XIV и отказала просившему ее руки принцу Уэльскому (будущему английскому королю Карлу II), который находился тогда в изгнании; принимала активное участие во Фронде принцев вместе со своим отцом и принцем Конде; в 1652 г. командовала отрядами фрондеров в Орлеане и удержала этот город; ей удалось добиться, чтобы войска Конде были допущены в Париж, и это спасло их от полного разгрома королевской армией; после сдачи Парижа была вынуждена бежать за границу и вернулась ко двору только в 1657 г.; в возрасте 42 лет возымела желание выйти замуж за молодого маркиза де Пюигийема, позднее ставшего герцогом де Лозе ном; Людовик XIV согласился на их брак, но в результате придворных интриг и неумеренного собственного честолюбия Лозен оказался в Бастилии, а затем в крепости Пиньероль; тайный брак между ними был заключен лишь через 11 лет, но супруги вскоре расстались. Герцогиня де Монпансье оставила интереснейшие мемуары, весьма важные для изучения истории Фронды и оценки нравов того времени. Сведений о супруге Филиппа де Клерамбо, графа де Паллюо (1606—

1665), маршала Франции (1652), отличившегося при Людовике XIII в военных кампаниях во Фландрии и в Италии, найти не удалось.

356… неравный брак мадемуазель де Монпансье и г-на де Лозен а был им крайне неприятен. — Лозсн, Антуан Номпарде Комон (1632–1723) — младший сын в семье Лозенов, в молодости носивший титул марки за дс Пюигийема; граф, а позднее герцог де Лозен; придворный Людовика XIV, первоначально фаворит короля, капитан гвардейцев (1669), генерал-лейтенант (1670) и губернатор Берри (1671); став предметом пылкой страсти Великой Мадемуазель, получил разрешение короля на брак с ней (1670), за которым, однако, быстро последовал запрет; в виде компенсации получил командование армией во Фландрии (1671), но впал в немилость у могущественной фаворитки, госпожи де Монтеспан, в ноябре 1671 г. был арестован и препровожден в крепость Пиньсроль; освобожденный усилиями Мадемуазель (1680), он вступил с ней в тайный брак (1681), однако вскоре они расстались; в результате услуг, оказанных английскому королю Якову II во время "Славной революции" (1688) и позднее, был возвращен ко французскому двору и получил титул герцога (1692), хотя прежней близости к Людовику XIV не обрел; в 1695 г., после смерти Мадемуазель (1693), женился на Женевьеве Марии де Дюрфор (1680–1740), дочери маршала де Лоржа и свояченице знаменитого мемуариста Луи де Сен-Симона.

… Разве заставили мадемуазель де Монпансье… выйти замуж за короля Англии, короля Португалии, императора .. — В числе претендентов на руку Великой Мадемуазель были Карл II Английский (в ту пору еще принц Уэльский), португальский король Жоао IV Браганцский (1604–1656; правил с 1640 г.) и император Фердинанд III Габсбург (1608–1657; правил с 1637 г.), но все они получили отказ.

357… кем же вы будете? — Королевой Франции или аббатисой Шельской… — Шель — селение во Франции, в соврем, департаменте Сена-и-Марна, в 15 км к востоку от Парижа; в нем находился женский монастырь, основанный в VI в. святой Клотильдой; не один раз его настоятельницами были принцессы крови; в 1790 г. он был закрыт, а в 1793 г. разрушен.

… она различила в карете только принцессу и г-жу де Лафайет … — Госпожа де Лафайет — см. примеч. к с. 56.

358… Ее встретил тот же ареопаг… — Ареопаг — в Древних Афинах высший орган судебной и политической власти; в переносном смысле — собрание авторитетных лиц для решения каких-либо вопросов.

… Его Величество приказывает мне взять в супруги принцессу Баварскую… — Принцесса Баварская — см. примеч. к с. 226.

361… проезжала по улице Сент-Оноре … — Улица Сент-Оноре — старинная парижская улица на правом берегу Сены, идущая от Лувра и Пале-Рояль к западным предместьям города.

362… когда вы будете в Испании, пришлите мне туррон … — Туррон — миндальная халва.

… Принцессу сопровождали князь и княгиня д’Аркур, маршальша Клерамбо, а также графиня де Грансе — любовница Месье и сестра графини де Марси … — Альфонс Анри Шарль Лотарингский, князь д’Аркур (1648–1715), с 1667 г. был женат на Марии Франсуазе де Бранкас (7-1715), которая и имеется здесь в виду.

Госпожа де Грансе — канонисса, дочь маршала Франции Жака

Рукссля дс Медави, графа дс Грансс (1603–1680); биографических данных о ней и ее сестре, графине де Марси, найти не удалось.

… тих сестер называли ангелочками, они были племянницами Вилларсо, бывшего любовника г-жи де Ментенон… — Любовником г-жи Скаррон был Луи де Морне, маркиз де Вилларсо (1619–1691). По словам Сен-Симона, ей покровительствовали также его братья: Пьер, маркиз де Морне (1623–1698), и Шарль (?-1690).

Маршал де Трансе был женат дважды: первым браком (1624) — на Катрин де Монши (ок. 1600–1638), фрейлине королевы, а вторым — на Шарлотте де Морне, сестре маркиза де Вилларсо, которому дочери маршала приходились, таким образом, племянницами.

… она обрела здесь свою испанскую свиту, а также свою главную камеристку герцогиню де Терранова… — Возможно, имеется в виду Джованна (Хуана), Тальявиа де Арагона, пятая герцогиня ди Терранова (1619–1692), в 1639 г. вышедшая замуж за Этторе Пиньятелли, герцога ди Монтелеоне (1620–1674).

363… Король должен был ждать прибытия невесты в Бургосе… — Бур гос — город в Северной Испании, на реке Арлансон (приток реки Дуэро); основан в IX в.; в XI–XIII вв. резиденция кастильских королей.

… но вдруг ему в голову пришла сумасбродная мысль доехать до Витории … — Витория — город на севере Испании, в Стране Басков, на реке Садарра, в 120 км к северо-востоку от Бургоса; основан в 1534 г.

… Его мать, Мария Анна Австрийская, вторая жена Филиппа IV, подписывала от его имени бумаги и стала регентшей. — Мария Анна Австрийская (1634–1696) — дочь императора Фердинанда III, племянница и с 1649 г. вторая супруга Филиппа IV; родила ему пятерых детей, из которых выжили только Маргарита Испанская (1651–1673), ставшая супругой Леопольда I, и Карл II.

… причиной тому был первый брак короля, взявшего в жены французскую принцессу, дочь нашего Генриха IV, от которой у него родилась дочь, будущая королева Мария Тереза… — Имеется в виду Елизавета Французская (1602–1644) — дочь Генриха IV и Марии Медичи; с 1615 г. супруга инфанта Филиппа, взошедшего на испанский трон под именем Филиппа IV; мать французской королевы Марии Терезы, жены Людовика XIV.

… находилась в непрестанной борьбе с незаконнорожденным сыном своего мужа доном Хуаном Австрийским … — Хуан Австрийский, дон (1629–1679) — незаконнорожденный сын испанского короля Филиппа IV и актрисы Марии Кальдерон; вице-король Неаполя (1648) и Каталонии (1653–1656); в 1656–1658 гг. правитель Нидерландов; после смерти Филиппа IV (1665) был отправлен в ссылку, однако в 1669 г. сумел стать первым министром Карла II.

365… отвез в Буэн-Ретиро — один из королевских дворцов … — Буэн-Ре-

тиро (исп. "Благое уединение*) — королевская резиденция, построенная Филиппом IV в окрестности Мадрида; ныне городской парк.

… то прекрасное место напоминает Люксембургский дворец в Париже. — Люксембургский дворец был построен архитектором Соломоном дс Броссом (1571–1626) в 1615 г. по распоряжению королевы Марии Медичи, которая после смерти своего мужа Генриха IV в 1610 г. решила построить себе резиденцию. Название к дворцу перешло от имени владельца дома, стоявшего здесь ранее, — герцога Пине-Люксембургского. Он расположен на левом берегу Сены, в юго-восточной части Парижа.

… вспоминала бы здесь Версаль, Сен-Клу, Фонтенбло. — Фонтенбло — город во Франции (в соврем, департаменте Сена-и-Марна), примерно в 70 км к юго-востоку от Парижа; там находится замок, построенный Франциском I и служивший летней резиденцией французским королям; в этом замке родился Людовик XIII.

367… Исполняешь роль лакея и альгвасила … — Альгвасил — полицейский, а также судейский чин в Испании.

368… вы это прекрасно знаете…вы ведь Медина- Сели! — Меди на-Сел и (Мединасели) — знаменитый испанский дворянский род, потомки инфанта Фердинанда, сына Альфонса X Мудрого (1224–1284), короля Кастилии и Леона с 1254 г.

… однажды господин принц (Великий Конде), скрывавшийся во времена Фронды в Брюсселе, преподал ему жестокий урок … — Конде, Луи II де Бурбон (1621–1686) — выдающийся французский полководец, прозванный Великим Конде; до смерти своего отца носил титул герцога Энгиенского; участник войн Людовика XIII и Людовика XIV; на последнем этапе Тридцатилетней войны, будучи еще очень молодым, обнаружил выдающиеся военные способности и одержал несколько побед над испанскими и немецкими войсками; в начале Фронды стал на сторону двора и овладел Парижем, однако после подавления Парламентской фронды поссорился с Мазарини; отбыв короткое время в тюремном заключении, встал во главе отрядов фрондеров, но был разбит и в 1653 г. бежал в Нидерланды; перешел на испанскую службу, однако снова потерпел поражение и в 1659 г. помирился с двором, после чего был восстановлен в правах и титулах; в 1668 г. завоевал Франш-Конте; в 1672–1675 гг. командовал французскими войсками во время военных действий против Голландии и Австрии; в 1675 г. вышел в отставку по болезни и последние годы жизни провел в своем замке Шантийи под Парижем, окруженный поэтами и литераторами.

… обращался с Карлом Пкак с человеком низшего звания … — Имеется в виду английский король Карл II Стюарт (см. примеч. к с. 8).

369… получила приказ выехать в Вальядолид. — Вальядолид — город в Испании в области Старая Кастилия, центр одноименной провинции; находится в 120 км к юго-западу от Бургоса.

… он был пропитан наследственной ненавистью Австрийского дома к Франции и Бурбонам. — Бурбоны — королевская династия (младшая ветвь Капетингов), правившая во Франции в 1589–1792, 1814–1815 и 1815–1830 гг.; в Испании в 1700–1868, 1874–1931 гг. и с 1975 г. доныне; в Неаполе в 1735–1806 и 1814–1860 гг.; в Парме в 1748–1797 и 1817–1860 гг.

Здесь имеется в виду многовековая борьба за гегемонию в Европе, начавшаяся в кон. XV в. между Францией (вместе с ее формированием как национального государства) и Священной Римской импсрисй, ядром которой были владения австрийских Габсбургов. Театром этой борьбы были Фландрия, Западная Германия и Италия. Обе стороны не раз стояли во главе коалиций из других европейских государств. Их борьба прекратилась лишь в сер. XVIII в. в связи с фактическим распадом Империи и начавшейся борьбой Австрии и Пруссии за гегемонию в Германии.

… Шли переговоры о заключении Нимвегеиского мира … — Нимвеген (Неймеген) — город в Нидерландах (провинция Гелдерланд), на реке Ваал, вблизи границы с Германией; был завоеван маршалом Тюренном в 1672 г., во время войны Франции с Голландией; однако в 1674 г. французы оставили город, и в 1678–1679 гг. в нем проходили мирные переговоры, закончившиеся подписанием Нимвегенского мира. Договоры, подписанные там, завершили войну Франции и Швеции с коалицией в составе Голландии, Испании, Империи, Дании и Бранденбурга. Согласно им, Франция возвращала противникам ряд своих завоеваний, но сохраняла провинцию Франш-Конте и некоторые крепости в Германии и Нидерландах; Швеция с помощью Франции вернула себе потерянные владения на Скандинавском полуострове и в Восточной Германии.

… так второй дон Хуан, второй бастард Испанский, хотя и не достиг славы первого, оказался более его обласканным судьбой. — В истории Испании известен еще один королевский бастард, носивший то же имя, что и министр Карла II, — Хуан Австрийский (1545–1578), сын Карла V и горожанки из Регенсбурга, признанный после смерти императора в соответствии с его завещанием; знаменитый испанский военный деятель; в 1571 г. командовал объединенным христианским флотом, разгромившим турецкую эскадру в битве при Лепанто; в 1576–1578 гг. губернатор Нидерландов; многим его честолюбивым планам (в частности, он хотел основать в Греции независимое королевство и стать его государем) помешала зависть его единокровного брата короля Филиппа II; он умер, заразившись лихорадкой.

370… с несравненной страстью, присущей героям Корнеля … — Корнель — см. примеч. к с. 26.

371… мадемуазель Ворелон, младшая воспитательница принцессы, умерла в своих дорожных носилках … — Сведений об этой особе (Vaurelon) найти не удалось.

… Герцог де Осуна, правитель Миланского герцогства, государственный советник … — Осуна, Гаспар Тельес Хирон и Сандоваль, пятый герцог де (1625–1694) — вице-король Каталонии в 1667–1669 гг., губернатор Миланского герцогства в 1670–1674 гг., главный конюший королевы.

… Герцог де Асторга, молодой и красивый кабальеро … — Асторга — одна из самых древних испанских фамилий из королевства Леон; прототипом данного персонажа является, возможно, Антонио Педро Санчо Давила Осорио, десятый маркиз де Асторга (7-1689) — посол в Риме, вице-король Неаполя в 1672–1675 гг., главный мажордом королевы Марии Луизы Орлеанской, командующий артиллерией, член государственного совета.

… его отец был одним из ее фаворитов . — Десятый маркиз де Асторга унаследовал этот титул от своего дяди, супруга доньи Констансы Осорио, Антонио Санчо Давила Толедо и Колонна, третьего маркиза де Велада (1590–1666), губернатора Миланского герцогства в 1643–1646 гг.

373… его должны были лишить должности и передать ее маркизу де Лос Бальбасесу. — Лос Бапьбасес, Пабло Висенте Спинола и Дориа, маркиз де (1628–1699) — главный мажордом королевы, губернатор Миланского герцогства (1668–1670), посол в Вене (1670–1676) и во Франции (1677).

374… получили в подарок драгоценности стоимостью в три тысячи пистолей … — Пистоль — испанская золотая монета с содержанием золота в 7,65 г, имевшая хождение и во Франции; в то время стоила одиннадцать ливров и несколько су.

…Ее первым желанием было пригласить к себе г-жу де Виллар, супругу французского посла… — Виллар, Пьер, маркиз де (1623–1698) — с 1668 г. губернатор Безансона, с 1672 по 1679 гг. посол Франции в Савойе, Дании и Испании; с 1683 г. государственный советник; отец маршала де Виллара; был женат на Марии Жигоде Бельфон.

375… Маркиза де Лос Бальбасес была послана к герцогине де Терранова … — Маркиза деЛос Бальбасес — Анна Колонна (1629/1631-1689), дочь Маркантонио V Колонна, герцога Паллиано; старшая сестра коннетабля Колонна; золовка Марии Манчини; с 1653 г. супруга маркиза де Лос Бальбасеса.

377… Маркиза де Виллар оставила в своей корреспонденции обстоятель ное описание этого приема у королевы. — Имеются в виду письма маркизы де Виллар к госпоже де Куланж, относящиеся к периоду 1679–1681 гг.; они не раз публиковались во Франции.

379… груженные золотом галионы… — Галион — парусный военный корабль XV–XVII вв.; был распространен в Испании, Англии и Франции; его артиллерийское вооружение имело до 100 пушек, и на его борту размещалось до 500 солдат. Корабли этого типа использовались для перевозки золота и серебра из испанских колоний в Южной Америке.

… вокруг видишь такие лица, как у графини де Сантьяго, которая стоит вон там, закутанная в свои траурные крепы? — Сведений об этой особе (San’Yago) найти не удалось.

… в кринолинах… которые носили во времена моей бабушки, королевы Анны… — Анна Австрийская (1601–1666) — дочь короля Испании Филиппа III и Маргариты Австрийской, с 1615 г. супруга французского короля Людовика XIII (фактически их супружеские отношения начались в 1619 г.); в 1638 г. родила долгожданного наследника, дофина Людовика (будущего Людовика XIV), в 1640 г. — второго сына, Филиппа, герцога Анжуйского (будущего герцога Орлеанского, отца испанской королевы Марии Луизы); после смерти мужа (1643) — регентша при малолетнем Людовике XIV, проявившая немалую стойкость и мужество в период Фронды и безоговорочно поддержавшая своего фаворита, кардинала Мазарини.

… почему я не простая крестьянка из Шантийи, Фонтенбло или Компьеня? — Шантийи — небольшой город в 40 км к северу от Парижа, в департаменте Уаза; известен дюрцово-парковым ансамблем XVI-

XVII вв.; принадлежал дому Монморанси, в первой пол. XVII в. был конфискован Людовиком XIII и затем стал владением семейства Конде; после того как род Конде пресекся, перешел к младшей ветви Бурбонов — Орлеанам, собравшим здесь в первой пол. XIX в. ценный музей.

Фонтенбло — см. примем, к с. 365.

Компьень — город в департаменте Уаза, в 84 км к северо-востоку от Парижа; известен тем, что здесь еще в древности был замок-резиденция французских королей (его нынешнее здание построено в кон. XVIII в.).

… я умру так же как моя мать, пострадав почти от той же руки. — Генриетта Анна Английская, мать испанской королевы Марии Луизы, скоропостижно скончалась в Сен-Клу 30 июня 1670 г.; при дворе ходили упорные слухи о том, что она была отравлена.

380… С тех пор как принц Конти попытался завладеть Польшей … —

Франсуа Луи де Бурбон, принц Конти (см. примем, к с. 96), после смерти Яна III Собеского (1629–1696; правил с 1674 г.) был избран частью польских панов польским королем; другая партия поддерживала саксонского курфюрста Фридриха Августа (1670–1733); принц попытался занять предложенный ему престол и даже высадился в Данциге, но при сильной поддержке России верх одержал саксонский курфюрст, став польским королем под именем Августа II.

382… мать знаменитого маршала де Виллара, благодаря которому была спасена Франция, ибо только он сумел победить … принца Евгения… — Здесь подразумевается знаменитая победа маршала де Виллара при Денене (см. примем, к с. 99), одержанная в то время, когда Франции стояла на пороге поражения.

383… обязанность хозяйки взяла на себя маркиза де Эссера, вдова герцога де Лерма. — Неясно, какой из герцогов де Лерма здесь имеется в виду: третий герцог де Лерма, Франциско Сандоваль, умер еше в 1635 г., а следующими носителями этого титула были его дочь Мариана Изабелла Сандоваль, четвертая герцогиня де Лерма (7-1651), а затем его внучка Каталина Антония Сандоваль, пятая герцогиня де Лерма (1635–1697), — с 1653 г. супруга Хуана Франциско, герцога Мединасели (1637–1691), первого министра короля Карла II.

384… выполняя вольты и пассажи … — Вольт — в верховой езде: крутой поворот вправо или влево.

Пассаж — в верховой езде: высокая и короткая ритмичная рысь при четком поднимании лошадью ног с задержкой их в воздухе и сильном сгибанием в суставах.

385… во время аутодафе на ваших глазах будут сжигать евреев и еретиков. — Аутодафе — в период с XIII в. до нам. XIX в. в Португалии, Испании и их колониях акт торжественного оглашения приговора инквизиции, а также сам акт исполнения приговора (публичного сожжения еретиков).

Здесь имеется в виду грандиозное аутодафе, устроенное в Мадриде 30 июня 1680 г. в честь бракосочетания Карла II и Марии Луизы Орлеанской: жертвами его стали 118 человек.

386… это супруга коннетабля Колонна! — Мадемуазель Манчини?! — См. примем, к с. 62.

388… прекрасный, как Деифоб … — Деифоб — в греческой мифологии сын Приама и Гекубы, любимый брат Гектора; отличился в Троянской войне; после смерти Париса стал мужем Елены; был убит ворвавшимся в его дом Менелаем.

389… на двух огромных клячах, которые вполне подошли бы Дон Кихотук — Дон Кихот — заглавный персонаж бессмертного романа испанского писателя Мигеля Сервантеса де Сааведра (1547–1616) "Дон Кихот Ламанчский"; 1605–1615), возникший из скромного замысла высмеять модные в то время новорыцарские романы.

Дон Кихот ездил верхом на Росинанте (имя, образованное от исп. гост — "кляча") — худой, изнуренной, хромавшей на все четыре ноги лошади.

390… похолодела, увидев перед собой двух монахов-доминиканцев … — Доминиканцы — монахи ордена святого Доминика (иначе — орден доминиканцев; официальное наименование — нищенствующий Орден братьев-проповедников), основанного в 1215 г. святым Доминго (лат. Доминик) Гусманом (1170–1221), испанским церковным деятелем; задачей ордена была борьба с ересями, и первоначально она велась путем проповедей, но с 1232 г. в руках доминиканцев оказалась инквизиция.

… после того, как был изгнан монах-театинец … — Театинцы — монахи ордена, учрежденного в 1524 г. Гаэтано Тьенским (1480—

1547), дворянином из Виченцы, при содействии Джанпьстро Караффа (1476–1559), архиепископа города Теато (соврем. Кьети) в Неаполитанском королевстве, ставшего в 1555 г. папой Павлом IV; их общины были распространены в Италии, Испании, Польше и Германии; в 1642 г. при помощи кардинала Мазарини обосновались и в Париже.

… Где ты, мой дорогой отец де Треву … — Треву, Пьер де (1649–1729) — иезуит, духовник нескольких членов семьи герцога Орлеанского.

… преподобный отец Сульпиций ждет ее приказаний. — Сведений об этом персонаже (Sulpicio), духовнике испанской королевы Марии Луизы, найти не удалось.

391… несколько портретов испанских королев, в том числе Елизаветы Французской, прекрасной дочери Генриха II и Екатерины Медичи, той самой королевы, супруги Филиппа II, что стала виновницей смерти дона Карлоса … — Елизавета Французская (1545–1568) — дочь Генриха II и Екатерины Медичи; с 1559 г. супруга испанского короля Филиппа II; умерла во время родов.

Генрих II (1519–1559) — король Франции с 1547 г. (до воцарения — герцог Орлеанский, затем дофин), второй сын Франциска I и Клод Французской; в 1533 г. женился на Екатерине Медичи, внучатой племяннице римского папы Клемента VII: продолжал начатые его предшественниками Итальянские войны (в союзе с немецкими протестантскими князьями) и присоединил к Франции три епископства на ее северо-восточной границе — Мец, Туль и Верден; после ряда успехов французские войска потерпели поражение при Сен-Кантене (1557), и король вынужден был заключить с испанским королем Филиппом II, преемником Карла V, мирный до-

24 — 3982 говор в Ле-Като-Камбрези (1559). В царствование Генриха II во Франции усилилось реформациейное движение, а также преследование его сторонников правительством; на праздничном турнире в честь династических браков, призванных скрепить мир с Испанией, он был смертельно ранен обломком копья капитана шотландской гвардии графа Монтгомери.

Екатерина Медичи (1519–1589) — королева Франции, жена Генриха И, мать трех французских королей — Франциска II, Карла IX и Генриха III.

Филипп II — см. примеч. к с. 272.

Дон Карлос (1545–1568) — сын Филиппа II и Марии Португальской, четырех дней от роду лишившийся матери; отец им, по существу говоря, не занимался; слабый и болезненный от рождения, юноша вырос капризным, раздражительным (он был подвержен приступам бешенства, так что иные историки говорят о его психической неуравновешенности и даже душевной болезни), был дурно воспитан и плохо образован, но вместе с тем отличался мужеством, щедростью и мягкосердечием. Конфликт с отцом начался у него в 1558 г., когда Филипп II вознамерился было женить сына на Елизавете Французской, но затем, овдовев в том же году, женился на ней сам. После замужества Елизаветы дон Карлос стал проявлять к ней знаки внимания, что вызвало ревность короля. В 1560 г. дон Карлос был официально провозглашен принцем Астурийским, т. е. наследником престола, но, несмотря на это, отношения отца и сына все более портились. Карлос отрицательно относился к суровому фанатизму отца и некоторых его приближенных, в частности герцога Альбы, которого он терпеть не мог, и с отвращением — к инквизиции. В 1566 г. Карлос потребовал от Филиппа допустить его к делам управления, но тот отказал ему, так же как отверг ряд брачных проектов принца Астурийского. В 1567 г. руководители умеренной части антииспанской оппозиции в Нидерландах, где начались волнения, направленные тогда еще не на отделение от Испании, но на большую автономию, установили контакты с Карлосом, предлагая ему возглавить восстание. Неясно, насколько Карлос поддался на уговоры, но в 1567 г. он попытался добиться поста наместника Нидерландов, однако отец и тут отказал ему и назначил на этот пост герцога Альбу. Когда герцог явился к Карлосу официально проститься перед отбытием к новому месту службы, принц Астурийский набросился на будущего палача Нидерландов с кинжалом, но старый воин отбил удар и обезоружил молодого наследника престола. После этого Филипп II приказал следить за сыном, выяснил, кто является посланцем нидерландской оппозиции, и повелел его арестовать и тайно казнить. Принц решил бежать в Нидерланды, собрал некоторую сумму, в поисках поддержки связался с дядей, доном Хуаном Австрийским, которого подозрительный Филипп не любил, и даже исповедовался некоему монаху, прося отпущения грехов за намерение поднять мятеж против отца. В начале января 1568 г. этот монах нарушил тайну исповеди, рассказав все королю; дон Хуан проделал то же самое, обманув доверие племянника. 17 января директор государственной почты Испании доложил Филиппу, что принц Астурийский приказал дать ему почтовых лошадей для выезда из Испании. В ночь с 18 на 19 января дон

Карлос был арестован в своих покоях, у него отобрали оружие и бумаги, а у дверей поставили стражу. Государственный совет Испании (высший совещательный орган при монархе) занялся делом наследника престола, но позднее все протоколы исчезли (возможно, были уничтожены), и неизвестно, какое решение там было принято. 24 июля 1568 г. дон Карлос умер, и до сих пор неясно, была ли его смерть естественной (у него все же было слабое здоровье), самоубийством (это сомнительно, ибо он был похоронен по церковному обряду, что невозможно для наложивших на себя руки), или убийством по приказу короля (так утверждала молва, приписывавшая Филиппу даже то, что он собственными руками умертвил сына).

394… лошади — берберийской породы … — Берберийские лошади (в рус ском коневодстве принят также термин "варварийские") происходят от древних нумидийских коней; небольшого роста, некрасивые и выносливые, они обладают взрывным темпераментом; в новое время считались непригодными для армейской службы.

… Костюм герцога де Асторга был серебристого и голубого тонов … Во Франции такие знаки поклонения королеве вызвали бы неодобрение … — Выбранные герцогом тона напоминали о цветах ливрей Бурбонов: белом и синем.

396.. настоящий храбрец, достойный потомок Сида. — Сид — см. примеч. к с. 26.

397… тот, у кого хватило здравомыслия надеть испанский костюм, — маркиз де Фламаран. — Вероятно, имеется в виду Франсуа де Гроссоль, маркиз де Фламаран, сын Агесилая де Гроссоля, графа де Фламарана (7—1652), камергера Гастона Орлеанского и сподвижника Великой Мадемуазель, погибшего во время Фронды.

… Он незаконный сын покойного Месье, брата короля Людовика Тринадцатого, граф де Шарни. — Сын Луизон? — Месье — в данном случае Гастон Жан Батист Французский (1608–1660), герцог Орлеанский, носивший этот титул до дня смерти Людовика XIII (1643), третий сын Генриха IV и Марии Медичи; первоначально носил титул герцога Анжуйского; в 1626 г., после заговора Шале, женился на Марии де Бурбон-Монпансье (1605–1627; она умерла от родов, произведя на свет будущую Мадемуазель, герцогиню де Монпансье); овдовев, возымел намерение жениться на Марии Гонзага, дочери герцога Неверского, но Людовик XIII и королева-мать воспротивились этому; будучи в Лотарингии, влюбился в Маргариту, дочь лотарингского герцога Франциска II, и женился на ней в 1632 г. (Людовик XIII долго отказывался признавать этот совершенный без его согласия брак, но Гастон проявил необыкновенную настойчивость, и в конце концов король сдался); был причастен ко всем интригам и заговорам против Ришелье; в годы малолетства Людовика XIV стал генеральным наместником королевства, участвовал в военных кампаниях 1644–1646 гг.; в период Фронды первоначально был на стороне королевы Анны и Мазарини, потом примкнул к оппозиции; после поражения фрондеров был сослан в свои владения; последние годы жизни провел в замке Блуа. Шарни, Луи Орлеанский, граф де (1638–1692) — побочный сын Гастона Орлеанского от некой девицы из Тура по имени Луиза

24*

Роже де Ла Марбельер; генерал на испанской службе; в 1691–1692 гг. губернатор Орана.

… Неужели мадемуазель де Монпансье не позаботилась о своем брате? А госпожа де Гиз и герцогиня Моденская? — У Гастона Орлеанского во втором браке было три дочери (четвертая умерла в двухлетнем возрасте):

Маргарита Луиза, герцогиня Орлеанская (1645–1721), в 1661 г. вышедшая замуж за Козимо 111 Медичи (1642–1723), великого герцога Тосканского с 1670 г., — она по ошибке названа здесь герцогиней Моденской;

Елизавета, герцогиня Алансонская (1646–1696), в 1667 г. вышедшая замуж за Луи Жозефа Лотарингского, герцога де Гиза (1650–1671), — она названа здесь госпожой де Гиз;

Франсуаза Мадлен, герцогиня де Валуа (1648–1664), в 1663 г. вышедшая замуж за савойского герцога Карла II Эммануила (1634—

1675; правил с 1638 г.).

398… сбежала в Тур, подальше от всех искушений. — Тур — главный город исторической области Турен; находится на берегу Луары; в настоящее время административный центр департамента Эндри-Луара.

… Месье любил ее больше всех других женщин, за исключением второй Мадам, которую он похитил … — Имеется в виду Маргарита Лотарингская (иначе — Маргарита де Водемон; 1615–1672) — вторая жена Гастона Орлеанского, сестра герцога Карла IV Лотарингского.

404… Я не во дворце … не в Эскориале, не в Ильдефонсо … — Эскорнал (Эскуриал) — суровый и мрачный дворец-монастырь в одноименном испанском городе в 40 км к северо-западу от Мадрида, в горах Гвадаррама; построен под руководством архитектора и математика Хуана де Эрреры (ок. 1530–1597) по приказу и под наблюдением Филиппа II; со времен Филиппа 11 до нач. XX в. — резиденция испанских королей; комплекс Эскориала состоит из королевских покоев и усыпальницы, храма, монастырских помещений и семинарии; ныне музей.

Ильдефонсо — имеется в виду расположенный в горах Гвадаррамы, к юго-востоку от Сеговии, город Сан-Идельфонсо, в котором находится летняя королевская резиденция Сан-Ильдефонсо (или Ла-Гранха); она была обустроена позднее, около 1720 г., при короле Филиппе V (там он и похоронен), и несколько напоминает Версаль.

… Я встречалась с Марией Манчини … держала в руках ее мемуары — те, что она написала сама, и те, что были написаны от ее имени … — В 1676 г. в Кёльне вышла книга "Мемуары госпожи княгини Марии Манчини Колонна, супруги великого коннетабля Неаполитанского королевства" ("Les Memoires de Madame la Princesse Marie Colonnc, G. connetable du royamc de Naples"), а через два года, в 1678 г., в Лейдене была напечатана книга под названием "Апология, или Подлинные мемуары Марии Манчини, супруги коннетабля Колонна, написанные ею самой" ("Apologie ou les Veritablcs memoires de madame Maria Mancini, la connetable de Colonna, ecrits parellememe").

405… Мария Манчини … хотела восторжествовать над своим дядей … —

То есть над кардиналом Мазарини (см. примем, к с. 86).

… чувство она испытывала к герцогу Карлу Лотарингскому … — Имеется в виду Кард V, герцог Лотарингский (Леопольд Николай; 1643–1690) — племянник герцога Лотарингского Карла IV, так никогда и не вступивший во владение своим герцогством; ярый враг Людовика XIV, талантливый военачальник, состоявший на австрийской службе, фельдмаршал; не раз воевал с французами. Людовик XIV называл герцога самым большим, самым осторожным и самым благородным из своих врагов.

… встал вопрос о ее брачном союзе с римским князем, занимающим должность коннетабля, которая передавалась в этой семье от отца к сыну уже несколько поколении … — Коннетаблями были его дед Филиппо I (1578–1639), прадед Маркантонио III (1575–1595), прапрадед Маркантонио II (1535–1585), прапрапрадед Асканио I (?— 1557), прапрапрапрадед Фабрицио I (1460–1520); коннетаблями были также его сын Филиппо II (1663–1714), внук Фабрицио II (1700–1755), правнук Лоренцо II (1723–1779) и праправнук Филиппо III (1760–1818).

406… Она так и не привыкла к своему добрейшему супругу, но все же родила ему несколько детей. — Мария Манчини родила коннетаблю трех сыновей: Филиппо (1663–1714), Маркантонио (1664–1715) и Карло (1665–1739).

… утверждал, что она слишком благоволит к герцогу Неверскому, своему брату … — Имеется в виду Филиппо Джулио Манчини (1641–1707) — французский литератор, племянник кардинала Мазарини, с 1659 г. герцог Неверский и Ретельский.

… на Корсо герцог в маске вскочил на подножку их кареты … — Корсо — средняя из трех центральных магистралей Рима, расходящихся лучами от Пьяцца дель Пополо; торговая улица, пересекающая аристократические кварталы; известна с античных времен; на ней обычно проходят карнавалы.

… завел одновременно двух любовниц: некую венецианскую маркизу и принцессу Киджи. — Киджи — богатое итальянское семейство, основателем которого стал Агостино Киджи (ок. 1465–1520), уроженец Сиенны, обосновавшийся в Риме и составивший себе при помощи торговли огромное состояние; члены этого семейства прославились тем, что покровительствовали литературе и искусству, в частности Рафаэлю; один из них, Фабио Киджи (1599–1667), в 1655 г. стал римским папой под именем Александра VII.

Здесь, вероятно, имеется в виду Мария Вирджиния Боргезе (1632—

1718) — с 1658 г. супруга дона Агостино Киджи (1634–1705), князя Священной Римской империи, первого в семье носителя этого титула.

407… она похожа на швейцарца из папской капеллы … — Папская гвардия, солдаты которой набираются в нескольких швейцарских городках и деревнях, была создана в 1506 г.; форма ее — сине-крас-но-желтого цвета (по легенде, ее придумал Микеланджело).

408… Кареты остановились перед дворцом Колонна … — Дворец семейства Колонна, Палаццо Колонна, расположенный в самом центре Рима, рядом с площадью Венеции, начал сооружаться веер. XVII в.

и был закончен в XVIII в.; в его строительстве (в частности, в создании знаменитой дворцовой галерии, в которой хранятся сокровища искусства, собранные этой семьей на протяжении многих поколений, и которая была завершена в 1703 г.) деятельное участие принял и великий коннетабль Лоренцо Онофрио; одна из комнат дворца доныне носит имя Марии Манчини.

409… поддавшись уговорам своей сестры Гортензии … — Г орте нзия Манчини (1646–1699) — герцогиня Мазарини, с 1661 г. жена Армана де Ла Порта, герцога де Ла Мейере (см. примеч. к с. 117), унаследовавшего в 1661 г. состояние, имя и герб кардинала; была самой красивой из сестер Манчини; слишком частые визиты к ней короля вызвали ревность у ее мужа; не желая терпеть выходки сумасбродного герцога, она сбежала из дома и сначала укрылась у своего брата герцога Неверского, затем уехала из Франции и жила у своей сестры Марии в Риме (1671), после чего перехала в Савойю и три года провела при дворе герцога Карла Эммануила II, потом оказалась в Англии, где ею увлекся король Карл II, возымевший желание сделать ее своей официальной любовницей, однако она ограничилась тем, что стала любовницей князя Монако Лодовико I Гримальди.

… кардинал сделал его своим наследником и создал для него герцогство Мазаринское. — Кардинал Мазарини в 1663 г. купил герцогство Ретел ьс кое (Ретель — город в соврем, департаменте Арденны, на реке Эна; графство Ретел ьс кое было возведено в достоинство герцогства-пэрства в 1581 г.) у герцога Карла VI Гонзага и в декабре того же года безуспешно пытался переименовать его в Мазаринское.

… Весельчаки купались в Тибре … — Тибр — река в Италии, самая большая на Апеннинском полуострове; длина 405 км; берет начало в Апеннинах и впадает в Тирренское море; на ней стоит Рим.

… Паскуино ухватился за этот разлад и забавлял им весь город; эпиграммы каждое утро сыпались дождем … — Паскуино — статуя, относящаяся к 111 в до н. э. и обнаруженная в Риме во время археологических раскопок (1501); была установлена на небольшой плошали, названной Пьяцца Паскуино. Согласно традиции, название статуи каким-то образом связано с именем римского жителя (по разным версиям, портного, цирюльника, учителя и т. д.); от этого имени получили свое название прикреплявшиеся к цоколю статуи тексты, которые содержали сатирические стихи или прозу, написанные на латинском языке или на римском диалекте итальянского языка; эти тексты стали называться паскуинатами (пасквилями); они высмеивали и порицали пап, папскую курию, кардиналов и правительство; такого рода произведения были популярны в Риме на протяжении длительного времени — с XVI по XIX вв.

410… разговаривающих только об ученых степенях, которые они получат в Падуе, после того как повидаются с родными в Чивита-Веккье. — Падуя — город в Северной Италии, административный центр одноименной провинции; известна с древнейших времен; ее университет, основанный в 1221 г. императором Фридрихом II, славился своей правоведческой школой.

Чивита-Веккья — город в Центральной Италии, к северу от Рима; порт на Тирренском море.

… стали подыскивать… фелуку. — Фелука (фелюга) — небольшое морское судно удлиненной формы, парусное и гребное; имеет большое распространение в бассейне Средиземного моря.

411… позволившее беглянкам высадиться в Марселе … — Марсель — древний (известен с 600 г. до н. э.) город на юге Франции, в Провансе; один из главных французских средиземноморских портов; ныне — административный центр департамента Буш-дю-Рон.

… путешествие в Берберию предоставляло, возможно, такие выгоды … — Берберия — северо-западная часть Африки между Средиземным морем и Сахарой, охватывающая Марокко, Алжир, Тунис и Ливию; получила свое название от живущих на этой территории племени берберов.

… Сестер спасло появление королевского фрегата … — Фрегат — трехмачтовый военный корабль XVI–XIX вв. среднего водоизмещения, с прямым парусным вооружением; предназначался для крейсерской и разведывательной служб, а также для помощи линейным кораблям в бою.

412… Беглянок арестовали в Эксе … — Экс — см. примеч. к с. 248.

… Герцогиня Буионская, ее сестра, графиня Суасонская, старшая из Манчини, и другие родственники отказались принять ее. — Герцогиня Буйонская — Мария Анна Манчини (1646–1714) — с 1662 г., супруга Мориса Годфруаде Л а Тур д’Оверня, третьего герцога Буйонского (1641–1721), племянника маршала Тюренна; имела любовные увлечения, вследствие чего муж заточил ее на несколько. месяцев в монастырь; покровительствовала поэтам (в частности, Лафонтену).

Графиня Суасонская — см. примеч. к с. 96.

… ей был передан приказ отправиться в Лисское аббатство. — Лисское аббатство, основанное в 1244 г. французской королевой Бланкой Кастильской (1188–1252), супругой Людовика VIII, находилось в 50 км к юго-востоку от Парижа, на северной границе леса Фонтенбло, близ городка Даммариле-Лис; к XVIII в. оно пришло в упадок, а во время Революции было почти полностью разрушено.

… она забрасывала письмами г-на Кольбера … — Кольбер, Жан Батист (1619–1683) — министр Людовика XIV; происходил из купеческой семьи; в молодости по протекции родственников был представлен кардиналу Мазарини и вскоре благодаря его покровительству стал государственным советником; сыграл главную роль в падении Фуке, указав королю на злоупотребления суперинтенданта; через два месяца после ареста Фуке учредил судебную палату для расследования преступлений, совершавшихся в управлении финансами Франции в течение предыдущих двадцати пяти лет; в 1665 г. был назначен генеральным контролером финансов; проводил в жизнь собственную экономическую политику, заключавшуюся в протекционизме торговле Франции, поощрении ее промышленности, увеличении государственных доходов и достижении активного торгового баланса; сыграл большую роль в создании французского флота.

413… Мария отправилась в Лион… — Лион — см. примеч. к с. 188.

… герцог был не тем человеком, который, столкнувшись столь непосредственно с интригой, мог оставить ее совсем без внимания. — Здесь имеется в виду правивший в то время в Савойе герцог Карл Эммануил II (см. примем, к с. 45).

… преодолела Сен-Бернар и через Швейцарию добралась до Базеля. — Сен-Бернар — здесь речь идет о Большом Сен-Бернаре, перевале в Западных Альпах, на границе Италии и Швейцарии; высота его 2 469 м.

Базель — город на севере Швейцарии, административный центр полукантона Базель-Штадт; порт на Рейне; известен с 374 г. как римское укрепление.

414… отправляйтесь в Испанские Нидерланды. — После того как 1579 г., в ходе Нидерландской революции, семь северных провинций Нидерландов освободились от испанского владычества и образовали республику Соединенных провинций, десять южных провинций этой страны (примерно соответствующих соврем. Бельгии) остались под управлением Испании и назывались Испанскими Нидерландами; в 1713 г., согласно Утрехтскому миру, они отошли к Австрии и стали именоваться Австрийскими Нидерландами.

… Если вам не понравится в этом городе, остается Антверпен … — Антверпен — город в соврем. Бельгии, морской порт на реке Шельда близ Северного моря; с XV в. становится крупнейшим торговым и транспортным центром Северной Европы; в кон. XVI в. считался самым большим городом мира; со второй пол. XVII в., когда по Вестфальскому миру 1648 г. (завершившему Тридцатилетнюю войну) устье Шельды было закрыто для торговли, начался его упадок… Перед въездом в столицу Брабанта она остановилась на довольно сносном постоялом дворе. — Брабант — историческая область в Северо-Западной Европе, с 1190 г. — герцогство; ныне ее земли входят в провинции Брабант в Бельгии и Северный Брабант в Нидерландах; столицей ее был Брюссель.

415… они выполняли приказ правящей эрцгерцогини… — Здесь явный анахронизм; никакая эрцгерцогиня Испанскими Нидерландами в это время не правила; вот полный список испанских штатгальтеров второй пол. XVII в.;

1647–1656 — эрцгерцог Леопольд Вильгельм Габсбург,

1656–1658 — дон Хуан Австрийский (см. примеч. к с. 363), 1658–1664 — маркиз де Карасена,

1664–1668 — маркиз де Кастель-Родриго,

1668–1670 — герцог де Фериа,

1670–1675 — графде Монтеррей,

1675–1678 — герцог де Вилья-Эрмоса,

1678–1682 — Александр Фарнезе,

1682–1685 — маркиз де Каррето,

1685–1692 — маркиз де Гастаньяха,

1692–1702 — Максимилиан Эммануил, курфюрст Баварский (см. примеч. к с. 143).

… добилась приказа о переводе затворницы в Сан-Себастьян, чтобы затем отвезти ее в Мадрид. — Сан-Себастьян — портовый город на севере Испании, центр области Гипускоа; находится в 18 км от французской границы.

… в Остенде супруга коннетабля поднялась на борт галеры … — Остенде — портовый город на северо-западе соврем. Бельгии, на берегу Северного моря; известный с XI в. как рыболовецкая деревня, в кон. XVI в. был превращен принцем Оранским в сильную крепость.

417… У своей золовки она познакомилась с графом де Висенте … — Сведений об этом персонаже (Vicente) найти не удалось.

… все как в басне Лафонтена: наступает в жизни такое время, когда и червячку будешь рад, хотя прежде отвергал орлов. — Неясно, какая басня Лафонтена имеется здесь в виду.

… расхваливала ей достоинства новоявленного Париса… — Парис — в греческой мифологии троянский царевич, сын Приама и Гекубы, похитивший красавицу Елену, что послужило причиной Троянской войны.

418… в письме к г-же де Куланж … — Госпожа де Куланж — см. примеч. к с. 24.

419… Но я ничего не получала от отца, у меня его не было … — Мария Манчини, племянница кардинала Мазарини, была дочь его младшей сестры Джироламы (1614–1656) и Микеле Лоренцо Манчини (7-1656), представителя аристократической римской семьи Манчини.

420… супругу коннетабля увезли в алькасар Сеговии, одну из самых суровых тюрем во всей Испании. — Алькасар (от араб, "алькасар") — самая высокая в городе башня над дворцом правителя, а также называемый по ее имени дворец; в Испании так часто именовались королевские замки.

Сеговия — город в центральной части Испании, в Старой Кастилии; административный центр одноименной провинции; в средние века резиденция королей Кастилии и Леона; расположен в 67 км от Мадрида. Алькасар Сеговии, мощная крепость, сооруженная маврами в XI в., перестраивался в XIV–XIX вв.

421… в каком-то доме в квартале Маре… — Маре — квартал в восточной части старого Парижа; начал застраиваться в нач. XVII в.; до наших дней там сохранилось большое количество домов того времени.

… попросила шевалье де Пангри, одного из завсегдатаев этого дома, отвезти меня туда. — Сведений об этом персонаже (Pengri) найти не удалось.

… она заговорила со мной о Турине, о Викторе Амедее…Я прекрасно знала также и его отца … — Напомним, что Виктор Амедей II был сын герцога Карла Эммануила II (см. примеч. к с. 45).

424… Господь прекрасно слышал моего предка Людовика Святого, когда тот отправился умирать за него в Палестину … — Людовик IX Святой (1214–1270) — французский король с 1226 г., из династии Капетингов; возглавлял седьмой крестовый поход, направленный против Египта (1248–1254), и восьмой поход — против султана Туниса (1270); умер во время последнего похода; канонизирован в 1297 г.

… он слышал моего деда, Людовика Тринадцатого, когда тот посвятип свое прекрасное королевство Деве Марии. — Людовик XIII отличался глубокой религиозностью и, едва узнав о том, что его супруга Анна Австрийская снова беременна (две предыдущие ее беременности были неудачными), дал письменный обет (т. н. "Обет Людовика XIII", подписанный в Сен-Жермен-ан-Ле 10 февраля 1638 г.) посвятить Деве Марии "свою особу, свое государство, свою корону и своих подданных", — и 5 сентября 1638 г., после 23 лет супружеской жизни, королева родила долгожданного наследника престола, дофина Людовика Богоданного, будущего Людовика XIV.

427… они поехали в сторону Мансанареса, реки, где нет ни капли воды и где глаза слепит от пыли … — Мансанарес — река в Центральной Испании, в Новой Кастилии; начинается в горах Сьерраде-Гвадаррама (2 045 м), протекает у Мадрида и впадает в Хараму, правый приток Тахо; длина 85 км; чрезвычайно маловодна, за исключением периода таяния снегов.

… мост, в два раза превышающий по длине и ширине Новый мост. — Парижский Новый мост соединяет остров Сите с правым и левым берегами Сены; считается старейшим в Париже; строительство его начали при Генрихе 111 в 1578 г., а закончили в 1604 г. при Генрихе IV; длина его 238 м, а ширина — 20 м. Автор проекта моста — Батист Андруэ Дю Серсо (ок. 1545–1590); строительством руководил Гийом Маршан.

429… монахи-камальдулы охраняют их… — Камальдулы — монахи Ка-мальдульского ордена, основанного в 1012 г. святым Ромуальдом (ок. 952-1027) в селении Камальдоли в Тоскане; орден обладал чрезвычайно суровым уставом, до XIII в. члены его могли быть только отшельниками, лишь в середине указанного века появились монастыри; доныне каждый монастырь (их всего несколько) управляется самостоятельно, главы ордена не существует.

430… Здесь лежит Карл Пятый… могущественнейший в мире монарх … — Карл V — см. примеч. к с. 125.

… король подошел к могиле Филиппа II, далее — к могиле Филиппа III. — Филипп II — см. примеч. к с. 272.

Филипп 111 (1570–1621) — король Испании с 1598 г., отец французской королевы Анны Австрийской.

… У памятника отцу, Филиппу IV, король задержался подольше… — Филипп IV (1605–1665) — сын Филиппа III Испанского и Маргариты Австрийской (1584–1611), младший брат Анны Австрийской; король Испании с 1621 г.

… о несчастной Елизавете он говорил довольно долго … — Елизавета Французская — см. примеч. к с. 391.

… он подошел к могиле дочери нашего короля Генриха IV… — См. примеч. к с. 363.

431… его увели агенты Святой Эрмандады … — "Святая Эрмандада" (исп. "Santa Hermandad" — букв. "Святая лига") — испанская дорожная служба, созданная в XV в. для борьбы с разбойниками; по существу, являлась дорожной полицией, но имела также некоторую юридическую власть; существовала до 1835 г.

… Об этом тают Бог и великий инквизитор! — Великим инквизитором Испании в 1669–1695 гг. был дон Диего Сармиенто де Вальядарес (1611–1695), епископ Пласенсии.

… Заранее мы ничего не узнаем… пока они не наденут на приговоренного санбенито с маской и капюшоном и не напишут на нем его имени. — Санбенито — позорное одеяние, которое надевали на лиц, приговоренных к казни судом инквизиции: колпак и желтый балахон с и зображением языков пламени, чертей и т. п.; слово произошло от испанского названия монашеского ордена бенедектинцев, одеяние которых напоминал этот балахон.

438. чтобы дать королю время обсудить это дело с матерью и первым министром, герцогом Медина-Сели … — Мединасели, Хуан Франсиско Томас де Ла Серда Энрикес, восьмой герцог де (1637-169!) — первый министр короля Карла И, занявший этот пост после смерти дона Хуана Австрийского.

… приставят к вам женщину, чей ум и изящество вы всегда восхваляли: это герцогиня де Альбукерке. — Вероятно, имеется в виду Ана Росалия де ла Куева, дочь Франсиско Фернандеса де ла Куева, восьмого герцога де Альбукерке (1617–1676), вице-короля Новой Испании в 1653–1656 гг., и супруга Мельчора Фернандеса де ла Куева, девятого герцога де Альбукерке (?— 1686), своего родного дяди. Однако это может быть и ее мать, Хуана Франсиска, маркиза де Кадрейта, вдовствующая герцогиня де Альбукерке (7-1696).

439… Окна выходили в сад соседствующего с дворцом монастыря Воплощения Сына Божьего. — Имеется в виду Королевский монастырь Энкарнасьон, примыкающий к Королевскому дворцу с северо-восточной стороны; он был основан королем Филиппом III и королевой Маргаритой Австрийской в 1622 г.; ныне в нем хранится богатейшая коллекция религиозной живописи и скульптуры.

440… Король отправился в Аранхуэс… — Аранхуэс — город в Испании, к югу от Мадрида, у места впадения реки Харама в Тахо; знаменит летним королевским дворцом, сооружение которого началось в 1561 г. при Филиппе II; в XVIII в. этот дворец был реконструирован.

441… Герцогине де Альбукерке довелось слышать такие подробности, от которых волосы встают дыбом: ее отец был главным альгвасилом. — Главный альгвасил — здесь: высокое должностное лицо суда Святой инквизиции.

450… ехали шагом до площади Майор… — Эта парадная площадь в старой части Мадрида была спланирована в XVII в.; в средние века на ней совершались казни приговоренных судом инквизиции.

451… отступила под натиском алебарды гвардеица-валлона … — Валлоны — народ, живущий на юге соврем. Бельгии и на севере Франции. Поскольку Бельгия в XVI — нач. XVIII в. входила в состав Испанской монархии, из валлонов набиралась часть испанской гвардии.

454… Король обожает игру в бирюльки … — Бирюльки — набор мелких деревянных предметов для игры, состоящей в том, чтобы из кучки этих предметов доставать крючком один за другим, не шевельнув остальных.

… Рядом протекают Тахо и Гвадаррама … — Тахо — самая длинная река (1 010 км) на Пиренейском полуострове; протекает в Испании и Португалии (там она называется Тежу) и впадает в Атлантический океан.

Гвадаррама — река в Центральной Испании, западнее Мадрида; правый приток Тахо.

455… Среди присутствующих была и мадемуазель де Виллар … — Биографических сведений о сестре маршала де Виллара найти не удалось.

456… любой наш крестьянин из Иль-де-Франса забавнее всех ваших шутов. — Иль-де-Франс — область и историческая провинция в Северной Франции, важнейший район страны; историческое ядро французского государства.

… сам Ленотр прислал план этих садов отцу нынешнего герцога… — Ленотр, Андре (1613–1700) — французский архитектор, мастер садово-паркового искусства; создатель типа регулярного ("французского") парка; один из творцов садов Версаля.

460… некий сеньор, влюбленный в королеву Испании, устроил для нее праздник и поджег свои дом … — Имеется в виду Хуан Тарсис и Перальта, граф де Вильямедиана (1582–1622) — испанский поэт, прославившийся своими сатирическими стихами и любовными похождениями; существует легенда, что граф устроил любительский спектакль в своем дворце и в это время поджег его, чтобы получить возможность вынести из огня супругу Филиппа IV королеву Елизавету Французскую (см. примеч. к с, 363), в которую он был влюблен, и тайком поцеловать ее; был предательски убит, попав в западню, и в его смерти обвиняли самого короля.

461… слова … достигшие ушей алькальдов и судейских … — Алькальд — в средневековой Испании городской чиновник, обладавший одновременно функциями мирового судьи и полицейского комиссара.

463… герцог соперничает в славе с тем, кто сжег храм в Эфесе. — В ионийском городе Эфесе на юго-западном побережье Малой Азии ок. 550 г. до н. э. был возведен деревянный храм Артемиды (рим. Дианы), считавшийся одним из семи чудес света. Согласно преданию, он сгорел в 356 г. до н. э., подожженный жителем этого города Геростратом, желавшим таким образом обессмертить свое имя. И несмотря на то, что сам преступник был после содеянного им предан огню, а имя его запрещалось упоминать под страхом смерти, оно осталось в веках как символ честолюбца, добивающегося славы любой ценой.

… Герцогиня Медина-Сидония откровенно призналась … — Вероятно, имеется в виду Хуана Фернандес де Кордова (?— 1680) — вторая супруга (с 1640 г.) Гаспара Алонсо Переса де Гусмана, девятого герцога де Медина-Сидония (1602–1664), испанского политического деятеля, губернатора Андалусии, в 1641 г. безуспешно пытавшегося объявить свое губернаторство независимым королевством.

464… громче всех смеялся граф де Монтерей, сын маркиза де Иерро, посла их католических величеств в Риме. — Сведений об этих персонажах (Montcrei, Hierro) найти не удалось. Носителем титула графа де Монтеррей в это время был дон Хуан Доминго де Аро (1640–1716), получивший его вследствие брака с Изабеллой Фонсека и Суньига, седьмой графини де Монтеррей, правитель Испанских Нидерландов в 1670–1675 гг. и Каталонии в 1677–1678 гг.

465.. герцог де Верагас был постарше него … — Вероятно, имеется в виду

Педро II, седьмой герцог де Верагас (Верагвас; 1651–1710) — вице-король Валенсии (1679–1680), сын вице-короля Мексики герцога Педро I Нуноде Верагваса (1628–1673).

467… увидела маленькую кубинскую собачку … — Имеется в виду т. н. гаванская собака — порода небольших длинношерстных собак преимущественно белого цвета, распространенная на Кубе.

468… маленький крестик из авантюрина … — Авантюрин — мелкозернистый буровато-красный или золотисто-желтый кварце вкраплениями слюды и других минералов; используется как поделочный камень для украшений и художественных изделий.

469… при помощи своей крестной матери герцогини де Медина-Сели … — Имеется в виду супруга (с 1653 г.) первого министра Карла II, герцога де Мединасели (1637–1691), — донья Каталина Антония де Арагон, пятая герцогиня де Лерма (1635–1697).

473… его дядя был архиепископом в Гранаде. — Гранада — город на юге

Испании, у подножия Сьерра-Невады, при слиянии рек Дарро и Хениль, центр одноименной провинции; основанный ок. 756 г. арабами, входил сначала в Кордовский халифат, а в XIII в. стал столицей мусульманского королевства Гранада; в 1492 г. был захвачен испанцами, что означало завершение Реконкисты. Архиепископом Гранады с 1677 по 1692 гг., то есть в описываемое в романе время, был Алонсо Бернардо де Л ос Риос.

… теша себя иллюзиями в просторных залах Альгамбры … — Альгамбра (от араб, "аль-хамра" — "красная") — крепость и дворец эмиров Гранады, чудо позднего испано-арабского зодчества; опоясана стенами из красного кирпича — отсюда и его название. Впрочем, существует и другая версия: эпитет "красная" крепость-дворец получила в память красноватого отблеска факелов, при свете которых по ночам проходило ее строительство, не прерывавшееся круглосуточно. Сооружение ее началось ок. 1250 г., основной комплекс зданий был возведен в первой пол. XIV в., отдельные постройки относятся к кон. XV в.

476… В Мадриде есть церковь, знаменитая тем, что туда стекаются паломники … Это церковь Богоматери Аточской. — Имеется в виду старинная церковь Нуэстра Сеньора де Аточа, в которой находится статуя Богоматери, особо почитаемая королями Испании.

477… К нам приехала знаменитая француженка … графиня Суасонская. — См. примеч. к с. 96.

… Ее изгнали из Франции … из-за истории с ядами и процесса по делу Лавуазен. — См. примеч. к с. 96.

478… граф фон Мансфельд, посол Австрии, очень настаивает … — Вероятно, имеется в виду Мансфельд, Генрих Франц, князь Фонди, граф фон (1640–1715) — австрийский аристократ и государственный деятель, председатель государственного совета в 1700–1703 гг.; кавалер ордена Золотого руна (1685).

481… собирался вместе с королевой отправиться в монастырь урсулинок… — Урсулинки — женский монашеский орден, основанный в 1506 г. в Италии и названный в честь святой Урсулы (V в.), королевской дочери, отказавшейся от замужества и посвятившей себя Христу; Урсула вместе с девушками-христианками из благородных семей на обратном пути из паломничества в святые места была убита гуннами вблизи Кёльна; созданный в память о святой Урсуле и ее погибших спутницах орден урсулинок посвятил себя заботам о бедных и воспитанию девушек.

486… герцог Пармскии держал блестящий двор в Брюсселе … — Имеется в виду Александр Фарнезе (1635–1689) — младший брат герцога Пармского Рануччо II, правитель Испанских Нидерландов в 1678–1682 гг.

… передала королеве… несколько довольно важных писем принцессы к графу де Гишу и маркизу де Варду … — Гиш, Арман де Грамон, граф де (1638–1673) — сын Антуана III де Грамона; по праву преемственности получил от отца должности полковника французских гвардейцев и главного наместника Беарна и Наварры; с 1655 по 1663 г. участвовал в различных военных кампаниях, а затем впал в немилость вследствие его ухаживаний за принцессой Генриеттой Орлеанской, невесткой короля; находясь в изгнании, сражался вместе с поляками против турок, а с голландцами — против англичан; вернувшись во Францию, сопровождал Людовика XIV во время Голландской кампании 1672 г., первым вплавь и на глазах у противника переправился через Рейн; затем служил под началом Тюренна; его мемуары были опубликованы в 1744 г.

Вард, Франсуа Рене Дю Бек-Креспен, маркиз де (ок. 1621–1688) — французский генерал, начавший свою военную карьеру в конце Тридцатилетней войны; капитан швейцарской гвардии (1655); губернатор Эг-Мора (1660); был наперсником Людовика XIV в период его увлечения Луизой де Лавальер, однако предал своего повелителя, рассказав королеве о любовных похождениях ее супруга; два года спустя его измена открылась и маркиз оказался в Бастилии, а затем в ссылке в Монпелье; в 1683 г. он был возвращен ко двору, и ему удалось восстановить доверие к себе со стороны короля.

487… Мария Тереза привезла из Испании одного карлика; она любила его и постоянно держала при себе; этот карлик был мавр. И она родила мавританку, которую я видела в Море, в лесу Фонтенбло… — Имеется в виду карлик-мавр по имени Набо. По утверждениям современников, он был любовником королевы, которая 16 ноября 1664 г. разрешилась от бремени якобы чернокожей девочкой (согласно родословным династии Бурбонов, новорожденная получила имя Мария Анна и умерла 26 декабря того же года). Впоследствии, согласно той же легенде, эта мавритантка жила в бенедиктинском монастыре в Море, находилась под опекой весьма высоких особ и получала пожизненную пенсию.

Моресюр-Луэн — городок в 11 км к востоку от Фонтенбло, в котором сохранились остатки древнего королевского замка.

488… Она считала;,что… королева — одна из тех осведомленных Агнес, которые охотно грешат, якобы не понимая, что они делают. — Агнес — персонаж комедии Мольера "Школа жен" (см. примеч. к с. 191).

495… Эрцгерцог, сын его величества императора … — Имеется в виду второй сын императора Леопольда I, будущий император Карл VI (см. примем, к с. 8), австрийский претендент на испанский престол во время войны за Испанское наследство.

496… Вы не упомянули об отказе Людовика Четырнадцатого от своих прав на испанский престол … — Здесь речь идет об отказе инфанты Марии Терезы от своих прав на престолонаследие, сделанном ею накануне ее брака с Людовиком XIV (это было одним из условий подписания Пиренейского мира 1659 г., но оно входило в силу только в случае выплаты испанской стороной значительного приданого, что так и не было сделано).

… Людовик Тринадцатый от своих прав не отказывался. — Король Людовик XIII, как и его сын Людовик XIV, был женат на испанской инфанте (его супругой была Анна Австрийская).

497… настоятель монастыря иеронимитов предоставил ей покои в аббатстве. — Иеронимиты — монахи орденов, избравших своим покровителем блаженного Иеронима (ок. 340–420), одного из великих учителей католической церкви; известно четыре ордена иеронимитов, основанных в Испании и Италии во второй пол. XIV в. Здесь имеется в виду знаменитый иеронимитский монастырь святого Лаврентия в Эскориале.

500… трижды повторил "Salve, Regina!". — "Salve, Regina" ("Славься,

Царица") — католическая молитва, обращенная к Деве Марии и в русском переводе звучащая так: "Славься, Царица, матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься. К Тебе взываем в изгнании, чада Евы. К Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слез. О Заступница наша! К нам устреми Твоего милосердия взоры, и Иисуса, благословенный плод чрева Твоего, яви нам после этого изгнания. О кротость, о милость, о отрада, Дева Мария!"

505… наш посол, господин де Ребенак, влюблен в ваше величество … — Ребенак, Франсуа де Па, граф де (1649–1694) — французский дипломат, посланник в Пруссии в 1679–1688 гг., чрезвычайный посол в Испании с 1688 г., сын государственного деятеля и потомственного дипломата Исаака де Па, маркиза де Фёкьера (1618–1688), посла в Испании с 1683 г.

506… принц Евгений, этот герой, не единственный ее ребенок, остальные также нуждаются в матери. — У Олимпии Манчини в браке с Эженом Морисом Савойским, графом Суасонским, было восемь детей: Луи Тома (1657–1702), Филипп (1659–1693), Эмманюель Филибер (1662–1676), Евгений (1663–1736), Мария Жанна (1665–1705), Луиза Филиберта (1667–1726), Франсуаза (1668–1671).

507… одна немка, фрейлейн фон Перниц… — Биографических сведений об этой фрейлине (Pernitz) найти не удалось.

510… она пригласила монаха-августинца… — Августинцы — монахи,

следующие уставу, который приписывают святому Августину (354–430), христианскому теологу и философу, признанному католической церковью святым; этот устав требовал от ютириков монашеского общежития и полного отказа от собственности.

… Он отправился в Толедо к своему дяде, архиепископу… — Отметим, что архиепископом Толедо в 1677–1709 гг., то есть в описываемое в романс время, был кардинал Луис Мануэль Фернандес Портокарреро (см. примем, к с. 580). И лишь позднее, в 1720–1734 гг., эту церковную должность занимал представитель рода Асторга — Диего де Асторга и Сеспедес.

512… покидает Мадрид на следующий день после праздника Тела Господ ня. — Этот католический праздник в память установления Иисусом Христом таинства причащения был введен папой Урбаном IV в 1264 г.; отмечается в первый четверг после праздника Троицы.

514… просит моего снисхождения лишь для милорда Болингброка. —

Болингброк, Генри Сент-Джон, виконт (1678–1751) — английский государственный деятель, публицист и философ; член парламента с 1700 г., один из лидеров партии тори; с 1704 г. военный министр; с 1710 г. министр иностранных дел, готовивший подписание Утрехтского мирного договора (1713); в 1715 г., после вступления на английский престол короля Георга I, представителя Ганноверской династии, бежал во Францию, вследствие чего был обвинен в государственной измене и лишен своих имений и титулов; в изгнании поддерживал дружеские отношения с Вольтером; в 1723 г. добился разрешения вернуться в Англию; на родине вступил в ожесточенную политическую борьбу с тогдашним английским правительством, которое возглавлял его противник Роберт Уолпол; в 1735 г., устав от этой борьбы, уехал во Францию, но в 1738 г. снова вернулся в Англию; в своих сочинениях отстаивал принципы деизма и был сторонником просвещенной монархии.

520… это яд Борджа, привезенный во Францию Козимо Руджиери при

Екатерине Медичи … — Здесь имеется в виду знаменитый яд "кантарелла", которым широко пользовались представители семейства Борджа; папа Александр VI (в миру — Родриго Борджа; 1451–1503; папа с 1492 г.) и его внебрачные дети — сын Чезаре Борджа (1475–1507), герцог Валантинуа, правитель Романьи, главнокомандующий папскими войсками, отъявленный негодяй и садист, но также ценитель наук и искусств, блестящий военачальник и администратор, отчаянный авантюрист, на которого многие достойнейшие люди Италии возлагали надежды как на будущего объединителя страны, и дочь Лукреция Борджа (1480–1519), герцогиня Феррарская, широко известная своим развратным поведением и состоявшая в кровосмесительной связи с отцом и братьями. Яд этот, содержавший, по-видимому, мышьяк, соли меди и фосфор, а также вытяжки из ядовитых растений Нового Света, готовили по заказу папы алхимики, состоявшие у него в услужении.

Руджиери, Козимо (7—1615) — флорентийский астролог и знаток черной магии, привезенный во Францию Екатериной Медичи (см примеч. к с. 391), которая в борьбе со своими политическими противниками не раз пользовалась ядами; участвовал во многих дворцовых интригах, даже против особы королевы, и после провала одного из заговоров был приговорен к галерам.

… затем шевалье де Сент-Круа нашел его и вручил госпоже де Бренвилье, а та передала отраву Лавуазен. — Бренвилье, маркиза де (урожденная Мари Мадлен Маргерит д’Обре; ок. 1630–1676) — главный персонаж скандального процесса об отравлении: ее любовник, некий шевалье Годен дс Сент-Круа, с ведома и при содействии маркизы с помощью подкупленных слуг отравил ее отца и двух братьев и, видимо, пытался отравить и некоторых других родственников. Это было сделано главным образом ради денег (маркиза вместе с мужем, с которым к тому времени она рассталась, растратила весьма значительное состояние и была заинтересована в скорейшем получении наследства), но отчасти и из мести, поскольку отец и братья порицали ее скандальную любовную связь, а отец даже добился заключения Сент-Круа на год в тюрьму. Сент-Круа умер до начала следствия (именно его посмертные бумаги дали толчок к возникновению подозрений), а маркиза де Бренвилье была казнена. Ей посвящен очерк в сборнике Дюма "Знаменитые преступления".

Лавуазен — см. примеч. к с. 96.

536… удары дальнего колокола, звонившего "Angelus" … — "Ангелюс" (лат. "Ангел Божий") — католическая молитва, трижды повторяемая во время ежедневных богослужений (утром, в полдень и вечером) и состоящая из троекратного повторения вопросов и ответов в стихах, от начальных слов которых она получила название; посвящена прославлению воплощения Иисуса; каждый ее стих сопровождается трехкратным произнесением слов "Аве Мария", краткой молитвой и звоном колокола.

537… можно было бы выкрикнуть, как в Сен-Клу: "Королева умирает! Королева умерла!" — Здесь содержится намек на знаменитое надгробное слово, произнесенное Боссюэ (см. примеч. к с. 25).

538… попросила их прочесть "Deprofundis" … — Имеется в виду католический покаянный псалом "De profundis" (букв. лат. "Из бездн"), читающийся как отходная молитва по умершему. В синодальном переводе: "Из глубины взываю к тебе, Господи" (Псалтирь, 129: 1).

539… воздвиг здесь часовню, посвященную Святой Деве и святому Людовику Французскому … — Людовик Святой — см. примеч. к с. 424.

… дивного белого мрамора, добытого за огромные деньги в карьерах Каррары. — Каррара — город в Италии, в Апуанских Альпах, в окрестности которого под открытым небом расположены многочисленные каменоломни, где с античных времен добывают знаменитый белый мрамор, используемый в ваянии.

542… стал расспрашивать его о принцессе Анне Нёйбургской, племяннице пфальцского курфюрста, а следовательно, племяннице Мадам, второй жены Месье. — Мария Анна Нёйбургская (1667–1740) — одна из восьми дочерей пфальцграфа Вильгельма Филиппа фон Виттельсбаха (1615–1690), герцога Юлиха и Берга с 1666 г. и курфюрста Пфальцского с 1685 г., и его второй жены (с 1653 г.) Элизабет Амалии Гессен-Дармштадтекой (1635–1709); с 1690 г. супруга испанского короля Карла II; после его смерти поселилась в Байонне, где и умерла.

Принцесса Пфальцская Элизабет Шарлотта, вторая жена герцога Филиппа Орлеанского, была дочь курфюрста Пфальцского Карла I фон Зиммерна (1617–1680; правил с 1648 г.) и родная сестра курфюрста Карла II (1651–1685; правил с 1680 г.), после смерти которого его престол занял Вильгельм Филипп фон Виттельсбах и которому Мария Анна Нёйбургская приходилась весьма дальней родственницей.

… Принцесса Анна воспитывалась при маленьком дворе Нёйбурга … — Нёйбург — старинное небольшое феодальное владение на юге Германии, на берегу Дуная, со столицей в одноименном городе; в 1799 г. вошло в состав Баварии.

… Воспитательницей у принцессы служила графиня фон Берлепш … — Берлепш, Мария Йозефа Гертруда фон Гутенберг (7-1723) — вдова Вильгельма Людвига графа фон Берлепша (7-1679), фаворитка испанской королевы Марии Анны Нёйбургской, имевшая на нее большое влияние и стремившаяся склонить ее к сближению с баварским двором, противодействуя усилиям австрийской дипломатии; вызвала ненависть испанцев и была вынуждена покинуть страну.

543… немка, которая всю свою жизнь провела на берегу Дуная . — Дунай — вторая по длине (после Волги) река Европы, длиной 2 850 км; протекает по территории ФРГ, Австрии, Чехословакии, Венгрии, Югославии, Болгарии, Румынии и Украины; впадает в Черное море; город Нёйбург стоит в верховьях Дуная, на правом его берегу.

544… Тироль — дикая страна … — Тироль — историческая область в Альпах; с XII–XIII вв. — графство, включенное в 1363 г. в состав владений австрийских Габсбургов; в 1805 г. присоединена к Баварии, затем поделена между ней и подвластными Франции землями — Итальянским королевством и Иллирийскими провинциями; возвращена Австрийской империи решениями Венского конгресса в 1814–1815 гг.; по Сен-Жерменскому мирному договору 1919 г., заключенному Австро-Венгрией с ее противниками по первой мировой войне, разделена между Австрией и Италией.

545… Принц Дармштадтский, из рода Гессенов, ваш кузен, сударыня; я имею честь быть вашим ближайшим родственником … — Мать Марии Анны Нёйбургской, Элизабет Амалия Гессен-Дармштадтекая, была родная сестра ландграфа Людвига VI Гессе н- Дармштадте кого. так что его сыновья приходились двоюродными братьями испанской королеве.

550… слушал своего духовника, читавшего ему главы из Евангелия и плач

Иеремии. — Плач Иеремии — библейская книга, автором которой, согласно традиции, считается пророк Иеремия; поэтическое произведение, оплакивающее разрушение Иерусалима завоевателями.

553… Ей представили ее надсмотрщицу — главную камеристку, герцоги ню де Вильяфранка … — Вероятно, имеется в виду супруга Фадрике Альвареса де Толедо, седьмого маркиза де Вильяфранка (1635–1705), — Мануэла Фернандес де Кордова.

555… Наше тихое уединение впервые было нарушено, когда к нам приехали за невестой для императора. Моя сестра оплакивает на троне приют наших юных лет… — Имеется в виду старшая сестра королевы Марии Анны Нёйбургской — Элеонора Нёйбургская (1655–1720), с 1676 г. супруга императора Леопольда I, мать императоров Иосифа I и Карла VI. Заметим, что еше одна их сестра, Мария София (1666–1699), в 1687 г. стала супругой португальского короля

Педру и

560… имела честь представить вам дона Томаса Энрикеса де Кабрера,

герцога де Риосеко и графа де Мельгара, адмирала Кастилии. — Дон Хуан Франциско Томас Энрикес де Кабрера, одиннадцатый (и последний) наследственный адмирал Кастилии, седьмой герцог де Медина де Риосеко, девятый граф де Мельгар (1646–1711) — испанский политический и военный деятель, член государственного совета, губернатор Миланского герцогства в 1678–1686 гг., вице-король Каталонии (1688); главный конюший короля Карла II; в войне за Испанское наследство встал на сторону противников Филиппа V: назначенный послом во Францию, бежал в Португалию и воевал против нового короля; умер от апоплексического удара.

… Альфонс Одиннадцатый Кастильский, отец Педро Жестокого, имел от своей любовницы Леоноры де Гусман двух сыновей-близнецов. — Альфонс XI (1312–1350) — король Кастилии и Леона с 1312 г.; вел упорную борьбу со своим тестем португальским королем Альфонсом IV, а затем вместе с ним воевал против мавров; от союза со своей фавориткой Леонорой де Гусман имел девять сыновей и одну дочь, и некоторые из них вели борьбу с законным наследником доном Педро.

Дон Педро I Жестокий (1334–1369) — король Кастилии и Леона с 1350 г. По словам испанского летописца Лопеса де Аяла (1332–1407), "многих убил он за свое царствование и ущерб причинил великий". Вместе с тем Педро I стремился к прогрессивному потому времени укреплению королевской власти и ограничению своеволия крупных феодалов; лишился престола после долгой (с 1361 г.) войны с мятежными феодалами, во главе которых стоял его сводный брат граф Энрике Трастамаре, и в ходе ее был убит братом-соперником. Некоторые историки считают описание жестокостей дона Педро преувеличением, так как хроники, содержащие эти сведения, составлялись в царствование Энрике Трастамаре и его наследников. Леонора де Гусман (1310–1351) — вдова кастильского графа; стала фавориткой короля Альфонса XI в 1330 г.; после его смерти была заточена в тюрьму и умерщвлена по приказу Педро I, действовавшему по наущению своей матери.

… Одним из них был Энрике де Трастамаре, который сверг с престола своего брата Педро, или Справедливого, и по прямой линии является предком его католического величества Карла Второго, так же как и его величества императора. — Энрике Трастамаре — король Кастилии Генрих II Трастамарский (1334–1379), сводный брат Педро I Жестокого; в 1361 г. заключил с Арагоном, королевством Наварра в Пиренейских горах, кастильскими городами, папой и французским королем союз, направленный против дона Педро, и в 1369 г. свергнул и убил его (по некоторым сведениям, собственноручно).

… У короля Фердинанда и королевы Изабеллы Католической — праправнуков графа Трастамаре, впоследствии короля Кастилии Энрике Первого, — у которых не было других детей, кроме дочери, ставшей матерью Карла Пятого и императора Фердинанда Первого… — Фердинанд II Католик (1452–1516) — король Арагона с 1479 г., Сицилии с 1462 г., Кастилии (под именем Фердинанд V) в 1474–1504 гг., с 1504 г. регент Кастилии; с 1474 г. супруг Изабеллы Католической; правнук сына Энрике де Трастамаре — кастильского короля Хуана I (1358–1390; правил с 1379 г.).

Изабелла Католическая (1451–1504) — королева Кастилии с 1474 г.; ее брак (1474) с Фердинандом Католиком привел к объединению

Кастилии и Арагона в 1479 г. в единое Испанское королевство; ее прадедом также был Хуан I Кастильский.

У Фердинанда II и Изабеллы I было пять детей: Хуана Безумная (1479–1555), с 1496 г. супруга австрийского эрцгерцога Филиппа (1478–1506), мать императоров Карла V и Фердинанда I, которая и имеется здесь в виду; Изабелла Астурийская (1470–1498); Хуан Испанский (1478–1497); Мария Арагонская (1482–1517); Екатерина Арагонская (1485–1536).

Хуана Безумная после смерти матери (1504) унаследовала Кастилию, но реально там правил ее отец; еще в молодости она переносила припадки душевного нездоровья, а после смерти в 1506 г. мужа стала фактически невменяемой; вслед за кончиной отца она должна была стать первой государыней объединенной Испании, но передала корону своему сыну Карлу; до конца дней находилась под надзором.

Фердинанд I Габсбург (1503–1564) — младший брат Карла V, с 1526 г. король Чехии и Венгрии, с 1531 г. "король Римский", т. е. официальный наследник императорского престола, а с 1556 г., после отречения Карла V, император Священной Римской империи… Адмирал по прямой мужской линии — потомок Фадрике, графа де Трастамаре, брата-близнеца короля Энрике Первого. — Фадрике Кастильский (1334–1358) — родной брат Энрике де Трастамаре; был убит по приказу короля дона Педро за участие в заговоре против него.

563… Филипп Vи его дражайшая супруга не расставались ни на секунду … —

Вероятно, здесь имеется в виду вторая супруга Филиппа V — Елизавета Фарнезе (см. примеч. к с. 321), полностью подчинившая его своему влиянию.

565… не носил теперь никаких украшений, кроме ордена Золотого руна

… — Орден Золотого Руна был основан герцогом Бургундским Филиппом Добрым (см. примеч. к с. 34) 10 января 1429 г. (или 1430 г. — данные расходятся). Вообще в XV в. наблюдается обильное учреждение светских рыцарских орденов, ставивших целью возрождение рыцарских ценностей на фоне упадка (социального, политического, экономического) рыцарства в позднее средневековье. Весьма популярное в XV в. — сказывалось начавшееся тогда в Западной Европе увлечение античностью — древнегреческое сказание о походе аргонавтов (букв. гр. "плывущие на "Арго"" — так назывался их корабль) в Колхиду (приблизительно территория нынешней Абхазии) за шкурой золотого барана ("золотым руном") Филипп Добрый объявил метафорой нового плавания на Восток — крестового похода, и именно подготовка этого похода была одной из причин создания данного ордена (другая — вступление герцога Бургундского в брак с Изабеллой Португальской). Впрочем, названный поход так и не состоялся и символику Золотого Руна герцог Филипп (или, скорее, его придворные писатели) стал осмысливать иначе: как упоминание о руне Гедеона (согласно Писанию — Судей, 6: 37–40, — Господь дал израильскому герою Гедеону знамения того, что тот победит мадианитян, врагов избранного народа: первое знамение заключалось в том, что на расстеленной Гедеоном стриженой шерсти за ночь появилась обильная роса, а вокруг было сухо, второе — в том, что роса выпала на землю, а руно оставалось сухим), которое средневековые толкователи Библии считали провозвестием другого чуда: непорочного зачатия и рождения Христа. Покровителями ордена Золотого Руна были Богоматерь и святой Андрей Первозванный (небесный патрон Бургундии). Орденский знак — объемное изображение золотого руна на золотой цепи, носимое на шее. Орденское облачение — ярко-красный камзол, пурпурные мантия, шляпа, чулки и сапоги. Главами ордена были герцоги Бургундские, члены ордена являлись высшей ненаследственной элитой государства. После распада Бургундского государства в 1477 г. главами ордена стали Габсбурги, унаследовавшие титул герцогов Бургундских; с 1555 г., после отделения Испании от Империи и разделения династии Габсбургов на две линии — австрийскую и испанскую, великими магистрами ордена стали испанские короли, но императоры также имели право принимать в члены данного ордена. В 1725 г. орден Золотого Руна превратился в орден в современном смысле и их стало два — австрийский и испанский; австрийский орден был упразднен после падения Австро-Венгерской монархии в 1918 г., испанский остается высшим орденом Испании доныне.

569… Мне что-то говорили о графе де Сифуэнтесе. — Возможно, имеет ся в виду Педро Феликс Хосе де Сильва и Менесес, двенадцатый граф де Сифуэнтес — в 1682–1683 гг. губернатор Орана, в 1683—

1688 гг. вице-король Валенсии.

572… здесь живет и старый граф фон Ринфельд, троюродный брат ее матери-герцогини … — Сведений об этом персонаже (Rinfeld) найти не удалось. Возможно, имеется в виду какой-то представитель семьи Гессен-Рейнфельс.

573… от этой г-жи фон Риберг граф узнал о готовности королевы сделать что-то для принца Дармштадтского. — Сведений об этой особе (Riberg) найти не удалось. Возможно, здесь опечатка в оригинале и имеется в виду графиня фон Берлепш.

574… ни ротское, ни кипрское, ни все эти восхитительные наливки… не заставят тебя улыбнуться хотя бы раз? — Рота — город в Испании, в Андалусии, славящийся производством вин.

… Может быть, он Дон Кихот? — См. примеч. к с. 389.

… заговорила девушка из Севильи … — Севилья — город в Испании, административный центр одноименной провинции и всей области Андалусия; во времена распада Кордовского халифата и государств Альморавидов и Альмохадов — столица отдельного эмирата, с 1248 г. — во владениях Кастилии.

576.. подобно обезьяне Лафонтена, проскакивающей в обруч, ухитрялся ускользнуть от расправы. — Здесь, вероятно, имеется в виду басня Лафонтена "Лиса, обезьяна и звери" (см. примеч. к с. 269).

… маркиз де Сан-Эстебан вызвал графа де Сифуэнтеса из дома… — Сведений о маркизе де Сан-Эстебане (San Estevan) найти не удалось.

577… и вы, сеньор де Фрихильяна, даете ли мне слово… — Сведений об этом персонаже (Frigilliana) найти не удалось.

… Теперь выйдем на улицу дель Принсипе … — Эта улица находится в самом центре старого Мадрида, в 200 м к востоку от его сердца — площади Пуэрта дель Соль.

… проведем всю ночь в обществе нимф, которые с такой страстью играют тут в ландскнехт. — Ландскнехт — азартная карточная игра, с кон. XVI в. вошедшая в моду во Франции (в армии и при дворе); после серии скандалов, связанных с ней, она была запрещена во второй пол. XVII в. специальным указом, но, несмотря на запрет, в нее продолжали играть, и вытеснена она была только новыми играми, более азартными. В игре участвует банкомет, который держит банк и открывает карты себе и партнерам, и неограниченное число игроков, по очереди играющих на весь банк или его часть; выигрывает старшая из открытых карт.

… прервал его граф де Агилар … — Возможно, имеется в виду Родриго Мануэль Фернандес Манрике де Лара, граф де Агилар (7-1717) — испанский политический деятель, вице-король Валенсии в 1680–1683 гг.

580… Во главе Королевского совета Испании стоял тогда кардинал Порто-Карреро. — Портокарреро-Боканегра и Москосо-Осорио, Луис Мануэль Фернандес де (1635–1709) — испанский политический деятель и кардинал (1669); с 1677 г. государственный советник и архиепископ Толедо; в 1677–1678 г. вице-король Сицилии; в последние месяцы царствования Карла II способствовал назначению Филиппа V наследником испанского престола и стал председателем совета регентства, а затем одним из членов триумвирата, правящего при юном короле; в 1703 г. в результате дворцовых интриг был отстранен от власти.

… Он происходил из генуэзского рода Бокканегра, обосновавшегося в Испании очень давно, с того времени, когда наследница рода Порто-Карреро вышла замуж за одного из его представителей … — Бокканегра — старинный знатный генуэзский род, начало которого восходит к XIII в.; из него вышло много знаменитых политических деятелей — консулов и дожей, а также известных военачальников и финансистов; родоначальником испанской ветви Бокканегра был Эджидио Бокканегра, брат дожа Симона Бокканегра (правил в 1339–1344 гг.), поступивший на службу к королю Альфонсу XI и ставший адмиралом Кастилии.

… Первый назвался князем Водемонским. — Имеется в виду Карл Генрих, граф, затем князь де Водемон (1649–1723) — сын герцога Карла IV Лотарингского и Беатрисы де Кюизанс, губернатор Миланского герцогства в 1698–1706 гг., кавалер ордена Золотого руна.

… Вторым оказался капитан Родийар де Круазиль, служивший при особе герцога Лотарингского. — Родийар де Круазиль (Rodillard Croizille) — сведений об этом персонаже найти не удалось.

Карл IV Лотарингский (1604–1675) — герцог Лотарингский в 1625—

1634 и 1659–1670 гг.; шурин Гастона Орлеанского; противник Франции, неоднократно изгонявшийся из своих владений и отрекавшийся от престола; участник Фронды и имперский военачальник.

581… Князь Водемонский был полузаконный сын герцога Лотарингского, который при жизни своей первой супруги почти что женился на его матери. — Карл IV Лотарингский в первом браке (1621) был женат на Николь Лотарингской (1608–1657); во второй раз, еще при ее жизни, в 1637 г., он женился на Беатрисе де Кюизанс (1614–1663), после чего был отлучен от церкви за двоеженство; в 1665 г. он женился в третий раз — на Марии Луизе д’Апремон (1652–1692).

589.. украл золотое яблоко из сада Гесперид. — Геспериды — в грече ской мифологии нимфы, дочери богини ночи Никты, жившие на краю мира у берегов реки Океан; вместе с драконом Ладоном охраняли в саду богов золотые яблоки, которые Гея подарила Гере к ее свадьбе с Зевсом; убив дракона, Геракл завладел драгоценными плодами.

593… звали ее сеньорита де Агилар. Она вышла замуж за римского князя Сальтарелло, носившего довольно странное для такого вельможи имя. — Сведений об этих персонажах (Aguilar, Saltarello) найти не удалось.

Сальтарелло (от ит. saltare — "прыгать") — итальянский народный средневековый танец, одиночный или парный, исполняемый в очень быстром темпе и с характерными прыжками.

594… подобно г-ну Журдену, пригласил в дом всевозможных учителей … — Журден (см. примеч. к с. 329), желая научиться светскому обхождению, нанял себе учителей музыки, танцев, фехтования и философии.

… у нее не было и мараведи… — Мараведи — мелкая медная испанская монета, находившаяся в обращении до кон. XVIII в. (однако первоначально так назывались мавританские монеты, чеканившиеся из золота и серебра).

595… умный и ловкий австрийский дворянин по имени Фройдстейн, приехавший в Испанию попытать счастье… — Сведений об этом персонаже (Freudstein) найти не удалось.

597… мои рейнские предки тем временем потеряли и титул и состояние,

когда восстали против Барбароссы во времена славных бурггра(1юв… — Фридрих I Барбаросса (т. е. "Рыжебородый" на ит.; ок. 1122–1190) — император Священной Римской империи (с 1152 г.) из династии Гогенштауфенов; значительно укрепил императорскую власть в Германии, но потерпел поражение в борьбе с городами Северной Италии; погиб во время третьего крестового похода, утонув при переправе через реку.

Бургграф — в средневековой Германии градоправитель, назначавшийся из представителей знати императором (или епископом — сеньором города); обладал административной, военной и судебной властью; начиная с XIII в., в связи с экономическим ростом городов, власть бургграфов стала терять свое значение.

Здесь, вероятно, упоминание о бургграфах и Барбароссе — это авторская аллюзия, связанная с сюжетом знаменитой пьесы В.Гюго "Бургграфы" ("Les Burgraves"; 1843).

… Точно так же как Карл Первый — король Испании. — Напомним, что император Карл V был испанским королем (под именем Карл lj по праву наследования: его матерью была Хуана Безумная (см. примеч. к с. 560), наследница королевы Изабеллы I и короля Фердинанда II.

598… появился некий принц крови, по женской линии принадлежавший к Австрийской династии, а по мужской — к династии Ваза…его звали герцог Ольденбургский … — Ваза — шведская королевская династия, правившая в Швеции в 1523–1654 гг. и в Польше в 1587–1668 гг.; основателем ее стал Густав I Ваза (1496–1560). король Швеции с 1523 г.

Ольденбурги — династия королей Дании (1448–1863), Норвегии (1450–1814) и Швеции (1457–1523), а также герцогов Шлезвиг-Гольштейна (1460–1863); основателем ее стал Кристиан I (1426–1481), король Дании с 1448 г., Норвегии с 1450 г. и Швеции с 1457 г. Установить, какой именно представитель рода Ольденбургов здесь подразумевается, не удалось.

599… отправилась на бал к сеньоре Октавии Бенарес. — Сведений об этой особе (Octavia Benares) найти не удалось.

605… через некоторое время "Голландская газета" сообщила, что граф и графиня фон Фройдстейн были приняты их величествами королем и королевой Португалии. — Королем и королевой Португалии в это время были Педру (1 (1648–1706; правил с 1683 г.) и его супруга (с 1687 г.) Мария София Нёйбургская (1666–1699), родная сестра испанской королевы Марии Анны.

В XVII–XVIII в. французские эмигранты в Голландии издавали ряд газет, выступавших против Людовика XIV и его политики и содержавших сведения, которые из-за цензуры не могли быть опубликованы во Франции, куда они ввозились нелегально; наиболее известные среди них; "Амстердамская газета" (1663–1677), "Лейденская газета" (1680–1814) и "Роттердамская газета" (1689–1716). В связи с этим и возник собирательный термин "Голландская газета".

609… поеду поклониться Богоматери дель Пилар . — Культ Богоматери в некоторых странах (во Франции, в России, Испании и др.) включает в себя много частных культов ее, связанных с теми местами, где, согласно легендам, она пребывала, с ее изображениями, прозвищами и т. д. Так, например, в Испании известен культ Святой девы дель Пилар — "Богоматери на Столбе", изображение которой, считающееся чудотворным, находится в соборе Сарагосы, построенном в XVII в. По преданию, святой Иаков молился в 40 г. на берегу реки Эбро и увидел стоящую на колонне Богоматерь в окружении ангелов. На этом месте святой построил церковь в честь чудесного явления.

617… мы советовались с казуистами в Риме и Лейдене … — Лейден —

город в Нидерландах, в Южной Голландии; его университет, основанный в 1575 г., долгое время был одним из самых знаменитых в Европе; центр книгопечатания.

. Королева Мария Тереза, супруга Людовика Четырнадцатого, бабка юного принца, была старшая дочь Филиппа Четвертого; следовательно, она стоит впереди курфюрстины Баварской … — Курфюрстина Баварская — Мария Антония (1669–1692), внучка Филиппа IV и племянница Марии Терезы (см. примеч. к с. 345); с 1685 г. супруга курфюрста Баварского Максимилиана II Эммануила (см. примеч. к с. 143).

622… Вы знаете принца Баварского, сына курфюрста — главы моего рода? — Принц Баварский — Иосиф Фердинанд Виттельсбах (1692–1699), сын курфюрста Баварского Максимилиана II Эммануила и его второй жены Марии Антонии, внучатый племянник Карла II; король объявил его своим наследником в завещании, датируемом ноябрем 1698 г., но уже 6 февраля 1699 г. мальчик неожиданно умер.

… его покойная мать была племянница Карла Второго; следовательно, малыш — внук Филиппа Четвертого … — Мария Антония была дочь императора Леопольда I и его первой жены (1666) Маргариты Испанской (1651–1673) — дочери Филиппа IV; королю Карлу II она приходилась племянницей.

623… его карета пронеслась по Мюнхену не останавливаясь … — Мюнхен — крупный город в Южной Германии на реке Изар; основанный в XII в., был столицей герцогства Бавария, а в 1806–1918 гг. — столицей королевства Бавария; ныне центр земли Бавария в ФРГ.

624… красивый подарок из горного хрусталя, которого так много в Богемии… — Богемия — средневековое название Чехии; было в ходу в Западной Европе вплоть до провозглашения в 1918 г. независимой Чехословакии.

627… Он похож на дона Карлоса. — Дон Карлос — см. примеч. к с. 391.

… я не знаю, нем бы могла заняться королева Испании, кроме как своими душевными переживаниями. Вспомните королеву Елизавету, королеву Генриетту и покойную королеву! — Напомним, что три испанские королевы были француженки: супруга Филиппа II — Елизавета Французская (см. примеч. к с. 363); супруга Филиппа IV — Елизавета Французская (см. примеч. к с. 391); супруга Карла II, "покойная королева", — Мария Луиза Орлеанская (см. примеч. к с. ПО).

Не вполне ясно, о какой королеве Генриетте идет здесь речь; возможно, имеется в виду Генриетта Мария Французская (1609—

1669) — вдова английского короля Карла I Стюарта.

630… предложил на должность главной камеристки королевы герцогиню де Осуна… — Вероятно, имеется в виду вдова пятого герцога де Осуна (см. примеч. к с. 371).

… Королева получила в главные камеристки герцогиню де Линарес … — Биографических сведений о герцогине де Линарес (Linares) найти не удалось. В 1721 г. Сен-Симон застал госпожу де Линарес в числе немногих приближенных вдовствующей королевы Марии Анны Нёйбургской, живших вместе с ней в Байонне.

… У нее даже хватило наглости попросить у короля… для одного из своих родственников должность архимандрита минимов … — Архимандрит — в средние века в христианской церкви (преимущественно православной) высокий церковный чин, осуществлявший надзор за монастырями, которые входили в тот или иной церковный округ (епископский или архиепископский); позднее — почетный титул, дававшийся настоятелям важнейших монастырей епархии. Минимы (или "Меньшие братья") — ответвление монашеского ордена францисканцев, основанное в XV в.

Однако здесь, возможно, опечатка в оригинале, и должно быть не Archimandrite-le-Minime, a Archimandrite de Messine — "архимандрит Мессинский". Мессина — древний город на восточном побережье Сицидии, в XV–XVII! ив. принадлежавшей испанским Бурбонам; резиденция архиепископа, при котором состоял архимандрит; должность архимандрита Мессинского считалась очень высокой, приносила большой доход, и назначение на нее производил король.

… Английский король Вильгельм ненавидел Людовика XIV … — Имеется в виду Вильгельм III (см. примем, к с. 8).

633… не позволившим провести его, как Кассандра из итальянской коме дии. — Кассандр — один из персонажей-масок итальянекой народной комедии, перешедший на французскую сцену (сначала в ярмарочные театры, потом в пантомиму); тип глупого, злого и упрямого старика, объект шуток и розыгрышей.

637… Господин Харрах, новый посол Империи, почти не расставался с Карлом … — Харрах, Фердинанд Бонавентура, граф (1637–1706) — австрийский дипломат и государственный деятель; посол во Франции (1669) и в Испании (1673–1675 и 1697–1698 гг.); председатель тайного государственного совета (1699–1705); автор книги "Мемуары и тайные переговоры" (1720).

638… вы не слишком близко знакомы с герцогом дАркуром. — Аркур, Анри, д* (1654–1718) — маршал Франции; с 1697 г. французский посол в Испании; находясь на этой должности, немало способствовал тому, что Карл II назначил своим наследником герцога Анжуйского; за это был произведен в герцоги (1700), в маршалы (1703) и в пэры (1709).

644… Ничего общего с нашим Сен-Дени … — См. примеч. к с. 314.

648… Королева удалилась в Байонну, где прожила еще долго … — Байон на — город на юго-западе Франции, в соврем, департаменте Атлантические Пиренеи; вдовствующая испанская королева Мария Анна Нёйбургская длительное время жила в этом городе и скончалась в нем.

.. Сен-Симон, случайно увидевший ее во время своей посольской миссии в Мадрид … — Сен-Симон был назначен чрезвычайным послом в Испании в 1721 г. и по пути в Мадрид нанес в Байонне визит вдовствующей испанской королеве, передав ей письмо от Людовика XV. Об этом он пишет в своих "Мемуарах" (том XV, глава CVII).

… Бедный Дармштадт был убит при Монтжуике, во время войны за Испанское наследство … — Монтжуик — крепость возле Барселоны, возведенная в 1640 г. на высоком холме с тем же названием (букв. "Еврейская гора" — прежде там находилось еврейское кладбище); союзные войска имперцев, голландцев и англичан осаждали ее осенью 1705 г.; принц Дармштадтский погиб в ходе этой осады 12 сентября 1705 г., и на посту командующего осадой его сменил лорд Питерборо.

Примечания

1

Пер. Ю.Денисова.

2

Богиня-мать мне путь указала {лат.) — "Энеида", I, 381.

3

Проклятье! (ит.)

4

О Боже! (ит.)

5

Черт побери! (uт.)

6

"Единородная" (лат.).

7

Здесь: крайний предел (лат.).

8

С любовью (ит.).

9

Великий господин (ит.).

10

Хорошо! (ит.)

11

Отец мой! (ит.)

12

Черт возьми! (ит.)

13

"В мире" (лат.).

14

Сводник (ит.).

15

Пер. Ю. Денисова.

16

Кабинет (исп.).

17

"Ныне отпушаюше" (лат.).

18

Пер. Ю. Денисова.

19

"Тебе, Бога, [хвалим]" (лат.).

20

Карл Эммануил (.ют.).

21

Узелки (исп.).

22

Игра в палки (исп.).

23

Почетный эскорт (исп.).

24

Изыди! (лат.)

25

"Отче наш" (лат.).

26

"Славься, Царица!" (лат.).

27

"Ангелюс" (лат.).

28

"Из глубин" (лат.).

29

Наемный охранник <ит.).

Content

Дюма Александр Царица Сладострастия. Две королевы

Александр Дюма Царица Сладострастия

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Александр Дюма Две королевы

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

КОММЕНТАРИИ

Царица Сладострастия

Две королевы

Примечания