Дюма Александр

Исповедь маркизы

Александр Дюма

Исповедь маркизы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Вчера я получила от г-на Уолпола письмо, которое заставило меня всю ночь провести в раздумьях, ибо я похожа на Лафонтенова зайца в его убежище: будучи не в силах заснуть в моем пристанище, я много размышляю.

Поскольку на протяжении почти целого столетия большой известностью в мире пользовалось несколько Уолполов, правильно будет уточнить, кого из них я имею здесь в виду. Это не г-н Роберт Уолпол, первый граф Орфордский и министр короля Георга I; это не его брат Хорас Уолпол, посол во Франции при Генеральных штатах; это племянник последнего — Хорас Уолпол, третий сын министра и владелец поместья Строберри-Хилл, мой лучший друг и мой самый прилежный корреспондент.

Господин Уолпол подсказал мне, возможно несколько неожиданно, по своему обыкновению, способ борьбы с моим главным врагом — скукой, скукой, которая терзает и преследует меня, невзирая на все мои усилия избежать ее. Он посоветовал мне написать воспоминания о моей жизни, заметив, что я много повидала на своем веку, и, стало быть, мне есть что вспомнить. Это правда, но мне так надоела моя несчастная особа, что, вероятно, рассказ о себе наведет на меня еще большую тоску. Безусловно, у меня есть одно средство, которым я несомненно воспользуюсь: оно заключается в том, чтобы уделять больше внимания другим, нежели себе.

Я собираюсь придерживаться христианской заповеди относительно ближнего своего и постараюсь как можно меньше злословить о нем, этом несчастном ближнем, который всегда казался мне законченным чудаком и часто отвечал мне тем же.

Итак, раз это необходимо, поговорим о ближнем своем. Однако все люди никоим образом не похожи друг на друга; у ближнего времен моей молодости был другой облик, другой ум и другие мысли, по сравнению с сегодняшним ближним; признаться, я не считаю, что с тех пор он что-то приобрел. Сама я столького лишилась! Обошлась ли судьба столь жестоко с кем-нибудь еще?

Во-первых, такая бедная слепая, как я, находится в весьма незавидном положении: ей приходится во всем полагаться на других, никому не доверять и постоянно ожидать какого-нибудь обмана. Запишет ли юный лукавый секретарь, которому я диктую, сказанное мною? Девушки так шаловливы, а эта уж разумеется: она явно способна вложить в мои уста множество глупостей и адресовать их от моего имени потомкам, если таковые найдутся, а я подпишусь под этим вздором, в то время как подлинное имя той, что все это напишет, останется неизвестным. Как же быть? Я уверена, что проказница посмеивается, записывая эти строки — плод моего дурного настроения. Увы! В двадцать лет смеются так легко! Я уже никогда не смогу так смеяться, а прежде я хорошо это умела!

«Прежде»! — Так или иначе, это мерзкое слово, но как часто в своей жизни мы его произносим! Это изъявление сожаления, сопутствующее воспоминаниям; это призрак прошлого, той половины нашего бытия, что ежедневно пожирает другую его половину до тех пор, пока не поглотит ее окончательно.

— Прежде! Прежде я была молодой! Прежде я была красивой! Прежде меня всюду принимали с радостью, и я была желанной! — говорит старость.

— Прежде я был богат, я был влиятелен, меня окружали льстецы и друзья! — говорит разочарованный честолюбец.

— Прежде я была любима! — говорит уходящая любовь.

— Прежде я жил в нищете, продавая свое время и свой труд, — говорит разбогатевший выскочка, — теперь я торгую своей совестью и покупаю чужую.

Сколько таких «прежде» я могла бы прибавить к этим! Но надо еще дожить до моего «прежде», которое в данную минуту является самым безусловным из всех; оно содержит в себе все прочие «прежде», за исключением того, что я никогда ничего не продавала и не покупала, поскольку не имела средств на покупки. Конечно, я знаю много всего, и мое «прежде» очень обширно. Я видела двор, хотя и не принадлежала к нему, — выгодная позиция для того, чтобы судить о нем беспристрастно. Я повидала людей, добившихся в Париже признания. Самое главное, я видела и знаю лучше чем кто-либо, компанию болтунов, кружок вольнодумцев, главенствующих в этом веке и ведущих его, по моему мнению, прямо к гибели. Это философы, желающие всех поучать и толкующие даже о том, о чем у них нет ни малейшего представления. Я не выношу этих умников и потому вижу их насквозь; и я обещаю вам, любезный читатель, показать их в истинном свете. Они облачаются в строгие одежды переливчатого цвета, дорогая ткань которых играет на солнце, меняя свой оттенок в зависимости от того, падают ли на нее солнечные лучи или она находится в тени. Я покажу вам ее изнанку — это самое любопытное. Сколько ветоши изобилует под всей этой мишурой!

Итак, решено: я расскажу о своей жизни и вернусь на семьдесят три года назад. Не бойтесь, я еще не выжила из ума, у меня крепкая и обширная память; я помню все, вплоть до мельчайших подробностей, и сейчас, приступив к этому новому для меня занятию, полагаю, что г-н Уолпол был прав: воспоминания доставят мне множество приятных минут.

После потери зрения у меня остались некоторые иллюзии: призраки моей молодости, которых я продолжаю видеть посреди своего вечного мрака, кажутся почти столь же яркими, какими они были прежде. Я никак не могу отделаться от этого отвратительного слова… Не станем более отмечать его, ибо оно будет возникать слишком часто.

Мои друзья для меня не стары; я же для них древняя старуха, и так и должно быть, поскольку я чувствую себя ужасно старой, по выражению Маскариля. Я слишком долго живу — наверное, всем надоело, что я все еще на этом свете.

Для начала следует рассказать о моем секретаре. Вольтер учил меня, что всегда надо выводить персонажей на сцену.

Обычно я диктую Вьяру, моему старому и верному камердинеру. Именно он пишет мои письма, но, что касается данных воспоминаний, я обойдусь без него: он стал бы высказывать множество соображений обо всех этих лицах, которых он знал, и, возможно, я не сумела бы устоять перед его замечаниями. О ком-то он начнет печься, а кто-то ему совсем не по нраву; я же хочу остаться независимой от него и не поддаваться ничьему влиянию — в этом отношении мадемуазель де Сен-Венан не внушает мне беспокойства. Поясню немного, кто она такая.

Это очень красивая, очень умная и очень добрая девочка, дальняя моя родственница; ее прислали мне из провинции в сиделки, а также для того, чтобы было легче найти ей мужа. Мы попытаемся это сделать. Она здесь всего две недели, и, стало быть, все, чему я ее учу, для нее китайская грамота.

— Не стоит краснеть, милая барышня, от комплиментов, которые я вам делаю; помните о том, что эти слова принадлежат мне и не сокращайте продиктованное мною.

— Я не краснею, сударыня, тем более что нет ничего постыдного в том, чтобы не иметь другого приданого, кроме добродетелей, упомянутых вами из снисходительности ко мне. Что же касается мужа, то он появится, если Богу будет угодно и, главное, если так будет угодно мне.

Обращаясь к читателю, прошу у него позволения добавить от себя: нередко я буду говорить ему то, что госпожа маркиза и не думает мне диктовать; я собираюсь писать отчасти параллельные мемуары: из-за своей слепоты госпожа упускает столько мелких событий, да и сама по себе она столь яркое событие! Она достойна того, чтобы с ней поступали так же, как она поступает с другими… Я замолкаю, теперь говорит госпожа.

— Вы здесь, дитя мое?

— Да, сударыня.

— В таком случае продолжайте писать и перестаньте играть с Туту. (Я вам еще расскажу, кто такой Туту.)

— Я продолжаю, раз госпожа уже диктует.

Теперь, после того как вы познакомились с моим секретарем, приступим к делу.

Я не стану задерживаться на своем детстве: этот возраст представляет интерес лишь для кормилиц и нянек. Однако вынуждена признаться, что я родилась 1 августа 1697 года, в царствование великого короля, на три года позже г-на де Вольтера и на год позже г-на де Ришелье, а также в том, что меня зовут Мари де Шамрон и мой отец, граф де Виши Шамрон (а не Шамру, как многие пишут даже при моей жизни) был славный дворянин из Бургундии, где немало замечательных дворян. Он входил в число самых знатных людей провинции и жил в своем поместье Шамрон, где принимали множество высокородных гостей и отлично веселились, чего сейчас и в помине нет.

У моей матушки, доброй и милой женщины, был один недостаток: малодушие — страшный порок и для самого его обладателя, и для других. Малодушие сводит на нет любые превосходные качества, делает человека неспособным творить добро, как бы он этого ни хотел, и позволяет ему творить зло, от которого он страдает, будучи не в силах воспрепятствовать этому.

По материнской линии я состояла в родственных отношениях с семьей Шуазёлей, вследствие чего сблизилась с министром и его столь безупречной супругой, о чем мне еще не раз придется рассказывать.

До этого, впрочем, еще далеко, ведь я пока рассказываю лишь о своем появлении на свет.

У меня были сестра и два брата: один старше, а другой младше меня; сестра была старше нас всех. На протяжении своей жизни я почти не поддерживала с ней никаких отношений: мы не ладили между собой.

Мои первые годы прошли в Шамроне, и меня там баловали, ибо я была очень привлекательной девочкой и считалась умной.

Я уже не очень хорошо все это помню; мне редко приходилось бывать с родителями. Нас оставляли играть на обширных лугах, где мы могли бегать и кататься по траве в свое удовольствие: мой отец был ярым приверженцем вольного поведения маленьких детей. Эти необычайно зеленые, цветущие луга Шамрона — миражи прошлого, неотступно преследующие меня более всего. Мне довелось видеть так много других пейзажей и вдыхать так много других ароматов, что эти были забыты мной, увы, как забывается все, но сейчас, когда вокруг меня царит вечный мрак, они вновь оживают в моей памяти, столь же яркие и прелестные, как в те младенческие безгрешные дни, когда будущее, простиравшееся передо мной, казалось бесконечным и безоблачным.

Это будущее сдержало одно из своих обещаний — то, что было самым жестоким по отношению ко мне! Мои братья и сестра получили довольно поверхностное начальное образование, несмотря на усилия двух аббатов, приставленных к ним, и своего рода гувернантки; меня же прочили в монахини и готовили в монастырь, собираясь отправить туда, как только это станет возможным.

У отца было в Париже несколько знакомых среди святош, хотя сам он не был святошей, и ему стоило немалого труда подчиниться требованиям последнего царствования.

Время от времени отец довольно прилежно ездил в Версаль на поклон и по праву садился в кареты его величества, а затем возвращался в Шамрон, откуда матушка никогда не отлучалась.

У нас была тетушка, которую, как и меня, звали мадемуазель де Шамрон, — самая интересная из всех известных мне старых дев.

Тетушка не вышла замуж, так как, во-первых, у нее был небольшой выбор женихов, и, во-вторых, потому что она и не думала их искать.

Ее хотели сделать канониссой, но она этому воспротивилась, предпочитая оставаться независимой и не покидать брата, к которому питала нечто вроде страсти.

Мадемуазель де Шамрон была горбунья, чудовищная горбунья, но с прелестной головкой и самыми красивыми в тех краях глазами. Она была необычайно умна и писала почти так же хорошо, как г-жа де Севинье, что бы там ни говорил г-н Уолпол, восторженный почитатель той, которую он называл Богоматерью Ливрийской. Если бы он жил в одно время с божественной маркизой, то не знаю, что с ней сталось бы, ведь он несомненно посягнул бы на честь этой высокодобродетельной особы.

Итак, тетушка не была г-жой де Севинье, однако она знала ее и достаточно постоянно поддерживала отношения с Бюсси-Рабютеном. (И он и она были родом из нашей провинции.)

Госпожа де Севинье умерла в год моего рождения, а ее кузен — на два-три года раньше.

Тетушка часто рассказывала мне о Бюсси-Рабютене. Он сохранил в старости гордую походку, закрученные усы, язвительное остроумие и манеры испанского бахвала, вызывавшие у молодежи смех. Несмотря на это, Бюсси-Рабютена очень высоко ставили пожилые люди; он держал в голове множество всяких воспоминаний и охотно ими делился; беседовать с ним было очень приятно, если оставить в стороне заносчивость его речей, объяснявшуюся тем, что он сохранил о себе чрезвычайно высокое мнение.

Его дочь, г-жа де ла Ривьер, была известна своими бесчисленными похождениями. Отца обвиняли в том, что он в нее влюблен и ревнует ее.

Я не знаю, так ли это, но моя тетушка нисколько в это не верила и не допускала, чтобы об этом говорили в ее присутствии. Дело в том, что, помимо дружбы и духовного общения с г-ном де Рабютеном, у тетушки была еще одна причина дорожить связью с этой семьей.

… Ведь женщиной горбунья остается!

С восемнадцати лет она питала пылкое романтическое чувство к прекрасному графу де Тулонжону, кузену Бюсси, одно из тех чувств, какие встречаются лишь в книгах и почти всегда имеют печальный исход.

Молодые люди часто виделись, будучи соседями и свойственниками. Господин де Тулонжон, который также был тогда очень молод, забыл о горбе моей тетушки при виде ее красивого лица, необычайно тонкого ума и кроткого нрава… Он влюбился в нее и решил на ней жениться.

Однако мадемуазель де Шамрон отнюдь не была заурядной девушкой; ее нежная и набожная до исступления душа обладала чересчур богатым воображением. Барышня упорно отвергала предложение графа, несмотря на то что и он и она сильно от этого страдали.

Он тщетно умолял свою избранницу и тщетно пытался уговорить ее с помощью родных и друзей — она оставалась непреклонной.

— Такой девушке, как я, нельзя выходить замуж, — говорила она, — чтобы не плодить несчастных калек, не становиться всеобщим посмешищем и не обращать эти насмешки на человека, чье имя она носит. Чем дороже ей этот человек, тем скорее она должна избавить его от подобной обузы. Разумеется, я люблю господина де Тулонжона и чувствую себя самой несчастной на свете из-за того, что причиняю ему такую боль. Тем хуже для меня, раз мое сердце так глупо: ему придется заплатить за эти муки.

— Однако, мадемуазель, — твердили ей, — такое невиданное упрямство доведет его и вас до отчаяния.

— Конечно, мы будем в отчаянии, но зато оно положит всему конец. Граф без труда найдет лучшую замену тому, что он потерял, и утешится. Я же всегда буду его любить, и этой любви окажется достаточно, чтобы сделать меня счастливой. Я буду думать о нем, буду радоваться его счастью, и это намного лучше, чем если бы мы остались вместе.

— Разве вы не видите, что он вас обожает, мадемуазель, и вы ничем не рискуете, если согласитесь его выслушать?

— Я вижу, что граф не такой человек, чтобы стыдиться своей жены, и что он вскоре меня разлюбит или же будет страдать, не будучи в силах меня разлюбить; не говорите мне о нем больше.

Не имея возможности быть супругой, моя тетушка стала ангелом, чья жизнь принадлежит другим, и посвятила себя счастью всех, кто ее окружал.

Она нежно нас любила и обращалась с нами лучше, чем матушка, хотя та была необычайно доброй. Тетушка заботилась о бедняках, раздавая им свое добро, навещала больных, без всякого позерства молилась Богу, и ничья набожность не была более сдержанной, чем у нее. Ее отношения с графом де Тулонжоном по-прежнему оставались добрыми и задушевными.

Мадемуазель де Шамрон присутствовала на его бракосочетании и очень часто навещала графиню и ее детей, никогда ни от кого не скрывая чувств, которые она сохранила, настолько велико было ее простодушие.

В наших краях ее почитали как святую. Несмотря на это, она оставалась воплощением скромности.

Когда мне исполнилось шесть лет, именно эта добрая тетушка отвезла меня в Париж, в монастырь Магдалины Тренельской, куда меня хотели отдать на воспитание, чтобы испытать мое истинное призвание. Мадемуазель де Шамрон не считала, что меня следует заточать в монастырь, но мой отец был непреклонен, и верный способ заставить его отказаться от своего решения заключался в том, чтобы сначала ему подчиниться. Итак, я вступила на поприще, указанное отцом, и следовала по нему до тех пор, пока мне не было дозволено найти себе другое призвание по своему усмотрению.

II

Приехав в Париж, мы с мадемуазель де Шамрон отправились с визитами к нашим родственникам-придворным — эти посещения произвели на меня сильное впечатление. Мы навестили герцогиню де Люин, Шуазёлей и многих других, перечислять которых долго и скучно, тем более что мне уже нет до них никакого дела.

Великолепие Версаля и образ жизни его обитателей поразили меня; казалось, добрая фея в лице моей милой тетушки перенесла меня в неведомый мир, где на моем пути встречались лишь принцы и принцессы, одни прекраснее других, в золоте и бриллиантах, готовые осыпать меня всяческими милостями.

Меня весьма часто посещали такие несбыточные мечтания. Я позволю г-ну Уолполу прочесть это лишь после моей смерти: обвиняя меня в том, что в свои семьдесят шесть лет я не избавилась от романтизма, он воспримет мои слова как веское доказательство своей правоты; я не стану давать ему такую возможность.

В самом деле, в детстве я была очень романтичной девочкой, чего нельзя сказать о моей юности — эпоха Регентства навела в этом порядок: в ту пору жизнь протекала в действиях, а не в мечтах; но до того как я покинула монастырь, моя фантазия была способна на всевозможные выдумки. Сначала это были волшебные сказки, затем — чудесные назидательные рассказы и, наконец, любовные истории, прежде чем я, так сказать, узнала, что любовь действительно существует.

Я должна также заметить, что этот период грез и несбыточных мечтаний был самым счастливым в моей жизни. Впоследствии я повидала слишком много чересчур неприглядного, чтобы не разочароваться в людях. Говоря «в людях», я имею в виду весь человеческий род: и мужчин и женщин — ибо мы стоим друг друга; теперь я бесполое существо и сужу обо всем беспристрастно. За исключением очень узкого круга дорогих мне друзей, среди толп чуждых людей, чем мне дорожить в этом мире, который я даже не могу больше видеть?

В течение двух недель мы совершали прогулки. Мне показали короля Людовика XIV; это было в галерее, когда он направлялся к мессе. Король все еще стоит у меня перед глазами; он не был тогда дряхлым старцем, каким стал впоследствии; он высоко держал голову и одет был очень просто. Его взгляд упал на меня.

Известно, что я была красива и очень нарядна; по всей видимости, это привлекло внимание его величества. Он спросил, как меня зовут, и ему это сказали; он слегка мне кивнул, и тетушка заставила меня ответить ему почтительным реверансом. Король проследовал дальше.

Кроме него, я видела принцев и принцесс, но уже не помню, кого именно, и г-жу де Ментенон, которую не забуду никогда.

Ее взгляд парализовал и пронзил меня, подобно удару шпагой. Я была представлена ей Люинами. Она отнеслась ко мне хорошо, но сдержанно, как и подобает бесчувственной святоше, равных которой не было.

Мне всегда хотелось быть набожной, но иначе, чем она и подобные ей. Эти расчетливые и методичные святоши, любящие Бога рассудком, а не всем сердцем, представляются мне особыми существами, которых я не могла бы причислить к тому же виду, что и других представителей человеческого рода. Я встречала немало святош на своем веку, но никто из них не был до такой степени всемогущ.

Госпожа де Ментенон была необыкновенной женщиной, и она заслуживает, чтобы ей воздали должное, хотя любить ее невозможно. Исходя из эгоистических замыслов, она ставила перед собой такие значительные и обширные цели, какие под силу лишь главному политику Европы, и в течение многих лет правила королевством хотя и не безупречно, но однообразно, а это более редкое явление, чем полагают. Люди, не уклоняющиеся от поставленной ими цели, встречаются не настолько часто, чтобы можно было пройти мимо, не обратив на них внимания.

После всех этих визитов и прогулок тетушка передала меня в руки монахинь; она попрощалась со мной, рыдая, и с тяжелым сердцем покинула улицу Шаронн.

Мадемуазель де Шамрон получила разрешение провести два дня в одной из келий монастыря, чтобы помочь мне освоиться в нем. Это было ни к чему: я сразу почувствовала себя там уютно.

Эта обитель была прелестной и в то время считалась весьма добропорядочной. Впоследствии, в эпоху Регентства, она стала пользоваться дурной славой из-за вольностей г-на д’Аржансона.

Вольтер справедливо заметил: «Этот славный регент испортил во Франции все», ибо он испортил даже монастырь Магдалины Тренельской.

Ко мне весьма дружелюбно отнеслись госпожа аббатиса, очень почтенная, хотя и не знатная особа, а также две-три монахини, одна из которых, сестра Мари Дезанж, на редкость красивая, пожелала, чтобы я спала в ее комнате, и это возбудило ревность моих подруг, завидовавших такой удаче.

Меня холили и лелеяли, потчевали сладостями и пичкали цукатами, не говоря уж об изысканных трапезах и яствах из птицы и дичи, в которых монахини отнюдь себе не отказывали. Следует простить им подобные невинные радости, чтобы они не искали иных утех.

Эта жизнь показалась мне очень приятной. Мне нравились мои красивые белые одежды; платья монахинь, особенно те, в которых они пели в хоре, также были великолепны.

Сад монастыря был полон прекраснейших цветов и плодов. Мне позволяли рвать их сколько угодно. Кроме того, у нас была приемная, где мы собирались каждый день от одиннадцати до пяти часов и куда приходило множество дам и господ.

Госпожа настоятельница, особа чрезвычайно любезная и славившаяся искусством вести беседу, принимала посетителей в своей личной приемной, где не было решеток, в любое время, даже вечером. Однако воспитанницы там бывали лишь по особой милости, и только те, которые были не младше шестнадцати-семнадцати лет.

Приемная, где собирались монахини, ничем не отличалась от тех, что бывают в других монастырях. Она была разделена на две части решеткой, за которой находились сестры и девочки, отданные им на попечение. Порой нам разрешали оттуда выходить, но наши наставницы от этого воздерживались. По другую сторону решетки располагались нарядные дамы, бойкие молодые люди, военные, аббаты, вельможи и крайне редко банкиры: они не принадлежали к этому достаточно избранному обществу. Все болтали и кокетничали, как в Трианоне или Пале-Рояле, громко смеялись, рассказывали забавные истории и читали стихи; решетка никому не мешала, на нее не обращали внимания, как будто ее не существовало; я несколько раз слышала, как маркизу де Лафару говорили:

— С тех пор как двор ударился в религию, беседовать можно лишь в монастырских приемных.

В укромных уголках шептались, прижимаясь лицом к решетке. Как правило, то были юные монахини и молодые дамы, порой даже молодые господа. За неимением добычи они гонялись за тенью!

Где-то в стороне ели сладости и померанцевые пирожные, которыми славился монастырь Магдалины. Повсюду царили веселье и благодушие, нигде не было видно ни единой слезинки, нигде не было слышно ни одного вздоха печали. Если и были какие-то треволнения, их скрывали монастырская ограда и монашеское покрывало. Эта уединенная жизнь, обогащенная светскими развлечениями, протекала как ручей между двумя берегами, утопающими в цветах; шипы не были видны, и давало о себе знать лишь одно благоухание.

Мне хотелось бы сейчас быть двадцатилетней монахиней. В этом возрасте душа и жизнь заполнены смесью мирских забот и монастырских хлопот, которая, включая лишь лучшее из того и другого, полна очарования. Позже взгляды меняются и равновесие нарушается: огорчения становятся более сильными, а менее пылкая набожность обращается в привычку; монахини бормочут молитвы, перебирают пальцами четки, но у них нет прежних восторженных порывов; они стараются угодить духовнику, вышивают ему медальоны с изображением агнца Божьего и готовят ему варенье, но уже не молятся в одиночестве под густой сенью каштанов и не стоят подолгу на коленях в часовне, предпочитая находиться в обществе святых угодников, а не жить среди людей. Старухи еще заглядывают в приемную, но уже не ходят туда со спокойной, чистой совестью, сдержанной радостью и затаенными надеждами, более сладостными, чем подлинная действительность. Они узнают последние известия о правительстве и министрах, расспрашивают о новинках моды или пикантных дворцовых интригах; словом, пожилые монашки — это старухи вдвойне, в то время как юные сестры молоды вдвойне: во-первых, своей истинной молодостью и, во-вторых, молодостью души, полной грез и несбыточных надежд, осуществить которые они мечтают за стенами своей обители. Они смотрят на все прекраснодушно и не подозревают, о чем я неустанно твержу, сколько разочарований таит в себе эта вольная жизнь, о которой они мечтают в свои недобрые дни.

Что касается самоистязаний, постов, суровых наказаний и монастырских застенков, которыми пугают нас философы, то я и следов их не видела.

«Монахиня» Дидро — роман, нелепый в наше время. Возможно, в средние века, когда царила религиозная нетерпимость, и совершались подобные крайности, но я ручаюсь, что на протяжении, по меньшей мере, уже целого века монастыри избавлены от этих мерзостей. Читатель может мне верить — как известно, я, увы, не ханжа!

Сестра Мари Дезанж была не только самой красивой, но и самой милой, приветливой и терпимой из женщин.

Представьте себе девушку, похожую на цветущую весну, распространяющую вокруг себя множество пьянящих ароматов, и на луч солнца, дарящий веселье земле, по которой она проходит, подобно пастушке Лафонтена.

У нее были необычайно легкая походка и изящные движения, каких мне с тех пор ни у кого больше не доводилось видеть. Эту знатную девушку из Пуату звали мадемуазель де ла Жуссельер. Она сделалась монахиней, чтобы не делить небольшое семейное состояние с братом, которому хотели помочь продвинуться по службе, ибо у него было несметное число дарований.

Сестра Мари Дезанж любила этого брата с бесконечной нежностью. Не было ничего восхитительнее, чем слушать, как она о нем говорит. Когда люди жалели ее за то, что девушка в ее годы, будучи верхом совершенства по уму и красоте, похоронила себя в этом аббатстве, она неизменно отвечала с улыбкой, являвшей взору два ряда жемчужных зубов:

— Что значит «похоронила себя»? Я вовсе не похоронена и чувствую себя вполне живой; я последовала примеру нашей заступницы Магдалины и выбрала себе лучшую долю. Моего брата уже произвели в высокий чин, он не стоит на месте и выйдет в люди, а я обязана этим счастьем тому, что вы называете моей жертвой. Раз вы этого не понимаете, значит, вы ничего не знаете о взаимной любви двух сирот. Нам больше некого было любить, и я сделала Господа Бога соучастником нашей любви: полагаю, он нам не помешает.

Увы! Бедная девушка лишилась брата во время Дененского сражения. Он пал смертью храбрых на поле брани, увенчав собой груду трупов врагов, погибших от его руки.

Маршал де Виллар приказал похоронить этого воина, завернув его тело в им же захваченное знамя, и отозвался о нем с особой похвалой. После этого Мари Дезанж стала еще более благочестивой и у подножия алтарей постоянно оплакивала погибшего героя. Она не пережила этой утраты. Я была с ней до ее последнего вздоха и сильно скорбела о ней.

Мы чувствовали себя в монастыре Магдалины очень счастливыми, но при этом были сущими невеждами: нас ничему не учили, разве что чтению и письму, немного, совсем немного, истории, четырем арифметическим действиям, нескольким видам рукоделия и бесконечным молитвам — только и всего.

Этого было явно мало, чтобы сделать нас просвещенными и развить наш ум.

В ту пору лень казалась мне сладостной, теперь же я считаю ее крайне горькой, ибо всю жизнь страдала от недостаточного образования.

В этом отношении мужчины обладают по сравнению с нами преимуществом, и это несправедливо. Когда мы в чем-то превосходим других, над нами смеются; когда мы ничем не выделяемся, нас презирают и неизменно лишают возможности возвыситься.

Если женщины, даже те, которых ставят в пример, нередко оказывались недалекими, то это объясняется тем, что они растратили мужество и силу на борьбу с препятствиями, которыми усеян их путь. Мне они встречались на каждом шагу, я и сейчас встречаюсь с ними в самых обычных обстоятельствах. У старика не было бы таких неприятностей, как у меня.

Я не стану тратить время попусту, описывая вам события моей монастырской жизни. Они совсем неинтересны, не считая одного случая, о котором я, наверное, расскажу вам завтра, хотя он не имеет ко мне непосредственного отношения, а возможно, именно по этой причине. Это первое появление одной особы, о которой мне придется рассказать вам позже в ином тоне. Такое в очередной раз доказывает, что не следует мешать тому, что посылает нам Бог, ибо у нас все выходит гораздо хуже, чем у него.

Сестра Мари Дезанж держала в своей келье воскового Младенца Иисуса, украшенного цветами с мишурой и очень красиво одетого по старинной испанской моде.

Мыс одной из моих подруг узнали, что эта фигурка, к которой сестра, как и другие монахини, относилась с искренним благоговением, была всего лишь куклой, изображавшей королеву Анну Австрийскую перед ее венчанием с Людовиком XIII.

Ее прислали во Францию, чтобы дать представление об испанских туалетах и выяснить, не следует ли облачить в них дам во время свадьбы короля.

Статуэтка была искусно изготовлена одним человеком из Севильи, у которого подобные фигурки выходили лучше, чем у кого бы то ни было другого. Кукла была подарена кардиналом де Ришелье одной из его родственниц, настоятельнице обители Магдалины Тренельской, и та, вложив ей в руку крест, немедленно превратила королеву в Младенца Иисуса.

Мы обнаружили эту историю записанной на старой выцветшей бумаге, которая была тщательно спрятана в ракушечном гроте, где поместили Младенца Иисуса. (Маленькие девочки рыскают повсюду.)

Мы стали всем рассказывать о своей находке, не заботясь об оскорбленных чувствах и глубоко задетом самолюбии верующих. Нам сделали выговор, и напрасно: мы не ведали, что творили.

Я рассказала об этом происшествии, потому что оно оказало сильное влияние на мое дальнейшее пребывание в монастыре и на всю мою дальнейшую жизнь. Дай-то Боже, чтобы оно не слишком отразилось на спасении моей души! Уже скоро, вероятно, я это узнаю.

III

Я обещала рассказать вам одну историю и сейчас познакомлю вас с ней. В свое время она наделала много шуму, однако сегодня мало кто о ней помнит. Действующие в ней лица уже умерли, а их дети живы, они счастливы и богаты — следовательно, злоключения родителей их совершенно не волнуют.

Не имея возможности видеть, что происходит вокруг, я по-прежнему вижу то, что уже произошло; я перебираю свои воспоминания, и у меня не хватает слов благодарности г-ну Уолполу за то, что он подал мне мысль восстановить их в памяти. Это очень приятное для меня времяпрепровождение.

Среди моих монастырских подруг были барышни Роклор, дочери той самой герцогини де Роклор, которую король Людовик XIV любил в течение нескольких месяцев; то были очень богатые наследницы, но крайне безобразные девицы, особенно старшая, к тому еще и горбунья. При них находилась гувернантка по имени г-жа Пёлье, жизнь которой проходила за изготовлением липучек — своего рода сладостей из патоки и еще не знаю какой гадости. Тем временем воспитанницы гувернантки бегали вместе с нами по монастырю, придумывали массу проделок и воплощали их в жизнь, к великому возмущению монахинь, однако г-жу Пёлье все это не заботило.

Я была в прекрасных отношениях со старшей из барышень Роклор, умной девушкой с необычайно милым и забавным нравом.

Нашим совместным развлечениям не было конца; мадемуазель де Роклор брала меня с собой к своей досточтимой матушке, а также к близкой подруге герцогини, г-же де ла Вьёвиль, часто вывозившей девушку из монастыря: такое позволяли лишь ей одной.

Как-то раз мадемуазель де Роклор вызвали в приемную в неурочный час, когда никто туда не ходил. Она долго отсутствовала и вернулась вся красная, взволнованная до такой степени, что не слышала, о чем говорили вокруг. Я первая обратила на это внимание; к тому же моя подруга искала меня глазами; незаметным жестом она попросила меня выйти из класса, что я и не преминула сделать.

Как только мы оказались наедине, она воскликнула:

— Ах, милая подружка, у меня важная новость.

— Что случилось?

— Меня выдают замуж.

— За кого?

— За господина принца де Леона, сына господина герцога и госпожи герцогини де Роган, племянника госпожи де Субиз.

— Вы довольны? Иначе ведь и быть не может?!

— Я в самом деле довольна. Я только что его видела: он мне нравится.

— Он красив? Он мил?

— Ни то и ни другое, но он мне нравится. Он очень умен и, кажется, в восторге от меня.

— Тем лучше!

— Он богат, я тоже. У нас будет большой дом; вы будете ездить ко мне в гости, душенька. Я выдам вас замуж за какого-нибудь вельможу. Вы будете счастливы, мы все будем счастливы.

— Ах! Я не возражаю, но мне что-то не верится.

И тут Роклор принялась превозносить принца де Леона на все лады. Я почтительно ее слушала и в то же время полагала, не будучи в этом уверена, что в глубине души она надо мной посмеивается. Я смотрела на ее горб и еще более кривое лицо и не переставала удивляться, что благодаря золоту все это можно не замечать.

Однако, для того чтобы понять суть этой истории, следует знать, что представлял собой герой этой истории принц де Леон; Роклор не подозревала об этом, а я тем более, ибо в ту пору я ничего не знала ни о жизни вообще, ни о дворе в частности.

Принц де Леон был высокий, статный и очень некрасивый малый. У него была походка пьяного человека и, безусловно, самые неловкие манеры, какие только могут быть. Он участвовал в одном военном походе, не стесняя себя в средствах, а затем объявил, что болен и не в состоянии больше служить; он обосновался в Париже и покидал его лишь в случае крайней необходимости, когда ездил к кому-нибудь на поклон.

Молодой человек отличался блестящим умом и к тому же был отъявленным интриганом; он держался крайне высокомерно и, несмотря на его уродство, на него всегда и повсюду обращали внимание.

Будучи заядлым и хладнокровным игроком, принц де Леон довольно часто выигрывал и тратил на себя много денег, но не стоило просить его о какой-нибудь даже самой простой услуге. Этот капризный, взбалмошный, упрямый человек никому ни в чем не уступал, делал все, что ему заблагорассудится, и никогда не отказывался от принятого решения.

Он влюбился в некую актрису по имени Флоранс, у которой от герцога Орлеанского родились сын, аббат де Сен-Фар, ставший впоследствии архиепископом Камбре, и дочь, вышедшая замуж за генерал-лейтенанта г-на де Сегюра.

Эта Флоранс была красивая, ловкая, бывалая особа. Она очаровала г-на де Леона и настолько вскружила ему голову, что он не отходил от нее ни на шаг. Господин и г-жа де Роган страшно встревожились, опасаясь, что их сын женится на комедиантке; они тряслись от ужаса и предпринимали все возможные меры, чтобы избавиться от нее. Тем временем, представьте себе, Флоранс родила г-ну де Леону трех детей; он поселил свою любовницу в Терне, в прелестном доме на Рульских аллеях, и осыпал ее подарками, не считая остального.

Флоранс была неприятной особой, и я никогда не понимала, чем она пленяла всех этих мужчин. При всей ее красоте у нее был угрюмый вид. Ладно бы с ней связался только князь де Леон, но ведь ею увлекся еще и сам господин герцог Орлеанский!..

В ту пору г-н де Леон должен был председательствовать в штатах Бретани; этот пост, имея на то право, уступил ему отец, исполнявший эту обязанность поочередно с г-ном де ла Тремуем.

Принцу следовало отбыть в Динан, и ему было крайне тяжело расставаться с любовницей. Флоранс же нисколько не страдала; в то время как г-н де Леон горевал и отчаивался у ее ног, она заявила, пожимая плечами:

— Вы такой простак: возьмите меня с собой.

— Взять тебя с собой, душа моя! Взять тебя в Бретань, на собрание штатов, где я буду председательствовать?

— Почему бы и нет?

— Такого еще не бывало.

— Значит, будет.

— Но тебя забросают камнями, тебя оттуда выгонят, моя бедная Флоранс!

— Полноте! Я поеду в вашей карете!

— В моей карете?

— Да, в вашей карете, с вашей шестеркой лошадей, с вашими лакеями и телохранителями и Бог знает с чем еще! Черт побери, кому придет в голову, кто я такая? Все примут меня за знатную даму; я же актриса и сумею сыграть свою роль, и ваши бретонцы будут оказывать мне уважение.

— Ах! Вероятно, это было бы забавно, но это безумие.

— Безумие! Отчего же? Это дело решенное, если вам будет угодно.

— Что ж, клянусь честью! Нас в этом не изобличат. Ты поедешь.

Флоранс села в карету принца, запряженную шестеркой лошадей, как и было ею предсказано; она напустила на себя в высшей степени елейный и невинный вид, заставив восхищаться ее строгими и чуть ли не целомудренными манерами, и облачилась в строгое, почти монашеское платье; славные бретонцы ни о чем не догадывались до тех пор, пока в один прекрасный день проезжие придворные не узнали и не разоблачили плутовку.

Разразился страшный скандал.

Прямо на заседании штатов на г-на де Леона едва не посыпался град оскорблений со стороны этих честных людей, возмущенных подобной дерзостью. К счастью, Флоранс жила не в самом Динане, а на некотором расстоянии от него; если бы не это, бретонцы уготовили бы ей плачевную участь. Их нерешительность и долгий путь к ее дому спасли лицедейку от расправы. Тем не менее принц подвергся оскорбительным упрекам.

— Мы позволили таким образом скомпрометировать своих дочерей и жен, общавшихся с этой тварью! — возмущались бретонцы.

— Только и всего? — отвечал в ярости молодой человек. — Я женюсь на ней, и ваши жены будут весьма польщены, если она возьмет их к себе горничными.

Эти слова запомнили и повторяли в светском обществе, где они вызвали всеобщее негодование; прежде всего их передали герцогу де Рогану, который не на шутку встревожился и, как только сын вернулся, принялся делать ему внушение. Он предложил принцу выплачивать этой особе ренту в размере пяти тысяч ливров, если тот согласится с ней расстаться, и обещал позаботиться об их детях. Он предлагал даже больше, но принц не желал ничего слушать и отказался от этих предложений.

Господин де Роган был в отчаянии; исчерпав все средства, он отправился к своей сестре г-же де Субиз, несмотря на то что они были в ссоре, и стал умолять ее помочь отвести нависшую над ним страшную угрозу.

Госпожа де Субиз была всесильной при покойном короле. Она попросила его величество принять ее племянника, побеседовать с ним и отговорить его от намерения жениться на актрисе. Людовик XIV не стал возражать, и к нему привели принца.

Однако г-н де Леон был хитер. Он бросился к ногам государя, красочно описал ему свою любовь и свои страдания, а также растрогал его рассказом о своих детях, задев очень чувствительную струну, поскольку у короля были нежно любимые им бастарды; принц так ловко обманул Людовика XIV, что, когда он уходил, тот похвалил и пожалел несчастного отца. На этом все кончилось.

Между тем Флоранс похитили из ее дома в Терне и поместили в монастырь. Затем г-н де Роган заявил сыну, что он лишает его содержания и не даст ему больше ни единого су до тех пор, пока тот не согласится жениться подобающим образом, как только отец изъявит желание.

Разгневанный г-н де Леон распростился со своими родными, поклявшись, что больше никогда с ними не увидится; он страшно сумасбродствовал на протяжении более двух лет, пока ему это не наскучило, ибо его комедиантку так и не вернули, а голод ему надоел. И тут с принцем заговорили о мадемуазель де Роклор. Ему настолько не терпелось заслужить прощение и обрести утраченное положение, что он нашел невесту очаровательной и возжелал этого брака настолько же сильно, насколько раньше отвергал его.

Это была выгодная партия для всех. Поспешили решить дело, и до брачного договора все складывалось наилучшим образом.

Роклор была очарована. Она с утра до вечера твердила нам о своем женихе и в торжественный день подписания договора так старалась приблизить этот миг, что уже в десять часов утра нарядилась, напоминая плакучую иву в драгоценных жемчугах, которые придавали се горбу и лицу вызывающий вид; мы не могли оставить это без внимания, не имея сил сдерживать смех.

Вечером Роклор вернулась с понурой головой, еще более напоминая плакучую иву. Все было кончено.

Герцогиня де Роклор решила настоять на том, чтобы г-н де Роган дал сыну более значительное обеспечение. Господин и г-жа де Роган, склочники и скряги, отказались.

Каждый стоял на своем. Стороны бросали друг другу в лицо оскорбления, непозволительные в порядочном обществе, и расстались в бешенстве, бранясь так, как не посмели бы сделать в семьях сапожников.

Мадемуазель де Роклор провела ночь в беспамятстве. Я не отходила от подруги и ухаживала за ней как могла. Она все время повторяла:

— О! Мой милый принц! Мой милый принц!

Будучи еще совсем юной, я считала, что они слишком безобразны, чтобы принимать любовь с ее трагической развязкой близко к сердцу. Эта пара вызывала у меня лишь желание смеяться.

На следующий день Роклор получила невообразимо страстное письмо.

Принц просил свою невесту спуститься в приемную, ибо был намерен сообщить ей чрезвычайно важный секрет. Он якобы был в отчаянии и не мог без нее жить; его родители были извергами и варварами, желавшими их разлучить; он же твердо решил этого не допустить.

Мадемуазель де Роклор ответила принцу, что она его примет, что она разделяет его чувства и готова помогать ему во всем.

Девушке было двадцать четыре года, она знала о скаредности своей матери и страшно боялась, что та не выдает ее замуж, чтобы не выпускать из рук приданого.

Принц, со своей стороны, опасался, что ему и впредь будут предлагать женитьбы лишь для вида, не собираясь что-либо ему давать. Любовь и для нее, и для него была только предлогом, а в основе всего лежал их гнусный страх не найти себе партии и провести остаток своих дней под властью родителей.

Молодые люди были предприимчивы и отважны. Они встретились, и их будущее было решено.

IV

Я присутствовала при их свидании, хотя и не просила об этом. Как только принц нас увидел, он бросился на колени и залился слезами, обращая взоры к Небу и воздевая руки.

— Мадемуазель! Мадемуазель! — восклицал он.

— Ах! Мой принц! — отвечала инфанта, прикрывая глаза рукой, словно Ифигения в Авлиде.

— Этого нельзя допустить; нас не разлучат, мы не станем жертвами наших родителей и их скупости.

— Они одумаются, — вставила я.

— Нет, мадемуазель, нет, они не одумаются, вы их совсем не знаете. Они сгноят мадемуазель де Роклор в монастыре, а я, я наверняка умру от горя.

— Но ведь это родители задумали нас поженить, благодаря им мы узнали и полюбили друг друга. Они считали наш брак приемлемым, а теперь нас разлучают. Ах, Боже мой! Что же делать?

— Мадемуазель, не будем обманываться.

— Сударь, что вы собираетесь мне предложить?

— Мадемуазель, у нас нет другого выхода.

— Какого, принц? Я вас не понимаю, я не желаю вас понимать.

Подруга опиралась на мое плечо, стараясь не смотреть на своего Альсиндора, который злобно таращил глаза и, я вас уверяю, вовсе не был привлекательным.

— Мадемуазель, я должен сказать вам еще раз: у нас остается только один выход, один-единственный. Если у вас достанет мужества на это согласиться, все будет хорошо. Позвольте мне похитить вас отсюда, забрать вас с собой и повести к алтарю.

Роклор вскрикнула и еще глубже спрятала лицо за моей спиной.

Однако я заметила, что она перестала плакать и внимательно слушает.

— Да, — продолжал принц, — мы поженимся и, сколь бы велик ни был гнев наших родителей, они когда-нибудь успокоятся; тем временем мы станем законными супругами и наш брак не смогут расторгнуть, а их прихоти будут над нами не властны.

— Сударь…

— Мадемуазель, умоляю вас позволить мне встретиться с вами наедине.

Девушка долго упрямилась для вида; в конце концов жених вырвал у нее согласие, которое она, разумеется, страстно желала ему дать.

Оставалось лишь понять, каким образом взяться задело.

Принц попросил у Роклор три дня, чтобы все подготовить; он поклялся, что после этого они всю жизнь будут счастливы.

Меня заставили поклясться, что я буду молчать. Я поклялась. По-моему, они предпочли бы обойтись без меня, но им требовался кто-то третий, и я вызывала у них меньше опасений, чем гувернантка.

Мы были одни; принца еще не запретили принимать в монастыре с глазу на глаз — никто не предполагал, что он может явиться так быстро. Это свидание оказалось последним; я так и не узнала, как влюбленным удавалось потом поддерживать связь.

С того самого дня от меня ждали только молчания, и я не нарушала своего слова. Это был мой долг.

Барышни Роклор, как было известно, ездили лишь к г-же де ла Вьёвиль, близкой подруге герцогини, либо отправлялись с визитами вместе с отцом и матерью. Они выезжали вдвоем или порознь, но всегда в сопровождении гувернантки. Господин де Леон был об этом осведомлен.

Он заказал себе карету такой же формы, с такой же отделкой, как у г-жи де ла Вьёвиль, одел трех лакеев в такие же ливреи, как у ее слуг, написал поддельное письмо от имени этой особы, запечатав его печатью с ее гербом, и в одно прекрасное майское утро прислал этот экипаж в монастырь Магдалины за мадемуазель де Роклор-стар-шей. Заранее извещенная обо всем, барышня отнесла письмо настоятельнице и без труда получила обычное разрешение.

Я смотрела, как уезжает моя подруга, и удивлялась ее победоносному виду, не зная, чем его объяснить; позже я все поняла.

Барышня и гувернантка сели в карету, и та остановилась на ближайшем повороте дороги.

Принц де Леон уже ждал их. Он открыл дверцу, вскочил в экипаж и уселся возле своей возлюбленной, поспешившей освободить ему место, в то время как гувернантка оторопела от изумления.

И вот кучер трогает, карета приходит в движение, и г-жа Пёлье принимается вопить как безумная. Молодой человек не стал церемониться с крикуньей: он схватил женщину за руки и с помощью ее питомицы засунул ей в рот носовой платок, затолкнув его как можно глубже. Между тем мадемуазель де Роклор витийствовала, пытаясь внушить Пёлье, что той целесообразно оказать им содействие.

Влюбленные направились прямо в Ле-Брюйер, загородный дом герцога де Лоржа, расположенный возле Менильмонтана. Герцог ожидал их там с графом де Рьё — оба были ближайшими друзьями принца де Леона.

Затем привели бретонского священника-расстригу, отъявленного мошенника, тем не менее обвенчавшего молодых людей в присутствии обоих вельмож. После этого новобрачных отвели в спальню, где была приготовлена кровать и находились туалетные принадлежности; молодоженов оставили там одних на два-три часа, после чего все уселись за стол и стали весело ужинать, за исключением гувернантки, продолжавшей лить слезы и считавшей себя погибшей.

Новобрачная была жизнерадостнее всех. Она пела, дурачилась и говорила о своем счастье как особа, прекрасно знающая ему цену; девушка поклялась, что теперь, став принцессой де Леон, она ни за что не даст себя провести и сумеет поставить на место тех, кто в этом усомнится.

Новобрачную вместе с гувернанткой снова посадили в карету и отвезли обратно в монастырь Магдалины Тренельской.

Госпожа принцесса отправилась прямо к настоятельнице и с высоко поднятой головой торжественно вошла в приемную; вслед за ней брела г-жа Пёлье, едва державшаяся на ногах. Открыв дверь, Роклор сразу же объявила:

— Сударыня, вам следует знать вот что: я вышла замуж, и тут уж ничего не поделаешь.

— Боже милосердный! Что вы такое говорите? Вышла замуж! Но это же невозможно!

— Это так. Спросите-ка лучше у плачущей госпожи Пёлье, которая все видела.

— Увы! Это сущая правда!..

И гувернантка разрыдалась, своими слезами подтверждая случившееся; почтенная дама и настоятельница так громко вопили, что на их крики сбежались все обитательницы монастыря, монашки и воспитанницы, и тоже принялись кричать.

Посреди всей этой суматохи г-жа де Леон оставалась невозмутимой; она прохаживалась, потирая руки и обводя нас одну за другой торжествующим взглядом:

— Эх, сколько бы вы ни кричали, что это изменит? Я замужем, в этом нет никаких сомнений, все кончено… Позвольте мне удалиться, я должна написать матушке, во всем сознаться и попросить у нее прощения, если только она соблаговолит мне его дать.

Роклор ушла с гордым и радостным видом. Никогда еще ни одна горбунья не была так счастлива.

Она написала матери письмо; между тем гувернантка тоже писала герцогине, извещая ее о насилиях, которые ей пришлось претерпеть: горюя и оправдываясь, она подробно изложила историю мнимой г-жи де ла Вьёвиль.

Герцогиня едва не лопнула от злости. Вначале она стала винить во всем свою подругу и устроила ей ужасную сцену, в то время как та ничего не понимала. Госпоже де ла Вьёвиль с трудом удалось убедить герцогиню в том, что она ее не предавала и ни о чем не подозревала.

Госпожа де Роклор вела себя как разъяренная львица, не зная, на кого наброситься. Она обратила свой гнев на г-на де Леона, который, после того как его брак расстроился, так ловко водил ее за нос, что получил от нее заверение в вечной дружбе. Герцогиня поняла, что принц глумился над ее расположением, и готова была растерзать его собственными руками.

Пришлось также удерживать г-жу де Роклор от встречи с новобрачной — неизвестно, до каких крайностей дошла бы герцогиня. Она не могла простить дочери ее пение в Ле-Брюйере:

— Эта бесстыдница пела, тогда как ей следовало бы сгореть со стыда!

— Ну и что?! — с решительным видом заявляла дочь. — Я самостоятельно вышла замуж, иначе моя досточтимая матушка всю жизнь держала бы меня в девицах.

В довершение всего г-н и г-жа де Роган стали пронзительно вопить, словно у них забрали юную девственницу. Никогда еще вокруг подобного дела не поднимали столько шума; казалось, все сошли с ума. Оба семейства жаловались наперебой и старались превзойти друг друга в требованиях и ухищрениях. В то время как на стороне одних была г-жа де Субиз, у других была г-жа де Роклор, бывшая любовница короля, не менее властная, хотя и не столь могущественная, как первая.

Герцогиня поспешила в Марли и начала врываться во все двери, в том числе в дверь дома г-жи де Ментенон, а затем явилась за справедливостью к королю Людовику XIV и, бросившись к ногам его величества, стала просить привлечь к ответу г-на де Леона.

Король поднял герцогиню и попытался ее успокоить, но, видя, что его усилия тщетны и она продолжает настаивать на своем, он спросил:

— Известно ли вам, сударыня, сколь велики ваши запросы? Вы требуете по меньшей мере жизнь принца де Леона.

— Мне нужна его жизнь, мне нужно все, что я смогу от него получить, мне нужно, чтобы он не удерживал мою дочь.

В конце концов король обещал ей полностью восстановить справедливость.

Ясно, что наши влюбленные сбавили тон: им стало страшно. Роклор все время проливала слезы и дрожала за своего супруга. Ее отец роптал сильнее, чем герцогиня; родители старались опозорить дочь в глазах общества и отправить принца де Леона на плаху.

Король не желал ни того, ни другого; он вел с Роганами тайные переговоры; их родственники и друзья вступились и предложили уладить дело. Но Роганы рассчитывали лучше воспользоваться создавшимся положением. Судьба сына нисколько их не волновала; они полагали, что небольшая ссылка была бы для него полезнее, чем этот брак; благодаря ей они могли приемлемым образом сбыть повесу с рук.

Переговоры тянулись бесконечно. Под влиянием г-жи де Субиз, всячески хлопотавшей за своего племянника, король предпринял то, чего он не делал никогда в своей жизни: он вмешался и самовластно приказал немедленно сочетать влюбленных законным браком, чтобы положить этому конец; пришлось подчиниться воле государя вопреки всему и вся.

С Роклор не спускали глаз; ее днем и ночью держали в окружении пяти-шести монахинь, чтобы она не убежала.

Оба семейства с недовольным видом, готовые броситься друг на друга, явились в монастырь Магдалины. Отслужили мессу и обвенчали молодых людей по всем правилам; в качестве денежного содержания им установили всего лишь пятнадцать тысяч ливров ренты, после чего почтенные родители посадили новобрачных в карету, дав им все необходимое, и коротко напутствовали их такими словами:

— Езжайте куда угодно, от нас вы ничего больше не получите.

Этот урод и эта уродина отправились в деревню и вздумали разыгрывать там из себя героев романа и обожать друг друга, причем обожать по образу Кира и Манданы. Их дом, как все впоследствии убедились, стал настоящей диковинкой, этаким цыганским табором. Для начала они купили у герцога де Лоржа поместье Ле-Брюйер — колыбель их блаженства, заявив герцогу, что, вероятнее всего, смогут расплатиться лишь с его внуками:

— Пока наши родители держатся за свой кошелек, мы будем жить скудно, а пока родители живы, они будут за него держаться.

Герцог де Лорж удовольствовался этим обещанием и уступил новобрачным Ле-Брюйер; их стараниями имение очень похорошело, и они ворковали там, словно голубки. Как ни странно, супруги не стали всеобщим посмешищем, несмотря на горб Роклор и уродство обоих, — для этого понадобился весь их ум. К господам де Леон стали ездить в гости, и в Ле-Брюйере не было отбоя от благороднейших и почтеннейших посетителей. Молодожены решили построить свои отношения на основе нежности и взаимной верности, и все это одобряли.

— Голубчик! Голубушка!

Все об этом знали, и никто над ними не смеялся; все у них складывалось как нельзя лучше.

Учтите к тому же, что, несмотря на это беспрерывное обожание, молодожены ссорились с утра до вечера. Они все время препирались и обменивались самыми обидными колкостями, не забывая при этом с неизменно присущим им жеманным видом величать друг друга «голубчиком» и «голубушкой».

Было отчего смеяться до слез; они сами потом над этим потешались.

Полученное ими содержание в пятнадцать тысяч ливров было каплей в море; новобрачные тратили в шесть раз больше, так как ни в чем себе не отказывали и принимали всех без разбора.

Поэтому они залезли в долги, перепробовали все уловки, а затем чуть не впали в нищету.

Господин и г-жа де Роган жили почти так же долго, как их сын со своей женой, и упорно отказывались чем-либо с ними делиться. Никогда Дон Жуан так не обхаживал г-на Диманша, как принц и принцесса де Леон — своих кредиторов. Маскариль и Скапен не прибегали к стольким уверткам, чтобы получить кредит.

Я не раз становилась свидетельницей подобных сцен, и это было для меня истинным развлечением.

— Голубчик принц, — говорила мужу моя подруга, — каретник непременно хочет забрать двухместную коляску, которую он продал вам в прошлом году. Я не знаю, как его успокоить, а ведь это необходимо: не можем же мы ходить в Версаль пешком. Согласитесь, что ваш досточтимый отец и ваша досточтимая матушка пренеприятные люди, раз они держат при себе ваше добро и обрекают вас на такую нужду.

— Голубушка, по-моему ваши родители ничуть не лучше; разве вам неизвестно, что дворецкий и главный повар гоняются за мной с утра со своими счетами? Они клянутся, что если им не заплатят сегодня, то вечером они лишат наших гостей ужина. Это было бы забавно, вам так не кажется?

— Следовало бы успокоить этого проклятого каретника!

— Следовало бы отужинать, сударыня… Я еще не упоминал о вашей мастерице чепчиков, которая надоедает мне и днем и ночью.

— О! И днем и ночью, — подхватила принцесса с улыбкой, не лишенной самодовольства.

— Вчера она явилась сюда в три часа ночи.

— Я надеюсь, вы ее не приняли?

— Только этого недоставало!.. Но как же быть с ужином?

— А как быть с коляской?

— Пришлите ко мне этого смутьяна-каретника.

— Пришлите ко мне дворецкого и повара.

И тут начиналась необычайно комичная чехарда. Принц встречался с каретником, обольщал его словами, и, в конце концов, разрешал ему в качестве великого одолжения увезти с собой старый дорожный экипаж и три ручные тележки, хранившиеся в сарае. Он всячески хвастался этой сделкой, а принцесса, как обычно, была вне себя от гнева.

По правде сказать, принц так же относился к отсрочкам платежей прислуге.

— Ну как, мы будем ужинать? — осведомился он, едва завидев принцессу.

— Разумеется, — спокойно и самоуверенно отвечала она.

— Позволительно ли будет вас спросить: что мы будем есть?

— Пожалуйста. Мы купили теленка.

— Целого теленка?

— Да.

— Скажите ради Бога, что вы будете с ним делать?

— Голубчик, мы будем есть его сегодня вечером или завтра и съедим целиком, без остатка, да еще под такими соусами, что вы пальчики оближете.

Принцесса подробнейшим и комичнейшим образом стала расписывать разные яства из телятины, а также превращения, которые этому мясу суждено было претерпеть.

Я никогда не слышала ничего остроумнее и смешнее и хохотала до упаду. Принц был вне себя. Но это было еще не все.

— Скажите, голубушка, за этого теленка, по крайней мере, заплатили?

— Милый принц, я все уладила как нельзя лучше, — отвечала жена, жеманясь по своему обыкновению. — Я отдала дворецкому три наших старых парика, облупившуюся трость и бархатный сюртук, который вы недавно испачкали. Разве это не превосходная сделка?

За этим последовал гневный поток «голубушек» и других подобных обращений, а горб принцессы смеялся, ибо он был наделен разумом; я не знаю, как это объяснить: горб моей подруги был попеременно печальным и унылым, веселым, задорным, отчаявшимся — ошибиться тут было невозможно.

Глядя на принцессу сзади, можно было узнать, в каком она настроении: ее спина была красноречивее всяких слов и невероятных умозаключений.

Едва лишь в тот достопамятный день они обошли, словно подводный камень, вопрос о телятине, как приключились новые неприятности. Двор наводнили кричащие и вопящие кредиторы. Принцесса, принц и любившие своих хозяев слуги ходили от одного заимодавца к другому, стараясь утихомирить их обещаниями и угрозами — и так продолжалось каждый день с утра до шести часов вечера.

Когда раздавался стук дверного молотка, кредиторы тотчас же расходились, так что даже не приходилось выставлять их за порог. Они были вышколены и знали, что должны уступить место приходившим в этот час гостям — весьма многочисленной и почтенной компании.

— Ах! Господи, голубушка, — внезапно воскликнул принц, — на улице собачий холод, а у нас совсем нет дров. Чем же мы будем топить?

— Я об этом позаботилась, — ответила наглая горбунья. — Не волнуйтесь.

В самом деле, войдя в столовую, мы увидели яркий огонь в очаге, не ослабевавший ни на миг; тем не менее мы бы продрогли, если бы не остроумие хозяев, хорошо прожаренная телятина и вина г-на д’Аржансона, которые все пили полными чашами; вино тоже брали в долг!

После ужина я решила полюбопытствовать и разгадать эту загадку; открыв печную дверцу, я обнаружила там лампу!

Таким образом эта семья жила почти тридцать лет. В течение всего поста в доме питались одним бретонским маслом. Если здесь случайно появлялся какой-нибудь лакомый кусочек, г-н де Леон хватал его не таясь. Тем не менее иногда гости толпились в Ле-Брюйере почти каждый день и за ужином собиралось не меньше двадцати человек, причем их никто сюда не звал. Стол мог растягиваться до бесконечности, и кушанья не переводились.

После кончины своих родителей супруги расплатились с кредиторами. Принц умер первым. Принцесса со своей сестрой, принцессой де Пон, получила от Роклоров богатое наследство.

После этого моя подруга стала такой жуткой скрягой, что незадолго до своей смерти торговалась из-за цены гроба.

Как же сильно меняются люди!

V

Я уже говорила, что история с восковым Младенцем Иисусом оказала сильное влияние на всю остальную мою жизнь, и вот почему — это настолько странно, что достойно пояснения. К несчастью, мы рождены в философский век, стремящийся все объяснить, век, когда даже дети появляются на свет, рассуждая. Это похоже на эпидемию, обрушившуюся на людские верования, чтобы погубить их одно за другим, и Бог весть, как это отразится на наших потомках!

Между прочим, мои отпрыски находятся в прихожей и так шумят, что могут разбудить Семерых Спящих. Я не знаю, во что они будут верить, но мне не приходится сомневаться, что они где-то рядом.

Этот народец сильно докучает бедной слепой, у которой остался в качестве утешения только слух.

Нынешние настроения и неуверенность в будущем выражены в словах, которые приписывают Людовику XV:

— Мой преемник будет выкручиваться как сможет, а на мой век этого мира хватит.

Председатель Эно, пребывавший в особой близости к королю, всегда утверждал, что это неправда и Людовик XV был неспособен на такие недобрые чувства. Что касается меня, то я об этом не ведаю; несомненно одно: вокруг нас одно разрушение, и я не вижу ничего, что было бы создано взамен прежнего. Признаться, такое досадно для мыслящих людей. Я все время говорила моим друзьям-философам:

— Раз уж вы утверждаете, что мы глупцы и всегда были таковыми, следуя религиозным верованиям, а также храня нравственные устои и обычаи наших предков, то научите нас, по крайней мере, чему-нибудь другому взамен. Нельзя же все разрушать, не оставляя нам даже слабого утешения.

— Сударыня, люди не должны в этом нуждаться; они должны все понимать, все подвергать анализу силой своего разума, полагаясь на одну лишь природу и доброту Творца, не обременяя себя ворохом несуразных идей, именуемых религией и законом. Мы призваны вырубить лес дремучих предрассудков.

— Так вот почему вы несете столько дичи! — отвечала я им.

Философы очень обиделись на меня за эти слова, тем более что их повторяли в разных кружках и на званых ужинах. Вы увидите этих людей в деле и сами рассудите, права я или нет.

Короче, случилось так — ибо я полагаю, да простит меня Бог, что меня продолжает одолевать страсть к умничанью, — случилось так, возвращаясь к восковой фигурке, что вдоволь посмеявшись над ней и поиздевавшись над сестрой Мари Дезанж, над ее приношениями по обету и молитвами разряженной кукле, я задумалась. В один прекрасный вечер я пришла к мысли, что с таким же успехом можно было бы чтить любые картинки, любых кумиров и, если уж искать причину таких предрассудков, то, вероятно, в их основе лежит скрытое язычество.

Лишь один шаг отделял меня от неверия. Посягая на символы, я перешла к истине и задалась вопросом, не являются ли эти догмы, эти таинства — словом, вся католическая религия — лишь иносказанием, необходимостью, навязанной людям для того, чтобы держать их страсти в узде, пригодной для запугивания тех, кто страшится дьявола и при малейшем своем проступке представляет, как тот насаживает его на вилы и бросает в печь, поджаривая там, словно пирожок на сковороде.

Эти мысли зрели в моем юном уме не без помощи одной из подруг, мадемуазель де Бомон, самой рассудительной из всех девушек, каких я знала.

Мы спорили часами напролет, обсуждая вопросы, в которых ничего не смыслили, и объявляли их непостижимыми именно по этой причине. В итоге у нас возникли серьезные затруднения.

Вместо того чтобы дорожить тем, чему нас учили, мы это отрицали. Бедные сестры, знавшие и преподававшие лишь один предмет — любовь к Богу и его заповедям, только напрасно тратили время и воспитали двух безбожниц, двух вольнодумок, как бы сегодня сказали, и это па закате царствования Людовика XIV, в ту пору, когда повсюду безраздельно властвовало благочестие. Только вообразите!

Сначала никто этого не замечал; мы продолжали посещать церковь вместе с другими и внешне вели себя так же, как они; мы держали наши намерения и внутреннее недовольство при себе до тех пор, пока нас не обрекли на затворничество перед каким-то торжественным праздником, чтобы мы проводили по полдня в молитвах, а остальное время размышляли, постились и вдобавок исповедовались какому-то приходящему духовнику.

У нас не хватило терпения выдержать испытание до конца, и однажды утром я наотрез отказалась идти в часовню, заявив сестре Мари Дезанж, что нам надоело это притворство и мы больше не желаем о нем слышать.

— Боже мой! — вскричала монашка. — О чем говорит эта девочка? Что у нее в голове? Притворство?!

— Да, притворство! Вы сами скоро в этом убедитесь, если изволите меня выслушать.

И я принялась излагать ей свои принципы, взгляды и богословские воззрения, в которых, признаться, вовсе не было здравого смысла; я поносила все, обрушиваясь на то, перед чем она преклонялась, и рассказывая о том, к чему мы пришли путем своих вздорных рассуждений, не без участия мудреных книг о вероучении, которые напрасно вложили в наши неумелые руки и которые не могли принести никакой пользы, а только сбивали нас с толку.

Сестра разинула рот от удивления и привела других монахинь, чтобы они меня послушали, и, прежде чем я закончила, все разбежались, осеняя себя крестом. Аббатисса узнала об этом часом позже и вызвала меня к себе; я продолжала там разглагольствовать с той же самоуверенностью.

— Несчастная! — воскликнула настоятельница. — Что скажет госпожа де Шамрон, когда она узнает, что ее племянница безбожница? Она может умереть от горя.

Эти слова тронули мое сердце; я очень любила свою тетушку и делала все, чтобы ей угодить, а ее поздравительные письма были для меня наградой пес plus ultra[1]; госпожа аббатисса это знала и рассчитывала нанести смертельный удар моим сомнениям, показывая, насколько сильно их осудила бы тетушка.

Однако все упиралось в мою гордость или, точнее, в мое тщеславие спорщицы, поэтому я не могла так просто сдаться. Я посмела возражать, да так, что преподобная матушка закрыла себе лицо руками:

— Возвращайтесь в свою комнату, мадемуазель, и оставайтесь там; у вас зловредный ум; мы не можем позволить вам общаться с вашими подругами, которых вы, без сомнения, способны развратить, и тем более запрещаем видеться с мадемуазель де Бомон, которую вы уже уговорили. Вы несомненно причините друг другу вред. Ступайте, мадемуазель! Я попрошу наших сестер за вас молиться: вы чрезвычайно в этом нуждаетесь.

С тех самых пор в моих взглядах произошел переворот — переворот, о котором я беспрестанно сожалела и буду сожалеть до конца своих дней, ибо, даже если допустить, что я заблуждалась, разве не блажен тот, кто принимает листья дуба за золото?

Меня заперли в тесной келье, где со мной коротала время только сестра Мари Дезанж, которая не бранила меня, а жалела.

У этой девушки было нежное и открытое сердце; она видела в религии утешение и спасение; она видела в ней единственную отраду, скрашивавшую ее уединенную жизнь; она видела в ней надежду на другую жизнь и не помышляла о вечных муках, грозящих нечестивцам. Эта невинная душа не могла даже мимоходом бросить взгляд в преисподнюю. Она слишком сильно любила Бога, чтобы считать его беспощадным.

Другие сестры пугали меня дьяволом, его рогами и вилами; они крестились дрожащей рукой, предрекая мне невыносимые страдания.

Мари Дезанж говорила кротким голосом:

— Только представьте себе, милая крошка, Господь Бог от вас отвернется, вы с ним никогда не встретитесь, и вам будет запрещено его любить!

Для нее это была сущая пытка.

Тем не менее я не сдавалась и сидела взаперти целую неделю на хлебе и воде, набираясь опыта и воодушевляя себя собственной стойкостью. Наш духовник, довольно ограниченный человек, вздумал писать мне письма, чтобы переубедить меня; он израсходовал на это много бумаги и много бесполезных и глупых рассуждений: все это было далеко от истинного благочестия. Я же продолжала стоять на своем, и это меня радовало. Бомон оказалась слабее духом и поддалась на уговоры. Она была лакомкой, и черствый хлеб заставил ее сменить убеждения.

У меня до сих пор сохранились письма отца Маре, но я их здесь не привожу — они кажутся мне слишком бессодержательными и нелепыми. Те, что писала мне тетушка, производили на меня иное впечатление. Они взывали к моему сердцу, подобно сестре Мари Дезанж, и мое сердце было готово к ним прислушаться. Оно изо всех сил боролось с разумом, но мой разум был таким упрямым и тщеславным, что считал себя обязанным не сдаваться.

Я была этаким недоделанным философом; можно было подумать, что я предвосхитила героев той поры и стремилась превзойти их глупостью.

Тетушка серьезно отнеслась к случившемуся и срочно отправилась в Париж, чтобы попытаться искоренить во мне порочные убеждения и склонности. Я почтительно и любезно ее выслушала, но очень твердо заявила в ответ:

— Я ничего не могу с этим поделать: я не вольна верить или не верить; простите, дорогая тетушка; любите меня несмотря ни на что, ведь я не властна над собой.

Милое создание горько плакало, осеняло себя крестом и твердило, что для меня все кончено и что моя душа сама обрекла себя на ад.

— Увы! — прибавила она. — Я скоро умру, и мне придется навеки с вами расстаться. Мы уже никогда не встретимся в райских кущах, где душам так хорошо и отрадно вместе, где они видят Бога и любят его невыразимой любовью. Ах, дитя мое, какой удар для меня на пороге смерти!

Мадемуазель де Шамрон ошибалась во мне, рассчитывая на мое малодушие. Она полагала, что я скорее поддамся доводам рассудка, нежели любви, а это было совсем не так. Мой разум принял решение не уступать; куда легче было обольстить мое сердце, но, коль скоро оно сопротивлялось, победить его было невозможно.

Тетушка это не поняла и принялась искать помощника, способного, по ее мнению, превозмочь все.

Как-то раз она явилась в приемную с очень любезным, очень хитрым и вкрадчивым аббатом, который обладал большими достоинствами и несомненной ученостью и ораторский дар которого бесподобным образом проявился после совсем недавней кончины нашего короля, — словом, его звали Массийон!

Моя семья давно знала этого человека, и благочестивая тетушка так рьяно взялась за дело, что вовлекла священника в дело обращения грешницы; она привела Массийона в монастырь Магдалины, чтобы вызволить мою душу, как говорила Бомон, ставшая лицемеркой, вместо того чтобы поверить в Бога.

Я пришла в восторг от этого посетителя.

Массийон был тогда героем веры. Во всех монастырях и домах святош говорили лишь о нем. Молва только и делала, что твердила о его великолепной надгробной речи Людовику XIV; кроме того, повсюду передавали об одном случае: хотя он и далек от правды, я расскажу о нем, так как это одна из самых прекрасных и поразительных сцен, 0 которых я слышала, а также превосходный повод поразмышлять для философов-христиан и неверующих.

Итак, уверяли, что Массийона позвали к смертному одру Людовика XIV после того, как г-жа де Ментенон уже покинула умирающего и штатные духовники короля соборовали его в соответствии со своими обязанностями и установленными правилами. Между прочим, высшим духовным лицом при особе французского короля был тогда красавец-кардинал де Роган, епископ Страсбургский, всем известный, хотя и непризнанный сын его величества Людовика Четырнадцатого и г-жи де Субиз, постоянной любовницы государя.

Итак, кардинал находился при умирающем отце и думал об этом намного меньше, нежели об утрате своего покровителя и о раздорах с архиепископом Парижским, которого следовало держать на расстоянии; умирающий был прихожанином архиепископа, и тот был вправе находиться при нем до самого конца, что совершенно не устраивало клику святош.

Словом, Массийона якобы позвал сам король. Священник дал ему последние напутствия, ободряя его своим властным голосом перед этим последним и страшным путем. В тот миг, когда главный врач, пощупав пульс своего пациента, произнес скорбные слова: «Король умер!», все присутствующие, повинуясь невольному порыву, преклонили колено.

Только Массийон продолжал стоять на возвышении; он возложил руку на эту сиятельную голову, на эту голову, столько лет правившую миром и заставлявшую всех покоряться ее прихотям, и, обратив взор к Небу, изрек:

— Один лишь Бог велик, господа!

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь произносил в подобных обстоятельствах нечто более прекрасное и возвышенное.

Se non е vero, е ben trovato[2], как говорят итальянцы.

Массийон начал свою знаменитую надгробную речь такими же словами, но, хотя они были весьма примечательными, их нельзя сравнить с тем, что вы сейчас прочли.

Все зависит от случая.

VI

Массийон слушал мои рассуждения, не перебивая, с благодушием уверенного в себе человека. Он задал мне несколько вопросов, на которые я ответила со знанием дела, едва ли не стремясь — да простит меня Бог! — поучать епископа и обольщаясь надеждой, что мне это удается: такой я была тогда дурочкой.

Аббат спокойно улыбнулся и с жестом, призывавшим меня к молчанию, произнес:

— Довольно, мадемуазель, довольно на сегодня. Я понимаю, на что вы рассчитываете, и во время нашей первой беседы постараюсь вас убедить — это мое заветное желание. Мадемуазель де Шамрон — одна из моих добрых подруг, и ради нее мне хотелось бы, чтобы вы меня выслушали. Что касается того, чтобы заставить меня отречься от моих взглядов и веры, позвольте мне остаться при своем мнении. Я верю, потому что люблю, и это наилучшее из всех верований, самое надежное. Бог — владыка моего сердца и разума; если я сумею привести вас к той же цели, то вы будете благодарить меня и на этом свете, и на том.

Славный епископ был прав, но я так и не решилась за ним последовать и до сих пор не решаюсь, несмотря на свой преклонный возраст, разум и волю, даже вопреки собственному сердцу; этот мятежный дух, взращенный в школе скептиков нашего века, не желает покоряться. Как я ни стараюсь, ничто не может его укротить. У Массийона, как и у меня, ничего не вышло. Между тем аббат навещал меня больше десяти лет; в конце концов он с сожалением отказался от этой задачи; без всякой досады, но отступился.

— Мадемуазель, — сказал он мне, — Бог сотворил вас, чтобы вы стали ангелом, и я не знаю, что за злой дух превратил вас в демона.

То были суровые слова; они сопровождались такой милой, такой снисходительной улыбкой, что на моего собеседника нельзя было таить зла.

— Бог так велик, — прибавил он, — он может все! Я буду за вас молиться; возможно, мои ничтожные мольбы не будут услышаны, однако доброта Создателя еще более безмерна, чем мое ничтожество; будем надеяться на лучшее.

И Массийон ушел. Бедной тетушке пришлось отказаться от своих грез, а моим родителям — от намерений относительно моего будущего; мыслимо ли было постричь в монахини девочку, отвергавшую монастырские обычаи и верования? Моим близким оставалось только подыскать мне мужа либо вернуть меня домой, чтобы я стала тетушкой на английский лад, то есть воспитательницей детей своего брата. Это отнюдь меня не прельщало. Я во всеуслышание заявляла, что готова согласиться на любую подходящую партию и даже способствовать браку, поскольку у меня нет намерения состариться в девицах. Матушка и отец отвечали, что коль скоро мне нужен муж, я должна найти себе приданое. Я возражала, что такая девица, как я, не нуждается в деньгах.

— Поступайте как знаете, мадемуазель де Шамрон! — сказал отец. — Обходитесь без денег, если сможете; я же не знаю такого мужа, который бы их не требовал.

В ту пору моя тетушка герцогиня де Люин довольно часто приглашала меня к себе; по ее словам, она собиралась выдать меня замуж, и я ей в этом не препятствовала. В ее салоне я слыла красавицей и меня там превозносили; за мной увивались несколько кавалеров; ни один из них не был достаточно богат, чтобы пренебречь моим безденежьем, или достаточно способен к тому, чтобы восполнить его. Это меня огорчало, но я отнюдь не отчаивалась.

Как-то раз тетушка попросила меня поехать с ней в Дампьер и провести там несколько недель. Я уже закончила учение; мне было семнадцать лет, и я получила разрешение принять приглашение, тем более что матушка очень обрадовалась и всячески поощряла меня к этой поездке. Мы с герцогиней отправились в путь вдвоем, будучи в восторге друг от друга; она сказала, что нам следует побыть в семейном кругу и отдохнуть от светского общества:

— С нами будет лишь секретарь господина де Люина, от которого мы без ума: он очень умен и сделает карьеру.

— Как вы о нем говорите, сударыня! Не прочите ли вы его мне в мужья? — спросила я со смехом.

— Полноте! — отвечала тетушка, пренебрежительно пожимая плечами. — Вам повсюду мерещатся мужья. Это ничтожный человек, неизвестно чей внебрачный сын; разве он посмел бы даже помышлять об этом?

Мы больше не говорили на эту тему. Я и думать забыла о секретаре и в первый день после приезда в Дампьер с ним не встречалась; лишь вечером, за ужином, когда г-н де Люин вошел в столовую, я увидела за его спиной изумительно красивого молодого человека; он так держался, у него была такая внешность, в нем чувствовалась такая изысканность, что равных ему можно было найти лишь при дворе или среди вельмож. Я решила, что это по меньшей мере герцог или пэр.

— Мадемуазель де Шамрон, — сказала герцогиня, — я сдержала свое слово; мы совсем одни: господин де Люин, вы и господин Ларнаж, секретарь, о котором я вам говорила.

Я не смогла сдержать изумление и приветствовала секретаря более глубоким реверансом, чем подобало. В ответ г-н Ларнаж поклонился мне как племяннице г-жи де Люин, то есть очень почтительно; но мне показалось, что он смотрит на меня без особого почтения. Девушки превосходно чувствуют подобные тонкости. Секретарь держался очень непринужденно; герцог и герцогиня ему это позволяли. Он говорил обо всем с очаровательным остроумием и безупречным тактом; его речь была подлинным фейерверком: г-н Ларнаж все знал, все видел, обо всем читал, и, несмотря на то что он был еще очень молод, его познания были столь же обширны, как у какого-нибудь ученого. Я слушала г-на Ларнажа с наслаждением, время от времени позволяя себе робко вставить какое-нибудь замечание, ни одно из которых он не оставлял без внимания. Я чистосердечно заявляла о своем невежестве и признавалась, что меня ничему не научили, но я испытываю огромную тягу к знаниям.

— Нет ничего проще, мадемуазель; я уверен: вам стоит только захотеть; с вашим умом можно очень быстро все понять и усвоить.

— Послушайте, — заметил мой дядя, — раз уж вы все знаете, господин Ларнаж, почему бы вам не преподать ей хотя бы самое необходимое? Вам предстоит провести здесь вместе некоторое время: употребите его с пользой, потрудитесь. Вы согласны?

— Я к услугам мадемуазель де Шамрон, и она оказала бы мне большую честь, если бы позволила давать ей уроки. Какую ученицу я бы приобрел!

— Ах! У меня вовсе нет возражений, — легкомысленно ответила я.

Госпожа де Люин ничего не говорила; она даже перевела разговор на другую тему. Я подумала, что тетушка опасается моего сближения с этим молодым человеком; каково же было мое удивление, когда, выходя из-за стола, она сказала:

— Не забивайте себе всем этим голову, милочка, не то вы станете несносной; я знавала немало образованных женщин, с которыми невозможно было ладить; поверьте, вы уже знаете достаточно; излишняя ученость отпугивает мужей.

Я придерживалась противоположного мнения и сказала об этом герцогине; к счастью, г-н де Люин меня поддержал. Мы долго спорили и в конце концов договорились, что со следующего дня г-н Ларнаж начнет преподавать мне начала разных наук и мы будем часто заниматься во время моего пребывания в Дампьере, не говоря уж о Париже, где наши уроки должны продолжаться.

Я привожу здесь эти подробности по причине, о которой вы и не подозреваете. Этот мой юношеский роман дал толчок к созданию «Новой Элоизы». Как-то раз я рассказала эту свою историю в присутствии Руссо; она возбудила всеобщее любопытство, и лишь он один ничего мне не сказал. На следующий день Руссо явился в мой дом и стал меня благодарить.

— Вы подали мне мысль, которую я давно уже искал, — прибавил он. — Скоро вы все поймете.

Когда книга была издана, автор принес ее мне и осведомился, рада ли я тому, что послужила прототипом Юлии.

Я обещала ему ответить после чтения книги. Увы! Эта Юлия показалась мне такой скучной, и я надеялась, что мы нисколько не похожи! А Сен-Прё! Мой Ларнаж был совсем другим. Что касается г-на дю Деффана, у него не было ничего общего с вымышленным мужем, таким добрым и рассудительным человеком. Правда, Руссо не был знаком с моим супругом.

Вернемся, однако, к истории подлинной Юлии, истории, которая, по крайней мере, не столь печальна, как история Элоизы. Не судите ее так строго, как я.

У Ларнажа была совершенно удивительная манера обучать, при том что он держался очень почтительно. Я настолько пристрастилась к занятиям, что писала и читала все дни напролет, вместе с учителем или без него; по утрам я просыпалась с радостью в предвкушении новых уроков. Они были для меня истинным наслаждением. Я не вникала в суть, а скакала по верхам. Наконец-то я научилась правописанию, которое едва было преподано мне монахинями; это был первый успех. Госпожа де Люин изменила свое мнение об этих занятиях и стала интересоваться моими достижениями. Господин де Люин посмеивался, а Ларнаж воспринимал положение всерьез. Я уже не помню, как я к этому относилась.

Однажды вечером мы беседовали об астрономии; молодой наставник учил нас разбираться в звездах; все мы прогуливались по парку. Герцогиня стала жаловаться на холод, герцог ушел играть в ломбер с капелланом и одним из окрестных дворян; мы с Ларнажем остались одни дожидаться восхода какой-то планеты. Стояла дивная ночь, повсюду благоухали розовые кусты; то была восхитительная пора, одна из тех, когда человек испытывает желание жить, потребность любить и неудержимое стремление говорить об этом.

Наше уединение становилось опасным. Госпожа де Люин была слишком набожной и благородной дамой, чтобы что-нибудь заподозрить; другим не было до этого дела.

Мы ходили, смотрели на небо, и мало-помалу у нас зашел разговор о чувствах и мечтах. Я задыхалась — иными словами мое сердце и мои семнадцать лет распирали мне грудь, а Ларнаж был немногим спокойнее меня; мы замолчали и не прислушивались ни к чему, кроме своих ощущений.

— Мадемуазель, — неожиданно произнес молодой человек (у него был такой взволнованный голос, что я вздрогнула), — мадемуазель…

— Что сударь?.. — откликнулась я, словно внезапно очнувшийся от сна человек.

— Вы добры, очень умны, молоды, вы меня выслушаете… и не будете надо мной смеяться.

— Я не насмешница, уверяю вас, сударь, — был мой ответ.

— О! Я хорошо вас знаю, поэтому буду говорить. Как бы вы отнеслись к безродному, бедному юноше, посмевшему полюбить знатную девицу, желающему ей понравиться и питающему надежду впоследствии сделать ей предложение, когда он ее заслужит, если только кто-нибудь может ее заслужить. Как бы вы к этому отнеслись?

— Если это достойный человек, — ответила я, — я бы подумала, что это благородное и похвальное стремление; если же у него нет никаких достоинств, я бы решила, что это дерзость.

— А вы могли бы полюбить подобного человека, мадемуазель? Могли бы вы содействовать тому, что вы называете благородным стремлением? Ответьте.

Я все поняла; мое сердце билось учащенно, но, испытывая одновременно стыд и радость от первого полученного мной признания, я не желала дать себе отчет ни в том, ни в другом; я совершенно не любила Ларнажа, но была растрогана и кокетничала; вдобавок мне было просто любопытно. Узнав, что меня любят, я возвысилась в собственных глазах и почувствовала себя более взрослой. Я прощалась с детством: это было гораздо важнее, чем вырваться на свободу!

Однако в тот день мое сердце еще молчало.

— Мадемуазель, — нетерпеливо и возбужденно продолжал Ларнаж, — вы не отвечаете. Вы меня понимаете?

— Я вам ответила, сударь.

— Да, относительно кого-то другого, а теперь скажите мне! Разве вы не видите, что я страдаю?

— Сударь, я не хочу, чтобы вы страдали.

— Ах, мадемуазель, если бы вы только знали, как я вас люблю.

В порыве невинного простодушия мне захотелось свести Ларнажа с ума — поистине, я была тогда очень наивной и чистосердечной.

Я сказала, глядя на юношу:

— Боже мой, сударь! Вы вольны рассказать мне об этом.

VII

Ларнаж обернулся как человек, не верящий своим ушам; он не смел представить себе чувство, способное настолько превзойти его ожидания, если не притязания; юноша что-то пробормотал, надеясь, что я повторю свои слова и, возможно, на этом не остановлюсь, но я ничего не говорила и лишь вопросительно на него смотрела.

— Итак, мадемуазель? — спросил секретарь, понимая, что мы можем хранить молчание до Страшного суда.

— Итак, сударь, я жду.

— Вы ждете, мадемуазель, чего же?

— Когда вы мне скажете… чтобы я узнала…

— Ах, мадемуазель, вы меня не любите!

— Это вовсе не то, что мне надобно узнать, сударь; речь идет о вас.

— Вы приводите меня в отчаяние, мадемуазель! Я не знаю, что думать; мои мысли путаются; надежда — это нестерпимая дерзость, а робость… это смерть.

Я была молода, наивна и невинна, но, уверяю вас, обладала неукротимым любопытством и обостренным чутьем. Я пыталась понять его и желала знать, что он скажет. Восклицания и стенания Ларнажа совершенно меня не устраивали — я с нетерпением ждала продолжения. Не догадываясь о девичьих чувствах, мой кавалер просчитался.

— Ради Бога, вы позволите мне сказать? — вскричал он в исступлении, которое казалось мне необъяснимым.

— Я уже целый час прошу вас об этом, сударь.

— Мадемуазель… я вас люблю!.. — повторил необычайно взволнованный Ларнаж.

— Вы уже это говорили; что же дальше?

— Я хотел бы добиться вашей руки; я хотел бы стать влиятельным и богатым, чтобы быть достойным вас, но если вы меня не поддержите, как я смогу это сделать?

Я почувствовала себя смущенной и промолчала.

— Я кажусь вам очень нескромным, очень дерзким?.. Мадемуазель, любовь творит чудеса; к тому же я не настолько лишен средств и поддержки, как вы думаете; чтобы вы в этом убедились, я доверю вам под честное слово тайну моего рождения; смею надеяться, вы ее не выдадите.

— Я, сударь? О! Вы можете на меня положиться.

— Вероятно, мое происхождение вам известно; господин герцог и госпожа герцогиня были оповещены о нем моими покровителями; одна из подруг матери вверила меня их милости, но они не подозревают, кто мои родители, а вы сейчас узнаете их имя, мадемуазель; в нем — все мое будущее, и я передаю его в ваши руки.

— Будьте уверены, сударь, я прекрасно умею хранить тайны.

Меня разбирало любопытство, и я боялась, как бы нас не прервали; к счастью, мои дядя и тетушка были поглощены игрой и полагали, что мы по-прежнему смотрим на звезды.

— Я сын благородной девицы, воспитанной в Сен-Сире, бедной, красивой, доброй, восхитительной особы. Ах! Когда бы вы знали мою матушку!..

— Она еще жива?

— Она жива и почти так же молода, как я; уверяю вас, когда мы появляемся вместе, ее принимают за мою сестру; она имеет честь состоять в близком родстве с господином графом де Ферриолем, послом его величества в Константинополе.

— А господин… ваш отец?

— Ах! Мой отец? — Ларнаж нахмурился, опустил глаза и некоторое время пребывал в нерешительности. — Отец! Я не хочу его винить, но он жестоко обманул мою бедную матушку, он надругался над ее молодостью и доверием, а затем бросил ее и меня; это ужасно, мадемуазель, мне следовало бы его проклинать, а я не могу; природа дает о себе знать, мое сердце разрывается. Я все еще надеюсь, что отец когда-нибудь…

— … вернется к вашей досточтимой матушке, не так ли?

— Да, вернется, признает свою вину и протянет нам руку; на него-то я и рассчитываю, намереваясь добиться успеха.

— Стало быть, он влиятельный человек?

— Он был таким и всегда будет. Его происхождение, сила его духа… короче говоря, словом, это господин герцог Менский.

— Герцог Менский! — с изумлением повторила я.

— Герцог Менский собственной персоной; теперь вы понимаете мои упования и, возможно, простите меня за дерзость…

— Но стало быть, сударь, — живо воскликнула я, — вы внук Людовика Четырнадцатого!

— Да, мадемуазель, — отвечал Ларнаж, гордо поднимая голову, — и я желаю оказаться достойным такой чести.

Я была ошеломлена этим признанием. Ларнаж показался мне сыном Юпитера, ведь я была вскормлена моими родными и воспитана монахинями в духе непомерного почитания покойного короля, которое граничило с преклонением; это напоминало сон, одну из величественных оперных сцен, когда с неба спускаются полубоги, окутанные туманом. Я решила, что Ларнаж совсем не такой человек, как я, Мари де Шамрон; я полагала, что он оказал мне большую честь и готова была склониться перед ним в поклоне; бедный бастард, привыкший к подчиненному положению и постоянным унижениям, не догадывался, какое впечатление он на меня произвел. Истолковав мое молчание не в свою пользу, он резко повернулся ко мне:

— Ах, мадемуазель, я прекрасно понимаю, что для меня все кончено и вы не удостоите меня больше ни вниманием, ни взглядом.

Я уже зашла довольно далеко в направлении, которое мой кавалер не мог предвидеть. Положение внучатой невестки Людовика XIV казалось мне довольно завидным для бесприданницы, тем более что будущий муж был так хорош собой. Я открыла рот, чтобы его обнадежить, но тут нас позвала мадемуазель де Люин. Мне пришлось ограничиться взглядом; Ларнаж лишь прошептал мне на ухо:

— Мадемуазель, позвольте встретиться с вами завтра.

Славный юноша не знал, что говорил! Разве мы не виделись с ним каждый день, неизменно с глазу на глаз? Влюбленные всегда заговаривались, и, по-моему, в этот рассудочный век они несут еще больший вздор; они постоянно умничают и потому становятся невыносимо скучными; нынешние молодые женщины достойны всяческого уважения за то, что их выслушивают. Я не хотела бы быть на их месте.

Как бы то ни было, возвращаясь к моей первой любви, той любви, которую невозможно забыть, даже если мы перестаем о ней сожалеть, я была как в дурмане: ничего не говорила и не слышала, а только размышляла. Госпожа де Люин то и дело над этим подшучивала, как и герцог. Меня спрашивали, не витаю ли я в облаках. Я отвечала как дурочка, что сама не знаю, что со мной. Ночью я не сомкнула глаз, а на рассвете встала, чтобы прогуляться по парку. Два демона трубили мне в уши: честолюбие и любовь. Я прислушивалась к одному и к другому и уже готова была им поверить, но тут моя счастливая или несчастная звезда послала мне г-на де Люина; он решил поговорить со мной, с удивлением видя, что я так рано вышла из дома; я горела желанием многое узнать и, будучи хитрее дяди, принялась его расспрашивать, надеясь незаметно выпытать все, что меня интересовало.

Я приступила к делу, воспользовавшись очень простым способом. Мои родные чрезвычайно заботились о детях сестры г-на де Люина, графини де Веррю, которых она родила от герцога Савойского и положение которых оспаривалось. Мой дядя, весьма щепетильный в вопросах чести, долго сердился на графиню, но, простив ее, стремился исполнить по отношению к ней свой братский долг и выяснить, какое положение устроило бы ее, а также его племянников.

Я завела разговор на эту наболевшую для дяди тему, и он угодил в мою западню; закусив удила, я принялась разглагольствовать об участи внебрачных детей. Дядя высказал такое мнение:

— Покойный король относился к своим внебрачным детям так, как к бастардам никогда не относились. Господин Савойский в лучшем случае заявляет о своем намерении следовать его примеру, но такого нигде нет. В Англии, Германии, Испании — словом, везде побочные дети королей и принцев — ничтожные люди и добиваются немногого.

— Однако, сударь, — перебила я, ибо все, что он сказал, не удовлетворило моего любопытства, — а как обстоит дело с внебрачными детьми бастардов?

— О! Честное слово, — ответил озадаченный дядя, — разве кто-нибудь когда-либо об этом думал? Бастарды бастардов ничего не значат.

— Как, сударь, если бы у господина герцога Менского и господина графа Тулузского были внебрачные дети, они были бы никем?

— Во-первых, герцог Менский и граф Тулузский на это совершенно неспособны, и никто до сих пор не уличал в этом таких безупречных дворян, но, даже если бы у каждого из них было столько же побочных детей, как у покойного короля, это ничего бы не изменило. Бастарды бастардов! Нет уж, увольте! Довольно их отцов, причиняющих нам столько хлопот и вызывающих между нами вечные раздоры. Покойный король крайне несправедливо переложил на нас эту обузу. Господин регент еще не вполне кассировал его завещание; оставшиеся у нас обрывки — сущее бедствие для монархии.

— Однако, сударь, дети герцога Менского являются внуками Людовика Четырнадцатого.

— Разумеется, если они рождены в законном браке; в противном случае они ничего не значат и никогда не будут значить.

Это заверение уже погубило мое честолюбие; оставалась только любовь. Она еще не родилась, и смерть ее спутника, в любом случае, грозила задержать ее рост. Я ушла от г-на де Люина в еще большей задумчивости, и сомнения терзали меня сильнее, чем прежде; я лишилась одной из своих иллюзий: призрак великого короля развеялся от слов моего дяди.

Бледный трепещущий Ларнаж явился на свой урок. Вначале мой учитель был очень смущен, а затем оживился и даже стал красноречивым. Заставляя меня зубрить один из фрагментов истории, он блестяще рассказывал о жизни Юлия Цезаря, его успехах и победах; было ясно, что, подобно этому герою, Ларнаж жаждет завоевать мир и собирается мне его подарить, бросить к моим ногам; мое юное тщеславие было весьма польщено этим.

Таким образом мы провели в Дампьере месяц, месяц, в течение которого я прошла через все стадии невинной любви и выслушала больше искренних признаний, чем за всю свою жизнь. Ларнаж обезумел и опьянел от своей страсти; он писал мне более пылкие и откровенные письма, чем Сен-Прё. Я отвечала не как Юлия, но все же отвечала. То были записки девочки: возлюбленный был для меня куклой, и я писала ему со всей бесхитростностью. Много лет спустя я прочла свои письма и вдоволь посмеялась над собой: эта прекрасная любовь в тот раз продолжалась очень недолго. Затем мы распрощались с Дампьером; Ларнаж был в отчаянии и не мог утешиться, а наша переписка продолжалась при помощи моей горничной; он даже приходил в приемную монастыря, и мы беседовали там через решетку, делая вид, что говорим о науке и литературе.

Эти таинственные свидания волновали меня сильнее, чем в Дампьере; я даже не знаю, к чему бы это привело, тем более что молодой человек призвал на помощь свою мать, и эта прелестная женщина очаровала меня больше, чем он. Как уже говорилось, она была близкая родственница Ферриолей, и ее звали г-жа де Креанси. Благодаря ей я познакомилась с Пон-де-Велем и его семьей. Как же все взаимосвязано в этом мире!

Между тем умерла моя матушка. Я уехала в Бургундию, так и не увидевшись больше с Ларнажем. Однако наша история на этом не кончается, мы часто будем к ней возвращаться, причем при странных обстоятельствах. Влюбленный продолжал мне писать до самой своей смерти. Бедный Ларнаж! Он был добрым и благородным юношей. Я снова принялась его оплакивать, со вчерашнего дня, когда начала о нем рассказывать. Позже вы все узнаете…

…Госпожа перестала диктовать, и я не сожалею об этом, ибо сейчас шесть часов утра, но, поскольку она ничего не видит, для нее нет ни дня, ни ночи. Вот так первая любовь! Я очень рада, что могу сопоставить то, о чем вы прочли, со сценкой, разыгравшейся сегодня утром на моих глазах — это очень забавное сравнение.

Госпожа упоминает о г-не Пон-де-Веле, а всем известно, что он, наряду с председателем Эно и г-ном де Формоном, был самым верным из ее любовников. Она этого не скрывает, да от меня вообще ничего не утаивают. Под предлогом того, что я бесприданница и, возможно, никогда не выйду замуж, мне рассказывают такое, о чем я могла бы узнать лишь от мужа, и даже то, что муж не стал бы мне говорить. Я также передаю это без всяких колебаний; не следует роптать на свое положение. Господин де Пон-де-Вель — брат г-на д’Аржанталя, и оба они — племянники посла, графа де Ферриоля; это дети его брата, и они были самыми постоянными посетителями салона г-жи дю Деффан. Господин де Пон-де-Вель все еще приходит сюда каждый день, за исключением тех дней, когда он занят тем, что умирает, и эти визиты несомненно скоро доконают старика, ибо его силы уже на исходе.

Он был здесь вчера и расположился у камина; госпожа маркиза сидела в своем кресле, постукивая тростью, а я смотрела на нее и ее гостя; госпожа заговорила:

— Пон-де-Вель, с тех пор как мы стали друзьями, в наших отношениях никогда не было ни единого облачка, не так ли?

— Да, сударыня.

— Не оттого ли, что мы больше друг друга не любим?

— Возможно, сударыня.

Они говорили об этом столь же безразлично, как если бы беседовали о китайском императоре, а мое сердце содрогалось от ужаса; вот что осталось в двух этих сердцах от привязанности, продолжавшейся шестьдесят лет!

Правда, двум этим сердцам почти сто шестьдесят лет на двоих…

VIII

Я покинула Париж, Ларнажа, г-жу де Люин, г-жу де Креанси и в глубоком трауре пребывала в родительском поместье, оплакивая матушку; я не столько скорбела сама, сколько подражала тем, кто ее оплакивал, ведь я едва ее помнила — мы столько лет не виделись, будучи в разлуке! Я знала, что матушка была доброй, что она меня любила и даже баловала, в то время как другие меня не баловали; но для меня всегда важнее всего был разум: матушка не влияла на мой разум так, как тетушка, и потому я отдавала предпочтение тетушке. Я жила в Шамроне в уединении и изрядно грустила, часто думая о Ларнаже, писавшем мне целые тома, сожалея о Париже, желая вступить в брак, чтобы выйти из этого физического и морального оцепенения, и не видя ни одного жениха, который готов был бы на мне жениться или за которого я бы хотела выйти замуж. Глупо ставить счастье в зависимость от поведения другого человека, однако такова участь женщин. Обреченные на постоянную зависимость, они поневоле мирятся с навязанной им долей и терпят ее последствия, а если несчастные не выдерживают тяжести этих последствий, их же во всем и винят. Так уж устроен этот справедливый мир, и никакая философия не сделает его лучше; я слишком натерпелась от такого порядка вещей, чтобы с ним согласиться.

Эта жизнь в деревне, дававшая столь мало пищи моему уму, тяготила меня все больше и больше. Я вышла бы замуж даже за черта, коль скоро он предстал бы в облике дворянина и обеспечил бы мне сносное существование. Увы! Ко мне являлись лишь черти без гроша за душой, а нищета всегда меня пугала. Я также не забывала о Ларнаже, полагая, что когда-нибудь его признают если и не законным, то фактическим внуком государя, ибо, по моим расчетам, господин герцог Менский непременно должен был одержать верх над герцогом Орлеанским и заменить его на посту регента. Влюбленный писал мне каждую неделю о своих надеждах и строил роскошные воздушные замки, сутью которых была я. Любовь Ларнажа ко мне была столь пламенной, что я распалялась от ее жара, и порой мне тоже казалось, что я его люблю. В такие минуты я исступленно грезила под сенью раскидистых деревьев парка и видела своего героя в ореоле славы. Я обожествляла его, подобно всем несчастным семнадцатилетним дурочкам, прежде чем узнать на собственном опыте, что у нас нет другого Бога, кроме того, что на Небесах, а все остальные — самозванцы.

Так проходили недели, потом месяцы, а потом и годы; я начала приходить в уныние, считая, что ожидание затянулось, и двадцать раз в день вглядывалась в зеркало, чтобы убедиться, что еще не состарилась и по-прежнему хороша собой. Я все время читала и очень часто ходила на исповедь, и не потому, увы, что была благочестива, а чтобы рассказать духовнику о своих воображаемых грехах, будучи не в состоянии поведать ему о других, как мне этого ни хотелось. Словом, я использовала любые средства для борьбы со скукой, но скука была непобедимой; даже тетушка оказалась бессильной, и ее любовь разбивалась об этот камень преткновения.

Она отвезла меня к г-ну де Тулонжону, где собралось много знати и где мы должны были провести месяц. Мадемуазель де Шамрон надеялась меня развлечь, изменить образ моих мыслей и, возможно, отыскать мне на этих празднествах мужа, которого до сих пор не могли найти. Я поехала туда неохотно; если бы не тетушка, я бы не соблаговолила подумать о своих нарядах, правда весьма скромных, и отправилась в путь в утреннем капоре, с пустым сундуком. К счастью, добрая фея обо всем позаботилась; из Дижона были выписаны для меня два туалета, утренний и бальный, и вместе с платьями матушки, которые тетушка заново отделала, они составили вполне приличный гардероб. Я на такое и не рассчитывала.

В первый день я ничего не разглядела в толпе почти незнакомых мне людей, никого не выделила и лишь внимала привычным комплиментам, раздававшимся вокруг меня, не придавая им значения. В числе гостей находился аббат де Сент-Круа, римский прелат, камерарий папы, умный, необычайно ловкий и любезный человек. Он жил в Италии и лишь на несколько месяцев приехал в Бургундию, где у него были родственники. Мы случайно оказались рядом; священник вступил со мной в беседу и попытался вызвать меня на разговор. Я сочла, что прелат достоин меня выслушать, и почти незаметно для себя поведала ему о своих мечтах, лишь потому, что он побуждал меня к откровенности. Поощряемая вопросами, я очень далеко зашла в своих признаниях: рассказала о Ларнаже — мне больше не о чем было рассказывать; рассказала о наших надеждах и мнимых страстных чувствах; аббат рассмеялся мне в лицо, пристально на меня посмотрел и, немного помолчав, сказал:

— Я хочу выдать вас замуж!

Кровь бросилась мне в лицо; это случилось на двенадцатый день нашего знакомства, после непрерывного общения с утра до вечера; живи мы даже десять лет в одном городе, мы бы так не сблизились. Это вполне понятно.

Тем не менее стоило ему сказать: «Я хочу выдать вас замуж!» — и я стала пунцовой.

— Вы хотите выдать меня замуж, вы, господин аббат?

— Да, мадемуазель, и если вы благоразумны, то согласитесь взять в мужья того, кого я для вас изберу. Скоро вам исполнится двадцать один год; это прекрасный возраст, но затем начинается крутой спуск с горы; пора остановиться, вы согласны?

— Сударь, возможно, я была с вами слишком откровенной.

— Какая глупость! Неужели вы принимаете меня за придворного священника? Выслушайте мое предложение. Как бы вы отнеслись к дворянину из очень старинного рода, чьи предки фигурируют в бургундских летописях еще со времен правивших здесь герцогов, командиру драгунского полка и маркизу, который делает мне честь, величая меня своим кузеном?

— Последний довод лучше всех остальных. Вы перечислили достоинства жениха; теперь перейдем к недостаткам.

— Вероятно, кузен их не лишен, у кого же их нет, но у него мало изъянов. В довершение всего мой подопечный должен стать главным наместником Орлеане — эта должность передается в его семье по наследству с тысяча шестьсот шестьдесят шестого года.

— Ах, сударь, вы меня ужасно пугаете! Очевидно, предлагаемый вами жених — какой-нибудь урод, и вы не спешите в этом признаться.

— Я вынужден согласиться, что он нс красавец, но у него…

— … у него благородный и достойный вид. Полноте, эти отговорки мне известны.

— Кузен отнюдь не притязает на то, чтобы когда-нибудь занять место во Французской академии.

— Я тоже, уверяю вас.

— Говорят, что он докучлив.

— О! Это уже серьезнее.

— Что у него слабый характер, и им легко управлять.

— Тем хуже! Что бы мы с ним ни делали, о нас все равно будут сплетничать.

— Если не давать людям пищи для разговоров, они берут ее сами; лучше уж с этим спокойно смириться.

— У вас на все готов ответ; но возьмете ли вы на себя вину за мое несчастье, если я предъявлю вам счет?

— Вы не будете несчастны.

— Почему же?

— Вы для этого слишком умны — с таким умом, как ваш, люди берут от жизни только хорошее, оставляя все остальное глупцам.

— А они и не думают к этому прикасаться, сударь. Не клевещите на глупцов: что касается счастья, они понимают в этом больше, чем кто бы то ни было.

— Вы желаете стать моей родственницей?

— Разве это зависит от меня?

— Безусловно. Ваши близкие не будут возражать; ваш досточтимый отец, как говорят, очень сговорчивый человек, а ваши опекуны по материнской линии — кто они?

— Моя бабушка и мой дядя, господин Бутийе де Шавиньи, назначенный архиепископом Санса.

— Я поговорю с ними, но не стану от вас скрывать: вы беспокоите меня сильнее, чем они все вместе!

— В самом деле, меня труднее всего уговорить. Тем не менее я приму решение.

— Скоро?

— Прежде чем уеду из этого дома, обещаю вам, сударь.

— Это слишком долго. Я не могу дать вам больше трех дней; мне пора возвращаться в Рим, и я хочу покончить с этим до отъезда. Я выдам вас замуж.

— До этого пока не дошло!

— Еще дойдет!

— Могу ли я узнать имя того, кого вы избрали?

— Нет, не раньше, чем вы дадите ответ.

Пришлось с этим смириться; мы проговорили до конца вечера, но речи о моем замужестве больше не заходило. Тем не менее я об этом думала и поневоле хранила молчание: пустые слова, чуждые сердцу, не срывались с моего языка. Мой взгляд блуждал по комнате и случайно наткнулся на довольно темный угол, где беседовали трое неизвестных мне мужчин. Двое из них не произвели на меня впечатление; третий ничем не выделялся, однако он завладел моим вниманием. Незнакомец приехал только утром, и я еще не успела его заметить.

По-видимому, ему было лет тридцать шесть; то был человек обычного роста, с обычным лицом и обычными манерами; словом, он был настолько зауряден во всех отношениях, что это поразило меня как удар молнии.

«Вот мой будущий муж, — подумала я, охваченная необъяснимым предчувствием, — я уверена, что это он!»

Я указала на незнакомца аббату де Сент-Круа; моя проницательность его позабавила.

— Что ж, раз вы догадались, я не стану от вас скрывать: это, действительно, мой кузен. Что вы о нем думаете?

— Я ничего не думаю, сударь; мне было бы очень трудно составить о нем определенное мнение, и бьюсь об заклад, что он и других ставит в тупик.

— Это превосходное качество. Если вид человека ничего не обещает, мы ничего от него не ждем, и все, что нам дают, ценится больше, чем стоит.

— Как же зовут этого соискателя? Не вздумайте утаивать от меня его имя; если я захочу, то узнаю это через пять минут.

— Это маркиз дю Деффан.

Я запомнила это имя и перевела разговор на другую тему. Мы с аббатом расстались; я размышляла всю ночь, рассматривая предложение со всех сторон, и пыталась представить себе этого человека своим господином; он казался мне таким ничтожеством, негодным ни на что ни как мужчина, ни как супруг. Я сравнивала Ларнажа с этим неуклюжим призраком; Ларнаж был так красив, так мил, так пылок и, возможно, подавал большие надежды! Но в то же время он был непризнанным сыном принца и бессменным секретарем герцога де Люина, неспособным подыскать себе лучшую должность; разве мог неимущий Ларнаж, не рассчитывающий когда-либо разбогатеть, жениться на мадемуазель де Шамрон? Был ли он мне парой? Разумеется, нет. Между тем г-н дю Деффан обладал всеми необходимыми достоинствами — у него их было предостаточно.

Три дня прошли в раздумьях, но ничего определенного не было произнесено. Аббат два-три раза вовлекал г-на дю Деффана в нашу беседу. Я должна признать, отдавая маркизу должное, что он нам отнюдь не мешал и говорил мало. По крайней мере у меня появилась уверенность, что муж не будет надоедать мне разговорами — на этот счет можно было не волноваться.

Что вам еще сказать? Три дня прошли; мне надоело оставаться в девицах, мне надоело та к долго носить отцовскую фамилию, и скука, мой смертельный враг, уже начала меня одолевать; я решила, что виной всему — незамужнее положение, а с мужем мне не придется так скучать. В ту пору я совсем не знала жизни! Я дала согласие и позволила аббату де Сент-Круа представить мне г-на дю Деффана в качестве жениха. Я рассказала обо всем тетушке, она написала отцу и опекунам, и меньше чем за месяц все было готово, все было решено.

Тем, кто со мной знаком, известно, что я никогда не говорю о своем муже и никогда не могла терпеть каких-либо толков о нем; они не усмотрят ничего необычного в том, что я рассказываю без подробностей о своем браке. Некоторые поступки и мысли следует скрывать от всех глаз. Каковы бы ни были грехи мужа, зачем их изобличать? Каковы бы также ни были его заслуги, это никого не касается. По моему мнению, надо свято хранить семейные тайны; стоит ли удивляться, что в этих записках редко будет идти речь о г-не дю Деффане. Я заранее предупреждаю вас об этом, любезный читатель: мы будем уделять маркизу внимание лишь в случае крайней необходимости; к тому же он так быстро исчез из моей жизни, где и без того занимал мало места!

Я венчалась в Шамроне 2 августа 1718 года, в третий год Регентства, как раз вовремя, чтобы успеть насмотреться на тогдашний свет и вынести ему приговор. Было условлено, что мы сразу же отправимся в Париж, и этот замысел осуществился, как только брачные торжества закончились. Я уезжала из Бургундии с глубоким вздохом облегчения, и мне казалось, что отныне над моим счастливым жизненным путем всегда будет ясное небо. Однако это небо чересчур быстро затянулось облаками, а на этот счастливый путь я так и не успела вступить.

IX

Во время путешествия г-н дю Деффан решил изображать из себя влюбленного, и Бог знает, как он старался! Однажды вечером я была раздосадована его бесконечными неловкими ухаживаниями и довольно высокомерно спросила, как он расценивает свои вздохи и клятвы и для чего все это нам нужно.

— Это любовь, и она сделает нас счастливыми, если вам угодно.

— Ах! Это любовь! Я очень рада, что вы меня просветили, и теперь незачем советовать мне ее избегать. Отныне я слишком хорошо знаю это чувство, чтобы к нему возвращаться, сударь.

В глубине души я прекрасно понимала, что в любви Ларнажа не было ничего общего с тем, что я видела теперь, и влюбленный г-н дю Деффан не был ни на кого похож. В женском сердце всегда найдется укромный уголок, где мы прячем то, в чем не решаемся себе признаться, и философы никогда туда не заглядывали, хотя они постоянно этим кичатся. Чем они только ни кичатся!

Мы приехали в Париж; г-н дю Деффан остановился у одной из своих родственниц в ожидании того, когда наше положение станет определенным: мы еще не знали, где нам предстоит обосноваться. Я склонялась в пользу Парижа, но следовало выяснить, сможем ли мы жить там подобающим образом. Прежде всего мы навестили герцогиню де Люин, и первый, кого я встретила, войдя в ее дом, был Ларнаж, выходивший оттуда с папкой в руке. Он очень почтительно мне поклонился и побледнел как полотно. Я была еще более бледной и взволнованной, чем он; г-н дю Деффан осведомился, что меня так расстроило. Я ответила, что мне не по себе от жары, и поспешила подняться к тетушке. Она чудесно меня встретила, очаровала г-на дю Деффана необычайной любезностью и, невзирая на мое сопротивление, оставила нас ужинать.

Именно этого я и опасалась. Мне суждено было оказаться напротив бедняги, которому я написала перед свадьбой очень учтивое письмо, запретив мне отвечать. Ларнаж беспрекословно подчинился, и мне не пришлось оправдываться перед ним. Бедный малый мне не перечил и жестоко страдал: я узнала об этом впоследствии. В тот день он с видом мученика сел за стол, почти не смея поднять глаза. Ни о чем не подозревавшие г-н и г-жа де Люин отпускали шутки по поводу ученицы своего секретаря и того, как сдержанно он себя с ней ведет. Ларнаж смутился и сбивчиво сказал какую-то глупость, которую никто не понял, не считая меня, поскольку я понимала все чересчур хорошо!

Мне казалось, что этот ужин никогда не закончится; между тем я встретила там людей, которым суждено было оказать огромное влияние на всю мою жизнь: то были г-н де Ферриоль, бывший королевский посол в Константинополе, и его досточтимая невестка, урожденная мадемуазель Герен де Тансен, сестра кардинала и знаменитой канониссы, которая часто будет появляться в этих записках. Госпожа де Ферриоль сразу же отнеслась ко мне благосклонно и стала со мной любезничать; она пригласила меня в гости и не отпускала до тех пор, пока я не дала обещание нанести ей визит.

Муж г-жи де Ферриоль был главный сборщик налогов, позднее ставший советником и председателем парламента в Меце. Жене не было до него никакого дела, и она ни от кого не скрывала своей связи с маршалом д’Юкселем, который любил ее, пока она была молода, а затем заставлял вымаливать у него знаки внимания. В ту пору г-жа де Ферриоль еще прекрасно сохранилась; я считала ее старухой — ведь мне было двадцать лет, — но она была поистине красива и могла понравиться не только какому-нибудь подагрику. Уже на следующий день эта особа пригласила меня на какое-то торжество, от чего я не сумела отказаться: как выяснилось, оно было устроено ради меня.

Госпожа де Ферриоль, обладавшая вздорным, взбалмошным, капризным характером, была безутешна оттого, что стареет, и все окружающее ее раздражало. Каждая грубость, каждый приступ раздражения маршала отражались на тех несчастных, которых дама изводила своими слезами. У нее было два сына: Пон-де-Вель и д’Аржанталь, два моих постоянных спутника, которым суждено сопровождать меня всю жизнь: с юности и до тех пор пока нас не разлучит смерть; похоже, она забыла и обо мне, и о них. Мы с Пон-де-Велем — одногодки; д’Аржанталь на три года моложе, и мы все еще живы, о Боже! Это ужасно!

В ту пору дом Ферриолей был одним из самых приятных в Париже; его посещало множество достойных людей, и все они были умны. Мы отправились туда обедать; нас просили приехать на весь день, и мы увидели там, в числе прочих, милорда Болингброка, опального английского министра, и маркизу де Виллет, с которой он жил уже год и в которую был безумно влюблен.

Кроме того, мы встретили там мадемуазель Делоне, особо приближенную камеристку госпожи герцогини Менской, и я тотчас же подружилась с ней. Мы также застали там госпожу маркизу де Парабер, любовные отношения которой с господином регентом находились тогда в самом расцвете; она всячески старалась со мной сблизиться, и я не стала ее отталкивать. Госпожа де Парабер была самим очарованием, одной из тех прелестниц, перед которыми невозможно устоять, как бы нам этого ни хотелось: они завладевают нашим сердцем вопреки нашей воле.

Но самое главное, мы встретились там с необыкновенным и восхитительным созданием — турчанкой, привезенной во Францию г-ном де Ферриолем; она понравилась мне с первого взгляда и позже стала моей подругой. Ее звали мадемуазель Аиссе. Посол купил эту рабыню совсем еще девочкой, чтобы ее воспитать; он готовил ее, когда она повзрослеет, к почетной роли своей наложницы, что казалось вполне естественным в стране, где он ее приобрел. Аиссе весьма успешно и ловко избежала этой участи. Она стала для г-на де Ферриоля просто дочерью, и, что бы ни утверждали глупые светские сплетники, он даже не целовал кончиков ее пальцев.

Всем этим людям, упомянутым мною, суждено было стать моими ближайшими друзьями, и у каждого из них была удивительная жизнь. Мне хочется рассказать вам о них. Я рассчитываю превратить эти мемуары в галерею, по которой можно будет воссоздать историю моего века и личностей, с которыми я встречалась. Я не собираюсь подчиняться каким-либо правилам и намереваюсь создавать портреты по своему усмотрению; я хочу воскрешать этих людей, давно ушедших в мир иной, по мере того как они будут всплывать в моем воображении и в моей памяти; это единственный способ их оживить и быть при этом правдивой и точной, а я дорожу и тем, и другим.

У г-жи де Ферриоль было поместье Пон-де-Вель в Бургундии, но она редко там бывала. Между тем она воспользовалась предлогом нашего соседства, если мы и в самом деле были соседями, чтобы устроить в мою честь прием. Я не возражала, будучи в восторге от окружавших меня гостей, радуясь возможности говорить и слушать речи умных людей, а также запечатлевать в памяти то, что я слышала. Я была крайне невежественной и крайне любознательной, страстно желающей все знать и учиться, а лучшей школы нельзя было вообразить; я ощутила себя в среде, о которой давно мечтала, которая соответствовала моим склонностям, и в течение нескольких часов мне казалось, будто я стала любить г-на дю Деффана в благодарность за то, что он привел меня сюда.

Вечером я впервые увидела Вольтера, пришедшего раздать своего «Эдипа», и все вырывали пьесу друг у друга. Философ уже отсидел год в Бастилии за свои стихи «Я видел» и кипел злобой. Сначала этот человек с кошачьими повадками меня поразил; несмотря на все его старания, из его бархатных лап порой выступали когти. Госпожа де Парабер смеялась до слез над шутками Вольтера, и, когда он позволял себе прочесть эпиграмму, она поднимала свой тонкий мизинец (я до сих пор его помню) и грозила им насмешнику.

Другая особа, пользовавшаяся славой иного рода, также пожаловала на ужин; то была г-жа де Тансен, сестра г-жи де Ферриоль, столь известная своим умом, интригами и ролью, которую она играла в свете в начале нынешнего века. Этой даме было тогда лет тридцать шесть; она была красивой и свежей, как двадцатилетняя девушка; ее глаза сверкали, а на губах играла милая и в то же время коварная улыбка; она хотела быть доброй и всячески старалась казаться такой, но это ей не удавалось. Никто не верил притворщице, она это знала и слишком хорошо понимала, но не отчаивалась, хотя это страшно ее злило.

В тот вечер г-жа де Тансен несколько раз ссорилась с Вольтером, и не было ничего забавнее этих перебранок; оба не любили и опасались друг друга или, скорее, наблюдали за противником, оттачивая свои взгляды и приберегая стрелы, чтобы затем выпустить одну из них и более уверенно поразить цель, — это было странное зрелище. Я расскажу вам о графине Александрине де Тансен, как и об остальных; потерпите: до каждого дойдет очередь.

Ах! Какими дивными кажутся мне эти дни молодости! Как я люблю о них вспоминать! Сколько удовольствий! Сколько побед! Какие пылкие чувства! Какие люди меня окружали, какие умы! Как мы спешили жить! Лицемерие, навязанное нам в последние годы царствования Людовика XIV, эта личина, которую нас заставляли носить на себе, была всем в тягость; мы торопились скинуть маски и забросили их слишком далеко. Ничто не дает представление о том, каким было тогдашнее светское общество, ничто, даже распущенность двора и горожан при покойном короле, свидетелями которой мы были. Все сословия следовали примеру господина регента; казалось, люди принялись брать от жизни все. Для столь юной особы, как я, это была опасная школа; мне было суждено неизбежно расстаться со строгими принципами, преподанными мне моей тетушкой и монахинями. Они не были подкреплены верой и потому очень быстро исчезли. Я должна в этом признаться — иначе как понять мою дальнейшую жизнь?

Я навсегда осталась непонятой. Мои слабости неизменно объясняли причинами, не имевшими к ним никакого отношения. Все мои современники как один считали меня страстной и кокетливой женщиной; я же не была ни той, ни другой, а просто томилась скукой. Я любила для развлечения и отвечала на любовь других от нечего делать, меняла любовников, потому что они мне надоедали, и надеялась, что новый вздыхатель не будет нагонять на меня такую же тоску, как другие. Мне не удалось покончить со своим давним врагом, он и в моей старости торжествует победу, сломив тех, кого я посылала дать ему отпор и кто пытался его обуздать. Скука умрет вместе со мной, и теперь я склоняю перед ней голову. Она ходит за мной по пятам, она сопровождает меня повсюду: садится рядом за стол, самолично подливает в мою чашу то горечь, то усталость, чтобы я всем пресытилась и по-прежнему оставалась в ее железных руках. Скука всегда встает между мной и теми, кто ко мне приближается; она дремлет на моем ложе в недолгие минуты моего сна. Однако мои воспоминания до сих пор ей неподвластны, и дай-то Бог, чтобы она никогда в них не закралась!

X

Наутро после торжества, едва лишь я проснулась, мне доложили о приезде г-жи де Парабер. Она ломилась в мою дверь, неожиданно нагрянув в маленькую квартирку, где я жила; я уже стыдилась своего жилища и хотела сменить его на приличный дом. День, проведенный у г-жи де Ферриоль, решил мою судьбу: уже не могло быть и речи о том, чтобы уехать из Парижа; я чувствовала, что отныне нигде больше не смогу жить и мое место здесь.

Когда наша родственница-святоша, не показывавшаяся на людях, узнала, что к ней пожаловала любовница господина регента, она убежала в глубь сада. Мой муж нагрубил ей и назвал ее ханжой; она отвечала, что всей святой воды епархии не хватит, чтобы отмыть место, оскверненное этой развратницей.

Между тем я приняла маркизу, которая была само очарование и сама свежесть, несмотря на ранний час и на то, что она провела целую ночь в Пале-Рояле на одной из тех оргий, вследствие которых век госпожи герцогини Беррийской составил всего двадцать пять лет. Госпожа де Парабер была железной женщиной.

Маленькая, хрупкая, с виду тщедушная, она на самом деле обладала здоровьем мушкетера. Ее красивые, черные, и без того зовущие глаза таили в себе больше сокровищ, нежели обещали; у нее был смуглый цвет лица и иссиня-черные волосы, из-за чего царственный любовник прозвал ее Вороненком. Она посмеивалась над этим прозвищем и часто подписывала им свои утренние записки.

— Милое дитя, — сказала маркиза, входя и не слушая моих извинений, — я знаю, что вы собираетесь мне сказать о своей спальне и туалете; это пустяки. Вы чрезвычайно мне нравитесь, я от вас без ума со вчерашнего вечера и всю ночь говорила об этом господину регенту и госпоже герцогине Беррийской; решено, я отвезу вас к ним.

— Однако, сударыня…

— Вы не желаете?

— Не я, а…

— … господин дю Деффан? — перебила она. — Разве господин дю Деффан что-нибудь желает? Я наблюдала за ним в течение четверти часа, и мне этого хватило, чтобы понять, чего от него можно ожидать. Не спорьте, их королевские высочества вас ждут, и на днях я вас им представлю. Но сейчас речь идет не об этом; я собираюсь вас похитить…

— Меня, сударыня?

— Да, вас, и без вашего мужа. Вы будете со мной обедать.

— Это невозможно.

— Невозможно? Ах! Что за деревенское слово, так здесь не говорят. Как только такая умная особа может его употреблять? Невозможно! Одевайтесь скорее и поедем; этот дом пропах монастырем, отчего меня бросает в жар. Когда вы с ним окончательно распрощаетесь?

Я не знала, что ответить на этот словесный поток, и не представляла, как оставить г-на дю Деффана дома и стремглав лететь куда-то одной! Я сопротивлялась изо всех сил, а г-жа де Парабер лишь смеялась и пожимала плечами, слушая мои возражения. Она открывала мои шкатулки и ящики, доставала оттуда наряды и украшения, откладывая в одну сторону то, что, по ее мнению, я могла оставить, и в другую то, от чего мне следовало избавиться. При этом она говорила не умолкая, напевала, вертелась по комнате, подтрунивала надо мной, целовала меня в обе щеки и издевалась над моей родственницей, ее домом, мебелью, челядью — словом, всем, что меня окружало, в том числе и над моим мужем.

Закончив разбирать вещи, г-жа де Парабер позвала мою горничную и, когда я спросила свою гостью, что она собирается делать, сказала:

— Обождите, сейчас увидите.

В комнату вошла горничная.

— Как вас зовут? — спросила ее г-жа де Парабер.

— Поле, сударыня, — ответила девушка, сделав изящный реверанс.

— Так вот, мадемуазель Поле, госпожа маркиза дарит вам эти уборы и вещи; поблагодарите ее и всегда усердно ей служите; ступайте, милочка, вас позовут, когда надо будет одеть вашу госпожу.

Я оторопела; эта особа распоряжалась моим гардеробом и купленными в Дижоне свадебными подарками, которыми я гордилась; она даже не поинтересовалась, располагаю ли я средствами, чтобы заменить эти предметы новыми. Я уже была готова выразить свою досаду вслух, но г-жа де Парабер это заметила и не дала мне открыть рот.

— Милая крошка, — сказала она, — вам следует одеваться как все; пора забыть провинцию и преобразиться; женщина ваших лет и вашей красоты не может носить всякую мишуру вроде той, от которой я вас избавляю. Не жалейте об этих вещах, купите себе другие и поверьте, если эго вас беспокоит, что у вас не будет нужды в деньгах.

Она снова меня расцеловала и так со мной любезничала, что моя досада прошла. Я даже дала обещание маркизе отобедать с ней и не покидать ее весь день.

— К нам присоединится Вольтер; я решила позабавиться, пригласив его к себе, чтобы он засвидетельствовал мне почтение, ведь этот насмешник написал и наговорил столько гадостей в адрес господина регента! Я обожаю подобные контрасты и стремлюсь к ним; я люблю все необычное и полагаю, что благодаря этому жизнь становится очень приятной. О! Что бы там ни говорили аскеты и моралисты, я ни за что не поверю, что мы появились на свет, чтобы быть несчастными!

Произнеся эти слова, г-жа де Парабер упорхнула, легкая и быстрая, как птичка; я была немало ею очарована и недоумевала, каким образом мне удастся превратиться в светскую даму и не выглядеть законченной провинциалкой. Я уже не верила в свои силы, внушив себе, что выгляжу нелепо, и опасалась замечаний и насмешек. Еще немного, и я вернулась бы в Бургундию; к счастью, зеркало меня удержало.

В то время как я занималась своим туалетом, мне доложили еще об одной посетительнице, не менее приятной, чем предыдущая; я также не могла ее не принять — мне было бы это крайне досадно. Ко мне пожаловала г-жа де Сталь, то есть мадемуазель Делоне: в ту пору она еще не вышла замуж. Два этих визита являли собой странное совпадение. Господин герцог Орлеанский и герцог Менский были заклятыми врагами, они враждовали всю жизнь, а с начала Регентства их ненависть стала неукротимой; я сразу же оказалась между двумя лагерями; уверяю вас, что это было непростое положение.

Мадемуазель Делоне сказала мне то же самое, что и г-жа де Парабер:

— Вы должны поехать в Со. Я думала о вас со вчерашнего вечера; вы обладаете всем, чтобы понравиться госпоже герцогине и стать ее любимицей. Она будет вас обожать; вы затмите всех ее фавориток.

— Вы полагаете, мадемуазель, что ее высочество соблаговолит меня принять?

— С распростертыми объятиями, поверьте, и с великой радостью. В Со часто веселятся: там играют комедии и устраивают восхитительные праздники. Больше всего на свете принцесса любит умных людей, вы же так умны, что наверняка придетесь ей по душе.

— Мадемуазель, я глупа и со вчерашнего дня уверена в этом вдвойне; я недостойна появляться во дворце, где постоянно блещет столько прекрасных умов.

— Оставьте! Вы будете там в первых рядах; я скоро вернусь во дворец и расскажу герцогине о нашей встрече; я не сомневаюсь, что вас скоро пригласят. Госпожа не упустит столь редкого случая познакомиться с особой, сочетающей в себе ум и красоту.

Оказаться в Со и Пале-Рояле! Увидеть ужины господина герцога Орлеанского и комедии г-жи Менской! Неплохо для начинающей; у меня слегка закружилась голова и на миг помутился разум; я направилась прямо к мужу и заявила, что он мне не нужен и я предоставляю ему свободу. Маркиз вытаращил на меня глаза, которые пытались что-то сказать, но ничего не говорили. Господин дю Деффан не был лишен силы воли, но ему было трудно ее проявить.

— По пути я заеду к госпоже де Люин, сударь, и буду рада, если вы пожелаете поехать со мной; после этого я оставлю вас с вашей досточтимой кузиной; не сомневаюсь, что ваше общество придется ей по вкусу. Она ждет на ужин несколько гостей, добродетельных особ, которых я недостойна и которые почерпнут много полезного из вашей беседы.

Господин дю Деффан ненадолго застыл на месте; я не знаю, о чем он думал, если вообще был способен думать; затем он поклонился и ушел.

В назначенный час он был готов и ждал меня в гостиной, пытаясь читать «Эдипа», в котором мало что смыслил. Моему мужу так и не удалось отличить Сфинкса от Минотавра; слова автора оседали в его голове, но он не мог ни объяснить их значения, ни уяснить, к чему они относятся; было необычайно смешно слушать, как маркиз обсуждает пьесу с одним педантом, неизменным сотрапезником его родственницы. Они не понимали друг друга и, в конце концов, принялись браниться учтивейшим образом; поверьте, это было презабавное зрелище, и я держалась в стороне, чтобы его не прервать.

Когда мы приехали к г-же де Люин, у которой всегда, в любое время было очень много гостей, я была слегка взволнована: Ларнаж мог оказаться где-то здесь. Так оно и было: молодой человек подошел ко мне, как только улеглась первая суета. Мне тоже не терпелось с ним поговорить; увидев его, я покраснела и позволила ему встать рядом, а затем, как дурочка, осведомилась дрожащим голосом, как поживает его матушка. Ларнаж поклонился в знак благодарности и сразу же спросил:

— Сударыня, вы очень счастливы?

— Конечно, сударь; разве не следует быть счастливой?

— Ах, сударыня, вы мало в меня верили и к тому же были нетерпеливы. Если бы вы только захотели, ради вас я добился бы удачи.

— Увы, сударь, удача бегает очень быстро, а вы, как мне кажется, двигались чрезвычайно медленно, ибо я застаю вас на том же месте.

— Сударыня, вы слишком жестоки! Вы упрекаете меня в бессилии и неудачливости.

— Сударь, я защищаюсь. К тому же разве я вам что-то обещала?

— Ничего, но вы меня слушали, позволяли мне надеяться и… я надеялся.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Сударыня, я перестану надеяться, но всегда буду любить.

Когда Ларнаж это говорил, он казался мне в особенности красивым.

Госпожа де Люин, сумевшая вызвать г-на дю Деффана на разговор, с крайне недовольным видом подошла к нам и пригласила меня в свой кабинет, намереваясь что-то мне сказать. Меня оторвали от приятной беседы, и я поднялась в сильном раздражении. Я знала тетушку с давних пор и видела по ее лицу, что она собирается меня поучать, но даже не предполагала, что она мне сейчас преподнесет.

— Племянница, — заявила герцогиня прежде, чем я успела присесть, — ваш муж рассказал мне о вас нечто удивительное.

— Что именно, сударыня?

— Он утверждает, что вы едете одна к госпоже де Парабер, этой особе, позорящей знать, женщине, с которой никто больше не здоровается при встрече!

— Это правда, сударыня, — ответила я, не удивившись, но мысленно дав себе обещание рассчитаться с моим любезным муженьком за его болтливость.

Герцогиня была потрясена моей дерзостью. Она рассчитывала на какую-нибудь отговорку, или, возможно, ложь; но такая откровенность, такое чудовищное признание лишили ее дара речи. Она выдавила из себя лишь два слова: «Вы сознались!», исполненные ужаса и отчаяния.

Госпожа де Люин была женщина строгих правил; ее круг общения, привычки, семейные отношения привязывали ее к старому двору и показной добродетели — наследию великого короля — наследию, от которого мы с радостью спешили поскорее избавиться, как и от его завещания. Впрочем, и без того понятно, что столь щепетильная особа сурово осуждала жизнь Пале-Рояля и считала своим долгом оградить от нее молодую неопытную родственницу, уже стоящую на краю пропасти; теперь я знаю, что она была совершенно права, но в ту пору была с ней не согласна.

— Что же в этом дурного, сударыня? — продолжала я, не растерявшись. — Разве госпожа де Парабер не принадлежит к столь же знатному роду, как и госпожа де Веррю, и разве она ведет себя не так же, как эта дама? Однако я имела честь видеть вашу досточтимую золовку у вас за столом, а также в вашем замке Дампьер и полагала, что не собьюсь с пути, следуя той же дорогой, что и вы.

Я понимала, какой удар наносила — герцогиня не терпела даже намека на давнюю любовную связь графини де Веррю с королем Сардинии. Госпожа де Люин и ее муж примирились с этим с трудом, можно сказать, поневоле. Они виделись с родственницей как можно реже, скрепя сердце, но все же встречались с ней; то был для них тяжкий крест. Таким образом, моя стрела попала в цель. Тетушка встала с холодным и принужденным видом и указала мне на дверь повелительным жестом:

— Поезжайте, сударыня, раз вам так угодно, но если вы опозорите свое имя, не рассчитывайте на мою поддержку. Я исполнила свой долг и больше никогда не заговорю с вами об этом.

XI

Итак, я отправилась к г-же де Парабер, гордая своей победой; это был подлинный бунт: противостоять одновременно мужу и тетке, тем более что эта тетка была герцогиня де Люин! Для начала это было немало. Сейчас, трезво глядя на все издали, я признаю, что была не права. Но то была не только моя вина: мной владели дух времени и мятежные идеи, только начинавшие тогда проявляться и ставшие сегодня поистине угрожающими. Мы уже не столь почтительно относились к родителям и своим обязанностям — люди прошлого века справедливо на это жаловались. Это завело нас весьма далеко, и мы лишь приближаемся к вершине подъема; неизвестно, что будет после нас!

Госпожа де Парабер встретила меня с распростертыми объятиями и радостными возгласами.

— Я уже не ждала вас, моя королева! — воскликнула она. — Кто вас задержал?

— Тот, кто обычно задерживает женщин: муж.

— Ах! Какой же вы были глупышкой, что вышли за такого человека! Как жаль, что мы не познакомились раньше, я бы иначе устроила вашу судьбу!

— Стало быть, следовало оставаться мадемуазель де Шамрон и сделаться старой девой, как моя тетушка!

— Следовало зваться графиней Мари де Шамрон и сделаться канониссой, как графиня Александрина де Тансен.

— Ах! В самом деле! — ответила я со вздохом. — Почему мои родители об этом не подумали?

— Канонисса! Это же верх земного блаженства! Канонисса! Свободная, желанная повсюду, с таким же устойчивым положением, как у замужней женщины; кроме того, никаких обязанностей, никакого мужа, доход, позволяющий безбедно жить и не отказываться от чужой помощи, независимость вдовы, не обремененной воспоминаниями и былыми связями, которые навязаны родней, бесспорное достоинство, которым вы никому не обязаны; вдобавок отпущение грехов и безнаказанность! Вы недосягаемы для людских толков и сплетен, внушающих всем страх, ведь они никоим образом не могут вам повредить. И в качестве платы за все эти преимущества вы лишь носите крест, который вам к лицу, черное или серое платье, которое при желании можно сделать роскошным, легкую, неприметную вуаль и наколку! Признайте, что все это сплошь выгоды. Ах! Не будь я маркизой де Парабер, я, несомненно, стала бы графиней Мари де ла Вьёвиль.

— Одно стоит другого.

— Да, благодаря моему упорству. Пусть меня принимают такой как я есть, либо оставят в покое. Никто не заставит меня измениться, я объявила это во всеуслышание. Я молода, красива, свободна, богата и веду себя сообразно своему возрасту и положению; я живу весело и хочу веселиться, веселиться как можно дольше, веселиться всегда, если получится, и забыть о заботах. Кто был бы мне благодарен, если бы я поступала иначе?

— Ах! Никто, наверное, разве что былой двор да чопорные люди.

— Я предпочитаю быть с ними в ссоре: они наводят на меня скуку, а таким образом я держу их на расстоянии.

— Господин регент очень вас любит, и вы, конечно, любите его так же сильно — это утешает и заменяет вам все остальное. По крайней мере, я предполагаю, что это так, — прибавила я, немного стыдясь своей осведомленности и того, что позволила воспоминанию о Ларнаже безраздельно властвовать над моими мыслями.

Госпожа де Парабер посмотрела на меня, смеясь, и слегка пожала плечами:

— Филипп? Да, он очень меня любит… по-своему, и я тоже очень его люблю… по-своему. Вы знакомы с регентом?

— Я не имела чести быть ему представленной.

— Я отвезу вас в Пале-Рояль, а также отвезу вас к госпоже герцогине Беррийской. Вы встретитесь с этой принцессой и скажете мне свое мнение о ней.

При этом предложении моя добродетель возмутилась и меня едва не передернуло от стыда, но я не посмела этого показать, опасаясь насмешек.

— Я надеюсь, господин регент не посетит вас сегодня?

— Как знать! Напротив, я очень надеюсь, что он приедет, иначе не стала бы приглашать Вольтера. Мне не терпится их свести. Малыш Аруэ кипит от злости, и у него сумасбродная голова; славный Филипп хотел бы рассердиться на этого змея, но это ему не под силу, и он заранее прощает Вольтеру все его грядущие безумства, как уже простил былые, как прощал его всю жизнь, будучи неисправимым добряком.

— Прилично ли, если господин регент застанет меня здесь? Не рассердится ли он?

— Не путаете ли вы регента с Людовиком Четырнадцатым? Он всегда рад встрече с красивой женщиной, и, будучи рядом с такой дамой, полностью забывает о своем положении.

Это легкомысленное поведение, не щадящее никого злословие и откровенность, не щадящая даже самое себя, нисколько не походили на провинциальную жизнь и благоразумные речи моей тетушки и монахинь; я не была возмущена или, быть может, уязвлена, но страшно удивлена. Госпожа де Парабер это заметила; она страстно меня расцеловала и произнесла тоном, в котором вопреки ее воле сквозило волнение:

— Я понимаю вас, моя королева, я тоже была такой. Полноте, это пройдет; человек чувствует себя куда более счастливым, если он не слышит ничего, кроме вздохов наслаждения.

И тут доложили о приезде Вольтера; он вошел без смущения и неловкости. Философ выглядел тогда нескладным юнцом, и очень немногие сегодня помнят его таким: настали другие времена. Вольтер был таким же высоким и худым, как и сейчас; у него было такое же лицо, если не считать морщин; глаза его сверкали, а на устах вечно играла улыбка, блестящая и острая, как лезвие ножа. Лицо молодого человека было бледным, с желтушным оттенком; он держался довольно приветливо, пока его не задевали, однако следовало хорошо знать его склад ума, чтобы не сомневаться, смеется он над вами или нет. Говорили, что Вольтер заискивает и пресмыкается перед сильными мира сего, хотя он казался ходячей эпиграммой. В тот день я увидела философа впервые, и он мне понравился; Вольтер об этом догадался и был мне благодарен (впоследствии он часто мне это говорил).

— Мой милый поэт, — сказала маркиза, — вы будете обедать с госпожой маркизой дю Деффан, соблаговолившей разрешить мне представить вас ей. Она прибыла из провинции, чтобы доказать нам, что там больше умных людей, чем в Париже.

Вольтер поклонился и окинул меня насквозь пронизывающим взглядом; после этого он уже знал, что я собой представляю, чего стою, и не нуждался больше ни в каких разъяснениях.

— Господин де Вольтер, вы прочтете нам какие-нибудь стихи?

— Стихи, сударыня! Чтобы я написал стихи и принес их сюда? Меня уже так отблагодарили, что я могу и отдохнуть.

— Это обида, сударь?

— Обида, сударыня? Нет, справедливость. Я все помню!

— Из-за недолгого отдыха в Бастилии стоит ли так ополчаться на славного принца, которого Бог обделил желчью?

— Я ни на кого не ополчаюсь, сударыня, а на его высочество регента тем более; он осыпал меня всяческими милостями, однако я не в состоянии забыть эти милости, хочу всегда их удостаиваться и не собираюсь впредь читать своих стихов, даже если бы имел несчастье их сочинить. Полагаю, что это нельзя считать оскорблением величества.

Маркиза рассмеялась; в ту пору все любили смеяться:

— Я не знаю, почему вы жалуетесь на свои стихи, мессир Аруэ, ведь благодаря им вы снискали блестящий успех, и господин регент обеими руками аплодировал вашему «Эдипу», невзирая на злопыхателей, невзирая на наветы и клевету.

— Дело в том, что его высочество регент умнее своих и моих врагов, дело в том, что он оценивает людей и события по их достоинству.

— И потому, что он добр и, главное, слишком добр, — прибавила маркиза, выделяя слова.

— Что это значит, сударыня? Не хотите ли вы сказать, что из-за меня эта доброта сбилась с пути, что я был ее недостоин, что я был виноват?

— Я видела, любезный сударь, я видел а!

— Черт побери, сударыня, я тоже видел! Прежде всего я видел четыре стены Бастилии, гнусную физиономию тюремщика, сияющий вид господина коменданта, и у меня нет желания снова на это смотреть.

— Право, разве вы не заслужили этих видений за те нелепые бредни, что приписывали вам ваши хулители?

— В самом деле, сударыня, стихи «Я видел!» принадлежат не мне, и я не устану это повторять — я от них отрекаюсь, отрекаюсь перед Богом и людьми; и, раз уж вы доводите меня до крайности, придется вам сказать, что если бы я взялся за сатиру, то писал бы иначе.

— Ах, так! И каким же образом? — спросила г-жа де Парабер, вертясь на софе, как кошка, почуявшая сметану.

— Сударыня, позвольте мне об этом умолчать, ибо, если вдруг появится какая-нибудь другая пьеса в стихах или прозе с такими же идеями, ее непременно припишут мне, а с меня довольно своих грехов, чтобы еще отвечать за ошибки всяких дураков.

Затем нас пригласили к столу; обед был очень вкусным. Маркиза была лакомкой, как и все умные люди; именно она ввела меня в храм чревоугодия, до тех пор остававшийся для меня закрытым, и я очень ей этим обязана, особенно с тех пор как у меня нет других радостей.

Вольтер забыл о своей тюрьме и стал самим обаянием; он делал нам комплименты, над всеми издевался, нападал на тех, кто был смешон, и особенно язвительно злословил о графине де Тансен, которую он терпеть не мог. Она утверждала, что философ чересчур сильно ее любил, что она отвергла эту любовь и он ей этого не простил. Я сомневаюсь. Вольтер никогда не любил женщин; он питал рассудочное тщеславное чувство к г-же дю Шатле, которая взяла над ним верх, лишь совершив насилие над его разумом. Я не стала бы ручаться, что их связывали более земные узы. В свое время я расскажу вам об этом романе, свидетелем которого я была, и вы увидите, чего стоила эта заоблачная любовь среди звезд.

Выйдя из-за стола, мы увидели в гостиной господина среднего роста, с приветливым лицом и безупречно изящными манерами, с необычайно благородными жестами и осанкой; он выглядел умным и в то же время доброжелательным. Увидев этого человека, г-жа де Парабер, которая вела меня за руку и смеялась, по своему обыкновению, бросила меня и поспешила к нему.

— Ах, монсеньер, вы уже здесь! — воскликнула она, приседая в полуреверансе. — Вы еще любезнее, чем обещали.

— И, вероятно, вам это не по нраву, — подхватил принц.

— Какая глупость! Я одна с моей юной подругой, о которой я вам говорила, и с господином де Вольтером.

— Который не в счет, ваше высочество, — прибавил философ, низко кланяясь.

— Госпожа маркиза дю Деффан, ваше высочество, — продолжала сумасбродка, подталкивая меня к принцу, — очаровательная женщина, и я прошу вас отнестись к ней благосклонно. Ее муж состоит на службе; немыслимо, чтобы у него не было никаких просьб, а вы не могли бы их милостиво удовлетворить.

— Пусть сударыня только прикажет, и я поспешу повиноваться, — отвечал регент со взглядом, которые женщины отлично понимают и которые красноречивее всяких слов.

Я не придумала ничего лучше дурацкого реверанса, этакой ужимки павлина или индюшки, распускающих хвост веером в знак замешательства или удовлетворения. Принц все понял и дал мне время опомниться; он повернулся к Вольтеру, продолжавшему улыбаться, и сказал:

— А вот и вы, господин пророк, господин резонёр! Я думал о вас сегодня утром.

— Обо мне, ваше высочество? Ай-ай! Мне очень страшно! Не маячит ли за этой мыслью Бастилия?

— Вы же не писали «Филиппики», господин де Вольтер, вы на такое не способны, — продолжал регент взволнованным и проникновенным тоном.

— Неужели меня посмели в этом обвинять? — вскричал возмущенный поэт.

— Нет, нет, сударь; к тому же автор не прячется: это Лагранж-Шансель, бывший паж принцессы де Конти, дворецкий моей матери, воспитанный ею и вскормленный в нашем доме; именно этот человек меня изобличает, называя кровосмесителем, отравителем и Бог весть кем еще!

Госпожа де Парабер увидела, что регент расчувствовался, и попыталась взять его за руку. Она знала, насколько глубока эта рана; с тех пор как господин герцог Орлеанский услышал эти стихи, он говорил о них всем своим приближенным. Принц мягко отстранил ее руку:

— Успокойтесь, сударыня, я больше не буду об этом думать. Сегодня утром я вынес приговор.

— Как, ваше высочество, Лагранж?..

— Надеюсь, вы повелели его колесовать? — живо спросила маркиза.

— Нет, сударыня, я с ним встретился и спросил, действительно ли он верит в те мерзости, о которых написал. Он сказал, что верит. «Тем лучше! В противном случае я бы приказал вас повесить», — был мой ответ. Я приговорил бездельника к ссылке на острова Сент-Маргерит и не буду держать его там долго, ведь он оскорбил только меня. Что касается вас, господин де Вольтер, то моя мысль была лучше, чем вы полагали. Вы можете зайти завтра к моему казначею: он выдаст вам определенную сумму в качестве помощи «Эдипу» до следующего вашего успеха.

— Ах, ваше высочество, как я вам признателен! Заботьтесь и впредь таким же образом о моем столе, но не думайте больше о моем крове.

Регент собирался ответить, но тут дверь открылась и лакей доложил о приезде графа Горна. Лицо принца тотчас же стало напряженным, а г-жа де Парабер сильно покраснела. Вольтер по-прежнему улыбался, но старался ни на кого не смотреть: его улыбка была слишком красноречивой.

XII

Вошедший молодой человек был необычайно красив и необычайно наряден; во всем его облике сквозило удивительное благородство, которое нельзя было не заметить. В его больших глазах с поволокой читалась мягкая грусть, роковая печаль, производившая неотразимое впечатление. Прежде всего юноша поклонился господину регенту с неуловимой гордостью, таившейся под глубоким почтением, затем г-же де Парабер с нарочитой церемонностью, потом мне и наконец Вольтеру, который поклонился в ответ, отходя в сторону. При всей своей неискушенности я почувствовала тут какую-то тайну и неловкость; казалось, каждому было не по себе, а господину герцогу Орлеанскому особенно.

— Я полагал, что вы в отъезде, господин граф, — наконец, произнес регент тоном господина, который вправе допрашивать и наказывать.

— Я действительно ездил в Германию, монсеньер, но уже вернулся.

— Между тем ваша семья ждала вас, сударь; ваша досточтимая матушка в своем письме обратилась к Мадам с просьбой отпустить вас, и мы пообещали отослать вас к вашему сиятельному брату.

— Простите, монсеньер, в этих словах небольшая ошибка: дела обстоят совсем не так, поэтому-то я и вернулся.

— Что это значит, сударь? — перебил регент с неподражаемым высокомерием. — Стало быть, я солгал?

— Боже сохрани меня от подобных мыслей, монсеньер! Я лишь хочу сказать, что вас ввели в заблуждение. Матушка вовсе не писала, чтобы меня отозвали, а моим родным были отправлены отсюда подложные донесения, вызвавшие у них тревогу по поводу моего поведения. Я ездил объясняться, видел эти послания, уличил клеветников во лжи и вернулся, не сомневаясь, что отныне никто не расстроит моих планов и не помешает моим развлечениям.

— Чего вам и желаю, сударь, однако убедительно прошу вас не встречаться с Мадам, которой явно не понравится пренебрежение к ее добрым советам и участию; вас ждет дурной прием.

— Я только что был у ее королевского высочества, и моя августейшая кузина приняла меня со своей всегдашней благосклонностью; она слегка побранила меня и тотчас же простила, пригласив к себе в другой раз, чтобы побеседовать о нашей дорогой Германии и наших родственниках.

Господин регент покусывал губы; молодой человек держался осторожно.

Маркиза перевела разговор на другую тему и попыталась вовлечь в него Вольтера, державшегося в стороне и наблюдавшего за происходящим с известной вам дьявольской улыбкой. Он заставил себя упрашивать, ибо в молодости Аруэ не был царедворцем. Ему нравилось, когда сильные мира сего являлись к нему первые, а он снисходил до них, не иначе как смеясь над их всемогуществом. В нем было нечто от фрондера и взбунтовавшегося мещанина. Он еще не стал тем поддельным дворянином, каким мы знали его впоследствии. Госпоже де Парабер надоело упрашивать Вольтера, и она взялась за меня:

— Посмотрите-ка, ваше высочество, какие красивые глаза и какие прекрасные волосы у этой провинциалочки! Поистине, есть чему позавидовать, тем более что она отнюдь этим не кичится и, несмотря на свою красоту, кажется такой же скромницей и простушкой, как если бы Бог сотворил ее уродиной, по образу и подобию г-жи де Бранкас.

Господин регент был слишком учтив, чтобы не посмотреть на меня после подобного приглашения; он повернулся в мою сторону, и его взгляд сказал мне больше, нежели г-жа де Парабер, возможно, рассчитывала. Я опустила глаза.

— Сударыня, — продолжал принц, — не приехать ли вам в Пале-Рояль? Я был бы очень рад видеть вас там почаще.

Я еще не овладела искусством говорить без слов и неопределенно обещать. Маркиза взяла это на себя:

— Завтра, монсеньер, завтра я отвезу се к госпоже Беррийской и вашему королевскому высочеству, но у нас есть бургундский муж, который не любит бодрствовать по ночам и желает, чтобы досточтимая супруга во всем следовала его примеру; у нас также есть родственница, у которой мы живем, считающая вас этаким антихристом, чертом с рогами и вилами, и, поскольку мы молоды, мы трепещем перед этими почтенными особами, мы не смеем!..

Господин регент слушал, наполовину опустив голову, и казалось, размышлял, собираясь принять какое-то решение:

— Господин дю Деффан, наверное, примерный военный, сударыня? Он состоял на службе и, как я понимаю, не станет гнушаться ответственным поручением?

Я покраснела до самых ушей; не будучи наивной, я понимала важность этого вопроса. Мне претило на него отвечать. Устранение мужа пугало мою совесть; я считала его своей опорой, сколь бы слабым он ни был; мне казалось, что, становясь соучастницей его удаления, я лишаю себя единственной возможности противостоять окружавшим меня соблазнам. Я хотела веселиться, стремилась стать светской дамой и без колебаний вступала в жизнь, совсем непохожую на ту, что знала до сих пор, однако мои помыслы не смели простираться дальше этого, по выражению г-жи де Севинье. Поэтому предложение принца меня напугало и встревожило.

Госпожа де Парабер с присущей ей женской проницательностью прекрасно все поняла; она вмешалась, прежде чем я успела ответить:

— Нет, нет, монсеньер, нет, что вы! Разлучить новобрачных, лишить эту молодую женщину ее покровителя! Не сейчас, еще слишком рано.

— В самом деле, — подхватил Вольтер, — пусть им хотя бы дадут время хорошо познакомиться, чтобы они потом знали, за что ненавидят друг друга!

Граф Горн молчал и поглядывал на маркизу, когда господин регент на него не смотрел. Из всех нас он один чувствовал себя непринужденно; определенно, то был поэт, который смеялся над другими и словно присутствовал на спектакле. Чтобы отвлечь внимание от нашего узкого круга и обратить его на что-нибудь другое, Вороненок принялась перемывать косточки двору и горожанам и злословить о несуществующих добродетелях и неведомых пороках с целью развеять задумчивость своего царственного любовника, явно расположенного в тот вечер к размышлениям.

— Вы слышали о раздорах между госпожой де Пленёф и госпожой де При, не так ли, монсеньер? Вам известно, что мать и дочь сейчас на ножах, а госпожа де При ведет охоту на материнских любовников. Бедный господин де При и несчастный Пленёф уже выбились из сил и совсем обезумели; это просто невероятно.

— Мне об этом говорили. Де При хочет отказаться от своего посольства, он такой же нерешительный человек, как и его жена; однако она хороша, ничего не скажешь.

— Кто в этом сомневается? Что до меня, то я считаю ее очаровательной и знаю, что она очень умна.

— Ей едва минуло восемнадцать лет, не так ли, маркиза?

— Я в этом не уверена, однако, если посмотреть на ее лицо, она выглядит еще моложе.

— Ну вот, сегодня вы справедливы, это делает вам честь.

— Будьте тогда столь же справедливы, как я, — тихо сказала маркиза принцу, придвигаясь к нему с восхитительной вкрадчивостью, — и не сердитесь на бедного графа Горна, который никоим образом этого не заслужил.

Регент закусил губу от досады:

— Он?! Это человек, не имеющий не стыда ни совести, распутник и завсегдатай игорных домов.

Госпожа де Парабер рассмеялась и махнула графу рукой, чтобы он отошел. Вольтер уже был в другом зале и рассматривал какую-то картину. Мы остались втроем.

— Филипп, — продолжала она, смеясь, — посмотрите на меня серьезно, если можете, и повторите эти упреки.

— Да, я их повторю; да, это игрок и завсегдатай игорных домов.

— А вы?

— Насколько мне известно, я не хожу по притонам.

— Да, поскольку они находятся в вашем доме. Послушайте, скажите откровенно, вы сердитесь на этого молодого человека не за его поведение, до которого вам нет дела, а за то, что, по вашему мнению, он в меня влюблен?

— Неужели я похож на ревнивца? Ах! Любезная маркиза, если бы мне пришлось взять на себя эту заботу, вместо того чтобы управлять королевством, то я едва успевал бы управляться с вашими любовниками.

— Смейтесь сколько угодно, лишь бы вы меня слушали. Этот юноша, и правда, меня любит.

— В самом деле?

— Да, он меня любит, как и многие другие! Зачем вам из-за этого беспокоиться?

— Я и не беспокоюсь.

— Ах, ваше высочество, мне не очень-то приятно это слышать, осторожно!

— Сударыня, я воздаю должное вашей добродетели.

Я была здесь лишней и очень хотела уйти, ибо мое положение было невыносимым. Я попыталась встать, но маркиза меня удержала: вероятно, ей требовался свидетель.

— Ваше высочество, — довольно взволнованно продолжала она, — признайтесь, вы ненавидите графа Горна?

— Сударыня, я ненавижу только врагов короля и так и не научился ненавидеть своих врагов. Что касается моих соперников, если они у меня имеются, то я их презираю и о них не думаю. Мне непонятно, почему вы так печетесь об этом чужестранце, перелетной птице, недостойной ни моего, ни вашего внимания, для которого моя ненависть была бы непредвиденной честью. Прошу вас, поговорим о чем-нибудь другом, довольно об этом. Позовите Вольтера, позовите вашего любимца, а не то госпожа дю Деффан решит, что я боготворю вас, словно какой-нибудь гасконский последыш, вплоть до того, что боюсь даже собственной тени, однако было бы странно так обо мне судить, согласитесь.

Хитрая бестия добилась своего с дерзостью, которой я в ней не предполагала; мне тогда все было непонятно, но впоследствии многое прояснилось в этой столь ловко разыгранной сцене, о цели которой добрый принц не догадывался. Он пробыл с нами еще немного, беседуя с Вольтером и даже с графом Горном, как будто его ничто не тревожило и за минуту до этого он не поносил молодого человека. Господин герцог Орлеанский был добрый и очень милый человек, с ним было приятно беседовать, он много знал, и среди простых смертных встречалось мало людей с такими достоинствами. Я была от него в восторге. Перед уходом господин регент сказал каждому из нас, даже графу Горну какую-то любезность. Маркиза проводила его до передней, причем не сообразуясь с этикетом, а вполне дружески, положив руку ему на плечо: эта особа не церемонилась.

Вольтер и граф тоже вскоре откланялись.

— Где вы будете ужинать? — спросила меня маркиза.

— Дома, с мужем.

— Неужели?! Оставайтесь здесь, я запру дверь, и мы побеседуем.

XIII

Как я уже говорила, г-жа де Парабер много смеялась; она казалась очень взбалмошной и очень пылкой и обращала в шутку самые серьезные события, однако я понимала, что за этой необычайной веселостью таится нечто неестественное, так сказать болезненное: она словно носила маску и старалась удержать ее силой. В тот вечер маркиза собиралась ужинать в Пале-Рояле, что она делала почти каждый день, но из-за какой-то прихоти решила не ездить во дворец и остаться со мной. Я заметила перемену в настроении г-жи де Парабер и спросила ее, что послужило тому причиной.

— Полноте! — вскричала она. — Причина! При чем тут какая-то причина? Зачем мне об этом думать? Я переменилась, не придав этому значения, и, если рассказать вам, чем это вызвано, вы мне не поверите. Перейдем к другой теме, поговорим о вас; расскажите-ка о своем детстве, о своем браке; признайтесь, нет ли у вас какого-нибудь вздыхателя или вы являете нам пример добродетели, закосневшей в целомудрии и благочестии. Это было бы жаль, поистине жаль — с таким-то хорошеньким личиком!

У меня не было ни малейшего желания что-либо рассказывать г-же де Парабер. Хотя маркиза мне чрезвычайно нравилась, она меня утомляла, я не привыкла к подобной шумливости. Я уклонилась от ответа, вновь заведя разговор о г-не дю Деффане и о том, как нас сосватали. Маркиза стала подшучивать над моим, как она выражалась, простодушием и решением хранить безусловную супружескую верность.

— Однако, сударыня, изменять своему мужу…

— При чем тут измена, милая моя, мы просто забавляемся. Разве вы сегодня изменили господину дю Деффану? Между тем вы здесь без его разрешения.

Замечание было справедливым, и мне нечего было ответить; между тем я еще чувствовала себя неуверенно на этой дороге, делала на ней первые робкие шаги и опасалась сбиться с пути и погибнуть. Однако я была любопытна и желала все знать; поэтому я задавала много вопросов, а маркиза была рада на них отвечать. Мы беседовали как добрые подруги, и я уже начала что-то понимать, а главное, начала получать удовольствие от этих уроков, как вдруг вошел лакей и доложил, что принесли послание от господина регента.

— Ах! — воскликнула маркиза с досадой. — Что ему еще от меня нужно? Я уже о нем забыла.

Появился паж, очень красивый паж шевалье де Раванн, лукавый и дерзкий, как то и полагалось при его обязанностях. Он развязно нам поклонился и вручил г-же де Парабер записку, которую она взяла кончиками пальцев. По мере чтения маркиза краснела и кусала губы.

— Как! Разве я уже не вольна распоряжаться своим временем? Как! Я не могу побыть дома одна, с подругой, без того, чтобы за мной не посылали, ибо, если меня не будет, ужин получится скучным и я должна развлекать гостей! Я не поеду, господин де Раванн, передайте это от моего имени его высочеству.

— Однако, сударыня, его высочество вас ждет.

— Что ж, пусть ждет.

— Вас ждут, как и госпожу маркизу дю Деффан. Мне поручено передать ей особое приглашение.

— Мне? — вскричала я в испуге.

— Да, сударыня, — ответил паж с весьма поощрительной улыбкой.

— Как! Госпожа дю Деффан! Надо сопровождать ее и видеть, как сегодня вечером она сделает первые шаги в свете, начав с ужина в Пале-Рояле, — она, которая всего боится и принимает нас за выходцев из преисподней? О! Это совсем другое дело! О! Я просто в восторге! Я поеду, мы поедем. Как же я позабавлюсь!

— Я не могу согласиться, сударыня, — возразила я в полной растерянности.

— Вы не можете согласиться? Ах! Какая глупость! Разве кто-нибудь отказывается от приглашения господина регента?

— Сударыня, мне велено доставить вас во дворец.

— Я никак не могу, это невозможно, — продолжала я, едва не плача.

— Сударыня, мне велено не приезжать без вас.

— А как же господин дю Деффан?

— Я должен его предупредить, когда выйду отсюда; его высочество об этом не забыл, его высочество помнит обо всем.

— Господин дю Деффан рассердится и никогда меня нс простит.

— Рассердится на герцога Орлеанского! Неужели он посмеет?

— Ах! Зачем только я сюда приехала! Мне следовало послушать мужа и тетушку. Не напрасно мне говорили, что я могу зайти дальше, чем хотела бы.

— Право, шевалье, маркиза просто прелесть; поверьте, она сейчас расплачется.

Мне очень этого хотелось — никогда еще я не была в большем замешательстве. Раванн и маркиза громко смеялись надо мной, и это приводило меня просто в ярость. Однако какая-то частица моей воли говорила: «Да». Меня удерживали страх и остатки прежних предрассудков; иными словами, я страстно желала наслаждаться жизнью, а в особенности желала познать то, что так сильно меня пугало. Я выдвинула последнее робкое возражение:

— Разве я могу отправиться во дворец в подобном наряде?

— Платье вам идет; если добавить немного драгоценностей и украшений, а это минутное дело, вы будете столь же красивы, как другие, и даже красивее других. Однако вы начинаете смягчаться.

— Нет, нет, сударыня, нет, я не хочу и не могу.

— Господин де Раванн, предупредите господина дю Деффана; не слушайте эту очаровательную плаксу; тем временем она приготовится, и я тоже; не пройдет и часа, как мы сядем за стол.

— Сударыня!.. Сударь… ничего не предпринимайте; неужели вы не понимаете, что мне придется возвращаться завтра утром — как меня примут дома?

На меня снова посыпались насмешки, но мне вовсе не было смешно.

— Она боится порки. Восхитительно! Как жаль, что у нее есть муж! Мы бы записали ее в питомицы короля, и все на свете Шамроны не знали бы, что и думать. Ступайте, Раванн, ступайте скорее; во избежание затруднений мы приставим завтра к маркизе постоянный караул, самую почетную в Европе стражу; посмотрим, как тогда ее встретят.

Паж ушел; г-жа де Парабер чуть ли не силой привела меня в свою туалетную комнату; она позвала горничных, и они стали причесывать и наряжать меня как куклу, а я ни во что не вмешивалась. Маркиза вертелась вокруг меня, руководила, давала указания. Я не сопротивлялась и вскоре начала улыбаться, находя себя красивой: воистину, я уже далеко продвинулась вперед.

Затем Вороненок позаботилась о себе: она обладала безупречным вкусом. Я видела, как маркиза внезапно преобразилась, и меня все больше удивляла живость ее движений; между тем, после того как г-жа де Парабер отошла от меня, она перестала смеяться и ее лицо приняло серьезное выражение, какое я у нее уже замечала.

— Эти люди хотят меня видеть сегодня ночью и заставляют приехать; они за это заплатят, я никого не пожалею, и мы еще посмотрим, как меня отблагодарят за откровенность.

— Значит, вы злитесь?

— Я просто в ярости. Я не выношу, когда меня беспокоят и когда мой любовник ведет себя со мной как принц; мне надоело это иго.

— Отчего же вы его не сбросите?

— Сбросить! Это очень легко сказать, но чем его заменить?

— На свете столько всего!

— Ничего подобного. Милое дитя, запомните хорошенько, сегодня у меня день откровений, и вот одно из них: существует такая жизнь, без которой невозможно обойтись, коль скоро вы познали ее. Мы можем негодовать, проклинать и оплакивать свое рабство; мы желали бы от него избавиться, но поневоле возвращаемся обратно, так как уже не в состоянии ни на что его променять, хотя оно отбивает у нас охоту к чему бы то ни было и делает счастье невозможным, ибо его уже нигде не найти. Именно такова моя жизнь, и вас ждет то же самое, не сомневайтесь. Однако это не значит, что нам не следует ужинать с его высочеством, и к тому же надо поспешить, ибо нас ждут.

XIV

Когда мы въезжали в Пале-Рояль, я все еще не отдавала себе отчета в том, что происходило. Я бездумно плыла по течению, позволяя везти себя неведомо куда с более или менее радостным чувством, и гнала от себя тревогу. Мне хотелось воскликнуть, подобно некоему герою древности: «Отложим важные дела на завтра!»

Карета остановилась, и мы поднялись на невысокое крыльцо. Нас ждал ужин в тесном кругу; мы следовали в покои регента по слабо освещенным и хорошо известным маркизе переходам; впереди шел слуга в красной ливрее; затем нас встречали камердинеры, придверники и, наконец, перед нами открылись двери гостиной; я оказалась в атмосфере, насыщенной благоуханием, посреди множества свечей, где беседовали и наперебой смеялись очаровательные женщины и очень элегантные мужчины. Я была потрясена, на миг растерялась, и не слышала, как г-жа де Парабер представила меня регенту, которому я сначала даже не поклонилась; я ничего не видела, силясь смотреть вокруг. Оправившись от смущения, я заметила принца, протягивавшего мне руку, а также двух-трех пристально смотревших на меня красавиц, и услышала, как маркиза спрашивает имена гостей:

— Кто здесь, монсеньер?

— Госпожа де Сабран, госпожа де Фаларис, госпожа де Люссан, госпожа де Пленёф, Носе, Ришелье, Лафар, Симьян, Лозен и кто-то еще.

— Как! Старый герцог де Лозен?

— Это вас удивляет? А меня тем более, ибо я не простил его за то, что он устроил мне в Люксембургском дворце, но он напросился на ужин с присущей ему наглостью, и я не решился выставить его вон.

— Приедут ли из Люксембургского дворца?

Принц пожал плечами:

— Не говорите мне о ней! Она забыла обо всем из-за этой дурацкой любви и хочет побыть с ним наедине; это настоящий позор.

— Завтра я представлю ей госпожу дю Деффан; посмотрим, что можно будет сделать.

Госпожа герцогиня Беррийская, дочь господина герцога Орлеанского, о которой шла речь, жила в Люксембургском дворце. Она влюбилась в г-на де Риона, племянника герцога де Лозена. Последний, бывший возлюбленный Мадемуазель, которому уже перевалило за восемьдесят, всего лишь несколькими годами раньше женился на прелестной девице, дочери герцога де Лоржа и сестре герцогини де Сен-Симон; старик держал несчастную взаперти в Пасси и совершенно напрасно ее ревновал. Это не мешало ему искать любовниц, хвалиться, что они у него есть, волочиться за красивыми женщинами и посещать злачные места.

Когда племянник герцога понравился г-же Беррийской, Лозен, умевший обращаться с принцессами, стал давать юноше бесценные советы по поводу того, как следует себя вести, в результате чего внучка Людовика XIV тайно обвенчалась с молодым гасконцем, как некогда сам он сочетался браком с внучкой Генриха IV. Это два довольно примечательных деяния в жизни одного человека.

Призрак прежнего Лозена был самодовольным, надменным коротышкой с заурядной внешностью и вызывающим видом; он обладал блестящим умом и непоколебимым апломбом, чванством и высоким мнением о своей персоне, доходящим до мании величия; словом, человека, которого можно взять в любовники в угаре и ослеплении молодости, но который никогда не станет вам другом. Таков беглый набросок этой необычайной развалины; в дальнейшем вы ближе познакомитесь с этим персонажем.

Госпожа де Парабер подошла к ожидавшим ее женщинам, и я последовала за ней. Госпожа де Сабран прежде делила с маркизой знаки благосклонности господина регента; она уступила свое место г-же де Фаларис и теперь появлялась в Пале-Рояле лишь в качестве гостьи.

Герцогиня де Фаларис, муж которой стал герцогом благодаря папе римскому (это не значит, что его титул не воспринимали всерьез), была высокая тучная блондинка с белоснежной кожей, томными глазами и… развязными манерами. (Моему юному секретарю незачем понимать последний эпитет.)

(Примечание юного секретаря: «Он прекрасно это п о н и м а е т».)

Госпожа де Фаларис не была привлекательна, но она восполняла этот недостаток другим исключительно ценным для господина регента качеством, что, впрочем, нас не касается.

Маркиза, вознамерившаяся посмеяться над соперницей, которую она не выносила, начала осыпать герцогиню комплиментами относительно ее довольно безвкусного туалета. Дама в платье из золотой парчи была увешана ожерельями и украшениями из жемчуга и алмазов. Вся ее грудь оставалась обнаженной; в связи с этим маркиза сказала г-же де Сабран как бы по секрету, но так, чтобы все это слышали:

— Стало быть, любезной герцогине неведомо, что мужчины замечают лишь то, что от них прячут.

— Сударыня, — сказала в ответ оскорбленная г-жа де Фаларис, намекая на весьма простой наряд маркизы, — у вас прелестное домашнее платье, оно восхитительно вам идет, однако у вас такой вид, словно вы только что встали с постели.

— Не то что у вас, сударыня; можно поспорить, что вы вообще еще не ложились в постель со вчерашнего вечера.

— Разве такое случается сейчас порой с прекрасными дамами? — простодушно заметил герцог де Лозен. — В годы моей молодости никто не признавался в подобном и не хвастался своими победами, разве что в реверси и ландскнехт.

— Другие времена, другие нравы, господин герцог, и сегодня вы выставляли бы напоказ подобную удачу, коль скоро она выпала бы на вашу долю.

— Простите, сударыня, я не господин регент и тем более, слава Богу, не господин граф Горн, и уж подавно не маркиз де…

Приглашение к ужину прервало этот нудный перечень, к счастью для г-жи де Парабер, ибо хитрый старик забыл всякий стыд, а с ним нельзя было рассчитывать на то, что последнее слово останется за вами. Все направились в обеденный зал, также Поражавший красотой и роскошью. Меня усадили между г-ном Лозеном и господином регентом, по правую руку от которого сидела г-жа де Парабер, соседствовавшая с герцогом де Ришелье.

— Ваше высочество, — необдуманно вскричал г-н де Носе, — разве с нами не будет кардинала?

— Кардинал дожидается приглашения госпожи де Парабер, у которой, как я полагаю, он впал в немилость… Однако нет, вот и он. Садись за стол, аббат, и расскажи нам последние новости. Если они тебе неизвестны, от кого еще их можно узнать?

— Мне они известны чересчур хорошо, ваше высочество, самая достоверная из них заключается в том, что я становлюсь старым и теряю память.

— О чем же ты забыл?

— О том, что я вчера ужинал.

— Значит, ты не на шутку болен?

— Вечером, когда я работаю, возле меня ставят суп и дичь, иначе я могу лечь спать на пустой желудок. Вчера, в десять часов, я начал испытывать голод и попросил принести мне закуску на всякий с л у ч а й; слуги стали меня уверять, что я ее съел, и тем не менее…

— Вы наверняка ее съели! — закричали со всех сторон.

— Об этом говорит весь Париж, — прошептал мне на ухо Лозен, — дворецкий кардинала пренебрег своими обязанностями, а хозяину рассказали небылицу. И великий министр этому поверил!

— Вы не перебили слуг? — продолжал принц.

— Зачем убивать этих жалких людишек? Они никогда не переведутся! Ваше высочество, вы хотели узнать новости? У меня любопытные известия: прежде всего, серьезные жалобы полиции на госпожу маркизу де Парабер.

— На меня?

— Да, сударыня; вы задаете нам больше работы, чем все подданные короля вместе взятые.

— Каким образом?

— Во всех донесениях речь идет о вас; повсюду жертвы ваших прекрасных глаз: несчастные лишают себя жизни либо умирают от горя; мы не знаем, чему верить…

— Некоторые не умирают, — заметила графиня де Люссан.

— У вас достает доброты их подбирать, сударыня, и я благодарна вам за такое великодушие, — парировала г-жа де Парабер.

— Ах! Если бы все умирали из-за такой безделицы, — вмешался маркиз де Лафар, — никого бы из нас здесь не было.

— Как! Из-за какого-то отказа?

— Я заявляю, что мне никто никогда не отказывал! — самодовольно воскликнул г-н де Ришелье.

— Ну а я заявляю, что сама никому никогда не отказывала.

Эти наивные слова г-жи де Фаларис заставили гостей хохотать до упаду.

— Господи! Какой остроумной могла бы быть эта женщина, не будь она такой дурой! — шепнула маркиза своему соседу.

XV

— Маркиза, сегодня вечером вы исполнены неподражаемым презрением к нам, — заметила г-жа де Сабран.

— Я никогда не презираю своих друзей, сударыня, и вам это известно не хуже меня.

— Мы вам это доказали, — заметил г-н де Ришелье.

— Я не осталась в долгу.

— О! Несомненно.

— Надеюсь впредь делать еще больше.

— Это будет слишком любезно.

— Скажем, сегодня я очень благодушно настроена.

— Что же вы нам пожалуете?

— Можно подумать, что я тетушка, оставившая завещание, и вы уже делите мое имущество.

— Хотел бы я взглянуть на это завещание, — заметил принц.

— Это очень бы вас позабавило, ваше высочество? Нет ничего проще.

— Ваше завещание? Сколько всего пришлось бы вам завещать!

— Ведь мне многих бы пришлось одарить.

— Ну, и что вы оставите мне? — вскричал господин герцог де Ришелье.

— Мое зеркало, господин герцог.

— А мне, сударыня?

— Вам, господин де Лозен, мои записные книжки.

— А мне вы что-нибудь откажете, любезная маркиза?

— Любезная госпожа де Сабран, я завещаю вам мою мартышку Артемиду, примерную вдову. Госпожа де Пленёф соблаговолит принять все мои благовония.

(Эта особа крайне в них нуждалась: от нее исходил неприятный запах.)

— А господину регенту?

— Мои укрепляющие капли.

— А кардиналу?

— Мой катехизис.

— А госпоже де Фаларис?

— Ах! Самую важную часть моего наследия: она должна будет полностью заменить меня во всем, а это нелегко.

— Вы меня пугаете, сударыня.

— О! Вы не из пугливых, госпожа герцогиня, и мне хотелось бы дать вам гораздо больше, чтобы праздник удался на славу.

— Ваши бриллианты, ваш жемчуг?

— Возможно.

— Ваш дом, ваши кареты?

— Нет, я оставлю кареты себе.

— После смерти?

— Да, для погребального кортежа.

— В таком случае я не понимаю…

— Подумайте хорошенько.

— Какую-нибудь любимую собачку? — предположил г-н де Носе.

— Ничего подобного.

— Любовника?

— Ими не бросаются; вы не даете нам времени об этом позаботиться и обзаводитесь ими сами.

— Мы следуем вашему примеру, сударыня, поскольку, слава Богу, вы меняете любовников быстрее нас; однако, если вам верить, последняя любовь всегда самая сильная.

— Только дурочки высказывают подобные соображения; раз на раз не приходится.

— Неужели? Объяснитесь.

— К чему объясняться? Разве вы не знаете это так же хорошо, как я? В первый раз мы влюбляемся из любопытства, во второй раз — от досады, в — третий из благодарности, а остальных любим по привычке.

— Какой же у меня номер? — осведомился регент.

— Выбирайте, ваше высочество; я не та женщина, которая будет вам перечить.

— Вернемся к госпоже де Фаларис. Что вы ей оставляете?

— Вы не догадываетесь?.. Мою репутацию.

Мы все расхохотались.

— О! Смейтесь, смейтесь! Это не такая уж легкая ноша. Что обо мне говорят? Во-первых, что я убиваю своих поклонников! Госпожа герцогиня, все те, кого вы убиваете, превосходно себя чувствуют, и, как только что было замечено, имей вы такую же привычку, сегодня вечером мы ужинали бы в женском кругу.

Госпожа де Фаларис ничего не поняла; она смеялась, потому что все вокруг смеялись.

— Скажите, наконец, что вы мне завещаете; вы слишком долго заставляете меня ждать.

— Представьте-ка, что меня больше нет; я оставляю вам знаки почтения, комплименты и лесть; я оставляю вам своих друзей, однако не ручаюсь за их преданность. Я также оставляю вам своих врагов: придется смириться с этой обузой. Оставляю вам любовь и сердце господина герцога Орлеанского — место для безвозвратного вложения средств. Оставляю вам принца, которого надо развлекать, придворных, которых надо принимать, клевету, которую надо опровергать, ложь, которую надо говорить, все это снаряжение глупости, которая мне надоела, и желаю вам быть столь же счастливой, как я.

— Пока вы еще живы, — произнес герцог де Ришелье вполголоса, — вам следовало бы оставить ей свой ум.

— О Боже! С какой стати? Она наверняка не сумеет им воспользоваться.

Регент помрачнел — такое случалось с ним чаще, чем полагают; он поцеловал руку маркизы де Парабер и сказал:

— Вы мило шутите, но это жестоко по отношению ко мне, и я прошу вас прекратить.

— Я проявляю жестокость по отношению к вам? О монсеньер, поверьте, я об этом даже не подумала. Меня попросили огласить завещание, и я это сделала; я распорядилась тем, что мне принадлежит. Разве мы не вправе выбирать себе наследников?

Господин де Лозен, впервые ужинавший в Пале-Рояле, внимательно слушал и не сводил глаз с этой необычайно живой, откровенной и дерзкой в речах женщины, и она прекрасно это видела; внезапно маркиза повернулась к старому герцогу и спросила его мнение об этом дележе наследства и о тех, кого она называла преемниками Александра Македонского.

— Я полагаю, сударыня, что вы забыли о моей соседке, которая, тем не менее, все же достойна упоминания, — заявил он, указывая на меня.

— О! Мне незачем ей что-либо давать, она возьмет свою долю сама. Если бы я что-нибудь и завещала маркизе, так это мою вдовью вуаль, при условии, что она, подобно мне, запрет ее в каком-нибудь ящике. Что касается вас, я завещала вам записные книжки с условием, что вы ими воспользуетесь и расскажете о своей блестящей молодости, когда дамы вас обожали и когда вам предстояло милостью любви породниться с самим королем. Ну как, сильно ли изменились с тех пор времена? Отвечайте.

— Сударыня, изменились три обстоятельства: времена, люди и я сам, причем в этом перечне я изменился меньше всего.

— А женщины?

— Они изменились по отношению ко мне, но, на мой взгляд, они остались прежними для преемников Александра Македонского; каждый из нас — отчасти его преемник, по крайней мере, в собственных глазах.

— Неужели никто из нас не напоминает вам женщин былых времен? Похожа ли какая-нибудь на Великую Мадемуазель? На госпожу Монако?

— Не говорите мне о Мадемуазель, — ответил старик, напуская на себя сокрушенный вид, — это вечная скорбь моего сердца.

— А другие? А госпожа Монако? Та самая госпожа Монако, что преподнесла нам этого нелепого герцога де Валантинуа, над которым мы столько смеялись, не считая ее досточтимого отца, нелепого в высшей степени, о чем княгиня знала как никто другой. Что представляла собой эта прославленная княгиня Монако? Видите ли вы здесь кого-нибудь, кто ее напоминает?

Мне никогда не забыть улыбки, с которой г-н де Лозен окинул нас, окружавших его дам, взглядом.

Это была подлинная насмешка.

— Все вы, сударыни, в некотором роде на нее похожи, но ни у одной из вас нет с ней ничего общего ни в облике, ни в манерах. Нравы моей молодости не могут сравниться с вашими. Мы иначе веселились; у нас были те же цели, но другие средства; внешне мы были величавее и серьезнее; в своем кругу мы давали себе волю, но на людях соблюдали благопристойность. Простите меня за эти слова, мы в большей степени были вельможами и никогда не утрачивали блеска славы Никеи, желая, чтобы нами любовались. По-моему, так было лучше, тем более что веселья от этого не убывало.

Что сказал бы г-н де Лозен, если бы ему довелось увидеть нынешних молодых господ, благородных дам и удручающий упадок дворянства, не говоря о будущем, приберегающем для нас еще столько других падений!

XVI

Я молчала, будучи в смущении; я жаждала слушать других и приобщиться к царившему здесь духу, к которому мой ум относился с таким восхищением и стремился с давних пор. Между тем господин регент был очень любезен, обходителен и держался со мной куда более почтительно, чем с прочими дамами, которых он слишком хорошо знал. Однако ничто в его манерах и речах не указывало тогда на то, чему суждено было впоследствии случиться. Возможно, нас окружали опасные свидетели. Я забыла о муже, родственнице и ожидавших меня неприятностях. Но, когда пришла пора возвращаться домой, все это всплыло в моей памяти, и я испугалась. Я не сказала бы о своем страхе, если бы г-жа де Парабер не заметила, что я стала серьезной, и не обратила на это внимание господина герцога Орлеанского.

— Малышка дрожит, — произнесла маркиза со смехом, — ее пугает встреча с разъяренной родней; если вы, ваше высочество, ее не успокоите и, главное, не защитите, мы ее больше не увидим.

— Стало быть, господин дю Деффан очень грозный муж?

— Господи! Монсеньер, он совсем не грозен; через несколько месяцев, несколько недель, а то и несколько дней маркиза о нем забудет; вам не понять, почему она так боязлива, ведь ваш Дюбуа предоставил вам свободу прежде, чем вы достигли сознательного возраста! Словом… чтобы дама не страшилась больше мужа, надо, чтобы она не опасалась себя, надо, чтобы она избавилась от угрызений совести пансионерки, а это происходит не сразу. Сегодня вечером малышка не совершала дурных поступков, не так ли? Что ж, стало быть, когда она вскоре окажется в супружеском доме, не сердце, а совесть ее будет охвачена трепетом. Вы смеетесь, ваша совесть не трепещет, как и ваше сердце, но мы, мы же молоды!

— Вы, маркиза?! У вас еще остались сердце и совесть? Разве вы не избавились от этого старого хлама?

Господин герцог Орлеанский был хороший человек; он невольно терзался сомнениями в таких случаях, когда подобные ему люди не испытывали никакого смущения; однако, как говорил Людовик XIV, он был бахвалом, выставлявшим напоказ свои пороки и приписывавшим себе те, каких у него не было. Госпожа де Парабер не согласилась с выраженным в столь резкой форме обвинением и прошептала на ухо принцу нечто язвительное, над чем он не решился смеяться. Затем регент повернулся к г-ну де Лозену и сделал ему знак приблизиться.

— Сударь, — сказал он, — вы самый почтенный человек в этом обществе.

— Вы так считаете, монсеньер? В таком случае мне досадно за это общество и неловко за свою персону.

— Потрудитесь проводить от моего имени госпожу маркизу дю Деффан домой и соблаговолите передать господину дю Деффану, что я жду его завтра после регентского совета.

— Не примину это сделать, монсеньер, в качестве самого почтенного члена общества. Это ваши последние распоряжения?

— Вы знаете, что следует говорить в подобном случае возмущенному мужу? Я не взялся бы учить вас тому, чем вы так давно овладели на собственном опыте.

— Слишком давно, увы! Вот почему это так хорошо мне известно. Сударыня, мы отправляемся, когда вам будет угодно, — прибавил герцог, кланяясь мне с видом, в котором проглядывал Версаль в славную пору его величия.

Мы ушли, вооружившись наставлениями принца и г-жи де Парабер и, в конечном счете, всех собравшихся. Я села в великолепную карету герцога, по-прежнему жившего на широкую ногу, и мы покатили по городским улицам — с факелами, в окружении лакеев на лошадях и пажей; в пять часов утра (представьте себе, было уже светло) мы подъехали к дому бедной г-жи де Сивето и стали громко стучать; дама проснулась и стала креститься, не понимая, кто ломится в ее дверь.

Нам открыл один из слуг; он спросил, не дозор ли это и не ищем ли мы кого-нибудь в доме, клянясь всеми святыми угодниками, что готов повиноваться, над чем г-н де Лозен долго смеялся:

— Я всего лишь должен приказать следующее: безотлагательно разбудите господина дю Деффана, с которым мне надо поговорить от лица ее королевского высочества.

Слуга убежал, подтягивая на ходу поспешно надетые штаны; мы вошли в дом; г-н де Лозен торжественно вел меня за руку, словно мы собирались танцевать менуэт. Я не сопротивлялась, так как обещала ни в чем ему не противоречить. Мы прошли в нижнюю гостиную, от которой разило плесенью и ханжеством — подобный запах присущ монастырям, а в особенности благочестивым особам, изливающим на мир свое презрение. Герцог это заметил, а также прибавил, что по одному лишь аромату этой комнаты он заранее знает, что ему следует говорить.

— Для таких людей существует только один язык, и я с ранних лет научился на нем изъясняться. Не волнуйтесь, сударыня, вы будете мной довольны.

Мой муж вошел и посмотрел на меня исподлобья; заметив этот взгляд, Лозен встал между нами и внезапно напустил на себя внушительный вид церковного старосты. При виде этого старого вельможи, увешанного орденскими знаками и лентами, а также моей смиренной фигуры в тщательно запахнутой накидке неистовые опасения г-на дю Деффана поутихли. Маркиз низко поклонился герцогу и жестом приказал лакею придвинуть к нам кресла; едва лишь он открыл рот, чтобы спросить, что нам угодно, как г-н де Лозен тут же пресек его попытку заговорить первым:

— Сударь, госпожа дю Деффан прибыла из Пале-Рояля.

— Я это знаю, сударь, — сухо ответил мой муж.

— Ее королевское высочество Мадам поручила мне доставить маркизу домой.

— Мадам!.. Как! Мадам ужинает в Пале-Рояле?

— Где же ей еще ужинать, сударь, раз она там живет?

Довод был превосходным; маркиз широко раскрыл глаза и не произнес ни слова.

— Мадам не отпускала от себя госпожу дю Деффан до последнего момента; она от нее без ума и желает часто с ней встречаться, но встречаться наедине, и все из-за маршальши де Клерамбо, ревниво относящейся к фавориткам Мадам. Ее королевское высочество говорила о вас своему досточтимому сыну; она добилась для вас аудиенции, и вас примут сегодня после совета.

Господин дю Деффан был потрясен этими церемониями и милостями; у него не возникло даже тени сомнения, и г-н де Лозен ловко продолжал обманывать его. Мне же было стыдно, и я чувствовала себя неудобно; решив положить этому конец, я встала, сослалась на мучившую меня усталость, сделала реверанс и удалилась в свою комнату.

Мне рассказали, что г-н дю Деффан наговорил множество глупостей Лозену, пребывающему в восторге от того, что в эту минуту происходило, и радующемуся возможности поймать такую дичь, столь легкую для него, чья репутация по этой части установилась еще шестьдесят лет тому назад. Они расстались наилучшими друзьями, и гнев моего мужа прошел; он лелеял самые радужные надежды относительно своего будущего и своих честолюбивых чаяний. Провожая гостя до передней, г-н дю Деффан в заключение сказал:

— Я буду иметь честь поблагодарить ее королевское высочество после встречи с господином герцогом Орлеанским, не так ли, сударь?

— Как вам будет угодно, — ответил хитрец, — я не сомневаюсь, что ее королевское высочество охотно вас примет, и все пройдет так, как вы желаете.

Лозен ушел, потирая руки, довольный собой и интригой, которую он разжигал. У него был свой умысел; несмотря на почтенный возраст, г-н де Лозен, как известно, стремился к любовным приключениям; увидев молодую, совершенно неискушенную провинциалку, довольно красивую и не слишком глупую знатную женщину, не посягавшую на сердце принца, он счел ее достойной добычей и решил, что, коль скоро ему удастся устранить со своего пути господина регента, то он избавится по крайней мере от одного соперника, причем соперника опасного. Герцог старался изо всех сил, но г-н дю Деффан повел себя так, что мне достались оба кавалера. Разумеется, мой муж содействовал этому не нарочно; это случилось само собой, волею случая и в силу стечения обстоятельств. Господин де Лозен тратил все свое время на то, чтобы наводить на меня скуку. Что касается господина герцога Орлеанского, то я должна признать, что с ним мне не было скучно.

XVII

Господин дю Деффан был великолепно принят господином регентом, не скупившимся на знаки благоволения. Мой муж так сбивчиво говорил о Мадам и ее милостях, что принц ничего не понял либо не пожелал понимать.

Его высочество пожаловал маркизу ответственную должность в Лангедоке — назначение, якобы игравшее в провинции важную роль и фактически ничего не значившее. Регент приказал г-ну дю Деффану немедленно собраться в дорогу, не говоря, куда его посылают. Господину герцогу Орлеанскому не составило труда увидеть, что мой муж глупец, и он обошелся с ним соответствующим образом. Я очень стара, давно овдовела, и г-н дю Деффан принадлежит истории, на что он нисколько не рассчитывал при жизни, а я, признаться, не рассчитывала тем более; поэтому я должна сказать последующим поколениям правду. Я ее говорю — это одно из немногих удовольствий, которые оставляет нам старость, и мне было бы очень досадно его лишиться.

Отъезд г-на дю Деффана был незамедлительным; мой муж не мог и подумать о том, чтобы взять меня в столь важную поездку.

Перед отъездом он успел побывать у герцогини де Люин и попросить ее присмотреть за мной.

За отсутствием матери или мужа мне требовалась тетушка; по понятиям провинции и прежнего двора, я была еще слишком молода, чтобы появляться в свете без провожатого,/внушающего к себе почтение.

Герцогиня восприняла это очень болезненно и напустила на себя недовольный вид, как обычно, когда оскорбляли ее стыдливость, ибо, не считая подобных случаев, она была очень доброй.

— Присматривать за госпожой дю Деффан, дамой, которая вхожа в Пале-Рояль и которую сегодня должны представить в Люксембургском дворце? О нет, сударь, нет, увольте. Разве о ней не пекутся госпожа де Парабер, госпожа де Фаларис, госпожа д’Аверн и вся эта стая господина герцога Орлеанского?

— Но, сударыня… Я не знаю… Я не думаю… К тому же она имеет честь быть вашей племянницей.

— Конечно же, это моя племянница! Я всегда буду ее принимать в таком качестве, если только она не вынудит меня поступать иначе, — при условии, что она будет приезжать ко мне одна либо перестанет выставлять себя напоказ всему Парижу. Большего от меня не требуйте.

— Однако, сударыня, в Люксембургский дворец ездят и почтенные дамы, чтобы поклониться господину регенту…

— Очень немногие… очень немногие. Они делают это в особых обстоятельствах и бывают в покоях Мадам, в покоях госпожи герцогини Орлеанской; когда эти особы впервые являются в Люксембургский дворец, их представляет госпожа герцогиня де Сен-Симон, придворная дама госпожи герцогини Беррийской, а не госпожа де Парабер; эти особы, сударь, входят через парадную, а не заднюю дверь. Фу! Вам не следовало бы такое допускать…

Господин дю Деффан перебил герцогиню, что было весьма неучтиво, и с самоуверенным видом произнес:

— Мне известно многое, о чем вы не ведаете и впоследствии узнаете, сударыня; поверьте, я не поступаю безрассудно и госпожа дю Деффан делает все с моего ведома. Не спешите судить, вы еще увидите!

— Я очень рада, сударь, очень рада; тем не менее, если вы не обратите на это внимание, то у вас, именно у вас, будет много хлопот.

— Я подумаю, госпожа герцогиня, — ответил маркиз с пошлой, легкомысленной и глупой улыбкой, присущей людям с непомерным тщеславием, — я подумаю, ведь мне скоро уезжать.

— Это неподходящий момент.

— Не я его выбирал.

— А! И кто же? Ваша досточтимая супруга?

— Не допытывайтесь, сударыня, мне не велено этого говорить, и позвольте мне откланяться; моя карета уже ждет меня.

Герцогиня покачала головой и, взмахом руки отпуская моего мужа, добавила:

— Ступайте, сударь, ступайте, я вас не держу, но очень боюсь, что вы вступаете на ложный путь. По крайней мере, мне не придется укорять себя за то, что я промолчала. Будь моя племянница де Шамрон еще жива, я бы написала ей не задумываясь, но, поскольку ее больше нет, я могу обращаться лишь к вам; вы глухи и слепы, и это беда. Однако я обещаю вам приложить все усилия, чтобы не допустить того, чего справедливо опасаюсь. Скажите госпоже дю Деффан, чтобы она меня не забывала. Я ваша покорная слуга.

На этом они расстались, и муж явился дословно пересказать мне их разговор, прежде чем сесть в карету. Я никогда не забывала этих слов, они заставили меня задуматься; вероятно, если бы с тех пор я избегала соблазнов, то, возможно… В таком случае мне не о чем было бы писать, и я не знаю, что бы сейчас делала, не будь у меня прошлого.

Не успел г-н дю Деффан выехать на дорогу, как передо мной предстала в роскошном наряде г-жа де Парабер и, застав меня в довольно невзрачном домашнем платье, вновь прибегла к своим срочным мерам; она распорядилась, чтобы меня причесали, одели и напудрили какой-то ирисовой пудрой, которую она ввела в моду; все это было сделано за полчаса, а затем гостья увлекла меня за собой; мы сели в ее двухместную коляску и прибыли в Люксембургский дворец, причем за все это время она не дала мне возможность хоть как-то возразить ей.

Как и предсказывала моя тетушка, наш путь пролегал через задние двери и потайные коридоры. Мы стучали определенным образом, и нам открывали горничные или лакеи; мы шли через кабинеты с овальными окнами, через какие-то нескончаемые галереи и, наконец, добрались до покоев г-жи де Муши, которая ведала одеванием принцессы и была ее наперсницей; под ее началом была охрана внутренних покоев, как под началом г-жи де Сен-Симон — охрана парадных входов. Увидев г-жу де Парабер, г-жа де Муши сначала не обратила на меня внимания и поспешно устремилась к маркизе:

— Слава Богу! Вы здесь. Госпожа спрашивает о вас с самого утра; вы одна можете вывести нас из затруднения или, точнее, помешать ее королевскому высочеству сделать глупость.

Я была некстати; маркиза это почувствовала и представила меня, прежде чем ответить.

— Простите, сударыня, — обратилась ко мне Муши, — нам надо немного поговорить, а затем мы будем в вашем распоряжении.

— Я приехала не вовремя, — возразила я, не на шутку обидевшись, — и полагаю, что следует…

Я уже сделала шаг назад, как вдруг дверь открылась, и в комнату вошла довольно тучная, красивая молодая женщина с растрепанными волосами и в накинутом на плечи утреннем платье; она держала в руках головное украшение из драгоценных камней и ничего вокруг не замечала.

— Графиня, отнесите ему это, — произнесла она, — и спросите, не устроит ли его, наконец, этот жемчуг.

Госпожа де Парабер поклонилась даме столь почтительно, что я поняла: то была госпожа герцогиня Беррийская.

— Ваше королевское высочество почтили меня приглашением, — сказала маркиза, — я к вашим услугам.

— А! Моя милая Воронушка, я в отчаянии… Но кто это еще к нам пожаловал?

Мне хотелось провалиться сквозь землю: нет ничего хуже, чем являться некстати. Вообразите, что за жизнь была в Люксембургском дворце, если к вдове одного из королевских внуков можно было войти запросто, без ее разрешения!

Госпожа де Парабер назвала мое имя и прибавила, что господин регент прислал нас обеих, поручив ей представить меня.

Принцесса приветствовала меня кивком головы и взмахом руки, а затем снова занялась своим украшением:

— Ступайте, ступайте же, госпожа де Муши! Время идет, скоро прибудет этот посол, а я не буду готова его принять.

— В чем дело, прекрасная принцесса? — спросила г-жа де Парабер, беря герцогиню за руки и целуя их.

— Дело в том, что умерла курфюрстина Баварская, невестка моей бабки, и посланец курфюрста сейчас приедет в траурном облачении выразить мне соболезнование, а Рион не желает, чтобы я облачилась в траурный наряд.

— Господи! Ну и что же?

— Разве Рион вправе чего-то требовать, Воронушка? Он сидит взаперти с самого утра из-за того, что я отказалась надеть рубиновую диадему; он отвечает через дверь, он упорствует, время не ждет, а я не знаю, что делать… Посудите сами! Что скажет отец, что скажет Мадам, когда этот посланец станет жаловаться, что я не ношу траур по своей двоюродной бабке! Вы одна можете успокоить регента; что касается Мадам, то она выместит свой гнев на ком-нибудь или чем-нибудь — мне нет до нее дела.

— Скажите, сударыня, почему этот проклятый Рион хочет заставить вас надеть рубиновую диадему? Он должен, по крайней мере, воспользоваться каким-нибудь предлогом.

— Граф ненавидит баварцев, а Мадам смотрит на него сверху вниз. Рион хочет доказать, что он сильнее ее, и заставить себя уважать с помощью этого неимоверного вздора.

— Ба! То-то будет забавно! — со смехом вскричала г-жа де Парабер. — Сударыня, разве мы не будем сегодня ужинать во дворце? Возможно, Рион к нам присоединится, и я постараюсь сделать ему внушение.

— Давайте же ужинать, и к черту посла! Я передам ему, что мне нездоровится, и он приедет в другой день. За стол! Сударыня, вас прислал отец, милости просим, следуйте за нами.

XVIII

Я последовала за принцессой и дамами, крайне удивленная и смущенная происходящим. Мы вошли в небольшую обеденную залу с низким, как в антресолях, сводом, очень красивую, очень светлую и очень уютную комнатку, этакую клетку для заморских птиц, надежно спрятанную и доступную только посвященным. Нас встретил дворецкий с салфеткой на руке; он удалился, едва увидев принцессу.

— Сударыня, подберите хотя бы ваши волосы, — сказала г-жа де Муши, подходя к принцессе, — вас потом причешут. Ради Бога, давайте поужинаем спокойно!

— Бог тут ни при чем, госпожа де Муши; вот любовь — другое дело и, чтобы она была с нами, позовите, пожалуйста, графа.

Маркиза вышла через ту же дверь, что и дворецкий; несколько мгновений спустя она вернулась в сопровождении высокого, крепкого, довольно некрасивого, прыщавого, весьма заурядного мужчины с неприветливым лицом и развязными манерами — словом, похожего на кого угодно, но только не на тирана внучки французского короля. Госпожа Беррийская с сияющим лицом направилась к нему, говоря:

— Идите же сюда! Вас ждут, прекрасный победитель; сейчас мы будем ужинать, а там будет видно.

Господин де Рион молча поклонился сначала принцессе, а затем нам. Госпожа де Парабер была не той женщиной, чтобы долго выносить подобные церемонии.

— Поистине, сударь, — сказала она, — вы задались целью вывести из себя господина регента и замучить эту славную принцессу до смерти. Не все ли вам равно, если она наденет траур? Зачем вынуждать ее пренебрегать своими обязанностями из-за какой-то рубиновой диадемы?

— Я не знаю, что вы хотите сказать, сударыня; я никого не мучаю, и мне нет дела до рубиновых диадем, — с кислой миной ответил притворщик.

Что за странный вкус был у госпожи герцогини Беррийской!

— Вы благоразумно отрекаетесь от своих притязаний, сударь, однако вы можете говорить без всяких опасений. Госпожа маркиза дю Деффан не посторонняя; она слишком умна, чтобы не оценить положение; к тому же я не понимаю, почему вы сейчас таитесь, хотя показываете свою силу тем, кому не следует ее видеть.

Граф де Рион заимствовал у своего дядюшки г-на де Лозена одно правило, которое никогда его не подводило, хотя и было верхом наглости: он держался со всеми с подобострастной учтивостью, но с принцессой обращался необычайно грубо. Бывший фаворит Мадемуазель утверждал, что это лучший способ удержать царственную возлюбленную. Как-то раз, когда герцог рассказывал мне о своей превосходной системе, я спросила, когда же он воплотил ее в жизнь.

— В то время как вас любила Мадемуазель, вы сидели в Пинероло; когда она оплатила вашу свободу за счет своего наследства, вы потеряли к ней интерес, а когда несколько лет спустя перестали с ней встречаться, это, по-моему, тоже было в вашем духе.

Лозен не знал, что сказать в ответ. Начав говорить, я решила выяснить все.

— Правда ли, — продолжала я, — что однажды после охоты вы приняли внучку Генриха Четвертого за своего камердинера и приказали ей: «Луиза Бурбонская, сними с меня сапоги!»?

Герцог издал негодующий вопль:

— Помилуйте, сударыня, какой болван вам это сказал? Не вздумайте когда-нибудь еще это повторить, не то люди могут подумать, что вы знаетесь с лакеями. Чтобы я, Антуан де Номпар де Комон, говорил так с Мадемуазель! С Мадемуазель — самой гордой, самой надменной принцессой на свете! Те, кто передает эти дурацкие слова, наверное, забыли о Фронде, о взятии Орлеана и пушке Бастилии? Ах! Ей-Богу, если бы кто-нибудь, даже Людовик Четырнадцатый, даже самый милый ее сердцу любовник посмел обратиться к Мадемуазель с подобными словами, он бы не вышел от нее живым — она несомненно приказала бы выбросить его в окно; слава Богу, что она не подражала скорой на расправу Кристине Шведской, которую отнюдь не осуждала, а скорее оправдывала, говоря: «Раз этот человек проявил неуважение к королеве, она правильно его наказала, ведь он был ее слугой».

— Но вы, вероятно, не были ее слугой?

— Нет, я был ее мужем; это значит, что Луиза Бурбонская и Антуан де Номпар весьма походили друг на друга.

— Ну, я вижу, что вы куда искуснее говорите, нежели действуете, и это меня успокаивает, но для чего прививать вашему племяннику такие странные манеры? Кем вы собираетесь его сделать?

— Своим мстителем, черт побери! Мне надо свести счеты с домом Бурбонов; я держу на них обиду за тюрьму, ссылку и прочие невзгоды; эта милая герцогиня расплатится за остальных.

— Вы обязаны этому бедному дому Бурбонов не только этим.

— Чем же еще, сударыня?

— Очевидно, вашими деньгами. Разве самая солидная часть вашего состояния приобретена не за счет того, что вам дали Бурбоны?

У герцога на все был готов ответ, но на этот раз он онемел.

Вернемся, однако, в Люксембургский дворец, к этому невероятному ужину, о котором я не посмела бы рассказать, если бы при подобных сценах не присутствовали еще две сотни свидетелей.

Господин де Рион принялся шутить с маркизой, все время возвращавшейся к теме траура и диадемы и никоим образом не упускавшей своей добычи. Граф был недалеким человеком, он запутался в собственных словах, и от этого его настроение испортилось. Он по-прежнему вел себя безупречно с г-жой де Парабер, но с принцессой обращался так, что способен был довести ее до слез.

— Право, я не знаю, что делать, — сказала эта несчастная женщина, — я никак не могу вам угодить. По-моему, вы относитесь ко мне как к рабыне; ваши капризы мне в конце концов наскучат и…

— Баба-ба! Надо приструнить свою гордыню, сударыня, иначе вы будете и дальше делать только глупости и считать себя выше императриц. Ваши недавние выходки в Париже были небывалой наглостью!.. И это когда там находился король!.. Слышал ли кто-нибудь о подобной дерзости? А ваши гвардейцы в театре, а трон, сидя на котором вы принимаете послов! Оставьте, сударыня, оставьте, надо внушить вам, что вы сделаны из такого же теста, как мы, и время от времени напоминать вам о том, что вы топчете ногами, а не то вы можете стать хуже Сатаны и быть низвергнутой, как он; такое напоминание пойдет вам на пользу.

Госпожа Беррийская плакала от досады; эта необычайно властная и вспыльчивая женщина едва сдерживала свою ярость. Госпожа де Муши смотрела на все с легкой улыбкой, объяснившей мне многое. Я уже тогда была наблюдательной.

— Я пожалуюсь отцу, — в итоге заявила герцогиня.

— В этом нет никакой нужды, сударыня. Господину регенту незачем знать о том, что происходит между нами. Раз уж мои привычки вам не по нраву, я уезжаю, и это не составит для меня никакого труда. За исключением вас, я ничем не дорожу в этих краях; я вернусь в свои горы и буду охотиться там на зайцев и гоняться за волками. Поскольку вы отплатили мне черной неблагодарностью за всю ту приязнь, что я к вам питаю, я был бы не прав, продолжая вам докучать. Прощайте, сударыня!

— Нет, нет! — вскричала молодая сумасбродка и, заливаясь слезами, бросилась к своему мучителю.

— Ах, сударыня, позвольте ему уехать! Вокруг хватает статных молодых людей, достаточно сильных, чтобы сразиться с этим крепким малым, который вас так очаровал, достаточно умных, чтобы заткнуть ему рот, и достаточно грубых, чтобы издеваться над вами, как он; раз это вас забавляет, вы только выиграете от такой замены.

Но герцогиня относилась к этому иначе; она окликнула графа, и в самом деле собиравшегося уйти, и нежно ему сказала:

— Я надену рубиновую диадему.

— Надевайте хоть черта, если хотите, только не обращайтесь со мной так впредь, тем более в присутствии очаровательной дамы, которая видит меня впервые: что она обо мне подумает? Однако это вы во всем виноваты.

Я прекрасно помню, о чем тогда думала, но не скажу: вы и сами догадываетесь.

XIX

То, что я увидела в Люксембургском дворце, отнюдь меня не прельщало, и я была очень рада, когда г-жа де Парабер встала, собираясь уйти. Мы наблюдали за туалетом госпожи герцогини Беррийской, которая со слезами, причитаниями и вздохами водрузила на голову рубиновую диадему, утешая себя надеждой, что посол Баварии не появится раньше следующего дня.

— Тем временем, — прибавила принцесса, — он передумает, и нам придется иметь дело с другой его причудой.

— Ах, сударыня, — ответила маркиза, — как вы терпите от господина де Риона то, что я не позволила бы вашему досточтимому отцу!

— Ворон ушка, это нельзя сравнивать. Сегодня вечером я обещаю вам отужинать в Пале-Рояле и позабыть на несколько часов о том, что заставляет меня забыть обо всем на свете.

Принцесса произнесла несколько очень любезных фраз в мой адрес; она уговаривала меня приезжать еще; признаться, мне не очень-то этого хотелось, однако позднее я еще бывала у нее.

Когда мы сели в карету и остались одни, маркиза заявила с брезгливым видом:

— Тьфу! Все это мне противно; поистине, я думаю, госпожа де Сабран права.

— Что же сказала госпожа де Сабран?

— На днях, ужиная со всеми нами в замке Ла-Мюэтт у госпожи герцогини Беррийской, она произнесла меткие слова, которые невозможно забыть.

— Что же именно?

— Она сказала, что сначала Бог создал людей, а затем из оставшейся грязи слепил души принцев и лакеев. Это чистая правда, уверяю вас. Вот внучка французского короля, позволяющая какому-то некрасивому, глупому и бесталанному гасконскому последышу втаптывать ее в грязь лишь потому, что у него повадки грузчика и он будто бы ее бьет. Разве это не позор! Готова поспорить, что он уже заставил принцессу снять украшение и собирается подбить ее еще на какую-нибудь новую выходку. Она всегда была такой.

— Неужели?

— Конечно! Через две недели после своей свадьбы — не венчания, а… прочего, когда девице едва минуло шестнадцать лет, она влюбилась в Лаэ, конюшего господина герцога Беррийского; сначала принцесса ни в чем ему не отказывала, а потом не придумала ничего лучше как сбежать с негодяем, оставив свои алмазы у горничной и украв у отца пятьсот тысяч ливров, и упиваться романтической любовью в Голландии или Англии.

— Разве такое возможно?

— К счастью, Лаэ испугался за свою шею и во всем признался господину герцогу Орлеанскому, который забрал драгоценности и деньги, уговорил дочь принимать любовника при закрытых дверях и даже не решился ее бранить… Он боялся ее больше, чем самого Людовика Четырнадцатого, и все потому, что воспринимал ее как тирана. Бедный Филипп! Он никогда не осмелится перечить слабому существу и не сможет отказать тому, кто не умеет защищаться.

Вам совершенно ясно, что все это крайне удивило меня, жившую провинциальными представлениями. Я была сама не своя и испытывала настоятельную потребность вернуться домой, чтобы привести себя в чувство — моя голова шла кругом. Я попросила маркизу отвезти меня домой; она некоторое время убеждала меня отправиться в Оперу; я поблагодарила маркизу и отказалась: мне в самом деле было плохо; она взяла с меня слово встретиться с ней на следующий день, и мы расстались.

На лестнице я встретила свою родственницу, которая быстро прошла мимо и лишь поздоровалась со мной: можно было подумать, что у меня чума. Я не была еще настолько закаленной, чтобы не переживать из-за этого, однако не стала требовать объяснений, будучи слишком гордой, чтобы оправдываться перед кем бы то ни было. Мой слуга ждал на верхней площадке лестницы и очень почтительно вручил мне письмо, на которое давно ждали ответ. То было послание от мадемуазель Делоне, приглашавшей меня от имени герцогини Менской приехать на следующий день в Со. Нас ждали бессонная ночь и прием в кавалеры ордена Пчелы; к тому же все рассчитывали, что я приму участие в спектакле: мне заранее подобрали великолепную роль; за мной должна была прибыть карета принцессы — будучи дебютанткой в свете, я могла еще не иметь своего выезда.

Час от часу не легче! Теперь меня приглашали в Со, и я не знала, что делать. Невозможно было отказаться. Но что бы стали говорить в Пале-Рояле? Я была так молода и совсем одна — немудрено было запутаться во всех этих интригах. Как я уже сказала, мной владело одно чувство: удивление. Любопытство понуждало меня отправиться в Со. Вокруг столько говорили об этом дворе, о том, что там происходило, о необычайно странном образе жизни герцогини Менской и развлечениях, которые она предлагала своим друзьям! Итак, я сделала приготовления к отъезду, написала г-же де Парабер, что завтра мне будет некогда, ничего больше не уточняя, и принялась размышлять в своей комнате над тем, что мне довелось и еще предстояло увидеть.

Я недолго оставалась одна: мне доложили о приходе г-на де Пон-де-Веля, г-на д’Аржанталя и милорда Болингброка, приехавших пригласить меня на ужин к г-же де Ферриоль, на котором ожидалось приятное общество. Я хотела отказаться, так как нуждалась в отдыхе, но посланники подняли меня на смех и заставили туда отправиться. В этой шальной, беззаботной жизни не позволено было отдыхать; следовало постоянно веселиться, веселиться всегда, до гробовой доски. Я этого не понимала и была вполне довольна; несмотря на недостаток опыта и легкое замешательство, мне пришлось последовать примеру других, однако скука, мой заклятый враг, уже начинала поднимать голову, и, вступив на путь наслаждений, который всегда был мне чужд, я не могла угнаться за своими попутчиками.

Казалось, люди с жадностью спешили жить и были в каком-то угаре; все так долго томились скукой при покойном короле, столько сдерживали и скрывали свои чувства, что теперь жаждали сбросить маску и показать свое истинное лицо; одному Богу известно, что за лицо при этом являлось взору.

Мы приехали к г-же де Ферриоль; она встретила нас, стоя с Вольтером по правую руку и с Дюкло — по левую. Так я впервые увидела человека, о котором шла столь разноречивая молва, не считая того, что он говорил о себе сам, ибо Дюкло не упускал случая себя похвалить. В ту пору писатель был еще совсем молод, но его подлинная сущность уже проступала наружу — иными словами, на его лице запечатлелись хитрость, злоба, зависть и властолюбие. Дюкло был умен, но ум его был вульгарным, тяжеловесным и неприятным; этого человека не любили, а терпели; к нему не тянулись, а выносили его лишь из боязни эпиграмм, которые он сочинял; кроме того, он умел внушить к себе уважение. Я убедилась в этом на собственном опыте, как и многие другие.

Все это было еще впереди; юноша делал первые шаги даже не на литературном поприще, а в свете. Несмотря на свою молодость, он уже изображал из себя важную персону и чванился, но никто не смеялся над его жеманством, ибо он обладал искусством придать ему естественный вид благодаря своей неподражаемой самоуверенности. Покровителем Дюкло был аббат де Данжо, брат маркиза, историографа жизни Людовика XIV; этот маркиз, возглавлявший орден Святого Лазаря, основал на улице Шаронн нечто вроде школы для молодых дворян. Дюкло, сын купца из Сен-Мало, был принят в нее из милости, за плату. И уже там он отличился. Престарелый аббат де Данжо полюбил юношу, а также двух других очень знатных молодых людей постарше: графа и шевалье д’Эди, кузенов графа де Риона из Люксембургского дворца. В воспитательных целях славный аббат часто брал своих юных питомцев в свет, и эти визиты решили судьбу двух человек: Аиссе и шевалье д’Эди познакомились и полюбили друг друга; то был самый дивный из светских романов, именно поэтому я о нем говорю.

В тот день Дюкло развлекал нас больше других. Он остроумно рассказал историю своего приезда из Динаиа в Париж с королевской почтой, о том, как его оставили на улице Лагарп, в «Красной Розе», вместе с другими посылками. Друг, к которому он направлялся, ждал его лишь на следующий день и не пришел встречать. Юношу подобрали какие-то добрые люди; они пожалели беднягу и держали у себя два дня, а затем отвезли в пансион, где его ждали.

Дюкло, как я без труда заметила, не питал ни малейшей признательности к этим людям, со смехом вспоминая, с каким аппетитом он у них ел и как велико было их недоумение; в нем не было добросердечия: в таком возрасте он уже очерствел! Очевидно, такими появляются на свет философы, и не следует их за это укорять.

XX

Я вернулась довольно рано. Мне хотелось спать; в то время я еще могла спать! Госпожа де Ферриоль дала мне в провожатые своего досточтимого брата, и моя родственница не смогла бы меня ни в чем упрекнуть — я не нарушила правил приличия. Я быстро легла в постель, прогнав от себя размышления. Утром я встала рано и привела себя в подобающий вид: в Со щеголяли иначе, нежели в Пале-Рояле — это были небо и земля.

Герцогиня Менская веселилась и желала, чтобы и другие веселились вместе с ней, но при этом она отличалась если не чувством меры, то благородством. Герцогиня предпочитала развлечения для ума — она ценила их и дорожила ими как никакими другими. После смерти покойного короля двор герцогини Менской сократился, однако в ее доме собиралось многочисленное и, главное, весьма избранное общество; то была своего рода нейтральная территория, куда можно было ездить, не особенно бросая на себя тень, и где царило веселье. Святоши и здесь находили повод для злословия, но их никто не слушал.

Благодаря необычайному благоволению Людовика XIV господин герцог Менский снискал особое положение, и ему все прощалось. К герцогине Менской относились хуже и судили ее строже, однако обходились с ней осторожно — ее ум внушал всем страх. Хотя герцогиня и не была такой уж злой, она умела кусаться и у нее была мертвая хватка.

Более всего мне не терпелось увидеть герцога Менского, отца Ларнажа. Я питала к молодому человеку определенную слабость, в которой я не отдавала себе отчета и которая влекла меня в дом в Со сильнее, чем удовольствия, на какие не скупились его хозяева. Карета прибыла за мной в назначенный час; мне прислали в качестве кавалера человека, вызывавшего много толков при покойном короле, — любовника госпожи принцессы де Конти, самой важной вдовствующей дамы высшего света, дочери Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер. Этот красавец Клермон, за которым гонялись в его молодости все дамы, обладал дурным вкусом: он предпочел самой восхитительной в мире принцессе мадемуазель Шуэн, любовницу господина дофина, толстую и безобразную девицу! Король перехватил с помощью тайных агентов почтовой службы несколько посланий повесы его любовнице, высмеивавших г-жу де Конти и не оставлявших никаких сомнений в измене, жертвой которой она стала. Его величество позвал принцессу, сурово ее выбранил, показал переписку и заставил прочесть ему письма вслух — очевидно, это была для нее жестокая пытка. Затем король простил свою дочь, отправил г-на де Клермона в ссылку, выдворил Шуэн из дома госпожи принцессы де Конти, где она была не только соперницей, но и фрейлиной, и все вернулось к заведенному порядку, не считая того, что Монсеньер, воспользовавшись случаем, похитил Шуэн и сделал ее сначала своей любовницей, а затем женой. Она стала г-жой Ментенон в миниатюре. Шуэн была умная, а также сердечная особа, несмотря на то что она допустила по отношению к принцессе небольшую подлость. У всех случаются невольные затмения.

После смерти господина дофина она удалилась в монастырь и стала жить там на скудную пенсию; она ни с кем не встречалась, ни во что не вмешивалась и умерла в уединении, забытая всеми, совсем еще молодой.

Когда я познакомилась с г-ном де Клермоном, он показался мне недалеким человеком с остатками былой красоты и весьма внушительным видом, напыщенным баловнем женщин, полагающим, что он это вполне заслужил. Кавалер держался со мной необычайно учтиво, однако я не стала бы о нем говорить, если бы не упомянутое выше обстоятельство, принесшее ему известность при дворе и наложившее отпечаток на всю его жизнь.

Мы прибыли вместе с ним в Со довольно рано. Там все суетились, готовясь к грандиозной ночи, давно не устраивавшейся забаве, за которой таилось нечто совсем другое. Мадемуазель Делоне встретила меня у кареты и повела к принцессе, вокруг которой в ожидании лучшего толпились дамы.

Это общество отнюдь не походило на королевский двор. Все непринужденно смеялись и беседовали, независимо от чина, не думая об этикете. Здесь царил дух восхитительной вольности, у которой, однако, не было ничего общего с распущенностью. Прежде всего я увидела там кардинала де Полиньяка, маркизу де Ламбер, первого председателя де Мема, г-на де Сент-Олера, г-жу Дрёйе и многих других, которых я забыла и вспомню позже.

Вот уже в моей памяти всплывают Давизар и аббат де Вобрён. О Боже! Как давно я не вспоминала этих людей!

В одном из уголков гостиной я заметила мужчину, который затаился, когда мое имя произнесли вслух: то был Ларнаж! Ларнаж в доме господина герцога Менского! Ларнаж, которого, вероятно, его отец собирался вот-вот признать; Ларнаж на пути к богатству и славе. Ах! Господи, почему я не стала его ждать! Вероятно, следовало лишь запастись терпением! Ларнаж показался мне очень красивым, прекрасно одетым и даже весьма уважаемым здесь человеком, что тоже было неплохо. Если бы он рассказал мне о своих первых шагах к успеху, я дождалась бы остального!

Герцогиня Менская принялась всячески меня расхваливать, а ее придворные, разумеется, ей вторили. Мне оставалось возомнить себя чудом ума и красоты; к счастью, я была скорее наделена гордостью, нежели тщеславием. Я не поддалась на обман и продолжала оценивать себя в соответствии со своими достоинствами, ничуть не больше, и довольна этим по сей день.

Собирались дать представление комедии, и принцесса немедленно предложила мне роль. Я попыталась отказаться, сославшись на свою бездарность, но герцогиня возразила, что с такими глазами, как у меня, женщина способна на все.

Затем герцогиня Менская спросила у г-на де Клермона, почему он не привез г-жу д’Эстен.

— Сударыня, госпожа д’Эстен больна; она не смогла прибыть в распоряжение вашего высочества.

— Госпожа д’Эстен больна? Как! Неужели мы не увидим госпожу д’Эстен? Ах Боже мой, как мне это неприятно! Боже мой, как же это меня огорчает! Бедная госпожа д’Эстен! Пусть немедленно пошлют узнать о ее здоровье, пусть отвезут ей дорожные носилки; она должна приехать! Раз бедняжка страдает, мы будем ее лечить, но пусть она приедет!

— Боже мой, сударыня, — заметила г-жа де Шарсон, — я и не думала, что ваше высочество так печется о госпоже д’Эстен!

— Я? Вовсе нет, но я была бы чрезвычайно счастлива, если бы могла обходиться без того, до чего мне нет никакого дела!

Все рассмеялись, но принцесса не обиделась. Беседа продолжалась и становилась все более приятной; она доставляла мне такое удовольствие, что я осмелела и приняла в ней участие; все меня ободряли. Кардинал де Полиньяк вовлек меня в разговор, и мне посчастливилось сказать ему в ответ остроту, одну из тех, что приносят успех. Моя реплика пришлась всем по вкусу, благодаря чему я тотчас же возвысилась в глазах присутствующих и завоевала репутацию умной женщины, с которой, следует сказать, никогда больше не расставалась, но это не значит, что я ее заслужила.

Разговор зашел о мученичестве святого Дионисия; внезапно кардинал повернулся ко мне и сказал:

— Можно ли себе представить, сударыня, что этот святой нес свою голову в руках на протяжении двух льё!

— Ах, ваше высокопреосвященство, — ответила я, — труден бывает только первый шаг!

XXI

Благодаря этим словам я сразу же добилась успеха. Кардинал немедленно передал их герцогине, которая похвалила мою остроту, стала ее повторять и заставлять других ее пересказывать; дело дошло до того, что это изречение осталось в преданиях, и его до сих пор цитируют. Как-то раз г-н Уолпол, которому это высказывание было неизвестно, услышал о нем и написал мне, чтобы разузнать всю эту историю; я сочла странным, что обязана рассказывать ему о ней. Мне казалось, что ради этого не стоило себя утруждать; с тех пор я произносила множество гораздо более удачных выражений, которых уже никто не помнит. Вот что такое вовремя вставленное слово!

Волею счастливого случая я оказалась в Со в один из тех ставших редкими после кончины короля дней, когда герцогиня Менская устраивала торжество; то был, по существу говоря, последний праздник перед тем, как на нее обрушились удары судьбы. Я всегда полагала, хотя со мной постоянно спорили, что это веселье было призвано скрыть нечто тайное, впоследствии ставшее явным. Принцесса хотела убедить всех в том, что она вновь предается забавам, чтобы отвлечь наше внимание, ибо у господина регента не было привычки проникать в чужую душу; если бы не Дюбуа, его обманывали бы с утра до вечера.

Ее высочество возобновила представление, которое давали раньше, но я его, разумеется не видела, ведь я ничего еще не видела; стало быть, для меня оно оказалось новым. Я не была настолько глупа, чтобы скрывать свой восторг и радость; благодаря похвалам я держалась непринужденно и не выглядела робкой провинциалкой.

Мадемуазель Делоне придумала либретто или, точнее, канву праздника. Стихи сочинил Ларнаж, мой милый Ларнаж, который не помнил себя от радости и о котором я сожалела от всего сердца. Мне казалось, что он стоит на пути к богатству и власти. Герцог Менский не говорил с юношей, но герцогиня часто подзывала его к себе и осведомлялась, как продвигается программа празднества, все ли в порядке и не предвидится ли каких-нибудь затруднений. Я находила, что она обращалась к Ларнажу чаще чем следовало, и расценивала эту настойчивость как знак внимания.

Госпожа герцогиня Менская — следует рассказать, что она собой представляла, так как мне придется часто о ней говорить, — госпожа герцогиня Менская была, как известно, внучка Великого Конде, которая из-за слепой любви Людовика XIV к своим бастардам была низведена до положения, столь недостойного ее происхождения. Герцогиня была не особенно красивой (я говорю о ее молодости, ибо в ту пору, когда я с ней познакомилась, ей уже было сорок два года); она была изящная женщина с выразительными чертами лица и гордым, властным рисунком рта, красноречиво свидетельствовавшим о ее характере. Она была очень маленького роста и бесилась из-за этого; все ее родные были такими же коротышками; герцогиня притворялась, что посмеивается над этим, но раздражительность ее никуда не девалась. Она была очень умна, причем умна на разный лад: порой ее ум был очень возвышенным, а временами крайне практичным; она использовала эти его качества по своему усмотрению. Герцогиня слыла сумасбродкой, но отнюдь не являлась ею; она просто была незаурядной особой. Герцогиня Менская желала все знать и объять необъятное; она поднималась поочередно на все престолы и стремилась быть царицей повсюду, а ее двор в Со был более блестящим, чем королевский. Эта честолюбивая интриганка не была злой, но не была и доброй; она не стала бы творить зло без нужды, ради одной лишь забавы. Так, герцогиня не считалась ни с чем, коль скоро она могла от этого выиграть. Она испытывала к герцогу Орлеанскому самую лютую ненависть и пыталась заручиться моим обещанием никогда больше не появляться в Пале-Рояле. К счастью, г-н де Сент-Олер доказал ей, что мой муж нуждается в моей поддержке и мы должны добиться успеха.

— Что ж, поезжайте туда, раз так надо, — заявила принцесса, — но я надеюсь, что вы недолго будете там бывать.

Впоследствии я поняла, что она хотела этим сказать.

Близилась ночь; праздник начался с иллюминации садов и водоемов. Волшебное зрелище! Ужин, накрытый в зеленом театре, где фавны и лесные дриады подавали нам кушанья, был прелюдией к костюмированному представлению. Все блистали умом, и я старалась не отстать от других. Стоило поднять глаза, и я встречала обращенный ко мне взгляд Ларнажа, пожиравшего меня глазами. Похоже, мои остроумные реплики приводили его в изумление, и он отваживался лишь на то, чтобы удивляться. Признаться, мне очень хотелось, чтобы Ларнаж осмелел; я поощряла его как могла, прибегая к невинным и бесхитростным ухищрениям. За столом он сидел далеко от меня. После ужина веселье продолжалось до самого утра, оправдывая свое название бессонная, или грандиозная ночь, как называли подобные празднества.

Я обдумывала своего рода государственный переворот: посадить Ларнажа рядом с собой во время комедийного спектакля и танцевального представления. Молодой человек был таким робким и так боялся быть отвергнутым, что, несомненно, следовало сделать ему подобное предложение. Я сказала ему все без околичностей. Ларнаж покраснел:

— Ах, сударыня, зачем? Неужели вы желаете, чтобы я посмел занять это место, и что мне это даст, кроме дополнительных неприятностей?

— Стало быть, вам неприятно сидеть возле меня и говорить со мной?

— Это счастье, сударыня, это мое страстное, самое заветное желание, это моя честолюбивая мечта, но, увы!..

— Что значит «увы»?

— Вы принадлежите другому, вы меня забыли и бросили; вы для меня потеряны, и я не могу позволить себе даже единой мысли о вас из боязни вас оскорбить.

Для внебрачного сына принца, для секретаря знатного вельможи бедный Ларнаж был законченным простаком. Правда, и принц, и знатный вельможа были святошами, но не все ли равно! Юноше было только двадцати три года, и этим все сказано.

Однако в конце концов глупец все понял и сел рядом со мной, не скрывая своей радости и удовольствия; его распирало от гордости, словно наседку на яйцах, как говаривал Пон-де-Вель о герцогине Люксембургской, восседающей в своем глубоком кресле, когда ей доводилось погубить чью-нибудь репутацию. Вскоре всеобщее внимание было приковано к сцене. Ларнаж, хотя он был автором звучавших с нее стихов, смотрел только на меня; я же смотрела прежде всего на сцену и лишь затем на него, причем, признаться, с одинаковым пылом и наслаждением.

Итак, мы увидели Хороший Вкус, нашедший убежище в Со и направлявший все дела герцогини Менской. За ним шествовали Грации; они танцевали, раскладывая украшения на туалетном столике, в то время как их спутники пели стихи Ларнажа в сопровождении приятной музыки. Эта первая интермедия прошла с огромным успехом; все нашли ее восхитительной. Я поздравила своего бывшего учителя, и тот чуть не обезумел от радости.

Во второй интермедии перед нами предстали Игры в человеческом обличье, принесшие игорные столы со всем необходимым для такого рода развлечений. Живые Игры пели и одновременно танцевали; на принцессу посыпались комплименты, которые, по ее мнению, были и справедливыми, и разумными — она к ним привыкла. Все это было разыграно лучшими актерами Оперы.

В довершение всего, после реприз, появились Удовольствия, соорудившие театральный помост и, как это принято в постановках трагедий, украсившие его цветами, гирляндами и завитушками, чтобы исполнить на нем не трагедию, а пьесу мадемуазель Делоне, также написанную в соавторстве с Ларнажем. Бог ты мой! Что за ужасные стихи они сочинили! Сюжет был непритязательный. Речь шла о герцогине Менской, отыскавшей магический квадрат, который она давно искала и продолжала искать до последней минуты. Право, чтобы выразить какую-нибудь прекрасную мысль, можно допустить некоторую вольность, по выражению графини д’Эскарбаньяс.

Принцесса играла себя сама, как и другие. Нашим взорам явился двор в Со, перенесенный на сцену, и все говорили рифмованной прозой вместо обычной. Спектакль исполнялся с искренностью и живостью, заслуживающими похвалы и избавлявшими зрителей от скуки. Я всегда рассказываю о других и о самой себе с точки зрения настоящего: в тот вечер я не могла скучать, впервые испытывая любовный трепет, к тому же трепет тайной любви!

— Трогательные стихи, — сказала я Ларнажу, — их автор слегка потерял голову.

— Сочиняя их, я думал о вас, — ответил молодой человек. — Ах, сударыня, неужели вы не сжалитесь надо мной, и мы не встретимся, как встречались прежде, и никогда больше не станем беседовать в прекрасную звездную ночь?

— Как знать, сударь, — произнесла я, обуреваемая страстным желанием испытать нечто до сих пор неведомое.

— Когда же? Когда?

Я собралась было ответить, но была вынуждена замолчать из-за непредвиденной помехи.

XXII

Меня тронула за плечо мадемуазель Делоне и тихо сказала:

— Вы говорите здесь о любви, госпожа маркиза, и забываете о своих соседях.

Я вздрогнула; это предупреждение вернуло меня на землю, ибо я немного увлеклась, паря вместе с Ларнажем на крыльях поэзии. Я сильно покраснела и что-то пролепетала.

— О! Не пугайтесь, — прибавила она, — вы не одиноки, мы тоже об этом говорим!

И мадемуазель Делоне указала рукой на какого-то человека; мне пришлось взглянуть на него дважды, прежде чем я поняла: то был славный аббат де Шольё, которому в ту пору уже перевалило за восемьдесят. Заметив мое изумление, она продолжала:

— Вы думаете, я шучу? Спросите-ка его сами.

— Увы! — вздохнул аббат. — Это чистая правда. Она пренебрегает моей последней любовью и моими последними стихами.

— Стихи! Как! Вы написали ей стихи, господин аббат, и неблагодарная ими пренебрегает?

— Да, сударыня, да. Я сказал ей:

Как жил я до тебя? Увы, в холодной лени Еще недавно был на скуку осужден Самой природою. Ведь хуже преступления Жить вяло, жить без чувств, как бы впадая в сон.

И только ты смогла душе оледенелой,

Чей ржавый механизм недвижим был давно,

Вернуть былую жизнь, лишь ты одна сумела Так разбудить меня, чтоб страстью кровь кипела.

Теперь неистовство и мне познать дано.

Ждать от тебя любви — да разве был я вправе?

И вот негаданно и странно — я любим!

Вся радость для меня не в почестях, не в славе,

А лишь в одной любви, жить сердцем, только им.

Лишь нежные сердца поймут мои порывы;

Пусть я уже старик, но получилось так,

Что даже юноша, в своей любви счастливой,

Мне позавидует, хоть я попал впросак.[3]

У меня еще сохранились эти стихи, написанные рукой аббата де Шольё; это его последнее сочинение. Он был очень умен, невзирая на свои восемьдесят лет.

Слушая этот мадригал, я была очарована серьезным тоном и простодушием, с которым автор его читал. Мадемуазель Делоне, будучи порядочной и добродетельной особой, смеялась над стихами без ложной стыдливости и издевки.

— Дело в том, что я очень люблю эту барышню, сударыня, — продолжал старик, — мне хотелось бы доказать ей это не только на словах, но она все отвергает. Я отложил для нее тысячу пистолей, но мне никак не удается убедить ее принять эти деньги.

— Я отказывала вам по меньшей мере трижды, аббат; советую в знак признательности за вашу щедрость не делать подобных предложений другим женщинам, а не то какая-нибудь из них может поймать вас на слове.

— О! Я знаю, с кем имею дело, — бесхитростно возразил старик.

Мы расхохотались; аббат не понял, над чем мы смеялись, и продолжал свою старую песню:

— Это как бы для гардероба мадемуазель; посмотрите, сударыня, как она одета! Уговорите же ее! Я ничего не могу от нее добиться. Она приводит меня в отчаяние, она ходит в платьях, которые сейчас никто не носит, в разных простых нарядах…

— Аббат, я считаю, что все то, чего у меня нет, свидетельствует в мою пользу.

На это было нечего возразить. Девица не дорожила своими чарами; она вела себя так же со многими другими. От этого аббат лишь больше ее обожал и всячески старался ей угодить. Это длилось до самой его смерти. Старик доказывал ей свою любовь бесценными услугами. Карета и дом аббата принадлежали скорее мадемуазель Делоне, нежели ему; каждое утро он посылал узнать о ее распоряжениях; она прогоняла его слуг, если они ей не нравились, либо заставляла держать их вопреки его воле; он радовался всему, что исходило от нее. То было одно из старческих увлечений, граничивших с помешательством. Это вполне устраивало красавицу, и она говорила в свое оправдание:

— Ах, моя королева, если бы вы только знали, как приятно быть любимой с таким постоянством людьми, которых ты не любишь и не обманываешь! Нет ничего отраднее, чем быть любимой кем-то, кто уже не рассчитывает на себя и ничего от вас не требует!

Впоследствии я убедилась в этом на собственном опыте и знаю, что она была права.

В тот вечер мы с Ларнажем предпочли бы, чтобы они предавались любви в стороне, не мешая нам любить друг друга. Я собиралась сказать своему возлюбленному нечто очень интересное, когда меня прервали; ему не терпелось продолжить разговор, а соседи нам этого не позволяли. У мадемуазель Делоне были на то соображения; я еще не стала ее подругой, и хитрая бестия старалась меня использовать:

— Вы ведь останетесь в Со на два-три дня, не так ли, сударыня? Здесь соберутся необычные люди, с которыми мы намерены веселиться. Не отказывайтесь, госпожа герцогиня велела мне вас не отпускать.

Мне и самой хотелось остаться; я немного поупрямилась для вида, а затем согласилась. Ларнаж поблагодарил меня взглядом, от которого мое сердце затрепетало. Однако это было еще не все, ибо мадемуазель Делоне пожелала довести свою роль до конца.

— Госпожа герцогиня Менская сейчас занята составлением иска в тяжбе между усыновленными принцами и принцами крови; вы умная женщина, и она была бы рада посоветоваться с вами по этому поводу.

— Со мной, мадемуазель? — воскликнула я, страшно удивившись. — Я даже не подозревала, что такой процесс ведется, как же мне говорить о нем с теми, кому это известно?

— Это не совсем процесс, речь идет лишь о встрече со сведущими людьми; мы вам их покажем, и вы скажете свое мнение. Один из них придет завтра или, точнее, сегодня, это настоящий ученый.

— Мадемуазель, я не ученая женщина; избавьте меня…

— Это вас позабавит.

Я не настаивала, однако все это казалось мне в высшей степени странным, особенно то, что со мной искали знакомства, зная о моих отношениях с Пале-Роялем. Как правило, людей не допускали сюда лишь по одной этой причине. Мне не хотелось ломать голову над подобной загадкой, и я не стала ни о чем больше спрашивать, чтобы меня оставили в покое; в самом деле, мадемуазель Делоне увела своего старого Тифона, и мы с Ларнажем снова остались одни; по моему телу пробежала дрожь. Между тем мы ни о чем не говорили; наконец мой возлюбленный произнес таким тихим голосом, что я едва его слышала:

— Когда же, сударыня, когда же мы пойдем, как в Дампьере, любоваться этими милыми, этими горячо любимыми звездами, что так ласково нам светят? Ах! Не заставляйте меня томиться ожиданием, умоляю!

В самом деле, небо было усеяно звездами; в самом деле, праздничные огни уже гасли; в самом деле, гости, слегка пресытившиеся забавами и весельем, возвращались в дом группами, набродившись под сенью прекрасных деревьев. Я ничего не ответила, но посмотрела в сторону парка; Ларнаж понял и протянул мне руку; я машинально поднялась и последовала за ним.

Мы дошли до середины грабовой аллеи, не проронив ни звука. Я не знаю, каким образом моя рука оказалась в его руке и почему мы глядели друг на друга, а не на светила; вскоре Ларнаж обвил мой стан рукой, привлекая меня к себе, и я не думала сопротивляться. Я много повидала, многое испытала и многое поняла за свой долгий век; так вот, я заявляю, что мне не найти в моих воспоминаниях ничего равного этому невинному объятию и этому чистому чувству. То был миг истинного блаженства, сердечное исступление, над которым могут смеяться философы и которое превосходит все прочие неистовые чувства. Чтобы еще раз изведать нечто подобное, я бы, право, согласилась, начать жизнь заново, несмотря на скуку, которую она на меня всегда наводила.

Мы остались в парке одни и вернулись в дом позже всех; никто о нас не думал, никому не было до нас дела в этом узком кругу, где кипели тайные страсти: герцогиня Менская была во власти своего честолюбия и многочисленных замыслов, ее мужа обуревали напрасные сожаления и бесплодные желания, а остальные жаждали Бог весть чего — возможно, любви. Итак, мы были свободны, мы были счастливы, и, уверяю вас, это счастье отнюдь не обременяло моей совести: хотя я покраснела, вновь увидев Ларнажа за завтраком, виной тому была радость, а не стыд.

В благословенную пору Регентства никому из женщин моего возраста еще не приходилось краснеть за свои поступки.

XXIII

Рассказывала ли я вам подробно о госпоже герцогине Менской? По правде сказать, не знаю. Уже не помню. Я спросила об этом у своей юной помощницы; она сказала, что я еще многое могу поведать о принцессе, но эта девочка хитра, и, возможно, она хочет заставить меня повторяться, чтобы люди не забывали, что мне уже восемьдесят лет.[4]

Госпожа герцогиня Менская, что бы там ни говорили, отнюдь не была ветреной женщиной. Конечно, у нее были любовники, вероятно два-три, но что это значит по сравнению с другими принцессами, особенно с теми, которые пришли ей на смену, в первую очередь с тремя ее племянницами Конде: мадемуазель де Санс, мадемуазель де Шароле и мадемуазель де Клермон? Я не стану рассказывать вам об их выходках, даже о тех, которые им справедливо приписывают: не люблю злословия и мне не пристало осуждать этих особ.

Мужчина, которого герцогиня Менская любила больше всех, это, следует признать, — кардинал де Полиньяк. Она посвятила ему свои последние годы и свои последние чувства, которые у нас, женщин, всегда бывает самыми сильными, ибо усугубляются всеми нашими сожалениями; с каждым днем, уносящим с собой очередную иллюзию, сила наших чувств возрастает. Мы любим то, с чем нам вскоре предстоит расстаться; последние цветы кажутся более яркими и душистыми, и мы с грустью смотрим, как их лепестки облетают один за другим. Я все это испытала и, право, не знаю, в чем тут дело, ибо давно осознала тщету всех земных привязанностей. Но все-таки приходится чем-то дорожить в этом мире!

Госпоже герцогине Менской даже приписывали кровосмесительную связь с ее собственным братом, господином герцогом Бурбонским. Увы! Эти клеветники совершенно не знают ни ее, ни его! Герцогиня Менская никогда не удостаивала взглядом глупых мужчин; герцогиня Менская всегда относилась к плотским утехам с презрением; герцогиня Менская была предельно разборчивой. А уж господин герцог!.. Ах! Боже мой! Спросите лучше у его досточтимой супруги. Она терпеть его не могла, и было за что. Они всю жизнь ссорились и обменивались взаимными обвинениями, разумеется, не без оснований; при этом госпожа герцогиня блистала умом, присущим всем Мортемарам, а господин герцог был известен лишь распутством. Во время одной из ссор она сказала мужу слова, которые потом долго повторяли:

— Сударь, вы напрасно бранитесь, я могу производить на свет принцев крови без вашего участия и ручаюсь, что у вас без меня ничего не получится.

Она не только это говорила, но и доказала на деле.

Вернемся к герцогине Менской.

Наутро после той грандиозной ночи она встала очень поздно, как и все мы. Мадемуазель Делоне зашла за мной, чтобы отвести меня к принцессе к тому часу, когда та будет одеваться; она преследовала определенную цель. Герцогиня Менская встретила меня, необычайно благосклонно улыбаясь; она попросила принести мне кресло и спросила, нравится ли мне в Со и хотела ли бы я приезжать сюда часто.

Я ответила не задумываясь, что мне здесь очень нравится и что я буду приезжать всякий раз, когда меня соблаговолят принять.

— Вы знакомы с бедным Ларнажем? — внезапно спросила принцесса, поправляя тунику.

Я вздрогнула от изумления и встала, чтобы поклониться, будучи в крайнем смущении.

Она рассмеялась и повторила вопрос.

— Да, сударыня, — наконец, ответила я, — я встречала его в доме госпожи герцогини де Люин.

— Знакомы ли вы с его матерью?

— Да, сударыня.

— А кто, по слухам, его отец?

— Это мне неизвестно, сударыня.

— Ах! Это вам неизвестно! Тем не менее один человек, которого я очень хорошо знаю, слывет его отцом; сам он это отрицает, точно боится, что подобное может меня сильно огорчить. Я не из тех женщин, которые волнуются из-за таких пустяков.

Мадемуазель Делоне избавила меня от этой беседы, доложив, что к герцогине пришли и что, очевидно, это тот самый долгожданный ученый.

— Не уходите, — сказала ее высочество, — посмотрим, кто он такой. Оставайтесь, сударыня; возможно, вас это позабавит. Некоторые ученые такие чудаки. Речь идет всего лишь о нашем иске к моему досточтимому племяннику! Как утверждают, этот человек очень хорошо разбирается в подобных вещах. Делоне, не представляйте меня.

Привели ученого. Ну и скотина же он оказался! Ну и болван, напичканный латынью и бахвальством! На этом субъекте с сальными волосами были толстые чулки и стоптанные башмаки, сюртук в заплатах и поварской колпак; все это было не жалким, а мерзким, и вдобавок дерзко выставляющим себя напоказ, подобно Диогену в бочке, со стремлением все осуждать, уже завладевшим тогда умами и нараставшим с ужасающей силой; Бог знает, куда такое заведет эту страну. Меня утешает лишь то, что я до этого не доживу.

Наш гость с высоты своего величия окинул взглядом позолоченную лепнину, туалетные принадлежности и многочисленную челядь, прислуживавшую герцогине. Он подошел к герцогине Менской и приветствовал ее на свой лад; похоже, ученый был более сведущ в древнееврейских обычаях, нежели в наших правилах приличия.

— Мадемуазель, — заявил он, — вы не могли сделать лучшего выбора, обратившись ко мне, чтобы разрешить интересующий вас вопрос, а госпожа герцогиня Менская таким образом доказала свою неизменную прозорливость.

— Вы слишком добры, сударь.

Ученый принял или сделал вид, что принял принцессу за мадемуазель Делоне; мы не стали его разубеждать, так было проще.

— Сударь, что вы думаете о господине герцоге и доводах, которые он выдвигает?

— Мадемуазель, Семирамида предусмотрела подобный случай, и существуют четкие законы. При дворе подобного никогда не бывало.

— Однако, сударь, Семирамида не усыновляла внебрачных принцев.

— Это жестокое заблуждение, мадемуазель, это жесточайшее заблуждение: у Семирамиды было несколько бастардов.

Мы все пришли в движение, а герцогиня Менская сохраняла спокойствие.

— Да, мадемуазель, у нее их было несколько, как и у Нина. Прелюбодеяние было в Вавилоне в большой моде. А Нимрод! Его законные дети тоже возмущались благодеяниями, которыми он осыпал своих сыновей, появившихся на свет вследствие его любовных связей, и пытались лишить их наследства. Известно ли вам, что сделал Нимрод, мадемуазель? Известно ли вам это?

— По правде сказать, нет, сударь.

— Так вот, он приказал отрезать смутьянам уши и даже велел отрезать самым строптивым из них носы, я могу за это поручиться, слышите, мадемуазель? Если бы господин регент был справедлив, он прибегнул бы к такому же средству, и на этом все кончилось бы.

Мы украдкой смеялись над стариком; было необычайно забавно представлять себе господина герцога без носа. Герцогиня Менская оставалась серьезной; она ответила с важным видом:

— Сударь, это тем более надежное средство, что если лишить лицо господина герцога носа, то уж не знаю, что там у него останется.

— Во времена халдеев, мадемуазель, не допустили бы подобного произвола.

— Это вы говорите о носе господина герцога?

— Нет, мадемуазель, о нападках на завещание покойного короля; халдеи были беспощадны к бунтовщикам. Я читал, что Смердис, не маг, а другой Смердис, тот, что окривел в тюрьме, поскольку много плакал…

— Стал одноглазым?

— Он обрек себя каждый день ходить босиком на могилу своего дяди за то, что не исполнил его воли, и он ходил туда, мадемуазель.

— Вот еще один способ. Можно было бы каждое утро посылать господина герцога Орлеанского, господина герцога и других принцев в Сен-Дени босиком; хотела бы я посмотреть на это шествие. Однако позволю себе заметить, что родня Людовика Четырнадцатого не должна руководствоваться теми же правилами, что и дети Нимрода, и нам следовало бы равняться на чуть менее давние образцы.

— Ах, мадемуазель, разве может нынешнее племя соперничать с прекрасной древностью? Какие примеры для подражания, какие благородные цели в этом дивном прошлом, лишь бледной копией которого мы являемся!

Поднявшись, ученый завел речь о былых временах, то и дело прибегая к латинским и греческим словам, но ее высочество оборвала гостя, спросив, не угодно ли ему поступить на службу в Сорбонну.

— Я охотно направила бы вас туда, сударь, в знак благодарности за удовольствие, которое вы нам сегодня доставили. К сожалению, это зависит не от меня. Близится час богослужения, прощайте.

Этот человек, которого звали Бурден-старший (наконец-то я вспомнила его имя), вскочил, возмущенный тем, что его речам предпочли другое занятие.

— Я ухожу, мадемуазель, но если вы снова меня позовете, не рассчитывайте на меня: я больше не приду.

С этими словами он удалился.

Вот доподлинный рассказ об одном из ученых нашего времени; сам Мольер не побрезговал бы им для создания очередного шедевра.

XXIV

Эта сцена оказалась для меня хорошей приманкой; я искренне поверила в то, что мне преподнесли, и, когда мадемуазель Делоне предложила также встретиться с некой графиней, некой г-жой Дюпюи и неким аббатом Лекамю, которые собирались показывать чудеса и делать удивительные предсказания, я чрезвычайно обрадовалась и сразу же согласилась. Обитатели Со ликовали, меня же использовали в качестве ширмы. Обласканная господином герцогом Орлеанским, я не вызывала подозрений и могла бы при случае подтвердить, что мы не совершали ничего предосудительного, ведь меня туда пригласили и настояли на том, чтобы я осталась. То была превосходная выдумка; столь юная и неискушенная особа, как я, должна была попасть в западню. Что я и не преминула сделать.

— В таком случае, сударыня, вы будете ужинать с Делоне, — прибавила герцогиня Менская, — ведь эти знаменитые особы поддерживают отношения только с ней. Я же появлюсь за десертом, надев маскарадный костюм; если чародеи меня узнают, я прикажу выставить их за порог. Господин герцог Менский не одобрил бы подобных занятий; это годится лишь для господина герцога Орлеанского, который верит в чертовщину, лишь бы во что-то верить. Вы же ничем не связаны и позабавитесь вовсю.

Я все утро слушала принцессу, которая была очень остроумной и прекрасно умела забавлять. Она рассказала мне о своем ордене Пчелы и прибавила, что, к сожалению, теперь уже не устраивают былых великолепных церемоний, и поэтому меня нельзя возвести в рыцарское достоинство.

— Но нашим заботам придет конец, и мы к этому вернемся. Я надеюсь, вы увидите Со во всем его первозданном блеске; возможно, уже скоро… Если я выиграю тяжбу, — живо прибавила герцогиня, — мы станем богаче, чем прежде; господин герцог Менский перестанет бояться за своих детей, их состояние и будущее, и тогда мы будем спокойно веселиться.

Мадемуазель Делоне, числившаяся камеристкой ее высочества, на самом деле таковой не являлась. У нее не было никаких домашних обязанностей, за исключением того, что она должна была всегда находиться возле принцессы; между тем ее использовали скорее в качестве секретаря и наперсницы; она никогда не обувала свою госпожу и ни разу не приколола ей ни одной булавки; герцогиня Менская говорила:

— Мадемуазель Делоне считается моей камеристкой, однако мой ум лишь покорнейший слуга ее ума.

Это было не так: герцогиня Менская властвовала над всеми.

Когда пришло время и мы закончили одеваться, мне сообщили, что нам предстоит ужинать в одном из домов Со, у некоего дворянина, выдававшего себя за ученого и обладавшего неопровержимыми доводами, способными одолеть врагов герцога Менского.

— В этой комедии участвует одна голодная графиня, о которой я вам упоминала; она с огромным трудом уговорила дворянина пригласить меня на ужин, чтобы я его выслушала; этот человек живет в Со, он богач и скупец и нагонит на меня смертельную скуку своими книгами; и все же я надеюсь, что мы обойдемся без Смердиса-мага и Семирамиды. Пеняйте на меня, если хотите, но я решила иметь при себе подругу по несчастью. То, что представляется нам скучным, когда мы одни, кажется забавным, когда нас двое и можно обменяться мнениями; вы так не считаете?

Я согласилась и последовала за своей спутницей, готовясь посмеяться над этими чудаками; однако я не предполагала, с чем мне предстояло столкнуться.

В обычной карете нас отвезли в дом дворянина, которого звали г-н Депре. Это было довольно далеко от дворца. При нашем появлении в скромном жилище все пришло в движение; служанки, кланяясь, спешили снять с себя кухонные фартуки, очень чистые, без единого пятнышка, как вещи, которыми редко пользуются.

— Здесь живут или очень расточительные, или очень скупые люди, — тихо сказала я своей спутнице, — посмотрите, какие опрятные кухарки, если только это не объясняется тем, что им редко приходится готовить.

— Примите к сведению, что угощение будет скудным, — ответила мадемуазель Делоне, — мы будем ужинать во дворце, когда вернемся.

Господин Депре вышел нас встретить в сопровождении своих гостей; мы были важными персонами, и нам низко кланялись.

Графине не терпелось сесть за стол; будучи необычайно любезной, она отвела нам лучшие места и представила собравшихся; короче, всем своим поведением она словно говорила:

— Боже! До чего я вам благодарна! Сегодня вечером мне не придется жевать только черствый хлеб.

Бедная женщина! Какое жестокое разочарование ее ожидало! Неужели старые желудки похожи на молодые сердца и тоже убаюкивают себя иллюзиями? Разве они способны довольствоваться пустыми надеждами?

Среди гостей были очень странные люди не от мира сего; не менее любопытными были аббат Лекамю и г-жа Дюпюи, обещанная пифия. Все стали в круг; хотя не было холодно, в камине дымило несколько головешек; нам сказали, что это делалось из экономии. Располагавшаяся на первом этаже большая комната с окнами, где мы оказались, никогда не открывалась. Там царила ужасная сырость; если бы не эта видимость очага, в ней нельзя было бы находиться; кроме того, мы вскоре убедились, что огонь был нужен для других целей.

Меня и мадемуазель Делоне, чтобы оказать нам честь, усадили по краям камина; таким образом, нам пришлось, к великому нашему сожалению, расстаться. Мы могли разговаривать только глазами и вдобавок должны были соблюдать осторожность, так как за нами наблюдали.

Вокруг стояли женщины с умильным выражением лица и мужчины с любезными улыбками; мы хранили молчание и напоминали двух китайских болванчиков. Меня разбирал смех.

— Сударь, — наконец спросила мадемуазель Делоне, — когда же госпожа Дюпюи покажет нам свои чудеса?

— Во время десерта, мадемуазель, который нам подадут в особом месте.

— Ах! — воскликнула я. — В какой-нибудь красивой беседке или садовом павильоне?

— Нет, сударыня: в месте, куда не проникает взор непосвященных и где можно безбоязненно творить чудеса.

Услышав это, мадемуазель Делоне живо вскочила и сказала:

— Как, сударь, разве эти чудеса будут происходить не у вас?

— У меня, сударыня, но не здесь.

— Я жду одну свою приятельницу, весьма ученую даму; она прибудет сюда к десяти часам, чтобы посмотреть на эти чудеса; стало быть, она нас не застанет?

— Конечно, застанет, так как мы ее дождемся; божество начинает вещать устами оракула не раньше одиннадцати часов; до этого времени прорицательница будет безмолвствовать, как сейчас.

— Как! Она даже не станет ужинать?

Господин Депре вздохнул:

— Увы! Как бы не так, мадемуазель! Вдохновение лишает эту особу дара речи, но не отбивает у нее аппетита.

В самом деле, г-жа Дюпюи сидела неподвижно, как слабоумная, и не говорила ни слова. Все собравшиеся там мумии умолкли после этих разъяснений, и беседа прервалась.

Мадемуазель Делоне, у которой было чрезвычайно слабое зрение, решила преодолеть свое замешательство и взяла каминные щипцы, чтобы помешать дрова и оживить угасавший огонь. Она схватила какой-то черный предмет, приняв его за откатившуюся в сторону головешку, постучала по нему щипцами и закинула его за тлевшее полено.

Раздался общий крик. Что касается меня, то я задыхалась от душившего меня смеха.

— Помилуйте! Кувшин с шоколадом!.. Что вы делаете, мадемуазель! Мы останемся без ужина! — вскричала раздосадованная графиня.

Шипение и разлетевшийся пепел возвестили о том, что все кончено. Разлившийся шоколад погасил огонь; мадемуазель Делоне одним движением обратила все наши надежды в прах.

— Сударь, — произнесла она с полнейшим хладнокровием, — кому может прийти в голову подавать шоколад после ужина?

— Мадемуазель, разве это не заведено при дворе? Я полагал, что знатные особы ничего не едят вечером и приготовил вам соответствующее угощение.

— Я отнюдь не знатная особа и привыкла ужинать, — промолвила моя спутница.

— Что касается меня, то я знатная дама и предпочла бы съесть два ужина вместо одного, — подхватила графиня.

Как бы то ни было, ужин смешался с пеплом, огонь погас, прорицательница молчала, а другие ученые мужи простирали руки от отчаяния. Чем все должно было закончиться и зачем мы только ввязались в это дело?

Вот так в ту пору и составлялись заговоры.

XXV

После уничтожения кувшина с шоколадом беседа замерла от истощения, как и мы. Я стала склоняться к мысли, что вечер протекает несколько скучновато, поскольку над происходящим нельзя было смеяться, как вдруг нас пригласили к ужину. Мы толпой перешли в другую комнату, еще более сырую, поскольку там не развели огонь, и оказались перед куском жареного мяса, омлетом и салатом; этими яствами можно было сытно накормить четырех человек, а нас было пятнадцать. К кушаньям было подано кисловатое трактирное винцо ярко-желтого цвета, которое от капли воды становилось таким безвкусным, что его невозможно было пить.

То, что я видела на столе, забавляло меня от души, однако не приходилось надеяться, что прорицательница разгорячится от этого божественного напитка. Присутствующие сидели с кислыми лицами, на которых было написано, что мы напрасно сюда пришли. Трапеза была недолгой, мы встали из-за стола с пустыми желудками и приготовились к главному событию вечера.

Госпожа герцогиня Менская, переодетая горожанкой, ожидала нас в соседней комнате вместе с кардиналом, облачившимся в платье нотариуса; она была неузнаваемой в огромном чепце. Близорукая мадемуазель Делоне узнала ее только по голосу. Герцогиня приветливо махнула мне рукой; мы объединились и вчетвером последовали за хозяином, аббатом Лекамю, графиней и аббатом де Вераком, перебежчиком из другого лагеря, которого я всегда подозревала в корыстном доносительстве; мы следовали по ужасной дороге, где можно было сломать себе шею.

Сначала мы прошли через зал для игры в мяч, полуразрушенное здание, потолок которого грозил рухнуть нам на головы, а затем стали петлять по каким-то темным коридорам и комнатам с проваливающимися люками и прозрачным полом, который вызывал головокружение и сквозь который виднелись огни; я жалась к своей спутнице, а она, видя еще меньше меня, не понимала, куда нас ведут, и волновалась за свою госпожу.

— Как опрометчиво было сюда прийти! — шептала мне мадемуазель Делоне. — Если ее узнают, неизвестно, к каким последствиям это может привести!

— Но почему же, мадемуазель? Она не делает ничего плохого, отстаивает имущество своих детей, и ее нельзя осуждать, хотя она и прибегает к странным средствам.

Мадемуазель Делоне покачала головой; она-то знала, что, напротив, все это было более чем достойно осуждения. Казалось, мы направлялись на шабаш, в разбойничий притон или какое-то другое подобное место. То было страшное приключение, как говаривал Дон Кихот.

Наконец, мы добрались до чердачного помещения, где нас ожидало сборище, достойное этого места. Впоследствии я встречала нечто подобное у конвульсионеров, о чем расскажу вам в свое время, но тогда у меня еще не было надлежащей закалки, и я оглядывалась по сторонам с настоящим испугом.

— Куда мы попали, мадемуазель? Не собираются ли эти люди нас прикончить, и что нам предстоит увидеть?

— Мы в логове колдуньи. Все эти люди сталкивались с господином герцогом и его кознями; они располагают многими важными для ее высочества сведениями, а госпожа Дюпюи, на которую весьма часто снисходит вдохновение, раскроет нам секреты господина герцога.

— Как! Все эти призраки нужны ее высочеству и могут оказать ей услугу?

— Нет, не они; это такие же зрители, как и мы, они пришли сюда за советом. Речь идет о колдунье и ее друзьях, вы сейчас их увидите. Герцогиня похожа на больного, который не довольствуется услугами врачей и обращается также к знахарям.

Я всему верила и была так далека от истины! Нас расставили вдоль стен и зажгли две чадящие лампы, светившие ровно настолько, чтобы делать окружающие потемки еще более устрашающими. Воцарилась мертвая тишина; г-жа Дюпюи появилась в центре круга, села на колченогий табурет и начала гримасничать по-всякому; она открыла рот, но оттуда не донеслось ни единого звука.

— Ну вот! — сказала моя спутница. — Она не пила и ничего не сможет сказать; стоило ради этого сюда приходить!

Пифия вновь принялась вращать глазами, издавать невнятные возгласы и жалобно стонать; затем она опустила голову и заснула или только притворилась спящей. Мадемуазель Делоне не спускала с меня глаз и по-своему старалась удержать мое внимание. Между тем я потеряла из вида герцогиню Менскую, которая, как я позже узнала, проводила время с пользой и охотно беседовала с этими лже-оборванцами; все они были посланцами испанского короля либо ее слугами и замышляли заговор, прогремевший позже; кое-кто из них рассказывал герцогине последние новости. Я снова присутствовала там в роли простушки; заговорщики рассчитывали в случае надобности сослаться на мои слова и опровергнуть все обвинения с помощью столь искренней и беспристрастной свидетельницы, как я.

Внезапно прорицательница подскочила как на пружине и в одно мгновение оказалась на ногах.

— Вижу! Вижу! Вижу! — возопила она.

— Превосходно! — воскликнула моя соседка.

Мы все подняли глаза, чтобы посмотреть, что она видит, но ничего не заметили, кроме высокого убогого дощатого потолка, затянутого паутиной.

— Вижу династию принцев и королей, вижу восстановившие свою силу документы, вижу великого законодателя, вижу сына могущественного монарха, столь же благородного, как его отец.

— О-о! — шепнула мне мадемуазель Делоне. — Не иначе как герцог Менский договорится с господином герцогом и простит его.

Я смотрела на это, широко раскрыв глаза, и ничего не понимала; мне было не до смеха, и я чувствовала себя крайне неуютно; интуиция подсказывала мне, что я была там лишней и что за всем этим кроется нечто темное. Мадемуазель Делоне наблюдала за мной, опасаясь, как бы я не заподозрила нечто неладное; девица принялась шутить; у нее было восхитительное чувство юмора, и она очень искусно им пользовалась. Я слушала свою спутницу вполуха, пытаясь разгадать эту тайну, но ничего не могла придумать.

— Мадемуазель, — перебила я ее, — эта женщина не пьяна и не действует по наитию, она просто играет роль.

— Все подобные женщины так себя и ведут, это их ремесло, иначе им не удалось бы никого одурачить.

— Отчего же герцогиня Менская столь легковерна? Зачем она нас сюда послала?

— Я вам уже говорила: принцесса хочет выиграть эту тяжбу; она сама составляет иск и ищет доводы; ее заверили, что эта женщина во время своих экстазов говорила о господине герцоге; это возбудило любопытство ее высочества, и она пожелала встретиться с предсказательницей, только и всего. Герцогиня Менская хотела доставить вам удовольствие и направила вас сюда. Когда вы лучше узнаете ее высочество, это уже не будет вас удивлять.

Это объяснение казалось вполне естественным, и я без труда с ним согласилась. Затем мадемуазель Делоне пустила в ход все чары своего ума и стала блистать остроумием; мне было очень интересно ее слушать, и я перестала думать о г-же Дюпюи. Вскоре к нам подошла герцогиня Менская; она дотронулась до моего плеча, не позволяя мне встать, и сказала:

— Вы забываете о том, где мы находимся, и о том, что никто меня здесь не знает. Нас обманули, заманив на спектакль, пригодный разве что для идиотов. Делоне, если все эти марионетки еще раз к нам пожалуют, не принимайте их больше. Право, можно подумать, что коль скоро господин регент интересуется чародейством, то и все должны следовать его примеру. Не угодно ли вам уйти?

Мы последовали за герцогиней; она выглядела раздосадованной, хотя только что решился вопрос о том, что позднее стали называть заговором Селламаре, и среди омерзительных бездельников в грязных лохмотьях, которые вызывали во мне такое отвращение, был сам посол.

Вот так, ни о чем не подозревая, я оказалась вовлеченной в эту грандиозную авантюру и мое присутствие стало смягчающим обстоятельством для участников заговора, о котором у меня не было ни малейших подозрений.

Мы вернулись в Со, где нас накормили ужином. На следующий день меня разбудили на рассвете: прибыл гонец от г-жи де Парабер.

Он доставил мне письмо от нее, в котором говорилось следующее:

«Вы еще не стали моей подругой, но у Вас доброе сердце; поэтому я обращаюсь к Вам с полным доверием. Уезжайте тотчас же, без промедления, и отправляйтесь ко мне, Вы мне нужны. Речь идет о жизни и смерти: не мешкайте. Во всем моем окружении нет ни одной женщины, которую я могу попросить о том, чего ожидаю от Вас. Если Вы откажетесь мне помочь, я погибла».

XXVI

Я поспешила отнести это письмо мадемуазель Делоне, попросила ее извиниться за меня перед госпожой герцогиней Менской и добиться, чтобы та соблаговолила отправить меня обратно в Париж. Я боялась вызвать недовольство принцессы и очень удивилась, узнав, что она всецело одобряет мое решение, однако желает встретиться со мной перед отъездом, и что она готова предоставить одну из своих карет в мое распоряжение, как только мне будет угодно. Когда мы с герцогиней Менской прощались, она под конец сказала мне:

— Я очень рада, что вы храните верность своим друзьям, сударыня, и надеюсь, что вы останетесь такой, когда я войду в их число, как мне того хочется.

Я очень скоро уехала, в тот же вечер прибыла в Париж и сразу же направилась к г-же де Парабер. Заслышав стук моей кареты, она приказала открыть ворота, и одна из ее доверенных особ, сбежав по лестнице вприпрыжку, вышла мне навстречу со словами:

— Ах, сударыня, до чего же госпожа маркиза будет счастлива вас видеть!

— Она у себя?

— Да, сударыня, она здесь, по крайней мере, для вас. Бедная дама очень нуждается сейчас в друзьях.

Я подумала об опале, однако то, что мне довелось наблюдать между господином регентом и маркизой, отнюдь не давало повода для отчаяния. Поднимаясь по лестнице, я продолжала строить догадки, что было напрасной заботой, ибо ни о чем догадаться я не могла. Меня встретила г-жа де Парабер; волосы ее были растрепаны, а в глазах у нее стояли слезы; она бросилась в мои объятия, не обращая внимания на смотревших на нас лакеев, и повела меня в свою комнату.

Мы сели рядом на софу; маркиза снова меня расцеловала, продолжая плакать навзрыд. Я не знала, как себя держать; я никогда не была особенно чувствительной, и эта неожиданная дружба не пустила во мне такие уж глубокие корни.

— В чем дело? Что случилось, сударыня, и чем я могу быть вам полезной? Я примчалась на ваш зов…

— О! Благодарю, благодарю! Позвольте мне немного прийти в себя, и я вам все скажу; пока что это мне не под силу.

В самом деле, маркиза невероятно изменилась; я бы ни за что не поверила, что она может быть охвачена подобными чувствами.

Несколько раз приняв капли и надышавшись нюхательной соли, г-жа де Парабер, вероятно, собралась с духом и, обернувшись ко мне, сказала:

— Вы помните графа Горна?

— Конечно, сударыня. Я имела честь совсем недавно видеть его в вашем доме.

— Так вот, сударыня, его арестовали!

— Арестовали! За что?

— Его обвиняют в убийстве, да, в убийстве по вине этой гнусной системы Ло, которая любого обращает в сумасшедшего или в преступника.

— Неужели граф совершил убийство?

— Нет, он его не совершал, он на такое не способен. Разве вы его не видели и разве вы можете в этом сомневаться?

— Если он невиновен, то, стало быть, его оправдают.

— Он не дождется оправдания, сударыня, ибо регент впервые в жизни проявил силу воли. Он ненавидит графа!

— За что же он его ненавидит?

— За то, что его люблю я.

Мне нечего было на это ответить, что было вполне естественно.

— Три дня назад граф Горн пришел ко мне и пробыл здесь довольно долго. В пылу исступления он встал передо мной на колени, и именно в эту минуту сюда вошел господин регент. Он покраснел от гнева и, указав на дверь, приказал: «Вон, сударь!» — «Наши предки сказали бы: “Давайте выйдем!”» — отвечал господин Горн, надменно глядя на регента. И тут разразился скандал, продолжавшийся почти весь день; я ругала принца и говорила ему справедливые колкости, которые невозможно забыть; он ушел в ярости, и с тех пор я его не видела.

Пока я еще ничего не понимала. Маркиза продолжала:

— Вчера мне доложили, что пришел какой-то унтер-офицер из числа дворцовых гвардейцев, желавший вручить мне письмо прямо в руки. Вот это письмо.

Я прочла:

«Прекрасная и обожаемая маркиза, вся моя надежда только на Вас, я погиб, если Вы не придете мне на помощь. В порыве злосчастного гнева, вызванного жестоким скандалом, который был устроен мне в Вашем доме, я стал убийцей…»

— Однако, сударыня, — прервала я чтение, — вы же видите, что он признался в убийстве.

— Да, но не в преднамеренном убийстве. Продолжайте.

«Я убил человека, который меня оскорбил, безоружного человека, какого-то мерзавца-грабителя; я только защищался. Помогите мне выбраться из тюрьмы, иначе я никогда больше Вас не увижу, а мне надо Вас видеть, чтобы жить».

— Ну, и что же вы сделали? — спросила я.

— Я стала ждать, о Боже! Я стала ждать ответа на письмо, которое написала Дюбуа, не посмев пойти прямо к регенту из-за сцены, случившейся накануне. Я тогда не думала, что положение столь серьезно, и надеялась, что графа будут держать в тюрьме очень недолго; палата Ла-Турнель должна была хорошенько все взвесить, прежде чем браться за это дело. По моему мнению, брат суверенного князя не подлежал суду Ответ Дюбуа открыл мне глаза; преступление было тяжким, речь шла об убийстве и, вместо того чтобы отпустить графа, его собирались судить. Не помня себя, я поспешила к господину регенту, но он меня не принял. Я ему написала, но не получила ответа; за час я обошла с десяток вельмож, все они мне отказали; тогда я осознала угрозу и ощутила потребность в дружеской поддержке; я вспомнила о вас и послала вам письмо; вы приехали, и я уверена, что вы мне поможете.

— Что же я могу сделать?

— Мы вместе пойдем к его высочеству регенту; уж вас-то он примет.

— Он едва меня знает.

— Он знает вас достаточно, чтобы считать красавицей; этого хватит.

— Вы не пытались встретиться с ним сегодня?

— Разумеется пыталась, но он отправился утром в Сен-Клу и еще не вернулся. Меня должны известить, как только он будет здесь. Вы пойдете со мной, не так ли?

Когда г-н Уолпол обвиняет меня в романтизме, он отчасти прав в том, что касается моей молодости, ибо с тех пор я окончательно избавилась от этого недостатка, и от него не осталось и следа. Однако в ту пору я не без удовольствия участвовала в этой драме в качестве действующего лица. Я заверила маркизу, что не собираюсь ее покидать, на что она ответила, что мои покои скоро будут готовы. В ответ на мои попытки ее утешить и вселить в нее надежду она покачала головой и сказала:

— Вам еще не все известно.

— Граф не погибнет, мы его спасем.

— Мы не спасем его, он погибнет, уверяю вас.

— Не пугайте себя всякими фантазиями, сударыня.

— Это не фантазии, а реальность. Все те, кто меня любил и кому я это позволяла, погибли насильственной смертью. Я приношу несчастье.

Я сделала недоверчивый жест.

— Вам нужен список жертв и доказательства? Слушайте же:

аббата де Монморанси прикончили на пороге моего дома;

виконта де Жонсака выбросили из окна;

два брата де Шеваля погибли из-за меня на дуэли;

шевалье де Бретёй погиб из-за меня на дуэли;

юный де Блен, первый паж Мадам, был убит в фиакре у дверей Оперы, когда он ждал меня после бала;

аббата де Жизора отравили;

господин де Серне сошел с ума и удавился на собственных волосах;

мой кузен шевалье де ла Вьёвиль взорвал себя вместе со своим кораблем.

Как видите, это длинный список, и в нем известные имена. Граф Горн попадет в него, и в свое время Филипп Орлеанский тоже в нем окажется — это предначертано свыше.

Лицо маркизы, произносившей эти слова, так и стоит у меня перед глазами; я до сих пор помню ее ужас и непоколебимую уверенность, начертанную на ее лице; слушая ее, я тоже оцепенела от страха. Тем не менее я пыталась возражать, а также избавиться от этих мрачных образов, как вдруг вошла одна из служанок и сказала:

— Господин регент вернулся и ждет госпожу маркизу.

XXVII

Я дала обещание г-же де Парабер сопровождать ее, и к тому же, надо признаться, я хотела этого не меньше, чем она. Поэтому я не стала упрямиться и последовала за ней. Кош, доверенное лицо в Пале-Рояле, доложил о нашем приходе. Принц принял нас незамедлительно. Как только регент увидел, что маркиза со мной, его лицо изобразило удивление, однако он превосходно меня принял и учтиво предложил мне сесть.

— Монсеньер, — порывисто начала маркиза, не тратя время на церемонии, — граф Горн в Консьержери.

— Я знаю: он убил человека на улице Кенкампуа.

— Скажите лучше, что он отомстил за нанесенное ему оскорбление.

— У вас неточные сведения, сударыня: он убил пограбил ростовщика, который нес громадные деньги, причем сделал это вместе с неким пьемонтским авантюристом по имени шевалье де Миль, братом конюшего принцессы де Кариньян.

— Сударь, это неправда, вы это знаете и, тем не менее, повторяете. Это отвратительно!

— Я говорю правду.

— Это неправда, ибо правда заключается в следующем: господин Горн отдал на хранение большую сумму одному еврею и отправился за деньгами в питейный дом, где тот обычно бывал; еврей отказался вернуть деньги. Господин Горн, очень вспыльчивый человек, стал осыпать его бранью, и тогда этот подлец поднял на него руку. После этого, монсеньер, граф поступил так, как поступил бы на его месте всякий порядочный дворянин и как поступили бы вы сами: он пронзил негодяя шпагой.

— Это сущий вздор! Вот официальное донесение: граф во всем признался, а бумажник был найден у его сообщника. Под этим подписались сотни свидетелей.

— Что вы собираетесь делать?

— Все идет своим чередом; Парламент проведет расследование: нельзя безнаказанно убивать подданных короля.

— Граф один из ваших родственников! Он иностранец! Принц! Вам известно, что он не совсем в здравом уме: безумие — чуть ли не наследственное заболевание в его роду.

— Я всегда полагал, что граф без ума лишь от вас, сударыня, а этим безумием страдаем мы все.

— Сударь, вы собираетесь совершить дурной поступок, недостойную вас низость; подумайте хорошенько.

— Вы необычайно печетесь о моей чести, сударыня.

— А если этой клевете поверят, если судьи признают графа виновным?

— Они его осудят.

— И… на что же?

— Разумеется… на смерть.

Маркиза вскрикнула, и я почувствовала, как от моего лица отхлынула кровь.

— На смерть! Этого несчастного юношу! Ребенка, почти безумца! Ах! Вы не дадите ему умереть, вы его помилуете!

— Это может сделать лишь король.

— Король — это вы. В таком случае я спокойна.

— Однако мне следовало бы за себя отомстить, даже сами ваши настоятельные просьбы вас выдают; вы его любите?

— Если бы даже я любила графа, ваше высочество, — вскричала маркиза, — у вас был бы еще один повод обойтись с ним справедливо. Столь великий принц, как вы, не мстит за обиду произволом. Вы страшитесь проливать кровь, вы не станете проливать его кровь.

И тут доложили о приходе герцога де Сен-Симона.

— Ах! — воскликнула маркиза, бросаясь навстречу гостю. — Вот еще один мой союзник!

Господин де Сен-Симон степенно ей поклонился, ибо он был воплощенной важностью, спесью и хитростью. Герцог походил на свои «Мемуары», которые мы прочли; в то же время это одна из самых замечательных книг, написанных об этом веке. Господин де Сен-Симон, отличавшийся строгим и даже суровым нравом, никого не щадил, особенно людей фривольных. Поэтому все любовницы господина регента терпеть его не могли, и лишь в этих чрезвычайных обстоятельствах г-жа де Парабер была вынуждена не платить ему презрением за презрение.

— Вы пришли хлопотать за графа Горна, не так ли, сударь? — осведомилась она.

— В самом деле, сударыня, меня привело сюда это злополучное дело. Прежде чем отбыть в Ла-Ферте, как обычно в эту пору, я пришел попрощаться с господином регентом и напомнить ему о родственных связях, существующих между Мадам и родом Горна.

— Мне это известно.

— Вы не можете допустить, сударь, чтобы граф был обесчещен; вы должны пообещать мне, что ни уговоры ваших близких, никакие личные мотивы не заставят вас закрыть глаза на то, что грядет. Я не уйду отсюда со спокойной душой, пока не заручусь вашим честным словом. Подумайте о том, что казнь этого молодого человека неизбежно запятнает гербы всех великих европейских родов, начиная с вашего.

— До этого еще далеко.

— Дело скоро будет передано в Парламент, и он вполне может приговорить графа к колесованию.

— Колесованию! Колесовать графа Горна! Если бы господин регент допустил подобное злодеяние, все принцы должны были бы отвернуться от него!

Господин регент горько усмехнулся:

— Мне приятно видеть, как вы отстаиваете своих друзей, сударыня. Что касается вас, сударь, уезжайте со спокойной душой — как видите, у вашего подопечного достойные защитники. К тому же он будет признан невиновным, и нам останется лишь радоваться. Не отужинаете ли с нами, маркиза? А вы, сударыня, не соблаговолите ли вы к нам присоединиться?

Это приглашение было произнесено таким тоном, что походило на прощание. У г-жи де Парабер не было ни малейшего желания оставаться на ужин, а у меня тем более.

Мы, а точнее я, сделали реверанс и удалились. Госпожа де Парабер нисколько не пала духом и уже спешила домой. Когда мы вернулись, она позвала горничную-бретонку, любившую свою госпожу до такой степени, что была готова умереть за нее, дала ей двадцать пять луидоров и приказала отнести их в Консьержери тюремщику, чтобы он разрешил передать записку графу Горну. В этом послании маркиза ободряла узника, сообщая, что регент дал ей слово и что с графом не может приключиться ничего плохого. Вертопрах отвечал на это, что ему все равно, что ему от нее ничего не нужно и что она его не любит, коль скоро могла просить о его помиловании у регента.

Влюбленные — самые глупые люди на свете.

Это злополучное дело передали в Парламент; в ход пускались всевозможные средства, и знать бушевала, ибо мысль о том, что графа могут осудить, казалась всем невыносимой. Он признался в непреднамеренном убийстве и яростно отрицал умышленное преступление, в то время как шевалье де Миль, напротив, утверждал, что они убили еврея вдвоем, предварительно заманив его в ловушку, и собирались поделить между собой содержимое бумажника.

Все это, возможно, вместе с подводными течениями — да простит за это Бог господина регента и его достойных советчиков! — все это произвело впечатление на судей и после бесконечных прений и совещаний господин граф Антоний Горн-Оверейзе был приговорен к колесованию как виновный в ограблении и преднамеренном убийстве.

Весь Париж шумно протестовал. Сначала представители прославленных французских родов, родственницы или свойственницы осужденного дружно стали ездить во Дворец правосудия на поклон к судьям. Когда объявили приговор, последовало еще одно собрание. Было составлено и подписано всеми, мужчинами и женщинами, новое прошение, которое официально вручили господину регенту в Пале-Рояле.

Утром того же дня состоялась бурная беседа принца с маркизой и ей удалось вырвать у него очередное обещание: регент согласился сохранить графу жизнь при условии, что г-жа де Парабер никогда больше не увидит Горна и не будет поддерживать с ним никаких отношений, ни прямых, ни косвенных. Днем кардинал провел у своего воспитанника или, если хотите, у своего господина, несколько часов, и, когда представители знати пожаловали во дворец, регент встретил их холодно и невозмутимо. Все их просьбы помиловать узника оказались напрасными.

— Господин Горн — сумасшедший, — заявил г-н де Креки.

— Это буйный сумасшедший и, стало быть, сударь, не грех избавить от него мир.

— Но это же позор, монсеньер, позор для всех наших семей!

— Я разделю его с вами, господа.

— Однако граф имеет честь иметь общую с вашим королевским высочеством кровь: Мадам является близкой родственницей семейства Горнов.

— Если у меня портится кровь, я приказываю сделать мне кровопускание, господа. Единственная ваша просьба, которую я могу удовлетворить, касается того, как осужденный умрет. Даю вам слово, что графа не повезут на Гревскую площадь; эшафот, установленный во дворе Консьержери, где смертника обезглавят, избавит нас от этого постыдного зрелища. Обещаю вам, что завтра же генеральному прокурору будут направлены письма, уведомляющие о смягчении наказания.

XXVIII

Носе, любивший г-жу де Парабер, явился сообщить ей о том, что происходило.

— Дюбуа и Ло, которые боятся за свою проклятую систему, будут упорствовать и не позволят регенту смягчиться. Их неотступные просьбы вкупе с тайными мотивами, которые, возможно, имеются у господина герцога, придадут ему необычайную твердость, — прибавил он, — и граф умрет; у вас остается лишь одно средство, и на вашем месте я бы его использовал: устройте узнику побег.

Возможно, мы услышали самый дельный совет, но следовало подумать об этом раньше. Однако кто мог предугадать, чему суждено было случиться? Я находилась в доме маркизы и не собиралась ее покидать; эта бедная женщина вызывала у меня жалость; я даже забыла о Ларнаже с его звездными ночами. Маркиза предложила мне отправиться вместе с ней в Консьержери, ибо она должна была явиться туда лично: только ей было под силу пленить тюремщика своей неотразимой красотой и своими слезами. Я не смогла отказать ей, будучи слишком молодой, чтобы вести себя осмотрительно. Мы переоделись, наполнили карманы золотом и в сопровождении горничной-бретонки, уже знавшей тюремщика, пошли к какому-то кабаку за фиакром. Кучер наговорил нам глупостей, приняв нас за шлюх.

Госпожа де Парабер хотела дать негодяю луидор, чтобы его смягчить и внушить к нам почтение; у горничной хватило ума ее удержать, а не то он мог бы нас убить, видя, что у нас столько денег. Я осознавала всю опасность нашей затеи; так или иначе, она была велика: если бы нас узнали, мы сильно навредили бы графу, ибо господин регент, терзаемый ревностью, не простил бы нам этой проделки. Скажите на милость, откуда у герцога взялась эта ревность, которой у него никогда не было. До чего странно устроен человек!

Тюремщик принял нас в маленькой темной комнате, освещенной одной коптящей свечой; там стояла промозглая сырость, сковавшая наши спины, подобно ледяному покрывалу. Меня била дрожь, а г-жу де Парабер бросило в жар. Тюремщик не дал ей закончить свою речь, если только ее слова можно было назвать речью. Добрый малый, закрыв глаза, отказался от золота, которое маркиза показывала ему горстями; он горел желанием его взять, но это было совершенно невозможно.

— Вокруг тюрьмы слишком много стражи, сударыня; за мной следят, с меня не спускают глаз, так что я даже не решаюсь заходить в эту камеру один. Чтобы передать узнику ваши письма и забрать у него ответы, мне придется прибегнуть к бесчисленным уловкам. Поверьте, сударыня, нечего и пытаться.

Госпожа де Парабер заливалась слезами. Сидевшая на убогой деревянной скамье, одетая в грубое платье, она была как никогда прекрасна: ее слезы казались жемчужинами. Тюремщик был взволнован:

— Послушайте, сударыня, и доверьтесь мне: отнесите эти деньги парижскому палачу; таким образом вы добьетесь, чтобы он избавил бедного господина графа от долгих страданий; боюсь, вы уже не можете помочь ему ничем другим, по крайней мере на этом свете; ваши молитвы понадобятся ему для загробного мира.

Маркиза плакала навзрыд.

— Сударь, сударь, позвольте мне хотя бы взглянуть на него в последний раз! Возьмите все мое золото, просите все что хотите.

— С позволения господина регента либо господина генерального прокурора; иначе это невозможно.

— О Боже, стало быть, графу суждено умереть, не простив меня!

— Напишите ему, — посоветовала я ей, — скажите ему правду, он все поймет.

— Нет, он слишком сильно меня любит и ничего не станет слушать.

Я подала маркизе перо и чернила; она набросала несколько почти неразборчивых слов, оросив их слезами. Тюремщик торопил нас изо всех сил: вот-вот должен был начаться обход, и нам следовало уйти, иначе мы все могли попасть в неприятное положение. В самом деле, пора было уходить, ведь чтобы добраться до фиакра, ожидавшего нас в отдалении, нам следовало пройти так, чтобы не столкнуться с ночной стражей, возглавляемой офицером.

Несчастная маркиза была в таком состоянии, что я не позволяла себе отойти от нее ни на шаг; я попросила поставить для себя кровать в ее спальне. Она заснула под утро, после душераздирающих порывов и судорожных рыданий, превозмочь которые удалось лишь усталости. Я тоже погрузилась в сон и, признаться, крайне в этом нуждалась. Около девяти часов в комнату влетела как вихрь бретонка и упала на колени перед своей госпожой, испуская страшные крики.

— В чем дело? В чем дело? — спросили мы в испуге.

— О! Сударыня, сударыня, какой ужас! Господина графа Горна в эту минуту колесуют.

— Боже мой, колесуют?

— Да, колесуют! Я только что была на Гревской площади и все видела, видела его страдальческое лицо и его перебитые конечности. Ах! Как же он страдает!

Маркиза закричала так, что я до сих пор слышу ее крики; она соскочила с постели и стала открывать ящики, доставая оттуда все, что попадалось ей под руку.

— Ступай скорей! Ступай! Он страдает! Вчерашний тюремщик — я помню его совет; он наверняка знал об этом гнусном вероломстве; ступай же!.. А я-то, я-то спала!.. Ах! Как же я труслива!.. Отнеси все палачу, чтобы он положил конец этой агонии, умоляю, и возьми мою карету, возьми все, что захочешь, только поспеши. Что касается меня, то я поеду к регенту и…

— Сударыня, подумайте…

— О чем, по-вашему, мне следует думать, сударыня? Я могу думать только о том, кто умирает, и о том, кто его убил. Дайте мне накидку, дайте что угодно! Ничего не нужно, если ничего нельзя найти. Я уезжаю.

Полуодетая, простоволосая, маркиза, наспех обувшись, бросилась к лестнице, мгновенно скрылась из вида, а затем вскочила в карету одного из откупщиков, приехавшего договариваться с ее управляющим, которого она встретила во дворе, и приказала отвезти ее в Пале-Рояль.

Госпожу де Парабер отказались допустить к принцу, дверь которого была закрыта. Маркиза с такой силой стучала и толкала придверника, преградившего путь, что ей удалось войти. Аббат Дюбуа работал вместе с господином регентом.

— Ступайте вон, сударь! — сказала она аббату, словно лакею.

— Я жду распоряжений его высочества, сударыня.

— Прикажите этому человеку выйти, сударь, а не то я открою окна этих покоев и стану кричать с балкона о том, что происходит и что представляет собой регент Франции.

— Я вас покидаю, монсеньер, сцена обещает быть бурной, — тихо произнес кардинал.

Регент нахмурил брови; ему явно хотелось уйти вслед за своим министром, однако так далеко его твердость не доходила.

— Монсеньер, — запальчиво продолжала маркиза, — вы полагаете, что долг принца отличается от долга дворянина?

— Что вы хотите сказать, сударыня?

— Я хочу сказать, что дворянин не может нарушить свое слово, ибо иначе ему угрожает бесчестие, а вы, Филипп Орлеанский, первый принц крови и регент королевства, вы нарушили свое слово дважды.

— Сударыня!

— Вы трус и подлец, монсеньер!

Маркиза страшно разбушевалась; когда она рассказывала об этой сцене, меня мороз по коже подирал. Регент начал сердиться, но сдержался, ибо чувствовал себя виноватым; он лишь сказал ей в форме предупреждения:

— Выбирайте выражения, сударыня!

— Нет! Я ничего не стану выбирать, и вы будете меня слушать. Вы не сдержали данное мне слово, и, хоть я всего лишь женщина, это называется вероломством. Вы не сдержали своего обещания дворянству; мы, дворянство и я, этого не забудем. Вы убили невиновного, вы опозорили его и свою семью, вы облили себя грязью!

— А вы, сударыня, разве вы не нарушили своего слова? Разве вы не обещали прекратить всякие отношения с узником? Разве вы ему не писали? Вот ваши письма. Не пытались ли вы устроить ему побег? Я ответил на ваше вероломство своим; возможно, я был не прав, но эта вина лежит и на вас. Если бы не вы, я спас бы графа от смерти; если бы не вы, если бы не эти улики, которые стали известны мне сегодня ночью и из-за которых я и отдал этот приказ, о чем сожалею, граф избежал бы такой пытки… Слишком поздно!

— Сударь! Сударь! — вскричала маркиза, не помня себя от отчаяния. — Еще не поздно, вы еще можете его спасти, и вы его спасете!..

Один из дворцовых офицеров постучал в дверь и вошел по приказу регента, с радостью прервавшего этот тягостный разговор.

— В чем дело? — спросил принц.

— Ваше высочество, господин начальник полиции просит передать господину регенту, что все особы, имевшие честь обратиться к нему с прошением, только что прибыли на Гревскую площадь в траурной одежде, в каретах, обитых черным сукном, и молча наблюдают за казнью господина графа Горна, ожидая, когда осужденного снимут с колеса, чтобы увезти его тело и отдать ему последний долг. Какие распоряжения будут у вашего высочества?

— Граф умер?

— Да, ваше высочество; его подвергли пытке, прежде чем колесовать вместе с шевалье де Милем.

Когда г-жа де Парабер услышала эти слова, она жалобно застонала, и, не обращая внимания на офицера, как подкошенная рухнула на диван.

— Скажите, чтобы тело отдали родным графа, и пусть они получат возможность делать все, что им будет угодно.

Маркиза лежала, свернувшись клубочком; лицо ее было скрыто разметавшимися длинными волосами. Когда офицер ушел, она огляделась по сторонам; черты ее бледного искаженного лица пылали столь яростным гневом, что принц невольно опустил глаза.

— Вы слышали, господин регент, что сейчас было сказано: в данную минуту вся французская знать находится на Гревской площади, прилюдно протестуя своим присутствием и даже своим безмолвием против клятвопреступления регента Франции и призывая его за это к ответу.

Господин герцог Орлеанской отшатнулся от маркизы, ибо в ее глазах сверкало пламя и она казалась воплощением правосудия.

— Вы убили господина Горна, потому что я его любила! Ну да, я его любила! Я все еще его люблю, люблю как никогда, теперь, когда он для меня умер, сейчас, когда в довершение моего позора вы заклеймили мое имя кровавым пятном; я никогда вас не прощу, так и знайте!

— Вы ошибаетесь, сударыня, моя воля отнюдь не помутилась от ревности. Если бы граф Горн остался безнаказанным, с системой было бы покончено…

— Рассказывайте это другим, которые, конечно же, все равно вам не поверят, но только не надо рассказывать это мне, сударь. Как вы смеете повторять это мне в глаза? Ах! Я уеду, я оставлю этот двор; я не желаю больше ни одного дня принадлежать дворянину, не имеющему ни стыда, ни совести.

Это не устраивало господина регента; он не ожидал такой трагической развязки — обычно ничто не заканчивалось в Пале-Рояле трагически. Филипп Орлеанский избавился от соперника под давлением Лои Дюбуа, поскольку сам он был неспособен на месть и жестокость; теперь он в этом раскаивался, ибо не учел, насколько серьезным было положение: отчаяние и угрозы маркизы указывали ему на то, что он, как правило, отказывался видеть и от чего он отворачивался и теперь.

— Я не останусь, — повторяла г-жа де Парабер, — отныне ваши оргии и развлечения мне претят; я вас презираю и ненавижу. Я скроюсь в каком-нибудь монастыре, и никто больше обо мне не услышит.

— Вечная скорбь, маркиза?.. Ах! Это слишком большой срок для такой хорошенькой головки. Эти красивые глаза не смогут вечно плакать.

Регент пускал в ход шутки и комплименты — обычное оружие в подобных мелких стычках, к которым он привык, но на этот раз ему суждено было потерпеть поражение. Маркиза смерила его гордым взглядом и вышла из кабинета, с крайне оскорбительным презрением бросив под конец: «Мне вас жаль!»

Госпожа де Парабер вернулась домой в ужасающем состоянии — вряд ли она выглядела бы хуже после шестимесячной болезни. Я встала и оделась, беспокоясь о подруге и не зная, что предпринять.

— Ах! — воскликнула она. — Пойдемте, пойдемте! Я хочу взглянуть на него еще раз.

И, не давая мне времени ответить, маркиза потащила меня вниз по лестнице и втолкнула в карету откупщика, не ожидавшего подобной чести; он сел рядом со мной и крикнул кучеру:

— На Гревскую площадь!

Я ничего не понимала, кроме того, что г-жа де Парабер везла меня туда, куда мне совсем не хотелось ехать, где она могла устроить публичный скандал, в котором я отнюдь не была склонна участвовать, и как можно спокойнее сказала об этом маркизе. Она ответила:

— Оставьте! Оставьте! Вы будете там в приличном обществе.

Затем моя спутница откинулась назад, в глубь кареты, уткнулась лицом в носовой платок и снова зарыдала. Я бы ни за что не поверила, что она способна столь искренне и сильно страдать. Должна сказать, что я ее не понимала, и даже тогда мне казались совершенно неуместными переживания из-за любовника, в отношениях с которым ей вовсе не стоило признаваться… Но в чем только не признавалась г-жа де Парабер?

Мы двигались вперед довольно медленно, потому что на улицах собрались огромные толпы; чем ближе была Гревская площадь, тем больше возникало препятствий. Вереница карет казалась нескончаемой. Наконец, мы увидели площадь с возвышавшимся на ней орудием пытки. Маркиза высунула голову и стала смотреть; ее слезы иссякли.

Когда конные стражники увидели двухместную карету финансиста, они бросились к лошадям, преграждая нам путь, и крикнули кучеру, чтобы он свернул на другую дорогу. Кучер застыл на козлах; он никогда не видел подобного зрелища и не знал, что делать. Госпожа де Парабер ринулась к дверце кареты и велела кучеру ехать дальше. Стражники расхохотались и заявили, что лишь родные графа вправе приближаться к площади и что у какого-то сборщика податей явно нет ничего общего с семейством Горнов.

— Брось, — сказал один из этих негодяев, — это благородное семейство убитого еврея приехало насладиться местью.

Маркиза слышала эти слова; она в одно мгновение снова вскочила и бросила окружавшей ее толпе поистине странный вызов:

— Я маркиза де Парабер! Пропустите меня.

— Любовница регента! — послышалось несколько голосов вокруг кареты.

— Ну да, любовница регента, если на то пошло, лишь бы мне уступили дорогу.

В ответ не раздалось ни слова; солдаты молча посторонились, и мы проехали. Прекрасное лицо маркизы, искаженное страданием, ее растрепанные волосы, небрежный туалет и глаза, полные слез, говорили этим простым и грубым людям о безутешном горе, внушающем к себе уважение всегда, даже если оно сопряжено с постыдным положением.

Мне никогда не забыть того, что я тогда увидела; мои бедные потухшие глаза запечатлели эту картину в моей памяти. То было странное и бесподобно жуткое зрелище.

Мне не забыть Гревской площади, где перышку было негде упасть, городских лучников с их протазанами, окружавших или стороживших эшафот, где еще корчился и кричал от боли шевалье де Миль, громко просивший прощения у бедного графа, который его уже не слышал, и винивший только себя в ограблении и засаде; толпа пришла от этого в волнение и роптала, но это не могло воскресить невиновного.

Все окна, вплоть до самых крыш, облепили зрители и зеваки, жадно смотревшие на страдания и гибель на колесе одного из князей Священной Римской империи, которого не уберегли от смерти ни его имя, ни отсутствие вины.

Наконец, мне не забыть карет, обтянутых черным сукном, с гербами всех знатных родов, карет, в которых безмолвно сидели с мрачными скорбными лицами самые важные вельможи Европы, облаченные в траур, таким образом выражая протест против вероломства принца, повелевавшего в государстве; эти кареты медленно следовали за экипажем маркиза де Креки, куда только что со всевозможными почестями и церемониями поместили тело г-на Горна, чтобы отвезти его в приготовленный для прощания с ним зал дворца Креки, где оно должно было покоиться на парадном ложе в течение десяти дней.

Кроме того, мне не забыть женщины, сидевшей возле меня; она не пыталась скрыть своих слез и сожалений и с рыданиями следовала за знатью, изгнавшей ее из своего общества, к которому она тем не менее принадлежала; у меня было так тяжело на сердце, что я даже не имела сил плакать и сидела неподвижно. Мы заняли место в конце вереницы карет и также проехали мимо эшафота: на нем, там где страдал несчастный, осталась большая лужа крови…

Увидев это, г-жа де Парабер не выдержала, громко вскрикнула и лишилась чувств.

Я тут же отдала кучеру приказ доставить нас в дом маркизы окольными путями, чтобы мы были избавлены от этого жуткого зрелища.

XXIX

Я обещала подробно рассказать вам об одном человеке и вспомнила о нем, потому что он был первым, кого я встретила, когда, позаботившись о г-же де Парабер, вернулась домой. Это был лорд Болингброк. Мало кто может рассказать о нем, как я, ибо очень немногие его знали и, подобно мне, наблюдали за ним на протяжении всей его жизни. Господин Уолпол не желает даже слышать о лорде, состоявшем с его отцом в ссоре, в которой тот повел себя не лучшим образом, но, поскольку это будет прочитано им только после моей смерти, он простит мне воспоминание о давнем друге, которому я хочу воздать должное.

Лорд Болингброк — одна из самых примечательных и своеобразных фигур этого века. Трудно представить себе человека, сочетающего в одном лице столько ума вместе с ловкостью и благородными устремлениями, а также наделенного подобной честностью, преданностью и великодушием в суждениях и поступках. У Болингброка было два недостатка, вредивших ему в глазах других, отчего, однако, его поведение не изменялось к лучшему, но не мешавших ему наслаждаться жизнью. То были, во-первых, волокитство и, во-вторых, легкомыслие. Возраст и подлинная любовь избавили моего друга от первого недостатка; второй, объяснявшийся живостью его ума, был скорее мнимым, нежели истинным; тем не менее из-за этого недостатка его осуждали глупцы и недооценивали слишком серьезные люди, поднимающие скуку на щит. Я очень любила лорда Болингброка и теперь часто о нем думаю; мне будет поистине отрадно посвятить несколько страниц описанию его необычайно интересной и бурной жизни, о которой сейчас во Франции никто не помнит, за исключением его верных друзей — господ Матиньонов, за исключением моих современников — Вольтера, Пон-де-Веля, д’Аржанталя, а также еще одного нашего современника — маршала де Ришелье (однако он помнит лишь о том, что приносит ему пользу, тешит его тщеславие или доставляет ему удовольствие).

Лорд Генри Болингброк состоял в близких отношениях с г-жой де Ферриоль. Как уже было сказано, я познакомилась с ним в ее доме; он сразу мне понравился, как и я понравилась ему; уже со следующего дня он начал меня навещать и с тех пор не изменял этой привычке.

В ту пору Болингброку, который родился в 1672 году, было примерно сорок лет. Он был красив, если не считать огромного носа, настоящего носа Томе Сесьяля, кума Санчо; у него были превосходные манеры и внушительная внешность. Я охотно верю, что маркиза де Виллет, которая была старше Болингброка на двенадцать лет, воспылала к англичанину такой страстью, что публично объявила себя его любовницей и жила с ним, как супруга, — такого не потерпели бы ни при каком другом режиме, кроме Регентства. Лорд Болингброк был родом из известного семейства Сен-Жан, или Сент-Джон: эти англичане заимствовали у нас имена и переиначивают их на свой лад. Он женился на девице из рода Уинчкомб, еще не угасшем в ту пору, когда я познакомилась с ее мужем, но они уже давно не жили вместе. Этот вельможа, связанный узами дружбы с самыми блестящими умами Англии — с Попом, Свифтом и Драйденом, — и сам охотно и успешно упражнялся в словесности. После него осталась замечательная переписка и множество сочинений. Он славился своим красноречием в Палате общин и начал делать карьеру благодаря своим речам: на него обратили внимание в Парламенте. Королева Анна решила привлечь лорда Болингброка на свою сторону, и это ей удалось, ибо он постоянно предоставлял ей доказательства своей преданности. Вопреки всевозможным интригам, он вскоре стал военным и морским министром, благодаря чему часто общался с герцогом Мальборо. Любопытно было слышать, как Болингброк отзывался об этом знаменитом человеке. Я запомнила множество малоизвестных подробностей из его рассказов и приведу их здесь, взяв за правило излагать в своих мемуаpax то, что представляется мне интересным, в особенности если это связано с историческими персонажами.

Мальборо происходил из знатного рода, который ничем особым не отличился и не владел родовым поместьем. Его возвышение связано с исключительными обстоятельствами, о которых женщине почти немыслимо говорить. Я совершенно лишена предрассудков: в моем возрасте вы уже не принадлежите к какому-либо полу, но не забывайте, что вас будут читать другие женщины и, уважая их, проявляйте уважение к себе.

Никто не знает, что Джон Черчилль, впоследствии герцог Мальборо, получил боевое крещение, будучи совсем мoлoдым еще при г-не де Тюренне. Затем он стал пажом герцога Йоркского, впоследствии Якова II, любовницей которого была его сестра Элизабет Черчилль. Джон и Элизабет были удивительно красивы и везде обращали на себя внимание; герцог Йоркский без труда выхлопотал для своего пажа место офицера в гвардии.

И тут начинается история, о которой неловко говорить. Напрасно я подбирала бы слова, без конца крутила бы в руках перо — мне все равно не удастся вам ее разъяснить. Существуют определенные проявления силы, определенные упражнения, обычно отдаваемые на откуп бродячим акробатам, которым, тем не менее, правилами благопристойности не позволено демонстрировать их на публике. Мужчины имеют слабость придавать этим достоинствам большое значение, и немногие из них, очевидно, способны на такие подвиги.

Как-то раз, во время офицерской пирушки, Черчилль выказал невероятные способности и силу, вдобавок подкрепленную ловкостью. Этого оказалось достаточно, чтобы он снискал славу богатыря; все наперебой рассказывали о чудесах циркового искусства, которые творил красавец-офицер. Король Карл II узнал об этом не в последнюю очередь, и силач, который легко поднимал необычные тяжести, держась при этом прямо и не оседая ни на дюйм, поверг короля в неподдельное изумление. Он приблизил офицера к себе, не сомневаясь, что такой телохранитель сможет защитить его лучше десяти других.

Об этом забавном происшествии стало известно при дворе и в городе. Любовницей Карла II была тогда некая очень красивая особа, которую справедливо подозревали в том, что она искала среди молодых красавцев Лондона вознаграждение для себя за величие своего царственного любовника. Эта любовница короля заслуживает внимания, поскольку у нее была довольно необыкновенная жизнь.

Даму звали Барбара Вильерс; она была дочь и единственная наследница виконта Грандисона. Девица вышла замуж за Роджера Палмера, графа Каслмена, и вскоре стала фавориткой Карла II, которого она превратила в своего покорного раба.

В угоду любовнице король отправил в отставку великого канцлера графа Кларендона, которого она терпеть не могла.

Вильерс развлекалась, глядя, как он сдает государственные печати, и имела наглость его бранить, на что граф отвечал со стоическим спокойствием:

— Терпение, терпение, миледи! Настанет день, когда вы станете старой и безобразной.

Поистине, он не мог придумать для красотки худшего оскорбления.

В ожидании старости г-жа Каслмен не теряла время даром. Ей рассказали о Черчилле; она решила узнать, чего он стоит, и доблестный солдат не опорочил своей славы.

Удовлетворив любопытство, милейшая г-жа Каслмен решила удостовериться, смогут ли бродячие акробаты и завсегдатаи ярмарок выдержать сравнение с будущим героем, и эти опыты завели ее так далеко, что, при всем своем расположении к графине, Карл II не смог больше притворяться неосведомленным и был вынужден ее прогнать. Дама была отнюдь не прочь удалиться, но потребовала возмещения ущерба и стала герцогиней Кливленд.

Некий дворянин по имени Роберт Филдинг из Уорикшира, давно влюбленный в прекрасную герцогиню, женился на ней третьим браком. Его вторая жена была еще жива; поэтому, когда супруг стал казаться г-же Кливленд уже не столь приятным, она справедливо уличила его в двоеженстве и расторгла свой брак. Беднягу Филдинга собирались без долгих разговоров повесить, но королева Анна его помиловала, вероятно из почтения к супружеским узам!

У герцогини Кливленд было несколько детей; одна из ее дочерей стала монахиней в Понтуазе. Мать послала в аббатство странный подарок: собственное изображение с Младенцем Иисусом на руках; его поставили на алтарь, приняв за Деву Марию. Молодая монахиня, никогда не видевшая матери, которая постаралась сбыть ее с рук как можно раньше, пребывала в неведении, подобно другим, и благоговейно молилась и приносила обеты перед святым образом. Это продолжалась до тех пор, пока одна добрая душа не известила настоятельницу о кощунстве и та не поспешила положить этому конец.

Очевидно, королевским любовницам неплохо жилось в Англии, где дамы кажутся с виду такими недотрогами! Подобное встречается чаще, чем думают.

XXX

Карл II, которого обуяла ревность, для начала послал красавца Черчилля вместе со своим внебрачным сыном герцогом Монмутом сражаться в армию Людовика XIV. Черчилль вернулся в Англию после восшествия на престол Якова II; новый король, которому нравился воин, тотчас же сделал его пэром королевства и генералом. Эта неожиданная милость вызвала всякие толки — молодой человек тогда еще недостаточно отличился. Король женил его на знаменитой Саре Дженнингс, дочери рыцаря Ричарда Дженнингса Сендриджа, правившей Англией при королеве Анне больше, чем ее муж.

Я познакомилась с ней, когда она уже была старухой, во время ее короткого визита во Францию, где на нее смотрели как на что-то необыкновенное. Она сохранила остатки былой красоты и необычайно тонкий ум, но была слишком гордой и высокомерной, чтобы нравиться. Гостья желала царствовать даже в Версальском дворце, куда она не поехала из страха перед этикетом, казавшимся ей оскорбительным для ее достоинства.

Она вертела г-ном Мальборо как шестилетним ребенком. Во время Английской революции она заставляла его совершать всевозможные низости: вынудила предать своего благодетеля короля Якова, и по ее наущению он написал бедному королю послание, являвшее собой верх глупости и дерзости. Вильгельм поспешил этим воспользоваться, однако леди Мальборо, рассчитывавшая сделать его своим рабом по примеру королевы Анны, была слегка разочарована, когда ее причислили к простым герцогиням, как если бы она никогда не уезжала из родительского замка.

Я собираюсь сделать еще одно отступление, и Бог тому свидетель: я не упускаю случая отклоняться от темы, за что меня вечно упрекали философы, чей однонаправленный, симметрический ум стремится лишь к прямым линиям. На этот раз меня простят за отступление, ибо пора прояснить один исторический вопрос, до сих пор остающийся весьма туманным; никто не расскажет об этом лучше меня, так как я осталась уже совсем одна на развалинах этого века, такого жалкого по сравнению с его предшественником, но за которым, судя по всем признакам, должна последовать еще более жалкая эпоха.

Я хочу рассказать об известной песенке «Мальбрук в поход собрался».

Люди не знают, кто ее придумал, и никто не в силах этого сказать: ее приписывали двум десяткам разных авторов, как и «Господина де Ла Палиса». Так вот, я видела, как сочиняли эту жалобную песенку, и хочу сообщить вам, где и как это было.

У г-жи де Севинье был двоюродный брат, который, хотя и не был Бюсси, тем не менее вполне походил на него своими повадками. Этого человека звали Куланж; читатели г-жи де Севинье хорошо его знают, как и его жену, прославившуюся своим хорошеньким личиком и восхитительным остроумием. Они дожили до глубокой старости. Муж до гробовой доски вел себя так же, как в молодости: то была странная кочевая жизнь, подходившая ему и устраивавшая его одного.

Куланж проводил примерно по месяцу с кем-нибудь из своих друзей, а у него их было множество и во Франции, и в других странах. Этот жизнерадостный, добродушный и любезный человек привлекал к себе людей, словно какой-нибудь юноша; он с неистощимой легкостью сочинял посредственные песни, посвящая их разным женщинам, а также разным могущественным или опальным вельможам.

У Куланжа никогда не было силы воли; он покорялся прежде всего обстоятельствам, а также влиянию своих друзей и в особенности своей жены. Они всегда прекрасно ладили, поскольку почти не встречались. Время от времени он возвращался к ней и безропотно соглашался с ее категоричными суждениями, зачастую не понимая их. Куланж начинал свою карьеру в Парламенте как советник-докладчик и бесславно кончил ее там из-за своей рассеянности и одной невинной шутки.

Защищая дело некоего Грапена, требовавшего вернуть пруд, захваченный его противником, докладчик настолько запутался в своих объяснениях, что ни он, ни другие не могли ничего понять, Куланж был слишком умен, чтобы обольщаться на свой счет, и внезапно прервал речь.

— Ей-Богу, господа, — заявил он, — я утонул в пруду Грапена.

Все было кончено: больше никаких дел он не вел.

С г-жой де Куланж все обстояло иначе: она оставалась молодой до тех пор, пока ей удавалось убеждать в этом других. Любовники и поклонники не переводились у нее дольше, чем у кого бы то ни было. В то время как ее окружали кавалеры, она была, если не считать минут ее дурного настроения, самой умной, самой любезной и самой язвительной женщиной Парижа. С возрастом, когда г-жа де Куланж убедилась, что вокруг нее образовалась пустота, она удалилась в Сен-Грасьен и поселилась возле большого Ангенского озера — истинной жемчужины природы. Она принимала там благороднейшее и изысканнейшее общество, и ее ум, слегка отягощенный сожалениями об утраченной молодости, временами становился столь же игривым и прелестным, как прежде.

Слова г-жи де Куланж повторяли, как пророчества оракула, как что-то чудесное, и однажды, когда я была у госпожи герцогини де Люин, она повезла меня к этой столь знаменитой даме, за что я ей бесконечно признательна.

Пристанище затворницы было скромным, но милым. Она называла себя святошей и искренне считала себя таковой, поскольку постоянно читала молитвы, ходила в церковь и к своему кюре.

В тот единственный раз, что я была у этой дамы, г-н де Куланж волею исключительно счастливого случая приехал в Сен-Грасьен. Кроме того, там находились другие известные люди: госпожа маршальша де Виллар, госпожа герцогиня Неверская и ее муж герцог Неверский, господин герцог Омальский и уже не помню кто еще. Какой-то глупец, жаждавший поделиться своей радостью, подошел к маршальше с подобострастным видом, чуть ли не ползая перед ней на коленях, и произнес:

— Сударыня, вы сейчас очень обрадуетесь! Заклятого врага и соперника господина маршала де Виллара больше нет: господин Мальборо умер.

— Как! — воскликнули все в один голос. — Господин Мальборо умер?

— Сегодня утром, когда я уезжал из Парижа, об этом кричали уличные торговцы, — продолжал несносный глупец.

— Господин Мальборо умер! — повторил Куланж. — Это страшное горе для короля Вильгельма. И что говорит об этом прекрасная госпожа Мальборо?

— Право, сударь, не знаю, — ответил тот, окончательно растерявшись.

— Вероятно, она перестанет ходить в своем вечном розовом платье, — вступила в разговор г-жа де Куланж, — и ей придется обновить свой гардероб, которым она так дорожит, будучи жуткой скупердяйкой.

— Сударыня, я хочу написать песню по случаю кончины Мальборо, — заявил г-н де Куланж, — таким образом я по-своему отслужу «Те Deum»[5].

— В ваши-то годы, сударь! — воскликнула дама, не упускавшая случая сказать мужу что-нибудь приятное.

— Я всегда буду стараться: утопленнику не быть повешенным.

Господин де Куланж сочинил первый куплет, затем второй; вслед за этим каждый внес свою лепту стихами или идеей, всячески смеясь над этим совместным творением. Четыре офицера придуманы герцогом д’Антеном, унаследовавшим от своей матери, г-жи де Монтеспан, остроумие и чудачество.

Вот так неожиданно и сочинили всю эту жалобную песенку на мотив уличных куплетов. Госпожа де Куланж заявила, что следует срочно положить ее на музыку.

— Зачем же дело стало, — вскричал г-н Неверский, — разве у нас нет своего Аполлона с лирой?

Он указал на малыша Рамо, первые шаги которого свидетельствовали о том, чем ему суждено было впоследствии заниматься (тот тихо стоял у окна и барабанил по стеклу).

Его окружили, стали упрашивать и уговорили сесть за клавесин и придумать мотив. За несколько минут он сочинил музыку, облетевшую весь свет. Мы были от нее в восторге и обещали друг другу распространять это произведение, как вдруг пришло сообщение, опровергавшее смерть Мальборо и, напротив, обещавшее нечто вроде примирения между герцогом и нами.

Все решили, что не годится высмеивать будущего союзника и единодушно предали песню забвению. Однако не все ее забыли, ибо много лет спустя, когда Мальборо и в самом деле умер, я снова ее услышала.

Поистине, Куланж и Рамо, даже не догадываясь об этом, создали в тот день самое известное и самое бессмертное из своих творений. Интереснее всего, однако, то, что другие об этом тоже не догадываются.

XXXI

В жизни Мальборо был самым алчным, самым корыстным и самым скупым из всех героев; его скаредность не знала границ, и если бы Людовику XIV удалось его подкупить, у нас бы не было поражений и досадных огорчений, ознаменовавших конец царствования великого короля. По этой причине господин маршал де Виллар относился к герцогу крайне презрительно, и впоследствии я слышала, как в моем присутствии выразился о нем маршал де Ришелье, беседуя в доме маршальши де Люксембург с неким английским дипломатом, страстно защищавшим Черчилля:

— Однако, господин маршал, герцог брал лишь то, что ему давали.

— Полноте, сударь, вы забываете, сколько всего он присвоил.

Мне это надоело, и я обратилась к дипломату, чтобы положить конец их спору:

— Зачем подвергать это сомнению, сударь? Разве господин маршал не знает этого лучше вас?

Каждый из спорщиков получил по заслугам. Маршал ничего не ответил. Каким бы умным и язвительным ни был Ришелье, он терялся, когда ему говорили правду в лицо. Ришелье подшучивал для вида над Ганноверским павильоном, но мне доподлинно известно, что он был сильно уязвлен этими разговорами и обижался на парижан, не упускавших случая высмеять его.

Однако вернемся к лорду Болингброку. Он жил среди интриг при дворе королевы Анны, где, Бог тому свидетель, недостатка в них не было. Герцогиня Мальборо переворачивала все вверх дном, чтобы властвовать и не подпускать к королеве друзей ее брата — претендента на трон. Сент-Джон, напротив, склонялся в пользу тори — таким образом, они постоянно враждовали. Я не буду вам рассказывать обо всех перипетиях, это заняло бы слишком много места и к тому же было бы очень скучно. Я напомню лишь об одном поступке герцогини Мальборо, о которой шли разговоры по всей Европе. Королева подарила ей свой портрет, украшенный бриллиантами; у герцогини такого добра было не счесть, однако она оставила камни у себя, а портрет передала перекупщице, и все ходили туда на него смотреть. Узнав об этом, Свифт заклеймил герцогиню Мальборо словом, которое обычно не употребляют в приличном обществе, и я не стану его повторять, хотя оно и исходит от преподобного доктора.

Для лорда Болингброка, или скорее Сент-Джона, кем он еще был тогда, пробил час немилости. Королева пожаловала ему титул виконта Болингброка и произвела его в пэры Англии. Тем не менее это стало началом его падения. Вторым ударом для Болингброка стала смерть его друга герцога Гамильтона. Этот вельможа дрался на дуэли в Гайд-Парке с лордом Мохэном, и тот был убит. В то мгновение, когда герцог поднимался на ноги, секундант его противника полковник Маккартни пронзил его сзади шпагой, и Гамильтон рухнул замертво на труп лорда Мохэна. Герцога Мальборо обвинили в пособничестве этому подлому убийству, а также в том, что он собирался взорвать графа Оксфорда с помощью коробки с зажигательной смесью; из-за всех этих слухов герцогу пришлось уехать из Англии, и он стал оттачивать стрелы, предназначенные для того, чтобы погубить бедного Болингброка, которого обиженная герцогиня терпеть не могла.

И все же Болингброк, вероятно, остался бы в милости, особенно после опалы графа Оксфорда, если бы не скончалась королева Анна. Она была добрая женщина, возможно довольно бесхарактерная, но благородная и великодушная. Одни утверждали, что ее отравили, другие — что она умерла из-за злоупотребления крепкими напитками, к которым ее приучил муж, принц Датский. Болингброк по-прежнему заседал в Парламенте и резко выступал там, приводя вигов в ярость. Друг Болингброка герцог Сандерленд предупреждал его, что если он не уедет, то его будут судить и отрубят ему голову, или, скорее всего, до этого не дойдет, так как его могут просто убить.

Болингброк согласился бежать. Он сел на судно в Дувре, взяв с собой пятьсот тысяч франков и бросив остальную часть своего громадного состояния. Чтобы его не обвинили в сговоре с якобитами, он не стал задерживаться в Париже, а отправился в Сен-Клер, расположенный в Дофине, на берегу Роны. Находясь там, изгнанник не опасался своих врагов, но они все же ухитрились ему навредить. Болингброка лишили титула и состояния, передав их его отцу, ничтожному и безвредному человеку, который не любил своих детей и прибрал к рукам состояние сына.

Болингброк, у которого теперь было лишь полмиллиона франков, ощутил, что ему стало недоставать средств для жизни. Сторонники претендента очень быстро узнали о его положении, и в одно прекрасное утро в пристанище изгнанника явился посланец тори и принца; улучив момент, когда в Болингброке вскипела ярость, он стал его прельщать. В то же самое время этот человек напомнил милорду о намерениях его благодетельницы королевы Анны; взывая к чувствам и пристрастиям Болингброка, он вручил ему письмо от Якова III, призывавшего его в Коммерси, чтобы оказать королю услугу своими советами.

Сент-Джон долго колебался. Тем не менее в конце концов он решился предоставить себя в распоряжение законного государя. Яков III назначил Болингброка своим посланником и отправил его в Париж просить Людовика XIV о помощи. Король уже находился при смерти и не пожелал ничего слушать: усилия посланника ни к чему не привели. После смерти старого монарха надежда на помощь со стороны Франции стала еще более призрачной, однако Яков III, вопреки советам Болингброка, предпринял нелепое вторжение в Шотландию, лишь доказавшее его слабость. Он уплыл обратно почти сразу же.

Самое интересное, что все ополчились на Болингброка, пытавшегося удержать претендента от этой высадки, а король отказался от услуг своего советника, обвиняя его в том, что военный план провалился по его вине. Сент-Джон безропотно подчинился; в душе он не был якобитом, и лорд Стэр, посланец Георга I, старался заполучить этого ловкого человека ко двору своего господина.

К тому же герцог Мальборо, у которого случился в его замке Бленхейм удар, больше не являлся для Болингброка помехой, ибо он уже превратился в живой труп. Герцогиня, которая не столько боялась стать вдовой, сколько опасалась быть женой слабоумного паралитика, сказала врачу памятные слова:

— Спасите его славу!

Врач, будучи человеком добросовестным, предпочел спасти жизнь герцога, что не очень-то пришлось по нраву новоявленной Артемизии. Таким образом, герцогине пришлось еще долгие годы заботиться об инвалиде. Перед болезнью все равны: герои перестают быть полубогами и становятся обычными людьми. Мы, простые смертные, можем довольствоваться этим утешением.

Между тем переговоры лорда Стэра продвигались с трудом; прения продолжались долго. Вероятно, Болингброк не очень-то торопился. Ему прекрасно жилось в Париже в окружении самых блестящих умов и самых выдающихся людей того времени. Он ухаживал за красивыми женщинами и любил их всех, будучи сластолюбивым и покладистым человеком; женщины платили ему тем же. Болингброк давал им все, что у него было, и даже то, чего у него не было. Он вел такой образ жизни до тех пор, пока однажды не познакомился с маркизой де Виллет; это произошло случайно, когда он искал какой-то дом в Сен-Жерменском предместье. Маркиза жила на улице Сен-Доменик, напротив дворца Люинов. Иногда мы встречались с ней у моей тетушки, хотя она не жаловала маркизу, считая ее слишком ветреной. Герцогиня любила только святош, которой мне так и не удалось стать; в конце концов по этой причине мы почти совсем разошлись и виделись лишь для соблюдения приличия.

Госпожа де Виллет была дочь главного ловчего, и в девичестве ее звали мадемуазель Дешан де Марсийи. Она воспитывалась в Сен-Сире вместе с герцогиней де Келюс, которую я хорошо знала и которая по сей день остается очаровательной женщиной (но я расскажу о ней в другой раз). Обе девицы подружились, и однажды, когда они находились вместе в монастырской приемной, туда пожаловал г-н де Виллет, отец г-жи де Келюс. Он уже давно собирался снова жениться; мадемуазель де Марсийи показалась ему прелестной, и он не смог скрыть своих чувств. Юная мадемуазель де Виллет легкомысленно сказала отцу:

— Ну что ж, сударь, раз уж вы хотите найти мне вторую матушку, женитесь на моей подружке.

Господин де Виллет это запомнил. Он был командир эскадры и близкий родственник г-жи де Ментенон; любая семья почла бы за честь с ним породниться.

Несколько недель спустя родные мадемуазель де Марсийи сообщили девице, что ей предстоит стать маркизой де Виллет.

— Ах! Я стану матерью моей подруги, какое счастье! — воскликнуло невинное дитя.

XXXII

Господин де Виллет умер. Молодая женщина овдовела после одного из тех браков, которые нельзя назвать ни счастливыми, ни несчастными и которые встречаются так часто. Какое-то время она оплакивала мужа, но вскоре утешилась и постаралась вознаградить себя за первую половину жизни, освободившись от всяких обязательств во второй.

Маркиза была не красивой, а приятной, она была милой в обычном смысле этих слов. Из-за одного недостатка, к которому я отношусь снисходительно и который обычно раздражает людей, у нее было много врагов. Она была болтлива и говорила без умолку. Из-за этого д’Аржанталь всегда ее не выносил. У молодой вдовы было довольно большое состояние, хотя она была истинной графиней де Пимбеш и судилась со всеми подряд. Едва лишь увидев маркизу де Виллет, Болингброк в нее влюбился. Однако ей было пятьдесят два года, а ему сорок пять; такое нечасто встречается: мужчины в этом возрасте обычно предпочитают более свежую дичь. Они были без ума друг от друга, и маркиза не пыталась это скрыть, а Болингброк был и вовсе не способен на такое. Итак, они стали любить друг друга не таясь и больше не расставались; они жили одной семьей, и придворная молодежь беспрестанно над ними насмехалась. Молодые смеются над всеми, кто уже немолод, забывая о том, что им тоже предстоит состариться. Три мысли не укладываются в голове молодой женщины: во-первых, мысль о том, что она станет старой; во-вторых, мысль о том, что она когда-нибудь умрет; наконец, если она сильно кого-то любит, мысль о том, что ее любви, как и чувству ее возлюбленного, придет конец.

Тем не менее заранее ясно, что трех этих событий не избежать и они предначертаны свыше; но не все ли нам равно в двадцать лет!

Лорд Болингброк обладал свойствами каждого страстно влюбленного человека: он был ревнив, как азиатский тигр. Разумеется, никто не собирался похищать у милорда его инфанту! Тем не менее ему повсюду мерещились соперники. Как-то раз я обедала у маркизы вместе с аббатом Алари, известным председателем Антресоли (мы еще успеем рассказать об этой пустой затее, о которой столько говорили в свое время, а теперь совершенно забыли). Итак, мы обедали с аббатом Алари и неким Макдональдом, конюшим претендента, красавцем-мужчиной, любившим набивать себе цену. Ради него г-жа де Биллет прибегла к своему красноречию, стараясь употреблять самые звучные и самые гладкие фразы; гость в ответ строил ей глазки и манерничал, из-за чего Болингброк пришел в неописуемую ярость.

В самый интересный момент, когда красавец-англичанин и ученая дама рассыпались в любезностях, милорд недвусмысленно выругался, ударив по столу кулаком и опрокинув его вместе со стаканами, тарелками и приправами — словом, со всеми приборами, которые сначала упали на кокетку, а затем на нас; все мы умирали со смеху.

После этого геройского поступка Болингброк встал, отшвырнул свою салфетку и удалился, не повернув головы. Вы можете вообразить эту сцену. Маркизе стало плохо; к счастью, аббат и ничего не понимавший Макдональд поднесли к ее носу нюхательную соль и капли, в то время как горничные расшнуровывали ее платье, а я растирала ей ладони. Дама пришла в себя, изнемогая от слабости и смущения; она искала глазами неблагодарного ревнивца и в то же время гордилась тем, что ее так сильно любят.

— Сударь, — обращаясь к Макдональду, произнесла маркиза со слезами на глазах, делавшими ее еще более трогательной, — сударь, простите меня, но я не могу вас больше видеть. Он огорчен, а его счастье для меня превыше всего, даже превыше вежливости и обходительности.

— Сударыня, — довольно резко ответил Макдональд, — милорд беспокоится совершенно напрасно: я нс желаю омрачать чье-либо благополучие и думал о вас лишь как о почтенной даме, чей характер, положение и возраст достойны уважения всех тех, кто ее знает. Я удаляюсь и буду ждать, когда вы соблаговолите снова меня позвать; подобные десерты отнюдь не в моем вкусе.

Он поклонился и ушел.

Стоило ли быть такими умными, как милорд и его подруга, чтобы устраивать подобные спектакли? Как только г-жа де Виллет смогла встать на ноги, она поспешила к Болингброку, оставив нас с аббатом одних. Разумеется, мы принялись обсуждать происшедшее. Аббат лишь пожимал плечами; между тем он был очень предан Болингброку. Посудите же, что говорили по этому поводу его враги.

Аббат удивил меня, рассказав один любопытный случай; он уверял, что сам был его свидетелем, но тем не менее история эта совершенно необычна.

В Париже жил некий граф де Буленвилье, увлекавшийся составлением гороскопов и порой делавший очень странные предсказания. Он спрашивал только дату рождения и некоторые другие сведения в том же духе. Услышав об этом, г-жа де Виллет попросила аббата, с которым она была дружна, отнести ее данные прорицателю и узнать его ответ.

Вот что сказал предсказатель:

«У этой особы было множество увлечений; в пятьдесят два года она изведает еще более сильную страсть и умрет на чужбине».

Пророчество исполнилось полностью.

Господин де Буленвилье, столь проницательный в отношении других, ошибался относительно собственного будущего. Он умер от досады, поскольку предсказал себе невиданное богатство, но это не сбылось. Такое случалось со многими колдунами. Я отношусь к их науке с крайним недоверием, несмотря на удивительные примеры, с которыми мне приходилось сталкиваться у господина регента, истинного ее сторонника, и у графа де Сен-Жермена, которого многие люди считали дьяволом. Что касается последнего обвинения, я утверждаю, что это не так.

Господин де Матиньон, близкий друг любовников, явился во время упомянутой уже ссоры и, как обычно, помирил их, ибо они беспрестанно ссорились, и это была его главная обязанность. Матиньон всю жизнь не изменял этой дружбе, как и его досточтимый сын, а это редкое явление при дворе.

Невзирая на всю свою любовь и ревность, милорд нередко предавался отнюдь не невинным забавам. Нежная Алкмена все время его за это корила; бурные развлечения Болингброка столь пагубно отражались на его здоровье, что после одной из поездок в Шайо он решил больше не поддаваться искушениям и хранить своей возлюбленной верность, которую сам от нее требовал. Как ни странно, он сдержал свое слово.

Между тем умерла жена милорда, которая, несмотря на свое благочестие, чрезвычайно досаждала ему. После этого любовники окончательно перестали стесняться, если только они прежде стеснялись, и, как утверждают, тайно обвенчались. Я не знаю, почему они не объявили о своем браке — полагаю, им никто не мешал. И все же кажется, что этот брак на самом деле был заключен позже. Одно не вызывает сомнений: маркиза оставила свое имя, хотя все считали ее леди Болингброк, даже в Англии, за исключением, однако, двора, где, как говорили, ее не могли принимать в таком качестве.

Лорда Болингброка снова стали упрашивать перейти на сторону претендента в связи с неким более хитроумным, нежели предыдущие, планом, для осуществления которого требовались советы милорда. Король Яков самолично написал изгнаннику и, поскольку одного письма было недостаточно, направил к нему доверенного человека со вторым посланием, не только трогательным, но и учтивым. Он опять взывал к чувствам Болингброка по отношению к королеве Анне и напоминал последние слова его благодетельницы: «Ах, милый брат, что с вами теперь будет?»

Болингброк отчасти поддался на уговоры, то есть попросил некоторое время хранить эти сношения в тайне и пообещал давать советы, когда в них будут нуждаться, но отказался заявить об этом во всеуслышание из опасения снова попасть в опалу, которая могла окончательно его погубить, хотя никому от этого не было бы никакой пользы.

Тем временем тогдашний посол Англии в Париже лорд Стэр заручился обещанием господина регента арестовать короля Якова, если тот появится во Франции, как ожидали, ибо замысел претендента был уже выдан изменниками. Болингброк хотел любой ценой воспрепятствовать беглому монарху в дальнейшем осуществлении его планов, но он не знал, где его найти — очевидно, тот был в пути. Милорд отчасти утешал себя мыслью, что Филипп Орлеанский не мог выдать Якова III; Болингброк положился на ловкость и великодушие регента и стал ждать развития событий, однако его терзали сильные опасения из-за публично отданного командиру гвардейцев г-ну де Контаду приказа немедленно отбыть в Шато-Тьерри и задержать последнего из Стюартов, когда он будет проезжать через этот город.

Между тем оба принца были внуками Генриха IV!

XXXIII

Господин де Контад постарался въехать в Шато-Тьерри через одни ворота, в то время как претендент выезжал через другие. Посылая туда этого человека, господин регент прекрасно знал, что делал; таким образом, принц прибыл в Шайо и остановился в домике г-на де Лозена, где он встретился с королевой-матерью, многими своими сторонниками и — совершенно секретно — с лордом Болингброком. Последний был очень взволнован этой встречей; он не стал скрывать от Якова, что из-за своих пристрастий склоняется в пользу протестантской ветви и что, если бы не память о глубоком почтении к своей покойной госпоже королеве, он ни за что не встал бы на сторону чуждой ему партии.

— Поезжайте в Шотландию, государь, к вашим верным подданным, которые вас ждут и желают видеть на престоле. В тот день, когда вы будете во мне нуждаться, я готов к вам присоединиться, лишь бы вам был обеспечен успех. Я по-прежнему намерен не давать Европе повода для насмешек и действовать без риска. Простите за откровенность, государь, я уже не стараюсь кому-либо угождать, и любая политика мне претит; у меня нет больше надежд, а остались одни воспоминания; я покоряюсь только их воле, и вашему величеству это известно.

В тот же вечер английский король отбыл в Орлеан, чтобы направиться оттуда в Бретань; он ехал в карете г-на де Торси.

Лорд Стэр пришел в ярость; он хотел любой ценой избавить своего господина от законного и опасного соперника. Посол не считал себя побежденным; будучи весьма нещепетильным в выборе средств, он нашел некоего полковника Дугласа, этакого мерзавца и головореза без гроша за душой, который прежде командовал ирландским полком, состоявшим на жалованье у Франции, встретился с ним, пообещал ему золотые горы, стал подстрекать его всяческими небылицами о короле Якове и в конце концов уговорил негодяя стать Божьим мечом, чтобы освободить Англию от этого паписта, от этого короля-безбожника, стремившегося поработить страну.

Дуглас взял с собой двух своих бывших однополчан, на которых он мог положиться, и, не сомневаясь в том, что останется безнаказанным и получит награду, решил устроить засаду на дороге, по которой должен был проследовать изгнанник.

Прибыв в небольшое придорожное селение Нонанкур, англичанин спешился, велел принести еду и осведомился у хозяйки почтового двора, не видела ли она такую-то карету (он описал ее приметы); женщина ответила, что ничего подобного она не заметила.

— Не может быть: карета должна была здесь проезжать.

— Нет, сударь.

— Я говорю вам, что да.

— А я вам говорю, что нет.

— Вы хотите меня обмануть, но берегитесь! Моя месть будет ужасной, и вы еще пожалеете.

И Дуглас принялся браниться и чертыхаться на английском языке, пугая всех местью господина регента и английского посла.

Госпожа Лопиталь — так звали эту славную женщину — нисколько не испугалась, но стала слушать его более внимательно.

Какой-то всадник, примчавшийся во весь опор, что-то сказал полковнику, и тот еще больше рассвирепел.

— Я требую, чтобы беглеца нашли, и его найдут! — кричал Дуглас. — Речь идет о моем богатстве, и на этот раз я своего не упущу.

Эти опрометчивые слова подтвердили подозрения хозяйки; она сделала вид, что занята своим делом, а сама не спускала с незнакомцев глаз; услышав несколько слов из их разговора, она убедилась, что не ошиблась.

Муж славной женщины был в отъезде, но у нее был сын, послушный и смышленый. Она отозвала мальчика в сторону, в укромный уголок, где никто не мог их подслушать, и сказала ему:

— Эти люди замышляют недоброе против бедного короля-изгнанника, которого господин регент бросил на произвол судьбы, хотя это его кузен. Как видно, король будет здесь проезжать, а эти мерзавцы собираются его убить. Сделай то, что я тебе накажу, и, может быть, мы его спасем: дьявол не всегда может пересилить честных людей.

Женщина четко изложила придуманный ею план и посоветовала сыну не отступать от него; затем она с любезным видом вернулась к гостям и стала всячески им угождать.

— Вы должны мне пообещать, — заявил ей полковник, — тянуть время, когда прибудет карета, и не давать путешественнику лошадей.

— Я так и сделаю, сударь. Что еще?

— Еще вы предупредите меня, когда он приедет.

— Где, сударь, скажите на милость? Здесь?

— Нет… не здесь… Пользы от этого не будет; не надо меня предупреждать, но задержите его как можно дольше. Я оставлю здесь двух своих людей, и они меня известят, так будет лучше.

Затем Дуглас довольно щедро оплатил расходы и ушел вместе со своим ближайшим сообщником, оставив других на постоялом дворе и тихо приказав им немедленно известить его в указанном месте, как только прибудет карета.

Увидев это, г-жа Лопиталь пришла в сильное волнение, однако не пала духом и стала еще усерднее угождать злоумышленникам, наводившим на нее страх. Она предложила им вина в надежде избавиться от мерзавцев, напоив их допьяна, но они отказались. Тот, что приехал последним, падал от усталости; он ограничился глотком вина и, желая отдохнуть, растянулся на деревянной скамье, стоявшей у ворот.

— Бог ты мой, сударь, — промолвила хозяйка, — да вам же здесь очень неудобно; эта карета может сильно задержаться. Почему бы вам не пойти наверх и не лечь в постель? Там вы спокойно заснете. Мы с вашим слугой останемся здесь и предупредим вас. Не сомневайтесь.

Незнакомец сначала заупрямился, затем стал колебаться и наконец согласился, так как его одолевал сон. Он сказал своему слуге:

— Не отходи от ворот, если дорожишь жизнью, и, как только карета появится, разбуди меня, слышишь? А не то я забью тебя до смерти палкой.

Слуга дал слово; его хозяин, успокоенный этим обещанием, последовал за г-жой Лопиталь в одну из комнат, расположенную в задней части дома, где она приготовила для гостя удобную постель и осторожно заперла его для большей безопасности. После этого женщина поспешила к одной из своих подруг, которой доверяла как самой себе; поведав ей о своих догадках и опасениях, она попросила принять путешественника, которого собиралась к ней привести.

— Вы живете на дальней улице; если вывести этого человека через заднюю дверь, никто его не увидит, и, коль скоро у меня получится дома то, что я задумала, мы его спасем.

Соседка пообещала ей помочь.

Обе женщины послали за священником и рассказали ему о том, что творилось в Нонанкуре. Король Яков был католиком, и потому преподобный отец проявил усиленное рвение. Он отдал женщинам свою сутану, парик и другую одежду, в которую они собирались облачить принца; затем г-жа Лопиталь вернулась домой, чтобы завершить самую сложную часть спектакля.

Она увидела, что слуга томится скукой и бранится от досады.

— Полноте! — воскликнула хозяйка. — Пропустите глоток с моим форейтором, и время пролетит быстрее.

— Мне запретили пить.

— Кто же об этом узнает? Тем временем я постою за вас на страже, и, как только наш голубчик прибудет, вы тотчас же об этом узнаете.

Бутылка превосходного старого вина довершила соблазн; форейтор, которому очень нравилась его роль, немало поспособствовал делу собственным примером, но ему пришлось умерить свой пыл, чтобы не наносить ущерб сотрапезнику, который, когда дело дошло до третьей бутылки, свалился под стол, к большому удовольствию г-жи Лопиталь.

Отныне она была хозяйкой положения и встала у ворот на часах. Карета все не появлялась, и женщину терзала смертельная тревога, ибо, если бы мужчина наверху проснулся, ей бы явно пришлось плохо.

Слуга, спавший внизу, зашевелился; хозяйка страшно перепугалась и собралась было позвать к себе на помощь. К счастью, он снова закрыл глаза и затих.

В это самое время подъехала карета.

XXXIV

Госпожа Лопиталь устремилась навстречу экипажу и направила его на окольную дорогу, которая вела к дому ее подруги; она не отвечала на задаваемые ей вопросы и не давала никаких разъяснений.

— Всему свое время, — прибавила она, — не задерживайтесь здесь.

Они приехали к подруге славной женщины; едва переступив порог дома, г-жа Лопиталь встала перед королем Яковом на колени, заливаясь слезами:

— Я вас сразу узнала, государь, по вашим портретам, и вдобавок у меня уже были догадки. Умоляю вас мне верить и позволить взять все на себя, иначе вы можете попасть в западню. Я не знаю, сколько этих людей, но они несомненно собираются посягнуть на вашу жизнь.

Король поднял г-жу Лопиталь, выслушал ее рассказ, сердечно поблагодарил и пообещал всецело ей довериться. Затем он переоделся в наряд аббата, расположился в доме, где никто не предполагал его увидеть, и стал ждать.

Тем временем хозяйка почтового двора отправилась в полицию, сообщила там обо всем и попросила прислать подкрепление, чтобы задержать спящего кавалера и пьяного слугу. Это оказалось нелегко. Мужчина оказал сопротивление, ссылаясь на то, что он англичанин и принадлежит к свите посла, а также заявил, что в его лице нарушают международное право.

— Докажите, что вы говорите правду, и вас немедленно отпустят.

— У меня нет этих доказательств, но мой начальник полковник Дуглас предоставит их сколько угодно.

— Где он?

— Я не знаю, он обогнал нас в пути.

— Зачем?

— Это мне не известно, он не посвящал нас в свои планы.

Они долго препирались, было много разногласий; в конце концов, задержанных все же отправили в тюрьму. Дуглас целую неделю рыскал по окрестным дорогам, но тщетно: он никого не нашел. Принц оставался три дня в Нонанкуре в доме подруги г-жи Лопиталь под видом священника; затем он снова отправился в путь. Господина де Торси оповестили о случившемся, он позаботился о безопасности беглеца и уберег его от всех ловушек; таким образом, король благополучно добрался до Бретани и отправился по морю в Шотландию; всем известно, что за этим последовало.

Дуглас вернулся в Париж и с неподражаемой наглостью принялся громко жаловаться на нарушение международного права; лорд Стэр также вздумал роптать, но господин регент позвал его к себе и заставил замолчать, припомнив подробности данной истории; они договорились никогда больше о ней не вспоминать.

Что касается г-жи Лопиталь, то английская королева пригласила ее в Сен-Жермен и всячески обласкала; она подарила гостье свой портрет — вот и все, что та получила. Правда, это был бедный двор. Славная женщина, которая спасла жизнь короля, до конца своих дней оставалась хозяйкой почтового двора. Как-то раз я говорила господину регенту, что следовало бы вознаградить г-жу Лопиталь, ибо она избавила его от великого позора и не позволила навеки запятнать его доброе имя. Филипп Орлеанский возразил, что это его не касается и что он никогда не вмешивается в подобные дела. Регент всегда так отвечал, когда ему нечего было сказать.

Узнав о том, что произошло, лорд Болингброк охладел к курфюрсту Ганноверскому; его сердце и разум не могли примириться с убийством человека. Однако он сомневался в успехе своего союзника, и жизнь показала, что он был прав.

Госпожа де Виллет увезла милорда в свое поместье Марсийи неподалеку от Ножан-сюр-Сен, воспользовавшись предлогом, что ей нужны его советы по поводу дома, который она там строила. Изгнанник с нетерпением ждал известий, но их все не было; в итоге же пришли они слишком рано: все пропало.

— Итак, — произнес Болингброк со вздохом, — с династией Стюартов покончено!

Милорд отправился в Эксла-Шапель на воды, чтобы отвести от себя подозрения и убедить всех в своей непричастности к этому делу. Разнесся слух, что Болингброк женился там на г-же де Виллет и что она стала протестанткой. Я полагаю, что милорд сам это придумал, чтобы отвлечь внимание от другого, ибо ничего подобного не было. Аббат Алари, постоянно находившийся с влюбленными, не раз меня в этом уверял.

Вскоре они уехали из Марсийи. Сен-Джон хотел жить в своем доме, а не в имении любовницы. Болингброк долго искал себе приют и в конце концов решился приобрести поместье Ла-Сурс в окрестности Орлеана; он превратил этот дом в волшебный дворец. Милорд жил там в свое удовольствие, и эта жизнь была больше достойна зависти, чем его прежние почести. Болингброк провел много лет в этом уединенном месте, о котором у меня сохранились самые приятные воспоминания; изгнанник предавался там развлечениям, занимался наукой, искусствами и принимал чудесных людей, которых он превосходно умел выбирать. Вот что писал мне Вольтер, побывавший у милорда раньше меня и стремившийся внушить мне желание приехать к нему:

«Это пристанище — восхитительнейший уголок на свете. Оно находится к югу от Орлеана, в каком-нибудь льё от города. Размеры поместья не превышают длины Луаре, странной речушки, судоходной от самых истоков. Тот ее берег, что обращен к городу, образует нечто вроде террасы, украшенной дивным виноградником и живописно разбросанными повсюду домами. На другом берегу начинается большой цветущий луг, простирающийся до Луары. Возле каждого виноградника виднеется загородный дом. Орлеан, расположенный уступами почти посередине склона, возле Луары, завершает перспективу.

На краю этой волшебной террасы и поселился министр-сластолюбец (Вам известно, сударыня, что как раз в этом заключалась его вина перед узким кругом, из которого его изгнали), именно там и обосновался в удобном и прелестном доме лорд Болингброк. Исток Луаре находится в саду; это водоем площадью двадцать — двадцать пять квадратных футов, из которого вытекает река, не столь широкая и глубокая, как в том месте, где она впадает в Луару. Этот вельможа превратил свое жилище в нечто вроде замка и сделал окружающий его сад необычайно красивым. Изысканные яства, которыми милорд потчует тех, кто навещает его в этой глуши, его любезный вид, остроумие и учтивые манеры привлекают сюда окрестную знать и, главное, должны привлечь Вас, ведь Вы здесь очень желанная гостья, сударыня. Я ничего не буду писать о г-же де Виллет; по доброте душевной она так восхищается моими сочинениями, что я не смею о ней говорить: меня могли бы обвинить в пристрастности, в то время как я всего лишь отдал бы дань истине».

Между тем Болингброк отправил г-жу де Виллет в Англию, чтобы она договорилась о его возвращении. Несмотря на прелести Ла-Сурса, милорд по-прежнему думал о своей стране и жаждал туда вернуться. Леди Болингброк (отныне она носила это имя) великолепно справилась со своей миссией в Англии, по-прежнему оставаясь верной подругой Сен-Джона, что никто не мог предполагать. Один лишь г-н Уолпол оставался противником Болингброка и испытывал к нему страшную ненависть, которую унаследовал его досточтимый сын. Боже мой! Когда он прочтет эти мемуары, сколько проклятий на меня обрушится! Однако женщины действовали решительно; любовница короля герцогиня Кендал вступилась за милорда, получив за это крупную сумму; Болингброк получил прощение от его величества и вернулся на родину.

Очень скоро наш герой стал скучать — это и понятно, ведь он уже был там никем! Милорд вернулся во Францию и вновь послал жену в Англию вести переговоры. Маркиза преодолела все преграды и вернулась к мужу с боевыми трофеями, то есть с его титулом и рентой в сорок тысяч экю. Однако бывшему изгнаннику не разрешили заседать в Палате лордов, чего он, разумеется, не мог простить Уолполу. Болингброк окружил себя умными людьми и величайшими мужами Англии, среди которых были Ньютон, Свифт и Поп; он писал в газеты и снова получил известность, но уже совсем иную, чем у него была прежде. Милорд даже защитил Роберта Уолпола от несправедливого обвинения и вел себя не только великодушно, но и честно; тем не менее, когда на министра стали нападать в Палате общин и уличили его во всех смертных грехах, Болингброк произнес памятные слова:

— Сегодня он услышал голос потомков…

Эти слова стали повторять; король отдал их автору тайный приказ вернуться во Францию, и тот подчинился. Болингброка держали на чужбине семь лет, посылая ему туда деньги и фактически запрещая переписываться с друзьями. Он поселился в снятом им замке Шантелу, где нам предстояло встретиться много лет спустя с другим опальным министром — герцогом де Шуазёлем. Милорд жил там до самой отставки Уолпола, вновь призвавшей его в Англию, где он стал свидетелем смерти своего ближайшего друга Попа и где за неимением лучшего погряз в литературных интригах, отнявших у него несколько лет.

В последние годы жизни Болингброк превратился в оракула, к которому обращались за советом и государственные деятели, и писатели. Маркиза де Виллет умерла лишь на двадцать месяцев раньше мужа; он не мог примириться с кончиной жены, горько оплакивал ее каждый день, и друзьям не удавалось его утешить. Страдая от страшного недуга — рака лица, — Болингброк держался с бесподобной стойкостью и терпением, необычными для людей его возраста: ему уже исполнилось семьдесят девять лет.

Милорд оставил памятные подарки всем своим друзьям, в том числе маркизу де Матиньону и его сыну графу де Гасе. Они получили от него великолепный перстень с бриллиантом, подарок королевы Анны, который Болингброк всегда носил на руке. Господа Матиньон воздали милорду должное, оберегая его самого от врагов, пока он был жив, и защищая его память.

Мне же достались драгоценные записные книжки, куда Болингброк записывал стихи и где оставили записи многие его гениальные друзья. Я всегда буду их хранить и передам по завещанию г-ну Уолполу. Мне позволительно сыграть с ним эту посмертную шутку.

XXXV

По-моему мнению, воспоминания о какой-либо эпохе должны включать в себя воспоминания обо всем и обо всех, они являются историей эпохи в целом, историей выдающихся людей, а также нравов и обычаев того времени;

без этого невозможно как следует представить ее себе. Поэтому я рассказываю вам не только то, что касается меня лично, но и то, что касается моих друзей, врагов, знакомых — всех тех, кого я встречала в жизни. Я обещала вам рассказать истории всех гостей, присутствовавших на первом обеде у г-жи де Ферриоль. Выполняя это обещание, начинаю сегодня с прелестной мадемуазель Аиссе, которую я очень любила и горько оплакивала; она была гораздо более трогательной и милой, нежели Элоиза у Руссо и все героини, какие только могут быть созданы воображением. Никто не мог сравниться с Аиссе красотой, кротостью и очарованием; никто не был так любим, как она, притом человеком, в высшей степени достойным любви. Милая Аиссе! Какое счастье говорить о ней, описывать и превозносить ее; мне будет казаться, что я снова ее вижу, я, которой уже не суждено ничего видеть на этом свете, где мне довелось увидеть столько всего прекрасного и теперь уже не существующего!

Аиссе… по-моему, я вам о ней уже говорила; мой маленький секретарь утверждает обратное, однако я на нее не полагаюсь: это ветреница!..

(Госпожа маркиза, г-н Уолпол не далее как вчера писал вам то же самое, и в ваши годы такое уже непозволительно, тогда как в мои!..)

Не знаю, что марает на бумаге мой секретарь, но ее перо скрипит, я это слышу, хотя ничего ей не диктовала; наверное, это какая-нибудь злая шутка. Я возвращаюсь к мадемуазель Аиссе и ее происхождению.

Она была рабыня-черкешенка, которую купил в Константинополе г-н де Ферриоль во время своей посольской миссии. Девочке было тогда четыре года; он увидел ее на невольничьем рынке и взял к себе из сострадания к ее слезам и хорошенькому личику. Господин де Ферриоль заплатил за нее полторы тысячи ливров; вероятно, это было очень дорого, но Аиссе того стоила.

Будучи страшным распутником, г-н де Ферриоль хотел в дальнейшем сделать черкешенку своей любовницей и воспитывал ее соответствующим образом. Он привез Аиссе в Париж, определил ее к своей невестке г-же де Ферриоль и оставил там же, когда вернулся в Турцию. Таким образом, девочка росла вместе с сыновьями хозяйки — Пон-де-Велем и д’Аржанталем, о которых мать совсем не заботилась. Госпожа де Ферриоль была женщина легкого нрава, у нее не переводились любовники, и к одному из них она относилась особенно нежно, так как он был нужным человеком для нее и ее близких; то был маршал д’Юксель. Не любя друг друга, они долго жили вместе для того лишь, чтобы избежать расходов, связанных с разрывом. В этом заключается секрет многих длительных связей.

Дети выросли, будучи на чужом попечении, и, вероятно, это было лучше, чем если бы в их воспитание вмешивалась мать. Все трое считали друг друга родными. Аиссе поместили в монастырь Новых Католичек, и это было для девочки очень мучительно: она нежно любила своих юных товарищей и с болью разлучалась с ними. Впрочем, она недолго оставалась в монастыре и вернулась к мирской жизни, чтобы закончить образование. Аиссе стала истинной красавицей; когда я с ней познакомилась, она была по своей внешности близка к совершенству.

Между тем г-н де Ферриоль вернулся во Францию и обосновался здесь. Многие часто задавались вопросом, предъявлял ли бывший посол свои права на рабыню и являлся ли он для нее только отцом. Я могу заверить, что между ними ничего не было. Аиссе осталась невинной и никоим образом себя не запятнала. Она не только не пошла бы на это, но г-н де Ферриоль и сам ничего подобного от нее не требовал. Он относился к черкешенке с уважением, как к родной дочери, знал о ее безупречной добродетели и твердых принципах, которые она усвоила. К тому же чем мог семидесятилетний старик пленить столь юное создание?

Ни у кого в окружении Аиссе не возникало никаких подозрений; мы все как один были убеждены в истинном целомудрии девушки. Лишь впоследствии какой-то знаменитый философ, уже не помню кто именно, в минуту скверного настроения опорочил память этого ангельского существа. Я тогда пришла в дикую ярость и сурово обошлась с клеветниками.

Аиссе понравилась мне, как только я ее увидела, и я ей тоже понравилась; мы стали подругами с первой же встречи.

Она ездила ко мне в гости, и я навещала ее, встречалась с ней у г-жи де Ферриоль, у г-жи де Парабер, где она очень часто бывала, а также у посла, когда он поселился в Париже и Аиссе ухаживала за ним в последние годы его жизни.

Незачем говорить о том, что у нее было столько же вздыхателей, сколько знакомых. Девушка отвергла десять брачных предложений и еще больше признаний в любви, причем без всяких усилий, не кичась своей добродетелью, а лишь потому, что она желала остаться честной и боялась поддаться искушению.

Как-то раз, когда мы были в доме г-жи де Парабер, Аиссе встретила там господина регента; он был ослеплен ее красотой и оставался в гостях столь же долго, как она; забыв не только о Совете (то был для него пустяк), но и о своих приятелях-распутниках, а также о каком-то кутеже, где его ждали. Филипп Орлеанский безумно влюбился в Аиссе; то была неистовая страсть, одна из тех, что, не находя удовлетворения, переходят всякие границы.

Регент преследовал девушку повсюду, где она бывала; он писал ей пылкие письма, предлагал драгоценности, титулы, почести, поместье — все, чего она пожелает; Аиссе отказывалась сначала вежливо, а затем твердо, что привело влюбленного в отчаяние. Он обратился за помощью к г-же де Ферриоль, не отличавшейся щепетильностью, и та начала всячески докучать своей воспитаннице, но все было напрасно. Для нашего времени то было чудо из чудес.

— Нет, — неизменно отвечала Аиссе, — я не смогу полюбить человека, которого не уважаю; притом у нас с его высочеством слишком неравное положение: он находится гораздо выше меня, и ему пришлось бы спуститься вниз, а мне не хотелось бы видеть своего возлюбленного вне его положения, и, главное, повторяю: я совсем его не люблю; пусть мне больше о нем не говорят.

Однако красавице продолжали о нем говорить и довели ее до крайности: она написала господину регенту письмо, образец эпистолярного искусства, прося защиты от него самого и говоря, что если ей в этом будет отказано, то она уйдет в монастырь, ибо в таком случае у нее останется один лишь Бог, достаточно сильный, чтобы ее защитить.

Господин герцог Орлеанский понял, что ничего не добьется, и более не настаивал. Эта история была для него сплошной досадой и унижением.

Посол умер; он давно обеспечил Аиссе ренту в четыре тысячи ливров и, чтобы отблагодарить девушку за заботу, оставил ей вексель на довольно крупную сумму, которую должны были выплатить по предъявлению его наследники. Госпожа де Ферриоль была возмущена и высказала это в присутствии Аиссе; та молча, с необычайным достоинством встала и бросила вексель в огонь. Больше об этом не заходило речи.

Таким образом, Аиссе оказалась во власти Ферриолей, которые ее любили, особенно молодые люди, и ни о чем не беспокоилась; правда, вскоре у нее появились совсем другие заботы.

XXXVI

Как-то раз, когда я была в гостях у госпожи герцогини Беррийской, мы с г-жой де Парабер ждали принцессу в одном из ее кабинетов. Наконец, дверь открылась и в комнату вошел граф де Рион в сопровождении невысокого молодого человека, весьма невысокого и весьма молодого, и при этом с необычайно красивым лицом. Особенно дивными у него были глаза, белоснежная, матовая, как у девушки, кожа и бесподобно изящные манеры. Господин де Рион представил нам его как своего кузена, перигорского дворянина шевалье д’Эди, а сам шевалье сказал 0 себе со смехом:

— Постриженный клирик перигорской епархии, не дававший обета рыцарь ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Этот молодой человек, хотя и прибывший из провинции, поразил нас своей любезностью. Госпожа де Парабер не удержалась и высказала это графу.

— Ах! — воскликнул тот. — Мой кузен в хороших руках: его воспитанием занимается дядя, маркиз де Сент-Олер; за неделю он преподал шевалье больше, чем я за полгода. Госпожа герцогиня Менская умело выбирает себе друзей.

В самом деле, г-н де Сент-Олер был чрезвычайно приятным старцем, состоявшим в тесной дружбе с герцогиней Менской — его допускали ко всем ее развлечениям, и он принадлежал к ее близкому кругу в Со. Маркиз посвятил герцогине знаменитые стихи, которые он сочинил экспромтом и благодаря которым перед ним открылись двери Академии:

Ты хочешь знать, какою тайной я владею?

Узнай, прекрасная: о, будь я Аполлон,

Была б Фетидой ты, не музою моею,

И мгла глубокая сокрыла б небосклон.[6]

То был весьма скудный багаж, но Академия была благодушно настроена и довольствовалась этим. Подумать только, какие труды мы затратили, убеждая ее принять в свои ряды Дидро!

Шевалье д’Эди вел себя с нами как опытный льстец; у него нашлись для моей подруги именно те слова, какие ей следовало услышать, а это было непросто. Юноша говорил о ее очаровании как зрелый мужчина, знающий в этом толк, а о своей карьере — как человек, который о ней совсем не думает, разве только когда ему угодно об этом вспомнить. Маркиза смотрела на шевалье как на легкую и неизбежную добычу; она держалась с молодым человеком легкомысленно только потому, что рядом были свидетели, но ее взгляд, обращенный на него, был серьезным; я сразу это заметила, как и он сам.

И тут появилась принцесса; по одной лишь ее улыбке я поняла, что новый гость пришелся ей по вкусу, и то, как она встретила г-жу де Парабер, говорило о назревающем соперничестве. В их обоюдных реверансах и кивках явно чувствовались угрозы. Господин де Рион был слишком проницательным, чтобы этого не заметить, но он не опасался за своего юного родственника; граф достаточно хорошо знал шевалье, чтобы отдать его в качестве игрушки своенравной герцогине; он знал, что это нисколько не отразится на его собственном влиянии, а любви к ней у г-на де Риона не было: как известно, его сердцем безраздельно владела г-жа де Муши. Герцогиня была по-своему ревнивой; чтобы ей угодить, граф не обращал внимание на ее прихоти и потому казался ей таким бесстрастным: и ей, и ему этого было достаточно.

Нам предстояло ужинать в Люксембургском дворце; принцесса поняла, чем она рискует в этой игре, и бесцеремонно отменила свое приглашение, сославшись на усталость и желание спать.

— Нет ничего лучше, сударыня, — заявила г-жа де Парабер, которая никогда не смущалась. — Пусть ваше королевское высочество отдыхает, но я-то превосходно себя чувствую и страшно голодна; госпожа дю Деффан, конечно, тоже хочет есть, и эти господа хотят есть — все хотят есть; мы поедем ужинать ко мне. Господин регент не ждет меня сегодня вечером, он принимает своих наглых жеманниц, и я не собираюсь ложиться спать в такую рань из-за того, что меня не пускают во дворцы.

Госпожа Беррийская попыталась рассмеяться.

— Как! — воскликнула она. — Вы будете ужинать дома с госпожой дю Деффан, господином де Рионом и господином д’Эди?

— Почему бы и нет, сударыня, если в Люксембургском дворце сегодня не ужинают?

— Берегитесь! А вдруг мой отец узнает!

— Он узнает об этом завтра утром после пробуждения; я ничего не скрываю от господина герцога Орлеанского, сударыня. Зачем таиться? Он бы все равно узнал, но не так, как следует. Я предпочитаю сказать ему об этом сама.

— В самом деле, это более удобно и более хитро.

— Это более честно, сударыня.

— Бог ты мой, маркиза, какие высокопарные слова! Где только вы их берете? По-моему, вы хотите сменить свой лексикон.

— Сударыня, я по-прежнему говорю на одном языке с теми, кто меня слышит.

— Напрасно; вы лучше всего изъясняетесь по-английски на ужинах в Пале-Рояле.

— В особенности, когда ваше королевское высочество подает мне реплики.

— Ах, сударыня, я не рискнула бы с вами соперничать. Вы наша наставница, нам всем следует склонить перед вами голову.

— Ваша наставница?! Ваше королевское высочество слишком скромны; конечно же, вы разбираетесь во всем гораздо лучше меня.

— Я не могу принять такой комплимент.

— Боже мой, сударыня, это говорю не только я. Поспрашивайте, каждый скажет вам то же самое, ваша репутация всем известна.

— Я слишком молода для таких заслуг.

— ……………….Но, если сердце смело,

Оно не станет ждать, чтоб время подоспело[7]

Разгорелся спор. Госпожа герцогиня Беррийская при всей своей гордости и всем своем высокомерии была не из тех, кто использует свое положение и требует для себя особых привилегий. Она вела себя достойно в этой словесной дуэли, в которой маркиза показала себя искусной противницей. Господин де Рион молчал, я слушала, а г-н д’Эди наблюдал за соперницами. Он держался чрезвычайно естественно и скромно, точно не был яблоком раздора. Посторонний человек ничего бы не заподозрил.

— Стало быть, сударыня, — продолжала принцесса после мимолетной паузы, — все будут ужинать во дворце Параберов?

— Я очень на это надеюсь.

— А что, если бы я туда напросилась?

— Ваше королевское высочество встретили бы там с радостью…

— В самом деле?

— В самом деле. Лучше убедитесь в этом лично.

— Мне очень этого хочется.

— А как же ваша усталость?

— Я сделаю над собой усилие. К тому же ужин на скорую руку не может мне повредить, если только у вас не будет такой же закуски на случай, как у короля.

— Как знать.

— Кроме того, маркиза — волшебница, — рискнул заметить г-н де Рион, — от одного взмаха ее палочки появится все, что нужно.

— Милый граф, не отправиться ли нам туда посмотреть на это чудо?

— Я опасаюсь за ваше здоровье, сударыня. Уехать вот так, ночью, засидеться допоздна…

— Да что уж там, пусть позовут госпожу де Муши. Еще одна идея! Не отвезти ли к маркизе ужин из Люксембургского дворца?

— В самом деле, это идея, однако я придумал кое-что получше, — продолжал г-н де Рион, — съесть ужин прямо здесь и не дать ему остыть на улице.

Все уже умирали с голоду. Это предложение было встречено возгласами одобрения. Раз никто не уступал и речь шла лишь о том, чтобы перенести поле брани в другое место, зачем было себя утруждать?

Мы стали ужинать. Словесная перепалка между соперницами продолжалась под перекрестным огнем взглядов и поощряющих улыбок в адрес счастливчика-шевалье; между тем г-н де Рион, г-жа де Муши и я беседовали с полнейшим спокойствием. Мы сидели за столом до пяти часов утра, и миг отъезда обещал быть необычайно интересным. Очевидно, перевес был на стороне г-жи де Парабер, так как она собралась в путь. Принцесса еще больше стала рассыпаться в любезностях; я не понимала, чего она добивается, но вскоре мне все стало ясно.

— Господин де Рион, — сказала она, — вы исполнили мои распоряжения, благодарю вас.

Подобная вежливость отнюдь не была в привычках принцессы, и это меня удивило.

— Это мой долг, сударыня. К тому же ваше королевское высочество слишком добры ко мне, осыпая милостями моего кузена. Эти прелестные покои возбуждают зависть всего света. Шевалье будет здесь себя чувствовать как богатый принц из волшебных сказок!

Шевалье поселится в Люксембургском дворце! Этот удар нельзя было отразить, оставалось только смириться. Маркиза так и сделала, не показывая, каких усилий ей это стоило. Она рассчитывала взять реванш, и ей это удалось. Неделю спустя шевалье д’Эди уехал из Люксембургского дворца под предлогом каких-то дел в городе и занятий, не совместимых с проживанием во дворце. Правда, он часто туда возвращался. Однако молодой человек ездил лишь в Люксембургский дворец, и никто не мог его ни в чем упрекнуть. Госпожа де Парабер была вполне довольна.

XXXVII

Таким образом шевалье разрывался между двумя этими любовными связями, не считая развлечений. Дамы рвали его на части. Он считался самым модным светским львом Парижа и, поистине, в любом случае заслуживал такой титул. Этот молодой человек был самым красивым, самым лучшим, самым приятным, самым кротким, самым очаровательным, у него не было никаких недостатков. Шевалье часто ко мне приезжал, я принимала его с большим удовольствием и была его наперсницей — странная роль для женщины моего возраста! Я не претендовала ни на что другое; впрочем, он мне ничего не предлагал.

Я не знаю, как случилось, что юноша в ту пору еще не познакомился с Аиссе; скорее всего из-за возвращения г-на де Ферриоля и его плохого самочувствия у прекрасной гречанки не было ни одной свободной минуты; она навещала меня лишь украдкой, ненадолго, в те часы, когда я никого не принимала.

Однажды Аиссе дали передышку, и она приехала ко мне утром, обещая остаться до вечера. Мы намеревались отправиться за покупками, как вдруг доложили о приезде шевалье д’Эди. Он был великолепен: одет с иголочки, ловок, изящен, напудрен и бесподобно красив; с его дивными глазами могли сравниться разве что глаза Аиссе и, возможно, мои — теперь я могу это сказать. В тот миг ее глаза сияли так, что их взгляд нельзя было выдержать. Моя юная подруга была точно ослеплена и опустила свои длинные ресницы перед этим блестящим кавалером. Он же, глядя на нее, остолбенел от изумления — поистине, и с той, и с другой стороны то была любовь с первого взгляда. Мне никогда не доводилось видеть подобного замешательства. Чтобы еще сильнее заинтриговать молодых людей, я не спешила представлять их друг другу и наслаждалась их удивлением. В ответ на мое предложение сопровождать нас, шевалье с радостью согласился; я вела себя жестоко, не обращая внимания на его умоляющие взгляды: ему хотелось узнать, с кем он говорит, он жаждал узнать имя этой сильфиды, этого божества, этой богини юности. Я молчала, оставаясь глухой к его мольбам.

Аиссе тоже воодушевилась и проявляла к шевалье такой же интерес, хотя меньше это показывала. Она не спускала с меня своих прекрасных глаз, ловя каждое мое слово и надеясь случайно услышать имя, которое я упорно скрывала. Прибегая ко всевозможным уловкам, я весь день держала своих гостей в неведении, как на бале-маскараде.

Я пригласила шевалье на обед, и он поспешно согласился. Слуги молодого человека, зная, что он здесь, принесли ему две или три надушенные записки, и он сунул их в карман не читая. Красавца ждали в нескольких местах, но он об этом совсем забыл, ему не было до этого никакого дела; он думал только об Аиссе и уже был в нее страстно влюблен (ему предстояло сохранить это чувство до конца своих дней).

Вечером старый управляющий г-на де Ферриоля приехал в карете за девушкой; мой лакей, громко доложивший об этом, заставил два сердца забиться одновременно.

— Слуги господина де Ферриоля ждут мадемуазель Аиссе, — сказал он.

«Стало быть, это мадемуазель Аиссе, прекрасная гречанка? — подумал юноша. — Тогда не стоит удивляться!»

«Увы! Кто же этот очаровательный кавалер? — терялась в догадках девушка. — Как жестоко со стороны госпожи дю Деффан скрывать это от меня!»

Я держалась до конца, до последнего прощания и в конце концов дрогнула:

— Господин шевалье д’Эди проводит вас до кареты, моя королева, а затем вернется и отужинает со мной. У меня никого нет, и несмотря на свои многочисленные обязательства он принесет мне эту жертву.

Милый мальчик так и сделал, ведь ему не терпелось поговорить об Аиссе, услышать похвалы в ее адрес, подробнейшим образом узнать о ее жизни и злоключениях! А г-н де Ферриоль! А д’Аражанталь с Пон-де-Велем! Разве не следовало ему удостовериться в намерениях и чувствах своих соперников? Подлинная любовь спешит все охватить одним махом, в одно мгновение.

Шевалье вернулся, порхая легче перышка; он поцеловал мне руку, встал передо мной на колени и принялся ко мне ластиться, как ребенок к матери. Я улыбалась, понимая, чего он добивается, и ждала.

— Ах, сударыня, до чего же она красива! — воскликнул он, наконец. — До чего она мила! Как бы я хотел снова с ней встретиться!

— Вот как! Еще бы!

— Стало быть, это та самая Аиссе, о которой столько говорят! Юная черкешенка, принесенная в жертву старому господину, девушка, за которой волочатся два брата: д’Аржанталь и Пон-де-Вель!.. Боже мой! До чего же мне не везет!

— Что вы такое говорите, шевалье? Что значат эти глупости? Представьте себе, нет никакого господина, нет никаких братьев; это дурацкие небылицы, которым вам не стоило бы верить теперь, когда вы видели Аиссе.

— Я и сам так думал, поверьте, но не решался в этом признаться из боязни показаться смешным; такое лицо не может лгать.

— Аиссе не только красива, но столь же непорочна и добродетельна, сударь; когда вы лучше ее узнаете, у вас не останется в этом никаких сомнений.

— Ах, сударыня, неужели я и в самом деле смогу ее лучше узнать?

— Почему бы и нет? Вы будете встречаться с Аиссе здесь и у госпожи де Парабер; вы будете ездить в гости к госпоже де Ферриоль и даже к господину де Ферриолю, который, несмотря на недуг, принимает кое-кого из своих друзей.

— Я сойдусь с этим человеком, я хочу быть у него уже завтра; не отвезете ли вы меня к нему?

— Ах! Как вы нетерпеливы, сударь! Я никогда вас таким не видела. Куда же вы денете других дам, скажите на милость?

— Сударыня, у меня никого нет.

— Разве я сама не видела?

— Сударыня, начиная с этого дня больше никого нет.

— Как! Клясться в нерушимой верности, даже не выяснив, как к вам относятся?.. Великолепно! Такого еще не бывало; вы прослывете Амадисом.

— Я прослыву кем угодно, если вы соблаговолите принять участие в моей судьбе; в противном случае мне незачем больше жить. Ах! Какое мне дело до того, что будут обо мне говорить!

С того самого дня, как и обещал шевалье, он стал жить для одной лишь прекрасной гречанки; он прервал всякие сношения с другими дамами, махнул рукой на карьеру и посвящал все свое время новому кумиру, которого сам себе избрал.

Аиссе, столь разборчивая и неприступная Аиссе, в свою очередь позволила себе увлечься столь же быстро, как и вскружила голову молодому человеку. Моя подруга приехала ко мне уже на следующий день. Вчерашняя сцена повторилась полностью, не считая того, что девушка ни в чем не призналась и предоставила мне возможность обо всем догадаться самой. Я считала, что молодые люди созданы друг для друга. Они вызывали у меня такое сочувствие, что его невозможно было передать словами. Я хотела их поженить и не видела никаких препятствий, поскольку шевалье еще не дал монашеского обета. Правда, Аиссе происходила не из знатного рода и у нее было скромное приданое, но она была самим совершенством, а такое могло заменить все. Однако свет и родственники думали иначе.

Шевалье оказывался везде, где он мог увидеть свою возлюбленную. Он думал только о ней и приступил к правильной осаде ее сердца. Порядочная девушка противилась и боролась с собственной страстью; она поклялась оставаться добродетельной, она поклялась никого не любить, однако полюбила вопреки своей воле и, нарушив одну клятву, очень скоро была готова забыть другую.

Я оказалась невольной виновницей этого грехопадения, иными словами, сама того не ведая, предоставила дьяволу возможность одержать победу, но он и без меня не упустил бы своего!

Я сняла в Отёе домик, чтобы проводить там по нескольку дней в летнее время года, и жила там то полнедели, то несколько недель подряд, а затем возвращалась в Париж. Шевалье и Аиссе часто туда наведывались и встречались, не договариваясь о свидании заранее: они угадывали мысли друг друга. Мне никогда не приходилось наблюдать ничего подобного.

Однажды утром я получила письмо от г-на дю Деффана, и мне пришлось отправиться в город; это было совершенно неожиданно, и я не успела никого предупредить. Волею случая в тот же день в Отёй пожаловали наши влюбленные: сначала шевалье, а затем Аиссе. Не застав меня, г-н д’Эди стал расхаживать по парку, предаваясь своим мыслям и надеждам; внезапно он услыхал голос возлюбленной, сетовавшей на мое отсутствие и недоумевавшей, как ей вернуться обратно, так как она отпустила свою карету. Молодой человек тотчас же устремился к ней. Увидев его, Аиссе смутилась и не могла вымолвить ни слова, когда он предложил проводить ее к г-ну де Ферриолю.

Человеческое сердце явно глупо, в этом не приходится сомневаться.

XXXVIII

Увы! Бедные дети впервые оказались наедине друг с другом, вдали от чужих глаз, в один из тех дивных дней, когда в природе царит любовь. То было слишком тяжкое испытание. Уже два года Аиссе сопротивлялась; уже два года она отказывала своему рыцарю даже в его признании в любви к ней. Разве такое нельзя считать беспримерной добродетелью для всех времен и невероятным целомудрием для эпохи Регентства?

Поскольку у девушки не было кареты, а шевалье ждал свой экипаж, который он отпустил на два часа, влюбленным поневоле пришлось быть вместе, гулять, разговаривать и смотреть друг на друга. Д’Эди не преминул воспользоваться случаем; не упустил он и возможности пуститься в жалобы. Аиссе слушала его молча, и сердце ее билось слишком сильно: она ужасно боялась себя; она внушала себе больше страха, чем шевалье, ибо счастье переполняло душу девушки и это счастье грозило лишить ее способности сопротивляться — вряд ли она могла бы бороться с ним столь же упорно, как со страданием.

Юноша отважился заговорить с Аиссе об этой любви, которой она пренебрегала, любви, заполнившей его жизнь настолько, что в ней уже не было места для чего-либо другого. Девушка не заставила его сразу замолчать, затем стала слушать и отвечать, потом призналась, что разделяет его чувство, после этого… у них больше не осталось друг от друга секретов, они вернулись в Париж в одной карете и расстались далеко за полночь.

С тех пор бедная Аиссе не принадлежала себе.

За всю свою жизнь мне не доводилось видеть подобной любви и подобного счастья. На это было радостно смотреть. Эти два существа обожали друг друга; Аиссе мучили угрызения совести, но она скрывала это от шевалье, опасаясь его огорчить и причинить ему хотя бы малейшее беспокойство. Однако бедняжка испытывала такие душевные муки, что это отразилось на ее здоровье. У нее началась скоротечная чахотка, и она стала страшно быстро угасать; мы все это заметили и постоянно ей об этом говорили, спрашивая, больна ли она и почему ни на что не жалуется.

— Я не больна; со мной все хорошо, — отвечало кроткое создание. — Вы находите, что я очень изменилась? О! Не говорите это шевалье, умоляю вас! Он стал бы напрасно волноваться.

Незачем было говорить об этом д’Эди: он все видел и тоже молчал, чтобы не огорчать больную. Это было состязание в нежности, очень редко встречающееся и очень трогательное.

Между тем Аиссе забеременела. Она не решалась кому-либо в этом признаться, даже мне, а в особенности таилась от г-жи де Ферриоль, которую она считала безжалостной. В первые месяцы любовники то радовались, то пребывали в унынии. Они всячески старались скрыть свой грех. Молодая мать нуждалась в приюте и поддержке, но где их найти, когда кругом лишь чужие люди?

Аиссе хотела все рассказать д’Аржанталю, но шевалье воспротивился — его ревность еще не прошла. Он настоял на том, чтобы его возлюбленная обратилась ко мне: я была подругой и ее, и его и непременно должна была их выручить. Юноша не ошибся.

В самом деле, я придумала хитроумный план и помогла им его осуществить.

Однажды вечером молодые люди с удрученным видом явились ко мне в очень позднее время; они молчали и, похоже, ободряли друг друга. Я ничего не понимала и спросила:

— Вы отужинаете со мной, не так ли?

— Мы не будем ужинать.

— Неужели?! Это одно из правил вашей грядущей семейной жизни. Вы не ужинаете? В таком случае мне с вами не по пути.

— Сударыня, — сказал шевалье, взяв меня за руку, — не шутите, вы делаете мне больно.

— Стало быть, вы опечалены?

— Смертельно!

— Да что с вами, в конце концов?.. Вы меня пугаете.

— Сударыня, выслушайте мадемуазель Аиссе.

— О нет! — вскричала моя подруга, закрывая лицо руками и горько плача. — Выслушайте лучше господина шевалье д’Эди.

— Я выслушаю каждого из вас, лишь бы вы заговорили. В чем же дело?

— Если бы вы только знали, любезная сударыня, как я счастлив!

— В этом не приходится сомневаться. А вы, моя королева?

— Я тоже счастлива, но я в отчаянии.

— Это трудно совместить… Однако… да, я догадываюсь… Ай! Бедные дети, это не шутка.

— Я погибла!

— Погибли, вы, Аиссе? Вы станете моей женой перед людьми, как уже стали ею перед Богом. Я снова торжественно в этом клянусь.

— Замолчите, замолчите, не богохульствуйте. Я ваша жена?

— По-моему, это совершенно естественно, и вы не можете придумать ничего лучшего.

— Сударыня, не говорите об этом, — возразила Аиссе с крайне озабоченным видом.

— Итак, что вы собираетесь делать? Тем более что госпоже де Ферриоль нужен только повод для упреков, и вы не дождетесь от нее сострадания.

— Нам это прекрасно известно.

— Ну и что же?

— Ну, и мы пришли просить у вас помощи и защиты, взывая к вашей доброте и надеясь на ваши советы.

— Это очень затруднительно. Пусть Аиссе переедет ко мне, и я все возьму на себя.

— Нельзя, сударыня: в вашем доме меня увидят и будут за мной следить.

— Дайте-ка подумать… Следовало бы найти постороннюю особу, непричастную к этой истории; она могла бы увезти вас в дальние края.

— Далеко от шевалье, сударыня? О! Только не сейчас; пусть будет, что будет.

— Вас увезут лишь для вида, и вы затаитесь. Сколько людей поступали так же! Ну-ка… Ах! Боже мой, то, что нам нужно, у нас под рукой: маркиза де Виллет…

— И что же?

— Она уезжает в Англию, вы понимаете?

— В самом деле!

— Она и лорд Болингброк нежно вас любят; я поговорю с ними. Маркиза якобы возьмет вас с собой; вы же спрячетесь в Париже в каком-нибудь укромном уголке и с помощью верной Софи, благодаря любви шевалье и моей нежной дружбе справитесь с этой трудностью наилучшим образом. Затем вы снова появитесь, и все будет кончено.

— Ах! Вы наша спасительница, наш ангел-хранитель! — вскричал шевалье.

Аиссе бросилась в мои объятия и долго меня обнимала; мы обе плакали. Иногда приятно проливать слезы, и это был как раз такой случай. Мы засиделись за полночь, беседуя и обсуждая наш план, которому было суждено воплотиться в жизнь. Молодые люди ушли, немного успокоившись.

На следующий день я встретилась с лордом Болингброком и маркизой; я доверила им тайну наших друзей, умоляя помочь и молчать. Они обещали сделать все, что я хотела, и сдержали свое слово.

Маркиза сама поехала к г-же де Ферриоль и попросила ее позволения увезти Аиссе в Англию на несколько месяцев. Госпожа де Ферриоль, относившаяся к своей воспитаннице равнодушно, согласилась. С д’Аржанталем и Пон-де-Велем все обстояло иначе; им трудно было расстаться с Аиссе, однако они были вынуждены с этим смириться.

Прекрасная гречанка отправилась в Лондон в карете маркизы; экипаж объехал вокруг Парижа, вернулся туда вечером и высадил беглянку у маленького домика возле крепостной стены, неподалеку от улицы Гранж-Бательер, рядом с Епископской слободой, и, разумеется, никто и не думал ее искать в этой глуши.

Аиссе скрывалась там полгода, не выходя за пределы своего сада, и писала нам всем письма, которые маркиза отправляла из Лондона, чтобы отвести всякие подозрения. Но никто так ничего и не заподозрил.

Я навещала подругу два-три раза в неделю и приезжала к ней в фиакре, нанимая его на краю света и меняя свой облик до неузнаваемости. Аиссе произвела на свет девочку, которую назвали Сезариной Леблон и записали под этим именем в метрическую книгу.

Леди Болингброк увезла ее под именем мисс Блек в Англию. Она держала у себя ребенка до шестилетнего возраста, выдавая за племянницу милорда. Затем девочка вернулась во Францию, и ее поместили в монастырь Богоматери в Сансе, настоятельницей которого была г-жа де Биллет, дочь маркизы от первого брака. Таким образом все устроилось как нельзя лучше. История, казалось, завершилась, однако, напротив, она только начиналась, и нам еще предстояло увидеть чудеса любви, пример которой эти молодые люди явили миру и на которую никто больше не был способен!

XXXIX

Увы! Бедная Аиссе при всей своей добродетели, несмотря на героические намерения, была самой чувствительной из женщин; она любила шевалье с невиданной в наше время страстью, уготованной, казалось, какой-нибудь Ориане или какому-нибудь Амадису. Она не только говорила молодому человеку о своей любви, но и проявляла слабость, доказывая ее на деле. Но до чего же Аиссе боялась г-жи де Ферриоль! Как она от нее таилась! Как решительно она лгала этой особе в глаза, когда та докучала ей из-за этой любви!

— Нет, сударыня, — говорила Аиссе, — нет, я вовсе не люблю шевалье; мне нравится его ум, меня привлекают его обходительность и любезность, но о другом не может быть и речи.

— Боже мой! Я не стала бы ставить вам это в вину: мы не властны над своим сердцем. Однако следует заранее понимать, что шевалье на вас не женится. Кто бы после этого на вас женился? Все мужчины убеждены, что вы были рабыней посла в полном смысле слова.

— К счастью, Бог знает, что это не так.

Эти сценки часто повторялись; впоследствии Аиссе мне об этом рассказала, а тогда она никому ничего не говорила. Госпожа де Ферриоль, щеголявшая своей связью со старым маршалом д’Юкселем, не решалась слишком сильно бранить Аиссе, однако она старалась властвовать над ее сердцем и сердцем шевалье вплоть до малейшего их вздоха, а влюбленные этого не желали; таким образом, столкнулись две разные воли.

Между тем в довершение всех бед в сердечные дела наших героев закрались беспокойство и ревность, не по отношению друг к другу, ибо свет не видывал столь нежной и гармоничной пары, а в лице могущественного владыки господина герцога Орлеанского.

Аиссе очень подружилась с г-жой де Парабер и, подобно всем, кто знал маркизу, питала к ней искреннее расположение. Госпожа де Парабер была добрая женщина, а ее любовные приключения нас не касались. Она была надежная, верная и преданная особа, которую можно было попросить о любой услуге; она старалась всем делать одолжения и постоянно о чем-нибудь хлопотала. Маркиза была готова отдать все своим друзьям; я видела однажды, как она заложила алмазы, так как у нее не было денег, чтобы вызволить из нужды свою родственницу, старую г-жу де ла Вьёвиль, любимую ею с детства.

Итак, Аиссе привязалась к г-же де Парабер и часто ее навещала. Как-то раз она встретила в доме маркизы господина регента, который, как и все, был поражен ее красотой; а коль скоро господин регент был поражен красотой женщины, это означало, что он ее желал.

Филипп Орлеанский бредил прекрасной гречанкой несколько дней, пока его приятели-распутники не сказали, что ему не следует лишать себя удовольствия и что эта девица не нуждается в особых церемониях, ибо, с тех пор как Аиссе созрела, она была любовницей посла г-на де Ферриоля, не считая д’Аржанталя и Пон-де-Веля, первыми, кто признался ей в любви, а также не считая двора и всего города.

Распалившись, негодяи утратили чувство меры: какая разница, несколькими дюжинами любовников больше или меньше!

— Мне прискорбно это слышать, — ответил регент (несмотря на его распутство, в нем от природы было немало порядочного, а все дурное проистекало от Дюбуа и сотрапезников), — ведь она кажется весьма целомудренной и непорочной.

— Ах, монсеньер, разве можно верить этим притворщицам?

В конце концов приятели убедили регента, что надо оставить всякую деликатность и устроить похищение бедной девушки.

Однажды, когда Аиссе ранним утром возвращалась из церкви, укрыв лицо под чепцом и в сопровождении лакея посла (лакея тоже похитили, чтобы он никому не рассказал об этой проделке), девушку увезли в закрытой карете в Пале-Рояль, следуя окольными путями, и высадили у подножия невысокого и, разумеется, неизвестного ей крыльца.

Аиссе не выносила шума и огласки. Однако она была застигнута врасплох и стала звать на помощь. Кто-то из прохожих, один-два человека, попытались вмешаться, но их прогнали. Когда девушка, невзирая на все усилия, оказалась в ловушке, она умолкла, перестала сопротивляться и попыталась собраться с духом. С ней ехали двое мужчин, закутанных в плащи, в шляпах, надвинутых на глаза. Один из них стал успокаивать Аиссе, сказав, что ей не причинят зла.

— Значит, я узница, арестованная за государственное преступление? — спросила она.

— Узница государства любви, и мы очень надеемся, что вам понравится темница, когда вы увидите тюремщика.

Аиссе замолчала; пошарив в кармане, девушка убедилась, что маленький кинжал, с которым она никогда нс расставалась по обычаю своего народа, на месте. Пленница поняла, что крики и сопротивление не помогут, и что ей лишь остается быть готовой постоять за себя в решающую минуту.

Она расположилась в глубине кареты и стала ждать.

Наконец, пленницу попросили выйти; затем она поднялась на то самое невысокое крыльцо, на котором ежедневно оступалась добродетель; Аиссе уверенно поднялась по ступенькам и, следуя за своим провожатым, прошла в восхитительный кабинет, где ее оставили одну на срок, достаточно долгий для того, чтобы она успела полюбоваться окружающей красотой. Повсюду виднелись роскошные картины, зеркала, гардины, мягкие ковры и удобные кресла, а на туалетном столике было разложено множество золотых предметов и различных драгоценностей.

И тут в комнату вошла хорошенькая субретка; она сделала очень почтительный реверанс и сказала:

— Мадемуазель, вы у себя дома, и я к вашим услугам; что изволите приказать? Выбор — за вами.

Горничная открыла поочередно четыре зеркальные двери и широким жестом показала Аиссе одновременно:

спальню, достойную Венеры;

купальню, где была приготовлена необычайно душистая ванна с чистейшей водой;

стол, заставленный яствами, способными возбудить аппетит даже у покойника;

туалетную комнату, где было все, чтобы очаровать самую кокетливую и требовательную из женщин.

Аиссе окинула это своим прекрасным взглядом, невинным и безучастным, что было присуще ему всегда, если только он не был обращен на шевалье.

— Очень красиво, — с полнейшим спокойствием произнесла она, — но меня ждут дома, и вы оказали бы мне большую услугу, если бы позвали мою карету.

Горничная взглянула на Аиссе с таким изумлением и недоумением, что она готова была рассмеяться.

— Карета! — воскликнула субретка. — Зачем?

— Очевидно, чтобы уехать; я же говорю вам, что спешу домой.

Субретка сделала в ответ еще один реверанс и оставила Аиссе одну.

Аиссе села на софу, достала из кармана четки и принялась перебирать их, читая молитвы. Девушка провела за этим занятием полтора часа, после чего одна из дверей, которую она прежде не разглядела, отворилась, и в комнату вошел человек, старавшийся остаться незамеченным. Аиссе продолжала сидеть, готовая пустить в ход свой маленький нож.

Когда мужчина приблизился, девушка узнала господина регента.

— Ах, монсеньер! — воскликнула она с воодушевлением — Вы пришли меня освободить!

— Освободить вас, мадемуазель! От чего? Кто вам угрожает? Разумеется, вы можете на меня положиться.

— Меня похитили силой, привезли сюда вопреки моей воле и теперь не отпускают.

— Неужели вам здесь нехорошо, мадемуазель, и вы в чем-то нуждаетесь? Вам стоит лишь приказать.

— Монсеньер, во-первых, скажите, где я?

— В Пале-Рояле. Разве вы не знали?

— Монсеньер, меня привезли сюда, не спросив, нравится мне это или нет.

— Неужели, мадемуазель? — с взволнованным видом спросил регент. — Я не знал… я полагал…

— Что вы полагали, монсеньер? — с необычайным достоинством осведомилась девушка.

— Я полагал, мадемуазель, я полагал… что вы — жизнерадостная особа, обожающая смеяться и веселиться, и меня заверили, что вы были бы не прочь провести один день с Филиппом Орлеанским.

— Договаривайте, монсеньер, что вам еще сказали? Я была бы очень рада это узнать, а затем вам ответить.

— Боже мой, голубушка, вы так меня допрашиваете, что я почти смущен. Столь важный вид подобает принцессе или королеве, а не рабыне господина де Ферриоля, любовнице двух его смазливых племянников, податливой подруге всех искателей и жрецов Пафосской богини в наши благословенные времена.

— Вам все это наговорили, монсеньер? В таком случае я понимаю и прощаю вас. Мне остается сказать вам следующее: я люблю одного человека, человека, которого вы не назвали и, вероятно, не подозреваете, кто он. За исключением этого человека, никто не целовал даже кончиков моих перчаток, монсеньер, и ни один мужчина, будь-то принц или король, не добьется от меня и взгляда.

— Ах! — вскричал потрясенный регент. — Дело обстоит именно так, мадемуазель?

— Да, так, монсеньер. Я не кричу, не вздыхаю и не жалуюсь — в моей стране это не принято, но если кто-нибудь вздумает посягать на мою честь, я смогу за себя постоять, так и знайте.

— Посягать на вашу честь, мадемуазель? Избави Бог! Мне незачем у кого-то что-то отбирать, и если мое общество вам неприятно, я прикажу немедленно отвезти вас домой. Однако вы вызываете у меня большое участие, и я не хотел бы вас отпускать, не доказав этого.

— Вы докажете это наилучшим образом, если позволите мне уехать, монсеньер.

— Как! Не позавтракав со мной!

Аиссе подняла глаза и посмотрела на принца: его доброе честное лицо выражало лишь то, что он говорил; девушка поняла, что может обидеть его своим недоверием.

— Я охотно позавтракаю с вами, монсеньер, — сказала она, — а затем меня отвезут в дом посла, не так ли?

— Даю вам слово.

Во время трапезы им никто не прислуживал; прекрасная гречанка не снимала своего чепца и после завтрака позвала горничную. Субретка явилась; ей было велено позвать карету и проводить гостью. Принц хотел подарить Аиссе очень дорогой браслет на память, как он выразился.

— Нет, монсеньер, мы и так не забудем друг друга; позвольте мне отдать браслет этой девушке; он будет ее приданым и позволит ей заняться более почтенным ремеслом.

Еще до полудня Аиссе и лакей вернулись к г-ну де Ферриолю, который даже не заметил их отсутствия.

XL

Прекрасная Аиссе поведала о своем приключении только г-же де Парабер и мне; она скрыла его от шевалье, не желая хвастаться, хотя любая другая не преминула бы это сделать. Тем не менее ей пришлось все рассказать возлюбленному, так как ему сообщили о случившемся совершенно превратно, как и предполагали господа распутники. Господин д’Эди восхищался этой безупречной женщиной и любил ее всем сердцем. То была умопомрачительная любовь, как сказал какой-то поэт.

Молодые люди тайно встречались в небольшой квартире, расположенной рядом с домом г-жи де Парабер, и проводили там вместе целые дни. За исключением г-жи де Ферриоль, все их друзья знали об этой связи и проявляли к ней живой интерес. Лорд Болингброк и г-жа де Виллет больше всех принимали участие в этой истории; таким образом, когда наша Аиссе оказалась обремененной приятной ношей, маркиза нарочно отправилась в Англию, чтобы все полагали, будто она увезла девушку с собой. Между тем прелестная гречанка, которая скрывалась на краю предместья Сент-Оноре в маленьком белоснежном уединенном домике, произвела на свет девочку, похожую на мать; роды приняли счастливейший из любовников и Софи, самая преданная служанка на свете.

Девочку окрестили Сезариной Леблон и передали в руки г-жи де Виллет, когда маркиза вернулась из Англии. Она выдавала крошку за родственницу милорда, называя ее мисс Блек. Таким образом, Аиссе могла в любое время ненадолго встречаться с дочерью. Вскоре г-же де Виллет, довольно непостоянной по характеру (что не распространялось лишь на ее любезного лорда), это надоело, и она заявила, что не в состоянии воспитывать ребенка.

Малышку отвезли в Санс и поместили в местный монастырь Богоматери, настоятельницей которого была г-жа де Виллет, дочь маркизы от первого брака.

Девочку держали в монастыре очень долго; она оставалась там даже после смерти своей матери, пока безутешный отец Сезарины не забрал ее оттуда, чтобы выдать замуж за достойного дворянина из провинции Перигор, которого звали виконт де Нантиа.

Славный шевалье д’Эди был мудрецом, нечто вроде Баярда; Вольтер сделал юношу прообразом своего Куси, как и его друга шевалье де Фруле. Я не могу не привести здесь портрет нашего героя, принадлежащий моему перу; мы возродили тогда моду на портреты, по примеру прошлого века и двора Великой Мадемуазель. Подумать только, та, что обращается к вам, хорошо знала г-на де Лозена, и он чуть было на мне не женился.

«Господин шевалье д’Эди наделен пылким, твердым и решительным характером; все в нем свидетельствует о силе и искренности чувств. О г-не де Фонтенеле говорят, что на месте сердца у него второй ум; можно подумать, что в голове шевалье заключено второе сердце. Он подтверждает, что Руссо был прав, заявляя: “Наш разум обитает в нашем сердце”.

Мысли шевалье никогда не ослаблены, не осложнены и не охлаждены пустой метафизикой. Он повинуется первому порыву и остается под впечатлением предметов, о которых рассуждает. Часто шевалье слишком увлекается по мере того как он говорит и с трудом подыскивает слова, способные передать его мысли; в такие минуты он делает над собой усилие, придающее его словам еще больше выразительности и энергии. Мой друг ни у кого не заимствует ни мыслей, ни выражений; то, что он видит, то, что он говорит, всегда будет замечено и сказано им первым. Его определения точные, основательные и яркие — словом, шевалье доказывает нам, что язык чувства и страсти является высоким и подлинным красноречием.

Однако сердце не может все время ощущать, порой оно отдыхает, и тогда наш герой словно перестает жить. Шевалье окутывает тьма, и он перестает быть самим собой — можно подумать, что им управляет какой-то дух, который то вселяется в него, то оставляет его по своей прихоти. Свет его разума угасает, мысли перестают быть верными, а суждения твердыми, они становятся расплывчатыми. Видно, что шевалье тщетно пытается обрести свою суть: подлинник исчезает, остается лишь копия. Хотя г-н д’Эди мыслит и действует по воле чувств, он, тем не менее, вряд ли является самым пылким и чувствительным из светских людей; он увлечен слишком многими вещами, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь одном. Чувства шевалье, так сказать, распределены между различными сторонами его души, и эта разбросанность вполне могла бы защитить его сердце и обеспечить ему независимость, тем более приятную и надежную, что она в равной мере далека от равнодушия и слабости. Однако он предпочитает любить; не обманывается ли он? Господин д’Эди восхищается добродетелями своих друзей и воодушевляется, говоря о том, чем он им обязан, но расстается с ними без сожаления; невольно напрашивается мысль, что ему никто не нужен для счастья. Словом, шевалье кажется скорее чувствительным, нежели мягким.

Чем независимее душа, тем легче ее растревожить. Так, достойный человек может задеть шевалье за живое. По тому, как относится к вам г-н д’Эди, вы с радостью узнаете, чего вы стоите, и эти своеобразные знаки внимания и одобрения гораздо приятнее рассудочного славословия, в котором сердце не принимает участия.

Суждения шевалье очень мудры и проницательны, а вкус его безупречен; он не может оставаться безучастным свидетелем глупостей и ошибок своего ближнего. Все, что ранит честь и правду, становится для него личным оскорблением; будучи безжалостным к порокам и беспощадным к глупцам, он наводит ужас на злодеев и дураков. Те же пытаются мстить г-ну д’Эди, обвиняя его в излишней строгости и романтических пристрастиях, но уважение и любовь умных и достойных людей с избытком перекрывают нападки врагов.

Шевалье слишком часто принимает все близко к сердцу, чтобы можно было считать его нрав ровным, но это непостоянство скорее приятно, нежели досадно. Будучи невеселым, хотя и не унылым, будучи нелюдимым, но не угрюмым, всегда оставаясь естественным и чистосердечным во всех своих разнообразных проявлениях, этот человек нравится даже несмотря на свои недостатки, и нам было бы очень досадно, будь он более совершенным».

В ту пору, когда я это писала, шевалье был уже гораздо старше; бедная Аиссе умерла, и он никогда, никогда не примирился с этой утратой — иными словами, никогда нс любил ни одну женщину так, как ему было дано любить Аиссе. Мы виделись с ним очень часто. Но не следует забегать вперед; пора вернуться во времена его прекрасной юности, когда он был истинным героем романа.

Господин д’Эди любил Аиссе со страстью, похожей на безумие; можно прямо сказать, что он жил лишь для нее одной. Она всегда оставалась с ним, даже когда он ее не видел. Нередко шевалье становился рассеянным и, когда его спрашивали, что с ним, он вздрагивал, приходил в себя и отвечал:

— Ах, вы правы, простите, я был не здесь, я был с ней.

XLI

Шевалье так сильно любил милую Аиссе, что как-то раз он явился ко мне (я не видела его уже неделю: он был в затворничестве) и без околичностей заявил:

— Сударыня, я пришел с вами посоветоваться.

— Посоветоваться со мной? Многие наши друзья сказали бы, что вы несомненно задумали какую-то глупость.

— Глупость! Только не говорите, что это глупость, я так долго это обдумывал.

— Нет ничего хуже обдуманных глупостей.

— Право, сударыня, я смотрю на это иначе; вы, вероятно, заметили, что Аиссе тает на глазах. Известно ли вам, чем это вызвано?

— Милый шевалье, люди уверяют, что вы чрезмерно любите друг друга.

— Таковы люди! Мы не любим друг друга чрезмерно; разве можно любить чрезмерно? Мы любим друг друга так, как нам должно друг друга любить, только и всего. Я жду Аиссе, она скоро приедет, и мы вместе обсудим это здесь, в вашем присутствии.

— Сударь, вы сущий сфинкс.

— Ах! Если бы вы любили, как я! Вы бы уже поняли, что я мечтаю лишь об одном: жениться на Аиссе.

— Замечательное решение!

— Это единственный выход. Моя дочь обретет имя и мать; я обязан это сделать во имя своих чувств к Аиссе, и я сделаю это ради моей любезной подруги.

— Стало быть, вам не нужен совет.

— Сударыня, вы хорошо знаете Аиссе; вы думаете, что я мог бы найти кого-нибудь получше?

— Нет, если это подруга или любовница; но как жена!..

— Ах, да, у Аиссе нет денег, она рабыня и неизвестно чья дочь… Вы совсем как Рион, который кичится из-за принцессы и утверждает, что родные никогда мне этого не простят.

— Я не стану с ним спорить.

— Вы несносны.

— И к тому же родные будут правы. Зачем жениться на Аиссе? И что вам это даст?

— Полноте, сударыня, вы меня не понимаете. Я хотел бы, чтобы Аиссе была здесь, и вы все увидели бы сами, если у вас есть глаза.

— Бедный шевалье, от любви у вас помутился разум; вы угодите в сумасшедший дом.

Дело в том, что брак со славной Аиссе не принес бы д’Эди ничего, кроме того, что у него уже было. Аиссе же, напротив, благодаря этому получила бы все, чего она была лишена.

Наконец, Аиссе явилась; она была бледна и, как мне показалось, внешне сильно изменилась; ее улыбка была печальной, однако она очень обрадовалась, увидев своего шевалье.

— Посмотрите на Аиссе, сударыня, теперь вы должны меня понять.

— В самом деле, по-моему, она больна.

— Нет, я не больна, уверяю вас. Я довольна, вполне довольна, ведь шевалье здесь, не так ли?

— Я не всегда рядом, милая Аиссе, и это мучает нас в равной степени; мне надо всегда быть с тобой; именно это мы сейчас обсудим.

— Ах, мой бедный шевалье, разве вы можете переделать прошлое?

— Нет, моя королева, но я могу устроить будущее.

— Увы! Каким образом?

— У меня есть покровители при дворе римского папы, и я обрету свободу.

— И что же дальше?

— Дальше? Я брошу к ногам владычицы моего сердца всю свою жизнь, все, что у меня есть. Взамен я попрошу ее позволения скрепить связывающие нас узы так, чтобы они были нерасторжимыми, и стать моей возлюбленной женой, как она уже является самой почитаемой и обожаемой из возлюбленных.

Мне никогда не забыть выражения лица Аиссе, когда шевалье произносил эти слова. Она смотрела на него с невыразимой нежностью, радостью и гордостью и некоторое время молчала, очевидно, наслаждаясь счастьем, которого ей уже не суждено было обрести.

— Ах! Мой милый шевалье! — воскликнула она.

Две слезы медленно покатились по щеке Аиссе; они скользнули, похожие на две жемчужины, и она не стала их вытирать.

— Вы согласны, не так ли? Не знаю, зачем я спрашиваю вас об этом; разве вы могли бы отказаться? Ведь вы меня любите!

— Бог знает, как я люблю вас, шевалье, и как раз поэтому и отказываюсь.

— Отказываетесь?! — воскликнула я.

— Вы ведь не отказываетесь? — продолжал шевалье, решив, что ему послышалось.

— Я отказываюсь, сударыня. Я отказываюсь, друг мой.

Я подумала, что они сошли с ума, по-своему лишились рассудка, но не стала ничего говорить. В некоторые дела не стоит вмешиваться.

— Дорогая Аиссе, только не говорите, что вы отказываете мне в счастье, я никогда в это не поверю.

— Вы будете правы, если не поверите, но я ни за что нс соглашусь сделать вас несчастным!

— Аиссе! Милая Аиссе!

Смелый, отважный человек, которого ни на мгновение не устрашили бы ни пушки, ни мечи, плакал. Боже мой! До чего же слабы благородные сердца перед лицом своих чувств!

— Не отчаивайтесь, шевалье, Бог свидетель, что каждая из ваших слез для меня страшнее удара кинжала; ничто не заставит меня с вами расстаться, пока я жива, кроме вашей воли. Что вам еще надо?

— Надо, чтобы вы принадлежали мне перед людьми, как уже принадлежите перед Богом; надо, чтобы никакая человеческая прихоть не смогла нас разлучить; надо, чтобы я был уверен в своем счастье всегда, как уверен в нем сейчас. Неужели вы настолько жестоки, чтобы отвергнуть меня?

— Мой шевалье, вы рассуждаете, как человек, влюбленный две недели, — продолжала Аиссе с очень кроткой и грустной улыбкой, исполненной преданности и нежности, — если бы я вышла за вас замуж, вы отдали бы свое имя рабыне, дочери погонщика верблюдов, женщине, всеми подозреваемой в том, что она принадлежала своему хозяину и вела себя дурно; словом, я недостойна вас, шевалье д’Эди; ваша семья отказалась бы от нас, и она была бы права; я не допущу, чтобы из-за меня с вами приключилась какая-нибудь беда или несправедливость.

— Беда! Ах! Да разве существует что-нибудь страшнее этого? Несправедливость! Что может быть хуже вашего отказа? Значит, вы меня презираете?

— Я вами восхищаюсь, я вас боготворю, я вас обожаю и всегда буду гордиться тем, что вы сочли меня достойной стать вашей супругой. Единственный доступный мне способ доказать, что я этого заслуживаю, — попросить вас забыть об этом предложении.

— Вы слышите, что она говорит, вы видите ее, сударыня; она умирает от горя, она умирает от угрызений совести, ибо ее мучает совесть, она страдает из-за моего счастья, хочет отнять его у меня и расстаться со мной, жестокая!

Влюбленные заключили друг друга в объятия и принялись утешать друг друга необычайно трогательными словами, которые могли бы исторгнуть слезы даже у статуи.

Однако Аиссе упорствовала. Чтобы ее разжалобить, шевалье завел речь о дочери и стал доказывать, какую пользу принесет ей этот брак.

— Какую? Это ничего ей не даст. К моей дочери будут лучше относиться, ее будут больше уважать, если она останется только вашей, а ее ничтожная мать останется в тени. Ведь если вы не женитесь на мне, то не женитесь ни на какой другой женщине.

Аиссе была удивительно мудрой и рассудительной; она жертвовала своим будущим ради будущего своего любовника, и, как он ни настаивал, она осталась непреклонной.

Шевалье каждый день предпринимал новые попытки убедить ее и упрекал нас всех за то, что мы не в силах помочь ему в этом; он говорил, что мы бессердечные люди и желаем им смерти, раз никто из нас не может ее уговорить.

Госпожа де Виллет и лорд Болингброк старались изо всех сил. Признаться, я усердствовала меньше. Этот союз казался мне по меньшей мере ненужным; я считала, что молодые люди без того счастливы и на своем месте. Брак был мне в высшей степени ненавистен, мой собственный мне так опротивел!

Это продолжалось несколько месяцев, до тех пор пока волею случая между влюбленными не встала еще одна особа; ее появление ускорило трагическую развязку и положило конец этому чрезвычайно красивому и сентиментальному роману.

Я не могла бы так любить и всегда благодарила за это Бога: по-моему мнению, безумная любовь ниспослана мужчинам и особенно женщинам, чтобы их покарать и сделать несчастными. Я не видела ни одной подобной страсти с благополучным исходом, а ведь мне уже больше восьмидесяти лет.

Это предупреждение моему хорошенькому секретарю!

(Госпожа рассуждает о любви так же, как о красках. Она слепа и никогда не любила.)

XLII

Я довольно долго ничего не писала, так как чувствовала себя хуже, чем обычно. Только что мне перечитали последние страницы моего повествования, и я с удивлением убедилась, что все в нем не так, как должно быть. Временами мне изменяет память; мне должны напоминать о том, что я уже говорила, а мой юный секретарь женского пола превосходит забывчивостью мою беспамятность (по-моему, я придумала новое слово). Эта особа не предупредила меня, что в истории мадемуазель Аиссе встречаются весьма досадные повторы и перестановки. Однако я не могу вносить никаких поправок, не переделывая текст целиком, а время не ждет: мне хотелось бы закончить эти мемуары прежде чем я умру, и неизвестно, сколько еще дней мне отпущено.

Ум и добрая воля читателя восполнят все пробелы. Так, читатель поймет, что сцена в Пале-Рояле произошла до того, как Аиссе написала господину регенту письмо; он поймет, что дважды повторявшийся рассказ о родах — это ошибка памяти и что во всем виновата эта маленькая глупышка, которую я, наконец, увольняю и отказываюсь от ее услуг. Я передаю верному Вьяру секретарский скипетр, то есть перо; он пообещал мне записывать лишь то, что я буду диктовать, без всяких замечаний, даже если я задену его мнение в том, чему он отдает предпочтение; отныне мне не нужен другой секретарь. Не эта ли ветреница заставила меня сказать, что я чуть не вышла замуж за Лозена?.. Если только эти слова не были написаны по неловкости! Такое навсегда отвратит меня от легкомысленных людей.

Однако вернемся к мадемуазель Аиссе и продолжим рассказ о ней, чтобы больше не отклоняться от темы.

Мадемуазель Аиссе отправилась с г-жой де Ферриоль в Бургундию, точнее в замок Пон-де-Вель, где друзья маркизы иногда гостили понемногу, когда она имела возможность уехать из Парижа. Аиссе последовала за ней поневоле, ибо вся ее жизнь, все ее счастье зависели от шевалье. Он тоже воспользовался случаем, чтобы навестить своих родных; таким образом, наши герои расстались и были вынуждены довольствоваться перепиской, а это сущая пытка для тех, кто так страстно влюблен.

Мадемуазель Аиссе была грустной и задумчивой; она прогуливалась в одиночестве в парке под сенью прекрасных деревьев, избегая многочисленных гостей, толпившихся в доме ее благодетельницы, как это водится в провинции у всех дам, владеющих замками.

Между тем туда пожаловала одна особа, которую Аиссе не стала избегать и встретилась с ней из благодарности, — то была одна из приятельниц Ферриолей и, более того, свойственница леди Болингброк, приехавшая по ее поручению.

Эту особу, прибывшую из Женевы, звали г-жа де Каландрини; ее муж был женевец, а она была француженка, дочь г-на де Пелиссари, главного казначея морского флота. Одна из сестер г-жи де Каландрини вышла замуж за виконта Сен-Джона, отца лорда Болингброка (тот был его сыном от первого брака).

Дама провела в Пон-де-Веле несколько недель и так привязалась к прекрасной гречанке, что пообещала приехать следующей зимой в Париж, чтобы снова с ней встретиться.

Госпожа де Каландрини была умная и очень добродетельная женщина, довольно суровая, как все выходцы из Женевы, но, заведя во Франции несколько знакомств, она стала мягче. Очень скоро эта особа узнала о романе наших влюбленных, о котором всем было известно, и вознамерилась изменить существовавшее положение.

Она начала очень осторожно поучать Аиссе, постоянно внушая ей, что ее положение невыносимо для порядочной девушки. Дама укоряла мою подругу за то, что она называла ее поведением, и разъясняла, насколько оно отвратительно. Бедная девушка! Подобная любовь!

— Вы не можете так жить, мадемуазель, — говорила ей г-жа де Каландрини. — Выходите замуж за шевалье, вы должны это сделать ради вашей дочери и самой себя, либо…

— Выйти замуж за шевалье, сударыня?! Я слишком его люблю и слишком люблю свою дочь, чтобы совершить подобный поступок. Я столько раз повторяла, что недостойна шевалье, и моя дочь без матери более счастлива и лучше устроена, чем с такой матерью, как я. Сейчас она просто дочь шевалье, и я уверена, что дочь шевалье будут повсюду принимать, любить и обхаживать, как и его самого.

— В таком случае, моя королева, не раздумывайте больше. Соберитесь с духом и разорвите эти узы.

— Сударыня!

— Будьте подругой шевалье, будьте его сестрой, но не любовницей. Он не перестанет так же сильно вас любить, а вы снова станете себя уважать и завоюете уважение других.

— Сударыня, это сведет нас в могилу.

— Люди, исполняющие свой долг, от этого не умирают.

— Увы! Стало быть, мне придется довести до отчаяния человека, которого я хотела бы сделать самым счастливым! Эта любовь превозмогла все: страдания, гонения, разлуку. Шевалье был в глубине Польши и писал мне оттуда страстные письма, он думал только обо мне. Его родные, мои покровители и друзья встали между нами; мы успокоили их гнев и не поддались на ласковые уговоры. Ничто не могло нас разлучить, и вот, теперь, когда нас столько связывает, надо расстаться!

— Если вы христианка, если вы порядочная женщина, вы не можете колебаться ни минуты.

— У меня никогда не хватит духу огорчить шевалье, сударыня.

— Ах! Я полагала, что в вас больше великодушия, больше доверия и веры в Бога.

— Я люблю добродетель, сударыня; Бог свидетель, что я люблю ее больше всего на свете, но я не могу думать о страданиях шевалье без того, чтобы мое сердце не обливалось кровью. Будь вы госпожой де Ферриоль, ставящей мне в пример свои твердые принципы, я бы не дрогнула, тогда как сейчас!..

— Сейчас еще не поздно искупить свою вину, это никогда не поздно. Если вы меня любите, сделайте это ради меня.

— Люблю ли я вас?! Я люблю вас, как свою мать, как свою дочь, как сестру, как подругу, как всех, кого можно любить в этом мире.

— Стало быть, вам не составит никакого труда мне угодить.

— Да, но шевалье! Я люблю его как своего возлюбленного!

— Вы серьезно больны, дорогая Аиссе.

— И меня исцелит только смерть, сударыня.

Эти разговоры часто повторялись; не проходило и дня, чтобы жительница Женевы не начинала свою старую песню.

Аиссе сопротивлялась изо всех сил, но мало-помалу начала сдаваться; в конце концов она дала обещание, что постарается смириться.

Мы видели ее грустной, страдающей, беспрестанно чем-то озабоченной; она то звала шевалье, то прогоняла его, осыпая ласками, и просила у него прощения, умоляя уйти; она плакала дни и ночи напролет и отказывалась с нами объясниться; бедный д’Эди совсем растерялся, но никогда не выходил из терпения. Он по-прежнему предлагал Аиссе выйти за него замуж, убеждал ее согласиться и впадал в уныние, когда она говорила ему, ломая руки:

— Нет, нет, только не это, напротив.

Бедная девушка все больше угасала; лихорадка не оставляла ее в покое и точила до тех пор, пока болезнь не стала неизлечимой. Госпожа де Каландрини может смело сказать, что она убила несчастную своей добродетелью и своими нравоучениями.

Аиссе отправилась снова повидаться с покинувшей ее подругой, чтобы укрепить свой дух; она стала очень набожной и все время истово молилась; кроме того, к ней взывал голос совести, требовавший, чтобы она последовала советам целомудрия. Вернувшись из Женевы, Аиссе сделала остановку в Сансе, встретилась с дочерью, которая показалась ей самым милым ребенком на свете, и за несколько дней, проведенных с девочкой, еще больше укрепилась в своем мнении и вернулась к нам преисполненной решимости.

Когда я опять встретилась с Аиссе, она долго меня целовала, не говоря, в чем дело, просила часто видеться с шевалье, развлекать его, брать с собой в свет и стараться, чтобы он как можно чаще бывал при дворе, хотя прежде моя подруга горько жаловалась, что он туда ездил.

— Зачем все это? — спросила я.

— Я собираюсь причинить шевалье сильную боль, и друзья должны помочь ему о ней забыть.

— Желая причинить шевалье боль, моя королева, вы, по-видимому, вредите самой себе, ибо вы вернулись к нам в плачевном состоянии. Сначала позаботьтесь о себе, излечитесь сами, а затем уж, когда сможете это вынести, причиняйте боль вашему другу.

Аиссе ничего не ответила и возвела глаза к Небу, как бы принося Богу в жертву свое счастье и счастье своего возлюбленного. Она встретилась с шевалье и провела с ним два дня, ни в чем не признаваясь, и была как никогда ласковой и сердечной. Когда д’Эди уходил от нее в последний вечер, она сказала, протягивая ему руку для поцелуя:

— Завтра, мой шевалье, вы получите от меня письмо.

— Зачем же письмо? Разве я вас не увижу?

— Не знаю, но я обязательно вам напишу.

— Это меня пугает, Аиссе.

— Не пугайтесь, это нам только во благо.

— Боже мой! Неужели вы согласны?..

— Я согласна на то, что будет лучше всего для нас с вами.

В самом деле, на следующий день шевалье получил следующее письмо, копию которого он отдал нам:

«Я трепещу, мой шевалье, впервые в жизни обращаясь к Вам таким образом, ибо боюсь, что это письмо будет истолковано Вами превратно. Я хочу вложить в эти строки всю свою любовь, самую сильную любовь, какую только видел свет; возможно, мне придется Вас огорчить, но умоляю Вас не винить в этом мое сердце. Я слишком Вас люблю, люблю Вас так же, как Бога! Если бы я мало Вас любила, то не нашла бы в себе мужества, необходимого для жертвы, которую я приношу. Мне кажется, я делаю это не столько для спасения своей души, сколько для Вашего счастья. Мой шевалье, мы живем в греховной связи, которую отвергает моя совесть. Мы можем, мы должны любить друг друга, но не так, как любим сейчас; это нехорошо, это значит, что мы преступаем божественный закон, и коль скоро Вы не хотите, чтобы я умерла, то заставите умолкнуть голос моей совести и тем самым положите конец пытке, которую я терплю. Я не могу и не хочу больше быть для Вас кем-то еще, кроме сестры, друг мой. Мне не следует осложнять Вашу жизнь, вставая между Вами и будущим; Вы свободны, шевалье, и отныне можете возлагать свои надежды на другие начинания. Ничто не умерит моего страстного чувства к Вам; пока я жива, я останусь Вашей Аиссе и смогу любить только Вас, а Ваше счастье — это мое счастье.

Я обещала Богу стать для Вас тем, кем должна быть, и Вы не заставите меня нарушить это обещание; но главное, Вы не скажете, что это причиняет Вам боль, ибо в таком случае мне не удалось бы сдержать свое слово, как не удалось бы жить в постоянных терзающих меня муках. Сумбур этого письма говорит о том, в каком я сейчас состоянии.

Прошу Вас позаботиться о маленькой особе, которую Вы любите. Перенесите на нее приязнь, какую вы питаете ко мне. Станьте для нее тем, чем являетесь для бедной Аиссе; лишь бы знать, что она в Ваших руках, и я умру спокойно. Я хорошо Вас знаю, мой шевалье, знаю, чего Вы стоите и что собой представляете, и никто не воздаст Вам должное так, как я. Вот почему я надеюсь, что Вы услышите мою мольбу. Не приходите ко мне сегодня, не приходите завтра, приходите лишь тогда, когда Вы будете полностью в себе уверены. Ответьте мне после того, как все обдумаете, и сжальтесь над моими страданиями, которые были бы еще более нестерпимы, если бы Вы страдали вместе со мной».

Получив это письмо, г-н д’Эди сначала поспешил к своему близкому другу шевалье де Фруле, еще одному безупречному человеку, хотя и не столь очаровательному, как любовник Аиссе. Вольтер, как я уже говорила, списал с обоих этих идеальных шевалье своего Куси для «Аделаиды Дюгеклен». Затем молодые люди явились ко мне, и потрясенный д’Эди показал письмо, сказав:

— Ах, сударыня, посмотрите, что она мне пишет, и скажите, что это значит!

— Это дело рук женевской гостьи, — был мой ответ, — я уже давно этого опасалась. Что вы собираетесь предпринять?

— Он должен подчиниться воле своей подруги, сударыня, — заявил г-н де Фруле, — порядочному человеку не полагается принуждать женщину к тому, чего она не желает.

— Она передумает!

— Она не передумает, сударыня. Вы не знаете Аиссе так, как знаю ее я. Раз уж она отважилась такое написать, значит, решение ее окончательно. Наверное, бедняжка долго боролась с собой, вот почему она таяла на глазах. Теперь она смирилась.

— Что ж, шевалье, смиритесь и вы.

— Это меня убьет.

— Это убьет и вас, и ее, ибо я уверена, что Аиссе этого не переживет.

— Увы, сударыня, зачем причинять нам столько горя; неужели вы полагаете, что именно в этом заключается добродетель?

Мне нечего было ответить, и г-н де Фруле тоже промолчал.

На протяжении недели бедная Аиссе не желала встречаться с шевалье. По истечении этого срока ее верная Софи явилась ко мне вся в слезах и сказала, что госпоже очень плохо, что следует без предупреждения послать к ней шевалье, иначе она откажется его видеть, и что мадемуазель, несомненно, умрет, если не будут приняты меры к ее спасению.

Шевалье поспешил к Аиссе, и она поневоле его приняла; он встал перед ней на колени, расплакался и с удрученным видом стал умолять, чтобы она его не прогоняла. Аиссе была растрогана до глубины души, и на этот раз, как я и предполагала, г-жа де Каландрини снова просчиталась.

Однако в тот самый день Аиссе получила смертельный удар; постоянная борьба, которая шла между ее сердцем, разумом и совестью — словом, между всеми ее чувствами, — стала невыносимой. Больная окончательно слегла; ее грудь и внутренности были поражены, и, в конце концов, она смогла питаться одним лишь молоком, хотя оно не приносило ей никакой пользы. Поведение Аиссе становилось невыносимым; больная сама не знала, чего хотела: она то прогоняла несчастного молодого человека, то вновь его призывала; она молилась, плакала и так мучилась, что порой кричала, как роженица. Всем было ее жаль. Ее страдания причиняли боль нам самим.

Затем случилось то, что нельзя было предвидеть; Бог, желавший призвать Аиссе к себе, выбрал в качестве своего орудия особу, наименее пригодную для этой миссии.

Госпожа де Парабер вознамерилась заставить больную исповедаться. Она не раз об этом говорила, заявляя, что если Аиссе согласится, то ей станет гораздо спокойнее. Когда я выразила недоумение по поводу того, что маркиза решила превратиться в проповедника, она сказала:

— Послушайте, вот что побудило меня к этому. Одна моя тетушка удалилась в монастырь Магдалины Тренельской, но не для того, чтобы принимать там господина д’Аржансона с монахинями, а чтобы действительно посвятить себя Богу. Тетушка позвала меня к себе, и я туда поехала; она собиралась меня поучать. Мне совсем не хотелось слушать ее нравоучения, но я увидела женщину, которая прежде круглый год страдала от пяти-шести недугов, женщину, на которой не было живого места, развалину, которую мучили дети и изводил муж, дважды или трижды покушавшийся на ее жизнь, когда она была молода; теперь я увидела эту женщину спокойной, довольной и счастливой, воздающей хвалу Богу и возлагающей на него все свои надежды; она была столь смиренной и несла свой крест так достойно, что я тотчас же вспомнила о бедной Аиссе, которую очень люблю. Пусть Аиссе обратит свои помыслы к Богу, и она исцелится.

— Ах! Я отнюдь не возражаю! — отвечала больная. — Но прежде надо окончательно распрощаться с шевалье, и он должен с этим согласиться. Теперь это не составит для него никакого труда, ведь я превратилась в мерзкое пугало.

— Во-первых, вы не пугало, моя королева, а кроме того, вы исцелитесь, вы снова станете красивой, и ему будет очень трудно решиться на такое.

— Госпожа де Парабер права, — продолжала я, — но это не должно вас останавливать; поступайте как вам будет лучше и не думайте об остальном. Господь Бог не настолько привередлив, как люди, я в этом уверена; он видит то, о чем они даже не подозревают. Если вам нужен духовник, я приведу к вам одного превосходного священника, своего знакомого — отца Бурсо; это умный человек, и он понимает женщин.

— Я согласна. Но как нам отделаться от госпожи де Ферриоль? Если она или госпожа де Тансен узнают о наших планах, вокруг меня начнут плести столько интриг, что у нас не хватит времени давать к ним поводы. Госпожа де Ферриоль заставила бы меня обратиться к духовнику-молинисту, а госпожа де Тансен, которая меня ненавидит, ухитрилась бы опорочить этот поступок, вполне естественный для умирающей. Давайте не будем никому ничего говорить. Сегодня вечером я напишу шевалье, сообщу о наших замыслах и заручусь его согласием — я не хочу ничего от него скрывать.

В самом деле, Аиссе написала своему другу несколько строк, напоминая ему о своем предыдущем письме и первоначальном решении. Ее записка затерялась, но сохранился ответ шевалье, и вы можете составить собственное мнение об этих совершенных любовниках.

«Ваше письмо, моя дорогая Аиссе, не столько огорчило меня, сколько растрогало: оно кажется искренним и от него веет целомудрием, перед которым я не могу устоять.

Я ни на что не жалуюсь, так как Вы обещаете вечно меня любить. Признаться, Ваши принципы мне чужды, но, слава Богу, я пока далек от желания обращать кого-либо в свою веру и считаю, что каждый вправе поступать согласно велениям собственной совести. Будьте спокойны, будьте счастливы, моя дорогая Аиссе, неважно какой ценой; я считаю, что приемлемы любые средства, лишь бы они не изгнали меня из Вашего сердца. Мое поведение докажет Вам, что я достоин Вашего расположения. О! Почему бы Вам не любить меня, ведь меня пленяют в Вас прежде всего Ваша искренность и чистота Вашей души. Я говорил Вам это тысячу раз, и Вы еще убедитесь, что я Вас не обманываю; справедливо ли ждать от меня доказательств в виде поступков у чтобы поверить моим словам? Разве Вы не знаете меня достаточно хорошо, чтобы возыметь ко мне то доверие, которое всегда внушает искренность людям у способным ее почувствовать? Будьте уверены, моя дорогая Аиссе, что отныне я стану любить Вас так нежно, как это только возможно, и столь безупречно, как Вы только можете желать. А главное, поверьте, что я еще меньше, чем Вы, склонен когда-либо связать себя другим обязательством. Я полагаю, что ничто не должно омрачать моего счастья, пока Вы позволите мне Вас видеть и надеяться, что Вы считаете меня самым преданным Вам в мире человеком. Я увижу Вас завтра и сам вручу это письмо. Я предпочел написать Вам, а не сказать это на словах, так как знаю, что не смогу сохранить хладнокровие, говоря с Вами о своих чувствах. Я еще слишком остро все ощущаю, а хочу быть лишь тем, кем Вы желаете меня видеть; раз уж Вы так решили, достаточно будет заверить Вас в моей покорности и неизменной преданности, какими бы узкими рамками Вы ни стремились ее ограничить, и не показывать слез, которые я не в силах сдержать, но скрываю это, ибо Вы заверили меня, что всегда будете моим другом. Смею на это надеяться, моя дорогая Аиссе, не только потому, что мне известна Ваша искренность, но и потому, что я убежден: столь нежное, верное и трепетное чувство, как то, что я к Вам питаю, должно найти отзвук в Вашем сердце».

Итак, жертва была принесена и с одной, и с другой стороны; возможно, для Аиссе это было труднее, чем для ее возлюбленного. Между тем шевалье был так подавлен и удручен, что на него было жалко смотреть. Его заботы простирались на все, что окружало больную, вплоть до ее собачонки Пати, чуявшей его издалека и возвещавшей о его приходе веселым лаем; вплоть до коровы, которая давала молоко и для которой он покупал сено. Ничто не могло сравниться с его страданиями, и нам постоянно приходилось его утешать; он надеялся спасти жизнь Аиссе, прибегнув к щедрости, и раздавал всем деньги: одному, чтобы тот выучил своего ребенка ремеслу, другой — на ленты и меховые воротники; это едва ли не граничило с безумием.

Мы спросили шевалье, зачем нужна подобная расточительность, на что он ответил:

— Чтобы все, кто окружает Аиссе, о ней заботились.

Невозможно себе представить эту скорбь, эти страдания и эти тщетные надежды. Когда настал день назначенной исповеди, шевалье удалился. Госпожа де Парабер куда-то увела г-жу де Ферриоль; между тем я отправилась в карете этой высокопоставленной греховодницы за отцом Бурсо; он с готовностью поспешил на зов и провел три часа у постели больной.

Священник приходил и на следующий день, и через день; г-жи де Ферриоль всякий раз не было дома; наконец, преподобный отец отпустил Аиссе грехи и в следующую субботу причастил ее. Мы все при этом присутствовали; шевалье хотел к нам присоединиться, но ему не позволили; он оставался в соседней комнате рядом со слугами и должен был подавать добрый пример другим.

Ни о ком еще не проливали столько слез! Аиссе была неземным созданием. Она причащалась перед смертью с ангельской кротостью и восторгом. Как только все ушли и мы остались в комнате одни вместе с отцом Бурсо, туда впустили безутешного д’Эди.

Он встал на колени у одра умирающей; казалось, что его сердце было готово разорваться. Аиссе протянула ему руку и сказала:

— Друг мой, я очень счастлива, я возродилась. Отныне я могу любить вас непорочной, святой любовью и люблю вас, люблю как никогда нежно, однако моя любовь уже не от мира сего. Я буду вас ждать.

— Аиссе! Моя дорогая Аиссе!

— Мы совершили тяжкие грехи; я раскаялась, покайтесь и вы. Когда меня не станет, ищите утешения у Бога, который никогда нас не предает. Он даст вам силы, как дал их мне. Не бросайте нашу дочь, которую я вам оставляю; вам одному достанется ее любовь, предназначенная и мне, и вам.

Шевалье задыхался от рыданий и не мог ничего сказать; он держал Аиссе за руку, орошая ее слезами и осыпая поцелуями, и не двигался с места, словно его пригвоздили.

— Ну вот, подруги мои, вы видите, как умирает та, которую Господь осенил своей благодатью; пусть мой пример пойдет вам впрок, — продолжала она, повернувшись к нам. — Благодарю вас за заботу, за дружбу; я буду молиться за всех вас.

Мы плакали навзрыд и не отходили от нашей подруги до самой ее смерти, равно как и д’Аржанталь с Пон-де-Велем, которым Аиссе также выказала чрезвычайно трогательные знаки своего расположения. Глядя на убитого горем шевалье, она произнесла под конец такие слова:

— Утешьтесь, друг мой; лучше видеть меня мертвой, чем страдающей от того, что мне довелось пережить с тех пор, как я должна была любить вас лишь наполовину.

Аиссе скончалась у нас на руках 13 марта 1733 года.

Шевалье едва не последовал за ней. Подобная безысходная скорбь встречается только у собак — люди, как правило, более черствы. В течение нескольких месяцев возлюбленный Аиссе был вне себя от горя и на протяжении нескольких лет пребывал в беспримерной печали. Единственным его утешением была дочь, которую он забрал из Санса и привез к себе домой. Она была столь же очаровательна и добродетельна, как ее мать. Шевалье удачно выдал ее замуж за виконта де Нантиа, дворянина из Перигора.

Затем он уехал в свой родовой замок Мейак и редко появлялся в нашем обществе.

Мне было искренне жаль д’Эди. Иногда он нас навещал и писал нам. После моей смерти в шкатулках найдется множество его писем. Они полны прелести и утонченности.

Я имела несчастье потерять его в 1761 году.

XLIII

Я обещала рассказать о себе, и вот пришло время сдержать свое слово. Затем мы перейдем к другой истории. Мне никоим образом не доставляет удовольствие привлекать к себе внимание, однако это необходимо, раз уж я взялась писать мемуары. Нам придется вернуться к Ларнажу и к тому, что последовало за нашей встречей; это продолжение заведет нас далеко.

После вечера, проведенного в Со, после того как я стала свидетельницей горя г-жи де Парабер и множества других событий, у меня некоторое время не было никаких известий о моем звездном друге. Он ждал, когда я его позову, и не мог превозмочь свою робость — для мужчины 7-7759 это серьезный недостаток, почти такой же страшный порок, как бедность. И то и другое сводят на нет все попытки преуспеть в жизни.

Однако на этот раз робость была обречена на поражение, и Ларнажу предстояло первым приблизиться к цели, которая впоследствии… Однако, если угодно, не будем забегать вперед.

Как-то раз мне уже с утра было скучно — я страдала этим недугом с ранних лет своей жизни. У меня возникло желание провести весь день в одиночестве за городом и быть ближе к природе, чтобы в тишине предаться раздумьям. Я прибегаю сейчас к модному ныне лексикону: «природа» и «раздумья» — два главных слова нашего времени. Руссо и другие философы ввели их в обращение; посмотрим или, точнее, другие посмотрят, куда все это нас заведет.

Итак, я решила посетить дом, выставленный на продажу в Виль-д’Авре, и поехала туда в сопровождении одного лишь чрезвычайно бестолкового слуги; я не собиралась ничего покупать, но мне нужны были какая-то цель и какой-то предлог для прогулки.

Стояла чудесная погода; я наняла экипаж, взяла с собой кое-какие съестные припасы, надела соответствующее платье и дала себе обещание приятнейшим образом провести время.

Прибыв в Виль-д’Авре, я оставила карету на постоялом дворе, где моего лакея усадили за стол для слуг; я же отказалась от угощения и отправилась осматривать окрестности; вскоре я углубилась в лес — с корзинкой в руке и с собачонкой, бежавшей впереди сквозь заросли; меня можно было принять за какую-то горожанку на отдыхе.

Клянусь вам, я прыгала, резвилась вместе с Амадисом, распевала всякие песенки, какие только помнила, и брела неведомо куда. Да и какое это имело значение?! Мне очень хотелось развеяться и забыть о неприятностях, порожденных придворной и столичной жизнью, и, подражая пастушкам, я собирала цветы. Вольтер, которому я рассказала о своей вылазке, посвятил мне по этому случаю прелестные стихи, но я по своей рассеянности потеряла их или, скорее, их у меня украли. Но хуже всего то, что, вопреки своему обыкновению, я не сняла с них копии.

После двухчасовой прогулки у меня разыгрался аппетит, и я вспомнила о взятых с собою съестных припасах. Я принялась искать красивое и чистое место с густой и мягкой травой — словом, там должно было быть все, что могло порадовать взор и доставить блаженство.

Все это я нашла рядом с ручьем, под сенью огромных дубов; мне приходят на память несколько строк из стихов великого человека; жаль, что я забыла остальные:

Спокойно, не спеша, журчащий тек ручей,

И берега его в тени густой дубравы Склоняли к отдыху, и сон сулили травы.[8]

Не помню, что было в стихах дальше, однако теперь вы имеете законченное представление об этой сцене.

Я открыла свою сумку и приступила к трапезе. Но все мои попытки разрезать холодного и весьма аппетитного цыпленка оказались тщетными. Дело в том, что я так и не научилась резать птицу. Господин дю Деффан страстно любил подобное занятие, и я против этого не возражала, а впоследствии славный Вьяр категорически не разрешал мне брать на себя такие заботы. Поэтому я была очень неловкой и посмеивалась над собой вслух. Амадис сидел напротив и не сводил с меня глаз, ожидая своей доли; вероятно, он мысленно потешался надо мной. Ах! Если бы мы могли знать, о чем думают собаки!

Я расхохоталась и начала рвать птицу зубами, как вдруг, к своему великому удивлению, услышала, что кто-то вторит моему смеху; подняв голову, я увидела… двух очень красивых молодых людей, одежда которых указывала на род их занятий; один из них смеялся от души, а другой рассматривал меня, затаив дыхание.

Человек, который оставался серьезным, был мне знаком. То был Ларнаж.

— Госпожа маркиза! — пролепетал он, будучи вне себя от изумления.

А обо мне и говорить нечего! Разве я надеялась увидеть здесь своего друга? Тем не менее встретить его в лесу было гораздо естественнее, чем встретить там меня.

Я растерялась, застыв с цыпленком в одной руке и куском хлеба в другой перед этими молодыми людьми; между тем незнакомец продолжал хохотать, а Ларнаж пребывал в еще большем замешательстве, чем я, если такое вообще было возможно.

— Господин Ларнаж! — воскликнула я наконец.

— Ах, сударыня, что с вами приключилось? — спросил он.

— По-моему, с дамой не приключилось ничего неприятного, — откликнулся его спутник, — она очень весела, и у нее прекрасный аппетит.

— Но этот наряд… это одиночество…

— Ну, этот наряд, это одиночество… должно быть, очередной каприз красивой женщины или, возможно, какое-нибудь свидание…

— Свидание! — воскликнул мой друг, бледнея и окидывая взглядом все вокруг в поисках вероятного соперника.

— О нет! — не задумываясь ответила я. — Представьте себе, никакое это не свидание. Возможно, это каприз…

Ларнаж перевел дух. Я начинала приходить в себя; при всей своей молодости я не была такой робкой, как он.

— Присядьте, господин Ларнаж, — продолжала я, — если вы никуда не спешите. Кто этот господин?

— Это мой приятель Формой, друг человека, который вам очень нравится, — господина де Вольтера.

— Стало быть, вы дружите со всеми, сударь?

— Я не дерзнул бы притязать на роль вашего друга, сударыня, это опасная роль.

— Храбрец устремляется навстречу опасности, чтобы победить.

— Ах, сударыня, что за грустная победа!

Он снова рассмеялся. Этот бедняга Формой был очень веселый малый, особенно в ту пору, когда он был еще совсем молод и удивительно хорош собой.

Ларнаж был явно недоволен непринужденностью своего друга и завидовал ему, будучи не в силах с ним соперничать. Он мог только смотреть на меня. Ну а меня в ту минуту больше устраивали бесцеремонные манеры его друга.

— Вы уже обедали, господа?

— Нет, сударыня, мы даже не завтракали.

— Не угодно ли вам присоединиться к моей трапезе… однако с одним или даже с двумя условиями?

— Какими?

— Вы разрежете цыпленка, а господин Ларнаж развеселится.

— Разрезать цыпленка?! Беру это на себя. А вот развеселить Ларнажа — затея другого рода, и я за это не возьмусь.

— Почему?

— Почему? Не знаю, стоит ли вам это говорить, сударыня.

— И все-таки скажите.

— Вы не рассердитесь?

— Нет.

— Что ж, надеюсь. Маркиза в ситцевом платье, короткой юбке и соломенной шляпе, уплетающая в одиночестве каплуна, сидя на берегу ручья, в лесной чаще близ Виль-д’Авре, вряд ли расположена сердиться. Поэтому я скажу.

— Формой! — с умоляющим видом воскликнул Ларнаж.

— Повторяю, я буду говорить, и тебе не придется потом так уж на это жаловаться.

— Погодите, сударь! Прежде чем приступить к этому спорному вопросу, мне, при моем любопытстве, хочется кое-что выяснить. Я должна знать, куда иду, чтобы чувствовать себя свободно. Вас зовут Формой, вы друг господина Ларнажа, вы друг господина де Вольтера, и я в этом не сомневаюсь; но кроме того? Что вы делаете? Чем занимаетесь на досуге?

— Сударыня, я нахожу этот вопрос очень легким и охотно на него отвечу. Я работал писцом у метра Алена, стряпчего с улицы Пердю, что возле площади Мобер, но мне там не нравилось, и некоторое время назад я оттуда ушел. Сейчас я принадлежу самому себе. Мои родители, которые живут в Руане, хотели бы, чтобы я вернулся домой, но я не склонен их слушать, а теперь тем более, ибо в нормандских лесах наверняка не водятся такие дриады, как вы; наши нормандские маркизы куда реже стремятся к одиночеству, и их не встретишь без провожатых.

— Здесь их тоже не встретишь, сударь, и я не знаю ни одной другой дамы, способной, подобно мне, пренебречь общепринятыми правилами.

— Зато они способны на совсем другое.

— Речь идет не о них, а о нас, сударь. Вам пора резать цыпленка.

— Сию минуту, я к вашим услугам.

— Еще я собираюсь предложить вам пирог, приготовленный хорошей мастерицей, фрукты и бургундское вино; еда простая, но это лепта вдовы.

Мы с Формоном начали обмениваться комплиментами, а Ларнаж все время молчал. Лишь его глаза говорили, да еще как красноречиво!

Продолжая отделять крылья от цыпленка, Формой поглядывал по сторонам; он заметил наше смущение и начал забавляться, еще больше вгоняя нас в краску:

— Сударыня, я не рассказал вам о причинах грусти Ларнажа.

— Ах! В самом деле, слушаю.

— Так вот, Ларнаж грустит, потому что он влюблен.

— Влюблен?! А мне кажется, что его скорее разбил паралич, — ответила я, стараясь держаться непринужденно.

— Да, сударыня, любовный паралич.

— Значит, господин Ларнаж давно влюблен, ибо он был таким уже…

— Да, сударыня, Ларнаж был таким уже много лет назад; с тех пор он хранит в своем сердце эту любовь, не помышляя ни о чем другом. Правда, сначала он любил девицу, а теперь это замужняя дама.

— Ах! Он ей изменил?..

— Нет, изменился его кумир.

— Эта особа изменилась?

— Да, у нее другое имя, другое положение и другие принципы; теперь это уже не прелестная девушка, а красивая женщина. Однако Ларнажу от этого не легче.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Сударыня, вам смешно?

— Я смеюсь над вами, потому что вы это говорите, смеюсь над собой, потому что вас слушаю, а еще больше смеюсь над бедным господином Ларнажем, позволяющим вам расписывать его несчастья и ничего при этом не отрицающим.

— Что же ему отрицать, сударыня? Свое постоянство? Разве это грех? Вы его осуждаете?

— Я не могла бы осуждать то, чего не знаю.

— Вы не знаете, что такое постоянство? Ах, госпожа маркиза, можно ли в ваши годы подавать людям такой пример!

Я охотно поколотила бы Ларнажа, хранившего молчание и не мешавшего своему другу казаться умнее его. Он слишком меня любил: любовь превращает умных в дураков и придает ума тем, кто его лишен. Люди с умным сердцем, как правило, встречаются крайне редко; оно наделяет их бесконечным очарованием и огромной волей. На своем веку я встречала лишь двух подобных людей: шевалье д’Эди и его любимую Аиссе. Что же касается меня, то я даже не пыталась проверить такое на себе, будучи уверенной, что у меня ничего бы не вышло.

Мы поели с аппетитом, продолжая смеяться. Ларнаж постепенно пришел в себя и наконец решился принять участие в разговоре.

— Сударыня, он заговорил! — вскричал Формой.

— Значит, он уже меньше любит?

— Значит, он научился выражать свои чувства.

Мне не хотелось отвечать Ларнажу. Посторонний, сколь бы доброжелательным он ни был, всегда смущает зарождающуюся любовь. Между тем Формой не мог оставить нас одних: в таком случае сложилось бы впечатление, что он опережает мои приказы, а я, конечно, такого бы не допустила. В том, что касалось меня, Ларнажа постигла странная участь. Возможно, это единственный мужчина, которого я любила и который любил меня как никто другой, однако!..

Тем не менее вернемся в лес близ Виль-д’Авре.

Формой чувствовал себя лишним, но безупречная деликатность молодого человека воспрещала ему нас покидать. Положение было сложным, и он пытался из него выйти. Я желала, чтобы это ему удалось, а Ларнаж жаждал этого еще больше. Три наши головы, сообща старавшиеся найти выход, ничего не могли придумать. Случай оказался хитроумнее нас.

Наевшись, напившись и наговорившись на берегу ручья, мы двинулись в путь и принялись блуждать по лесу. Наконец мы добрались до прелестного дома, некогда построенного Лангле и проданного после его смерти одному богатому англичанину, проводившему в его стенах всего лишь неделю в год. Однако хозяин содержал свои владения в полном порядке. Они были окружены великолепнейшим садом, где росло невообразимое множество цветов. Люди приезжали из Парижа и Версаля, чтобы полюбоваться на эту красоту, и привозили отсюда растения, которые садовник продавал чрезвычайно дорого.

Я предложила войти в этот дом, на что мои спутники дали согласие. Мы отдохнули в беседке из роз, и нас угостили превосходными сливками. Поразительно, сколько может съесть человек за день во время прогулки!

Мы провели там около часа и все осмотрели; затем явились трое роскошно одетых незнакомцев и тоже попросили разрешения осмотреть дом. Увидев этих людей, Формой вскрикнул от удивления.

— Кузен! — воскликнул он. — Вы позволите, сударыня?

И он бросился к какому-то тучному, обливавшемуся потом мужчине, который протягивал ему руку:

— Бедняга Формой, я ищу тебя повсюду, с тех пор как оказался в Париже. Мне говорили, что ты в отъезде.

Больше мы ничего не услышали: они ушли. Четверть часа спустя сторож передал извинения от нашего вертопраха: кузен забрал его с собой.

И вот мы с Ларнажем остались одни; нам предстояло вернуться в Виль-д’Авре, сесть в мою карету и уехать.

XLIV

Ларнаж был рад нашему одиночеству; он видел меня с самого утра, и к нему отчасти вернулась смелость. Сначала он шел рядом со мной молча, но не потому, что боялся меня, а потому, что хотел сказать мне слишком много и не знал, с чего начать; я ждала, когда он заговорит. Мой друг решил, что лучше всего начать с воспоминаний:

— Ах, сударыня, каким прекрасным было небо в Дампьере, как сияли звезды, как благоухали ночи, до чего красивой и нежной была мадемуазель де Шамрон и как я ее любил!

Сделав первый шаг, Ларнаж вновь обрел дар речи и стал красноречивым, предупредительным и убедительным; он был очаровательным, ну а я, я совсем не знаю или, точнее, прекрасно знаю, что за этим последовало. Я почувствовала, что люблю этого беднягу, призналась ему в любви и сделала его самым счастливым человеком на свете. Он был удовлетворен этим признанием и больше ничего не просил.

Я обещала все рассказать: к счастью, перо сейчас в руках Вьяра. Трудно было бы рассказать об этом дне моей юной родственнице; надеюсь, она этого не прочтет. После моих признаний некоторые недовольные водрузят мне на голову терновый венец; другие люди, понимающие все, поймут и меня тоже и простят странные слабости человеческой природы, которые проистекают от неискушенной фантазии, жаждущей учиться скорее на дурных, нежели на хороших примерах. Они учтут воодушевление и головокружение, легко объяснимые в моем тогдашнем возрасте, сделают скидку на окружавшее меня общество и, наконец, на эпоху, в которую я жила. Если бы я писала эти мемуары лет тридцать тому назад, мне не стоило бы оправдываться, но другие времена — другие нравы; другой король — другой двор. Не говоря уж о будущем, которое, возможно, будет еще более жестоким!

Однако вернемся к тому памятному дню.

Ларнаж простился со мной у окраины селения; он был чрезвычайно счастлив и не смел даже подумать, что существует еще большее блаженство. Я обещала снова с ним встретиться. Возможно, меня немного удивляла его сдержанность; возможно, я предпочла бы более пылкое, менее стыдливое чувство, но тоже была очень рада, страстно влюблена и полна пренебрежения ко всему, что не имело отношения к этой любви.

Наше возвращение было поистине восхитительно; я помнила каждое слово, каждое движение моего робкого возлюбленного, и это воспоминание, подобно надежде, служило мне опорой. Я строила дивные, воздушные замки; моя жизнь обещала стать более радостной, более приятной, более полной; мне предстояло думать о Ларнаже, видеть, слышать и слушать его, и это казалось счастьем. Как видите, я была еще совсем молодой, весьма далекой от духа своего времени или, как говорила порой г-жа де Тансен, настоящей провинциалкой.

Я вернулась домой с наступлением темноты. Горничная ждала меня внизу; она доложила, что г-жа де Парабер уже два часа сидит в моем кабинете и не желает уезжать, не повидавшись со мной. Услышав это, я упала с неба на землю, однако поспешила к маркизе.

Увидев меня, она вскрикнула:

— Наконец-то!.. Я приехала за вами.

— За мной!.. Зачем?

— Мы поедем ужинать.

— Это невозможно. Я устала и хочу лечь. Я провела весь день за городом и должна поспать.

— Как! За городом, совсем одна?

— Да, совсем одна.

— В этом наряде?.. Маркиза, вы шутите и скрываете от меня какую-то любовную интрижку.

— Нет, я уехала одна и вернулась одна; я гуляла на свежем воздухе в лесу возле Виль-д’Авре и повстречала там двух молодых людей; один из них — секретарь господина де Люина, а другой — друг Вольтера. Они застали меня грызущей цыпленка, которого мне никак не удавалось разрезать. Оба разделили со мной трапезу; мы поговорили и посмеялись — вот и все.

— Правда?

— Разумеется!

— В таком случае ничто не мешает вам отужинать у меня с Вольтером и д’Аржанталем; я предлагаю вам поехать на дружескую вечеринку. Вам нравится общество этих господ, и, по-моему, я делаю вам подлинный подарок, устраивая эту встречу.

— В другой раз.

— Нет, сегодня вечером.

— Мне придется одеваться?

— Напротив, вы и так очаровательны и произведете приятное впечатление; мы будем ужинать у меня в саду, в сельском павильоне. Вы одеты как пастушка, вам не хватает только посоха и баранов.

— А если приедут гости? — спросила я, постепенно сдаваясь.

— Никого не будет; мы запрем дверь.

— А как же господин регент?

— Господин регент! Я с ним больше не встречаюсь и не желаю его знать; не говорите мне о нем, это бессовестный человек; я хочу забыть то, о чем вы знаете, моя королева, я ищу забвения. О! Умоляю вас, не напоминайте мне о нем!

Маркиза так меня упрашивала и заклинала, что я уступила, и мы отправились к ней; я по-прежнему была в сельском наряде, слегка помятом после завтрака на траве и поездки в карете, а маркиза — в утреннем платье: впрочем, она была обворожительна и в постели, и в чепчике, и в короткой накидке.

Мы прибыли к г-же де Парабер в чрезвычайно веселом расположении духа. Сельский павильон в ее саду был поразительно красивым и изысканным. Стояла теплая чудная ночь; все вокруг благоухало, и редчайшие цветы служили обрамлением для наших лиц. Вольтер, появившийся чуть позже, так и застыл на пороге.

— Да это же просто рай! — воскликнул он.

— До или после грехопадения ангелов? — осведомилась маркиза.

— Накануне, — ответил философ с наигранной улыбкой, — они уже созрели для греха.

— Стало быть, у нас еще осталась надежда; это последнее утешение.

— Ах, сударыня, как я вам обязан за то, что вы удостоили меня такой неслыханной милости! Ужинать здесь, с вами, с госпожой дю Деффан, с господином д’Аржанталем! Это величайшее и столь сладостное блаженство, что ни у кого не хватит духу считать себя достойным этой чести.

Д’Аржанталь не заставил себя долго ждать, и нас пригласили к столу.

Что за ужин! Какие яства! Какое остроумие! Сколько блистательных изречений!

Поистине, нынешняя серьезность не может заставить нас забыть о той сумасбродной эпохе. Эта степенность во всем вызывает у меня досаду; по-моему, сегодня все томятся скукой, и нынешним ужинам далеко до того ужина. Впрочем, я была тогда молода!

В особенности блистал умом Вольтер. В ту пору никто не мог сравниться с ним веселостью. При всем том, как бы много ни говорили или писали об этом человеке за последние шестьдесят лет, никто не уделял внимания его юности. Его изображают не иначе как почтенным старцем либо родоначальником литературы этого века. Он вызывает большой интерес как философ и совсем немного — как просто человек. Я все время наблюдала за Вольтером и расскажу вам множество никому не известных подробностей.

Однажды г-жа де Парабер стала его поддразнивать, утверждая, что он никогда не был влюблен и никогда не изведает это чувство.

— Не бросайте мне вызов, сударыня; я способен доказать вам обратное.

— Это не ответ. В данном случае обо мне не может быть и речи.

— О ком же идет речь?

— О вас и ваших любовницах, если таковые имеются.

— Эх, сударыня, во Франции у всех есть любовницы, начиная с господина регента и кончая мной; это не так уж трудно.

— Было бы глупо этого не признавать, но, предупреждаю, вы меня ни в чем не уличите; я теперь выше таких подозрений: моя совесть чиста.

— В таком случае, сударыня, что вам от меня нужно?

— Я хочу, чтобы вы рассказали о своих сердечных делах.

— Вас это занимает?

— Больше, чем вы полагаете. У вас столько недругов! Говорят, вы этого лишены.

— Сердца или недругов?

— Я готова даровать вам и то и другое. И все же мы ждем подробностей.

— Расскажите, расскажите, — в свою очередь вскричала я, — меня уверяли, что это любопытная история!

— Чтобы подать вам пример, маркиза расскажет, что она делала сегодня утром.

Я согласилась, будучи не прочь упомянуть имя Ларнажа и поговорить о нем. Когда человек тем или иным образом любит, он не довольствуется только размышлениями и нуждается в отклике; это похоже на игру в мяч — невозможно играть в одиночку.

После моего рассказа, весьма неполного, естественно, Вольтер уже не мог более отказываться.

— Однако, — прибавил он, — раз уж вам так этого хочется, я скажу все, в отличие от госпожи дю Деффан: она утаила от вас самое интересное.

— Вы уверены?

— Ах, сударыня, вы уверены в этом куда больше, чем я. Начинаю. Я не стану говорить о моем отце, достойном господине Аруэ; о моем крестном отце аббате де Шатонё-фе; о моей благодетельнице мадемуазель де Ланкло — все это вы знаете. Между тем я обязан каждому из них частицей своего ума и своих чувств. Я перенял у нотариуса любовь к порядку и бережливость, у аббата-умницы — способность мыслить, а у Аспазии — ее склонности.

(То была сущая правда; никто еще не изображал Вольтера так достоверно.)

Мой отец не любил стихов, а я, к несчастью, хотел их сочинять, и мы поссорились. Отец определил меня к стряпчему, но я там не задержался; я бродил по полям, по городским улочкам и театрам, вместо того чтобы корпеть над описями и повестками. Господин Аруэ пригрозил мне отцовским проклятием, я же самоуверенно полагал, что он на это не решится, но ошибся; меня уже собирались выгнать из дома, но тут мой крестный отец пришел на выручку и отправил меня в Гаагу к своему брату маркизу де Шатонёфу. Сейчас, госпожа маркиза, вы будете посрамлены, ибо речь пойдет о моей первой любви. Я спрашиваю себя порой, сможет ли с ней сравниться какое-нибудь другое чувство, и отвечаю на это отрицательно. У меня уже никогда не будет тогдашних пристрастий и столь открытого сердца, как в ту пору; я уверен, что меня станут еще больше обманывать, но меня уже не будет так радовать, что я обманут, — словом, мне уже никогда не вернуть свои двадцать лет, а это неутешимая утрата.

— Вы так полагаете? — спросила маркиза. — Что касается меня, то я не хотела бы возвращаться в прошлое, коль скоро мне опять пришлось бы платить за ошибки молодости столь дорогую цену.

— Сударыня, это значит помещать капитал безвозвратно, а вам известно, что в этом случае проценты удваиваются.

XLV

— Итак, крестный отец отправил меня в Гаагу, — продолжал Вольтер, — я приехал туда в смертельной тоске и собирался взбунтоваться. Сначала я отказывался встречаться с кем бы то ни было и ограничивался семьей своего благодетеля; я читал и сочинял стихи, находя в этом спасение от отцовского гнева и считая источником всех своих бед.

Я часто бродил по сельской местности, столь необычной в Голландии; однажды вечером, когда я вернулся из одной деревни, где со мной гнусно обошлись, у меня вырвалось восклицание:

— Прощайте, утки, каналы, канальи!

Я направился в другую сторону и наткнулся на довольно живописное место. В то утро я, подобно госпоже дю Деффан, расположился на берегу ручья и взялся за перо; то были мысли, стихи, проза, сожаления — Бог весть какая смесь, отражавшая состояние моей души.

В то время как я изливал свои чувства, неожиданно появилась большая, очень красивая охотничья собака; она бросилась ко мне и в порыве радости разбросала все мои бумаги. Я не смог удержаться от негодующего возгласа на чистейшем французском языке; тотчас же послышался заливистый смех и веселый окрик с превосходным парижским акцентом, поразивший мой слух. Я обернулся: передо мной стояли три девушки, одна из которых была на редкость красива; две другие тоже были красивы, но рядом с ней терялись.

Я поднялся, слегка смутившись; девушки продолжали смеяться; самая красивая держалась немного поодаль и была чуть серьезнее остальных. Я пробормотал какие-то извинения, и они стали хохотать еще больше; вдоволь повеселившись, самая старшая сказала мне, по-прежнему смеясь:

«Вы француз, не так ли, сударь? Ни один mein herr[9] во всей Голландии не способен так браниться».

Согласитесь, то было странное начало знакомства. Я заметил, что в жизни все необычное, даже невозможное, удается лучше всего остального.

Я вновь обрел способность мыслить, померкшую в лучах этой царственной красоты, и сказал нечто довольно остроумное; барышня спросила в ответ, как меня зовут.

У меня не было причины это скрывать, и я ответил.

Мне было девятнадцать лет, и мое имя провинилось тогда только перед моим отцом.

«Господин Аруэ, — промолвила девушка, — мы благодарим вас за проявленную вами любезность, и, отдавая ей должное, нам подобает ответить вам тем же. Мы дочери госпожи Дюнуайе, известной французской изгнанницы и, как вы, возможно, знаете, занимаем отнюдь не простое положение в обществе».

Эта девица была маленькой гордячкой, достойной дочерью своей матери, а другая — ее подругой; красавица, которая ничего не говорила, была вторая мадемуазель Дюнуайе; она не походила на своих близких и явно заслуживала лучшей участи. Услышав слова сестры, прелестное создание сильно покраснело и сказало:

«Извините нас, сударь; моя сестра и моя подруга, вероятно, изволят забавляться и не намерены вас смущать; это шутка, и они не понимают ее значения. Вам известно, кто мы такие, мы знаем ваше имя и никоим образом его не забудем. Навестите мою матушку, сударь; она не простила бы нас, если бы мы вас не пригласили, не проявив к вам должного уважения».

«Я ни у кого не бываю, мадемуазель, ни у одной живой души; я страдаю, я грущу…»

«Может быть, вы несчастны? — перебила меня юная красавица. — Ах, сударь, в таком случае приходите к нам».

Ее слова сопровождались такой трогательной улыбкой и таким ангельским взглядом, что мое сердце забилось чаще.

«Я приду, мадемуазель, приду!.. — воскликнул я. — Кто устоял бы перед вашей просьбой?»

«Сударь, только приходите не за тем, чтобы плакать, — подхватила старшая сестра, — дома мы предпочитаем смеяться».

Я охотно сказал бы этой гордячке что-нибудь обидное; она это поняла и принялась надо мной подтрунивать. Если бы не сестра, не знаю, как бы я с ней обошелся; вместо этого я попросил оказать мне милость, позволив проводить их домой. К моей просьбе отнеслись благосклонно; мы вместе вернулись в город, я проводил их до дома, но отказался войти в него, невзирая на уговоры; мне надо было побыть в одиночестве.

Прекрасное лицо мадемуазель Дюнуайе, ее нежный голос, ее робкий взгляд, ее грусть поглотили все мои мысли и чувства. Днем и ночью я думал только о ней; между тем я еще не ответил на сделанное мне предложение и однажды утром получил письмо, полное чрезвычайно ласковых упреков, — их адресовала мне сама госпожа Дюнуайе. Она приглашала меня приехать на следующий день на обед.

Вам, вероятно, известно имя этой выдающейся интриганки, прибегавшей к бесконечным уловкам, чтобы заставить всех говорить о ней, и много лет существовавшей за счет своих пасквилей, наветов и литературных поделок — всевозможной грязи, какую только способен извергать порочный ум в сочетании с неискренним сердцем и беспринципной совестью.

Я это знал, но дочь интриганки ни в чем не была виновна; ее дочь была прекрасной, как день, трогательной, кроткой, исполненной очарования; я готов был любить девушку вдвойне за ее красоту и за ее злосчастие. Я долго колебался, но наконец решился и написал госпоже Дюнуайе очень учтивое письмо, извиняясь за промедление и принимая приглашение.

День показался мне бесконечным, ночью я не сомкнул глаз и на следующий день приехал с визитом раньше чем следовало. Меня похвалили за такое рвение. Госпожа Дюнуайе была очень приветливой; она знала мою семью и стала так много говорить мне о ней, а также о господине де Шатонёфе и обо всех моих друзьях, оставшихся во Франции, и так заинтересовала меня своим рассказом, что я не успел рассмотреть ее как следует.

Там собралось многочисленное и избранное общество: множество иностранцев, изгнанники-протестанты и всякого рода недовольные. За столом непринужденно беседовали, шутили и читали: все это не особенно меня занимало. Я не отходил от моей прекрасной инфанты и беседовал с ней вполголоса, словно мы были одни; мне удалось вызвать у нее интерес к своей особе; не решаясь признаться красавице в любви, я позволял ей читать это в моих глазах и ушел не раньше, чем заручился разрешением вернуться на следующий день и приезжать каждый день.

С тех пор я не упускал случая видеться с девушкой; это стало моим единственным занятием, и, что бы там ни говорила госпожа де Парабер, эта любовь могла сравниться с самыми прославленными романами, с самыми неистовыми страстями. Вскоре девушка тоже меня полюбила; подлинные чувства почти всегда взаимны.

Госпожа Дюнуайе, казалось, ничего не замечала; я заподозрил ее в корыстных мотивах, в намерении прибрать к рукам состояние моего отца, ибо мы отнюдь не таились. К каким махинациям она собиралась прибегнуть? Я так этого и не узнал и по сей день не догадываюсь. Мы опрокинули все материнские расчеты, а она по той же причине помешала осуществиться планам, которые мы строили.

Бедная девочка ужасно страдала; она терпеть не могла происков матери и заявляла ей об этом открыто, а также не раз отказывалась принимать участие в ее коварных замыслах, и эта мегера ее ненавидела. Она хотела превратить дочь в рабыню, сделать ее своей жертвой и держать в узде из боязни, как бы та не рассказала о материнских кознях и не обрекла их на провал. Такая жизнь была для девушки невыносимой, и она уже искала способ от нее избавиться, но тут появился я и стал одновременно ее наперсником и возлюбленным.

— Уже и возлюбленным?

— О сударыня, все было очень благопристойно. Мы собирались пожениться и не помышляли ни о чем дурном. Я был частым гостем в этом доме, и госпожа Дюнуайе не представляла себе, чего я добивался; она понимала, что я люблю ее дочь и догадывалась о ее любви, но не придавала этому значения; ей хотелось лишь вертеть мной как вздумается и заставить во всем ей повиноваться.

По правде сказать, сын парижского нотариуса с изрядным состоянием был довольно приличной партией для изгнанницы. Мне было только восемнадцать лет; дама полагала, что я не лишен способностей, и мной было бы легко помыкать; так или иначе, будучи зятем или нет, я мог ей пригодиться.

Мою подругу и меня это не устраивало. Мы не желали оставаться в подчинении у госпожи Дюнуайе; моя возлюбленная была слишком несчастной с матерью, чтобы принуждать меня разделить с ней эту участь. Наш юный возраст лишал нас возможности сочетаться браком без согласия родителей, которые нам бы его не дали; мы решили без этого обойтись и стали готовиться к побегу. Похищение было довольно безрассудной затеей в таком городе как Гаага, где ничего нельзя утаить, где все шпионят друг за другом, как в наших самых убогих провинциальных городках.

Однако я надеялся довести дело до конца; все было готово, и мы собирались уехать; я страстно любил мадемуазель Дюнуайе, но накануне нашего избавления опрометчиво показал свою радость.

XLVI

Мы находились в красивом саду в окрестности города, где я часто гулял с этими дамами; был дивный вечер. Голландия — страна цветов, и нас окутывал восхитительный аромат; мне хотелось весь вечер сочинять стихи и говорить только стихами — с моих уст срывались рифмованные созвучия. Госпожа Дюнуайе усмотрела во мне нечто необычное и сказала мне об этом:

«Что с вами, господин Аруэ? Сегодня вечером вы сияете».

«Не знаю, сударыня, я просто счастлив, очень счастлив. Эта чудесная ночь, розы, нарциссы, тюльпаны, люди, которые меня окружают… У меня не хватает слов… Простите».

Мать моей возлюбленной была хитрой бестией. Она взглянула на свою дочь и увидела на ее лице отражение моей радости. В душу госпожи Дюнуайе закралось подозрение.

«Что происходит с этой парочкой? — подумала она. — Понаблюдаем хорошенько и посмотрим, что будет дальше».

В самом деле, с этого мгновения дама не спускала с нас глаз. Это нисколько нас не смущало, и мы продолжали переглядываться, переговариваться и обмениваться обещаниями; некоторые из них были слишком красноречивыми, чтобы не подтвердить подозрения нашего бдительного стража.

Она встала, собираясь уйти; гостей было много, и каждый подходил к тому, кто был ему приятен; нетрудно догадаться, кому я подал руку. Госпожа Дюнуайе не возражала и, казалось, даже не придала этому значения, но она пошла за нами и стала подслушивать.

«Какое счастье, мадемуазель!» — говорил я в полной уверенности, что нас никто не слышит.

Девушка в ответ только вздохнула.

«Стало быть, завтра! Вы будете готовы, не так ли?»

«Да, не беспокойтесь».

Эти нерешительно произнесенные слова доходили скорее до моего сердца, нежели до слуха.

«Место встречи то же: у входа в Тампль, я не забыл. Карета будет ждать в переулке, нам останется лишь сесть в нее, и вашим мучениям придет конец; мы уже никогда не расстанемся».

«Да, господин Аруэ, но стану ли я вашей женой?»

«Вы сомневаетесь? Это прозвучало бы для меня как оскорбление, как недоверие. Да, вы станете моей женой перед людьми, как уже являетесь ею перед Богом и моей совестью».

Мы начали строить радужные планы и погрузились в бесконечно сладостные грезы о будущем. Нам предстояло жить в Англии — эта страна нравилась и мадемуазель Дюнуайе, и мне. Моя богиня стала бы католичкой, и не потому, что я на этом настаивал или она окончательно пришла к такому убеждению, а лишь бы не разделять с матерью ее веру, чтобы никогда больше не встречаться с ней ни на этом, ни на том свете.

Вы понимаете, какое впечатление произвели эти славные речи на нашу слушательницу. Влюбленные неосмотрительны, особенно в таком возрасте. Мы были поглощены друг другом и даже не потрудились повернуть голову. Мы забыли, что на свете существуют другие люди, кроме нас двоих. Нам предстояло дорого заплатить за свое легкомыслие!

Госпожа Дюнуайе не показала своих чувств. Все вернулись в дом ужинать. Хозяйка была столь же веселой и любезной, как обычно. Гости разошлись очень поздно; госпожа Дюнуайе почтила меня особым вниманием и чрезвычайно долго со мной беседовала. Она расспрашивала о моей семье, о намерениях отца относительно меня, о причине нашей размолвки и вероятности того, что я заслужу прощение.

«Господи, сударыня! — отвечал я. — Это нелегко будет уладить; отец хочет сделать из меня стряпчего, а моя душа расположена только к поэзии, к которой он питает глубокое презрение. Я не собираюсь уступать, и он тоже; одному Богу известно, во что все это выльется».

«Как! Ваш отец не уступит, вы уверены?»

«Во всяком случае он долго будет стоять на своем и смягчится разве что после бесконечных уговоров и препирательств».

«Простите меня за бестактность: единственным оправданием этого является участие, которое я в вас принимаю.

Не могу ли я что-нибудь для вас сделать? У меня есть влиятельные друзья, хотя в это трудно поверить. Я была бы рада вам помочь и способствовать тому, чтобы в моей стране появился еще один великий поэт».

«Увы, сударыня, стану ли я великим поэтом? Не знаю. Одно я знаю несомненно: из меня получился бы скверный стряпчий».

«У вас превосходные способности к поэзии: немыслимо, чтобы вы не преуспели на этом поприще. В любом случае используйте меня и помните, что я всецело к вашим услугам».

Я не понял, чем была вызвана эта предупредительность, однако у дамы был недобрый взгляд, я почувствовал подвох и решил предупредить мадемуазель Дюнуайе; однако мать проявила такую бдительность, что к дочери было невозможно приблизиться, и мне пришлось уйти, так и не перемолвившись с подругой ни словом.

Когда мы все вышли на улицу, дамы вернулись в дом; мало-помалу звуки в нем затихли; как только моя возлюбленная легла спать, она услышала скрип открывающейся двери и увидела свет. В комнату вошла госпожа Дюнуайе: ее глаза метали молнии; мать подошла к постели бедной девушки и, без всяких предисловий, решительно приступила к делу.

«Отдайте мне ключи от ваших шкатулок», — потребовала она.

«Зачем, сударыня?»

«Затем, что я хочу их осмотреть; думаю, я имею на это право».

«В моих шкатулках ничего нет, уверяю вас».

«Я хочу туда заглянуть и уверена, что найду доказательство ваших дурацких замыслов. Давайте живо».

«Каких замыслов, сударыня?» — с испугом спросила девушка.

«Мне все известно, повторяю; замолчите. Ваш щеголь еще не добился своего, как он полагает, и я покажу этому внуку сельского нотариуса, как похищать благородных несовершеннолетних девиц!»

Мадемуазель Дюнуайе, привыкшая к притеснению, в любом другом случае покорилась бы материнской воле, но речь шла о нашей любви, и она стала возражать.

«Вы не получите этих ключей, сударыня; вы злоупотребляете своей властью».

«Неужели! Я, мать, не вправе потребовать писем вашего ухажера, тем более когда вы собираетесь опозорить наш род завтрашним побегом с грязным рифмоплетом? Если вы не дадите мне ключи, я взломаю замки и, так или иначе, вы не выйдете из этой комнаты, уверяю вас».

Дама заметила на стуле сумочку дочери. Из-за опрометчивого движения моей подруги, протянувшей было руку в сторону стула, мать поняла, что искомый предмет находится там, и живо схватила злополучную сумочку, которой было суждено изменить мою судьбу.

Увы! Ключи и в самом деле лежали там. Шкатулки были открыты; от отчаяния девушка ломала руки и громко кричала. В доме к этому привыкли, и никто не встревожился. Мать шарила повсюду и завладела объемистой пачкой моих писем, где по извечному недомыслию восемнадцатилетних влюбленных подробно излагался план нашего побега.

Таким образом, я оказался во власти этой злодейки, которая могла причинить мне серьезный вред и даже отправить меня на виселицу, ибо ее дочь действительно была несовершеннолетней, а улики, указывающие на похищение, были налицо — я ничего не скрывал. В течение двух часов мать убеждала несчастную дочь в своем всесилии и говорила о том, что должно за этим последовать; затем она удалилась, прихватив с собой вещественные доказательства и тщательно заперев жертву, вновь, как никогда, оказавшуюся в ее власти.

Между тем я пребывал в полнейшем неведении и, облокотившись на подоконник, любовался дивной ночью и луной, предаваясь поэтическим и любовным восторгам; словом, я витал в облаках вместе со своей фантазией и душой. Я не стал ложиться и встретил рассвет, терзаемый понятным нетерпением; этому дню суждено было стать самым прекрасным в моей жизни: моя нежная пастушка должна была отныне принадлежать мне вечно душой и телом.

Я занялся приятными приготовлениями и тщательно привел себя в порядок, а также нарвал множество цветов в саду, чтобы составить из них букет; моя подруга так любила цветы! Я уложил свои самые красивые украшения и самые новые вещи. Мне хотелось, чтобы моя возлюбленная увидела этот небольшой чемодан, собранный для нашего побега, и ее глаза засияли от радости. То был бы восхитительный миг.

Затем я пошел взглянуть на нашу коляску, чтобы еще раз убедиться, что лошади и возницы на месте; я боялся малейшего промедления и какой-нибудь помехи; к тому же это напоминало мне о подруге. Время шло; через час мы должны были встретиться или, по крайней мере, я стал бы ждать. Я обошел вокруг дома госпожи Дюнуайе. Все было закрыто, и окна дочери тоже, подобно остальным; у меня мучительно сжалось сердце и появилось дурное предчувствие. Однако я не решился наводить справки, опасаясь узнать правду.

В последний раз я зашел домой, чтобы написать господину де Шатонёфу, полагая, что мы с ним больше не увидимся. Я сидел за столом, как вдруг раздался довольно сильный стук в дверь.

Сначала я решил затаиться и не отвечать, опасаясь, что это какой-нибудь докучливый посетитель, который может меня задержать. Но тут забарабанили еще громче, и мне пришлось открыть; я узнал голос своего покровителя.

«Торопитесь, сын мой! — воскликнул он. — Речь идет о важном деле».

Подобно всем влюбленным, я думал только о своей любви; осознав, что она под угрозой, я поспешил впустить моего услужливого друга. Право, какие важные дела могли у меня быть, кроме сердечных? На сей раз я не ошибся.

«Мальчик мой, — сказал мне господин де Шатонёф, — вы допустили большую оплошность и поставили меня в необычайно трудное положение».

«Каким образом, сударь?»

«Возможно ли, чтобы такой умный малый, как вы, оказались в таком нелепом положении! Вы любите девушку, собираетесь ее похитить и имеете глупость писать об этом, подставляя себя под удар».

«Что вы хотите сказать, сударь?» — спросил я, охваченный дрожью.

«Вам прекрасно известно, что я хочу сказать. Ваша дурацкая затея не удалась: мать обо всем узнала и сегодня утром увезла дочь за город, чтобы сбить вас с толку; благодарите Бога за то, что он уберег вас от неимоверной глупости».

Слезы подступили к моим глазам, но стыд не позволял мне заплакать.

«Послушайте-ка меня и давайте попытаемся вас выручить, ибо вы попали в переплет. Я вынужден довести до вашего сведения следующее, и скажите спасибо, что мне удалось решить дело таким образом: уезжайте из Голландии либо прекратите всякие сношения с мадемуазель Дюнуайе. Обещайте, что не станете больше искать встречи с этой девицей, не попытаетесь ей писать и в конце концов окончательно забудете ее».

Я молчал, краснея, бледнея и зеленея; мне казалось, что я сейчас упаду в обморок.

«Подумайте, сударь, — продолжал мой наставник, не дожидаясь отклика, — вам грозила по меньшей мере каторга. Вы угодили в лапы интриганки, непорядочной женщины, которая может вас погубить и не откажет себе в таком удовольствии, если это будет ей выгодно или если вы заставите ее это сделать; повторяю, подумайте хорошенько».

Я пролепетал что-то, понимая лишь одно: моя бедная подруга снова оказалась под страшным гнетом матери. Я трепетал при мысли о притеснениях, выпавших на ее долю, и совсем не думал о себе; угрозы меня не пугали, я пожертвовал бы всем, даже своей свободой, лишь бы девушку оставили в покое. Вы видите, что я очень ее любил, госпожа маркиза.

Господин де Шатонёф поучал меня в том же духе больше часа. Я успел прийти в себя и решил, что главное — не двигаться с места, а клятва, вырванная под угрозой каторги, ничего не значит; поэтому я дал обещание больше не встречаться со своей подругой и получил разрешение остаться в Голландии.

Какую же боль я испытал, когда остался один и смог осознать, насколько велика моя утрата! Я возненавидел все, что меня окружало; эти вещи, собранные с такой радостью, эти свежие, еще не успевшие завять цветы, это начатое письмо теперь казались сущими упреками и даже угрызениями совести. Если бы не я со своей роковой любовью, на бедную девушку не посыпались бы новые несчастья; теперь ее ждали еще более гнусные издевательства, и я не мог с этим смириться.

Получив позволение не показываться в обществе, я взял шляпу и отправился за город; я избегал тех мест, где уже не было моей возлюбленной, тех мест, которые были свидетелями стольких радостей и стольких обманутых надежд. Я решил не возвращаться домой даже вечером. Бог тому свидетель: я бродил по окрестностям, не имея намерения искать подругу; мне было неизвестно, куда ее увезли, и с моей стороны было бы глупо и безрассудно стремиться снова с ней встретиться.

Утром, чуть свет — я ночевал на какой-то ферме, где меня приютили за то, что я был приятным на вид малым, — итак, утром, после легкого и скромного завтрака я двинулся в обратный путь.

Я шел вдоль цветущего луга, поросшего густой травой и усеянного маргаритками; вдоль дороги вился какой-то ручеек, журчавший слева от меня. Я был один и уже не сдерживал слез: мое сердце, наполненное множеством разноречивых чувств, любило слишком сильно вследствие моей неопытности и чересчур буйной фантазии. Это напоминает речи Маскариля, но я должен точно передать, что тогда испытывал, а мои впечатления были не лишены выспренности — такое случается с молодыми поэтами.

Внезапно звук человеческого голоса заставил меня вздрогнуть; я поднял голову и увидел на другом берегу ручья хорошенькую крестьянку, которая сидела и пасла овец; она разговаривала с собакой, глядя в мою сторону, и говорила обо мне; поэтому я понял ее уловку.

«Ступай, милый Фидель, ступай к этому молодому господину, который плачет; спроси, что ему надобно, и не можем ли мы чем-нибудь помочь его горю; спроси, не желает ли он у нас отдохнуть; он тебе не откажет, мой славный песик, ведь у тебя такие красивые умные глазки».

Как вы понимаете, крестьянка не употребляла подобных слов, но говорила примерно это. Я остановился и в свою очередь посмотрел на нее; собака уже перебежала через ручей и вертелась рядом, всячески ко мне ласкаясь.

«Ответьте Фиделю, молодой господин, — продолжала славная девушка, — и не отвергайте нашей помощи; когда я вижу плачущего человека, у меня невольно возникает желание его утешить».

Эти слова были произнесены по-голландски; я понимал этот язык, но не мог на нем говорить. Призвав на помощь все свои познания в грамматике, я попытался втолковать крестьянке, что я чужестранец, оплакивающий свою любимую, и что мне ничего не нужно, а затем поблагодарил ее за сочувствие. Девушка выслушала меня серьезно, без смеха; узнав, что я горевал из-за любви, она предложила мне перейти через ручей и сесть рядом с ней.

Я не стал упрямиться, и Фидель последовал за мной. Славная девушка принялась меня расспрашивать и выслушивала мои ответы, ласково меня утешая; словом, я просидел там до вечера, то беседуя, то предаваясь раздумьям.

Пришло время загонять стадо. Пастушка предложила проводить ее, заверив, что у нее дома мне окажут хороший прием; при желании я мог бы даже сходить в замок, где живут французы, укрывшиеся там после отмены Нантского эдикта; они были бы рады увидеть своего соотечественника.

Я не подозревал, куда меня забросила судьба; когда же я услышал упоминание о замке, меня осенила догадка. Я встречал этих протестантов у госпожи Дюнуайе, друзьями которой они были; она часто ездила в эту деревню и, возможно, именно сюда привезли мою возлюбленную. В связи с этим мне следовало соблюдать особую осторожность. Я согласился, как бы поддавшись на уговоры, а затем снова начал расспрашивать девушку, но уже о другом.

Пастушка ни о чем таком не знала, если даже в замке что-то и произошло: она почти не была дома со вчерашнего дня; однако я убедился, что девушка хочет мне помочь, и последовал за ней, стараясь вызвать к себе как можно больше сочувствия.

Мы пришли домой, когда стемнело. Все уже собирались ужинать. Пастушка представила меня своему отцу, здешнему фермеру; он встретил меня радушно, пригласил к столу и больше ни о чем не спрашивал.

Во Франции люди более недоверчивы.

XLVII

Я был голоден, несмотря на то что страдал: молодость всегда берет свое. Я разделил с крестьянами трапезу. Мое присутствие нисколько их не смущало, ибо я казался человеком простого звания и был печальным и молчаливым. Четверть часа спустя они уже забыли, что я был рядом с ними, и начали говорить о своих господах, следуя извечному обыкновению холопов.

«Да, — говорила фермерша, — эта бедная молодая барышня очень больна; все в замке о ней пекутся, но она постоянно плачет».

«Ты ее видела?»

«Конечно; я видела, когда ее привезли вчера утром; она очень кроткая и очень красивая».

Мое сердце забилось; у меня почти не осталось сомнений: это могла быть только она. Я стал слушать еще внимательнее.

«Мать девушки здесь?»

«Нет, только ее сестра и старая гувернантка; мать вернулась в Гаагу, чтобы проучить кавалера. Лучше бы она их поженила, ведь рано или поздно они снова встретятся и в ее глазах станут вдвойне виновны, так как снова пойдут против ее воли».

«А ну-ка замолчи и попридержи язык в присутствии дочери!»

«Дорогой, если моя дочь полюбит, никто не станет ей перечить, поэтому она и не подумает нас ослушаться».

«Бедная барышня! — вздохнула моя подруга Грошен. — Я схожу ее навестить».

Мне хотелось расцеловать девушку за такие слова. Я ожидал с нетерпением конца ужина. Как только все встали из-за стола, я увел Грошен в сад и попытался объяснить ей, что произошло. Пастушка внимательно слушала, не спуская с меня своих умных глаз.

«Это ваша подруга! — вскричала она. — Та, о которой вы проливали слезы на тропинке, когда я вас встретила? О! Я побегу к ней в два раза быстрее и скажу, что вы здесь; не стоит отчаиваться, раз вы ее так любите».

С этой минуты мы понимали друг друга с полуслова. Я вырвал из записной книжки листок и черкнул несколько слов, а Грошен взялась передать записку, после чего я воспрянул духом; мне удалось отыскать свою подругу таким чудом, что отныне, как мне казалось, было невозможно снова ее потерять.

Письмо было передано, и сообразительная вестница принесла мне ответ, в котором воздавалась хвала Господу. Моя прекрасная подруга готова была выдержать что угодно, зная, что я рядом и что мы можем переписываться. Она обещала постоянно ждать моих писем и сообщать мне о том, что будет происходить, призывала меня вернуться в город, чтобы не навлекать на себя подозрений, и заверяла, что у нее достанет мужества, если мы захотим вернуться к нашим прежним планам.

Я в точности исполнил волю подруги. Благодаря нашей наперснице мне удалось узнать, что существует другая дорога, по которой можно очень быстро добраться до города, и я решил вернуться домой в тот же вечер, хотя было почти десять часов; более длительное отсутствие грозило дать повод к пересудам. Мыс Грошен условились встречаться через день в разных местах; ей предстояло приносить мне новости и узнавать их от меня, а моя возлюбленная должна была стараться писать мне как можно чаще.

Вернувшись, я застал господина де Шатонёфа в страшном волнении: все едва не решили, что я утопился с горя. Если бы я не появился на следующий день, госпоже Дюнуайе пришлось бы плохо: мои друзья были в ярости.

Мне уже ни о чем не напоминали; я вернулся к привычной жизни, и окружающие надеялись, что я готов обо всем забыть. Они то и дело предлагали мне всякие развлечения, и я ни от чего не отказывался, лишь бы мне не мешали встречаться с пастушкой, достаточно ловкой, уверяю вас, чтобы играть ведущую роль в моей любовной истории.

Мы продолжали переписываться; о свидании же не могло быть и речи: с моей инфанты не спускали глаз, она с трудом ухитрялась набросать несколько слов карандашом и украдкой читать мои письма. Надо было запастись терпением, и оно у нас было; я оказался не столь терпеливым, как моя подруга, хотя ей было тяжелее, чем мне. Страдания любимой разрывали мне сердце; к тому же она скрывала их от меня!

Отец написал, что я могу вернуться домой, и требовал от меня лишь одного: явиться к стряпчему и продолжить изучение права. Он обещал не чинить препятствий моему поэтическому призванию, если я смогу сочетать его с другим занятием, и даже соглашался отдать мне деньги, завещанные мадемуазель де Ланкло на покупку книг, если я приму на себя обязательство приобретать одновременно как учебники по его профессии, так и сочинения, посвященные тому ремеслу, к которому у меня было призвание. От меня требовалось лишь уступить. Но я хотел остаться в Голландии и отказался от этого предложения.

Время шло, а госпожа Дюнуайе ничего не замечала. Она решила, что я смирился, или, возможно, оказался ветреником, и разрешила дочери вернуться в Гаагу. Наша переписка могла бы от этого пострадать, если бы Грошен не пришла нам на помощь. Она уговорила свою хозяйку взять ее в город, и та отнюдь не возражала; она любила эту девушку, а также принадлежала к числу тех, кто поощряет честолюбивые чаяния.

Пастушку отмыли, одели, придали ей манеры и превратили ее в такую же задорную субретку, как Лизетта и Мартон. Теперь мы с Грошен были ближе друг к другу и чаще виделись — следовательно, любовные письма доходили быстрее. Почта работала даже слишком хорошо! Госпожа Дюнуайе, разбиравшаяся в таких делах, увидела, что дочь чересчур спокойна и бодра; она постаралась узнать, чем это вызвано, и легко выяснила, в чем дело.

Только вообразите!

На этот раз не было никакой пощады! Мою подругу схватили, так сказать, в чем она была, не дав ей времени одеться, и отвезли к какому-то пастору — пугалу всей этой своры. Девушку заперли в его доме, запретив с кем-либо видеться, даже с сестрой и матерью, которая, очевидно, боялась поддаться на уговоры и изменить себе.

Господин де Шатонёф обошелся со мной сурово; он напомнил мне об обещании, которое я дал, и заявил, что, не сдержав свое слово, я поступил против чести.

«Прошу прощения, сударь, — ответил я, — но ваш досточтимый брат, мой крестный отец, часто мне говорил, что в любви обещания не следует принимать в расчет; давая вам слово, я не собирался его исполнять».

Моему покровителю нечего было возразить: я говорил правду. Однако он вновь предупредил меня, что я должен прекратить все свои затеи, иначе мне уже ничем нельзя будет помочь.

Я удрученно ответил, что весьма ему благодарен и что мне, действительно, придется прекратить свои затеи, так как мадемуазель Дюнуайе увезли от меня силой, но я не могу больше оставаться в Гааге, ибо умру здесь с горя, будучи так близко и в то же время так далеко от любимой; кроме того, я сказал, что собираюсь просить отца отпустить меня в Америку, раз он не разрешает мне вернуться на родину.

Мой покровитель посмеялся надо мной и уверил меня, что я сумею утешиться, не уезжая так далеко, не надо только с этим тянуть, а отъезд — это пустая затея, и впоследствии я раскаюсь в происшедшем.

Я не раскаялся ни в чем и по сей день.

Напротив, я находил удовольствие в сожалениях и грусти, много размышлял, вникал в свои умонастроения и ощущения; это занятие не прошло даром. Однако в одно прекрасное утро на меня обрушился неожиданный удар.

Госпожа Дюнуайе придумала необычный способ мести: она собрала мои письма к своей дочери, разместила их в определенном порядке по своему усмотрению и напечатала. Это первое из моих сочинений, увидевшее свет.

Таким образом вся Европа узнала об этой любовной истории, и я, самый робкий влюбленный на свете, прослыл соблазнителем.

В Гааге поднялся ропот; стоило бы мне появиться в салонах, на меня посыпались бы упреки.

Вначале я хотел защищаться и отстаивать истину, но господин де Шатонёф меня отговорил. Он уверял, что, раздувая скандал, я могу сделать его еще более заметным; мне следовало только отречься от этих подложных писем, никого при этом не оскорбляя, и потребовать, чтобы мои обидчики предъявили мне подлинники.

Мною было опубликовано очень сдержанное возражение в «Голландской газете»; я направил его издателю, ни в чем не обвиняя госпожу Дюнуайе и даже не допуская, что она могла быть замешанной во что бы то ни было. Письмо немного успокоило моих недругов, то есть завсегдатаев салонов, ибо госпожу Дюнуайе удовлетворили бы лишь моя покорность и извинения. Отец передал мне, что я могу вернуться домой; я не заставил себя упрашивать, задерживаясь в стране, где столько натерпелся и где у меня не осталось никаких надежд.

С тех пор я никогда больше не встречался с мадемуазель Дюнуайе и не знаю, что с ней стало…

Вот какой была первая любовь Вольтера; мне захотелось о ней рассказать, ибо в свете об этом мало что известно, и личной жизни философа не уделяют особого внимания.

— У вас были другие любовницы? — осведомилась у Вольтера г-жа де Парабер, любопытная, как молодая кошка.

— Что касается этого, сударыня, то у меня их было несколько: сначала «Генриада», затем «Эдип», потом Бастилия, если вам угодно; кроме того, госпожа маршальша де Виллар, которую я обожал и которая никогда не отвечала мне взаимностью. Я совершил еще одно путешествие в Голландию с милейшей госпожой де Рупельмонд, к которой я относился довольно холодно, а она меня любила. Я работаю сразу над многими сочинениями, у меня в голове множество замыслов, и я решил оставить след в этом веке, чтобы покарать госпожу Дюнуайе за то, что она отвергла меня как зятя.

Право, если бы госпожа Дюнуайе была жива, ей пришлось бы часто раскаиваться из-за того, что она лишила дочь такого видного жениха.

Итак, мы выслушали рассказ Вольтера, и нам показалось, что время пролетело быстро. Мы уже собирались разойтись, как вдруг створки двери павильона распахнулись и один из придверников объявил:

— Его королевское высочество, монсеньер регент.

XLVIII

Госпожа де Парабер порывисто вскочила, словно ее ужалила змея. Вольтер и д’Аржанталь стояли позади, низко кланяясь и не зная толком, как себя повести. Я оставалась на своем месте, полагая, что мне лучше держаться в стороне от того, чему суждено было здесь произойти. Регент заметил, какое смятение вызвало его появление, и спросил:

— Вероятно, я вас побеспокоил?

— Вероятно, сударь, — надменно ответила г-жа де Парабер, — по крайней мере, вас здесь не ждали.

— А вас, сударыня, — продолжал принц, повернувшись ко мне, — вас я тоже побеспокоил?

— Нисколько, монсеньер, мы слушали господина де Вольтера.

— Что ж, нельзя ли мне тоже его послушать?

— Господин де Вольтер собирался уходить, как и господин д’Аржанталь, а мы…

— Это не помеха! Я их не удерживаю, — ответил принц, чрезвычайно любезно улыбаясь им в знак прощания.

Гости не заставили его повторять это дважды, снова поклонились и удалились.

Госпожа де Парабер смотрела им вслед, пока они не скрылись из вида, а затем медленно и грациозно повернулась к принцу и осведомилась у него, зачем он пожаловал к ней в столь поздний час.

Этот вопрос слегка озадачил регента, и он попытался обратить все в шутку:

— Зачем я пожаловал, сударыня? Да затем же, зачем приезжал сюда столько раз на протяжении многих лет: отужинать и побеседовать с вами, если вы не возражаете.

— Мы уже отужинали, монсеньер; если угодно, вам сейчас подадут угощение; что же касается разговоров, я к ним не расположена, и меня заменит госпожа  Дю Денафф.

— Боже мой, маркиза, какая перемена! Как! Вы уже отужинали, так рано? Как! Вы отказываетесь говорить, причем с Филиппом Орлеанским?

— С Филиппом Орлеанским более, чем с кем бы то ни было, монсеньер.

— Почему же?

— Если ваше высочество лишились памяти, то я еще ничего не забыла.

— Обида? Полноте, маркиза, это нехорошо. Мы все-таки старые друзья, хотя и перестали быть друг для друга чем-то большим.

— Мы уже ничего не значим друг для друга, сударь.

— Неужели?

— Вы должны это понимать. Дружба сочетается с уважением, дружба немыслима без уважения, а я вас не уважаю и, стало быть, не могу быть вашей подругой.

Регент покраснел и снова растерялся.

— Подобные вещи не говорят при свидетелях, сударыня.

— Госпожа дю Деффан была здесь, когда я сказала вам это впервые, сударь; к тому же я не боюсь свидетелей и сказала бы вам это перед целым светом.

— В таком случае, сударыня, считайте, что меня тут не было, и позвольте мне, не задерживаясь более, вернуться в Пале-Рояль.

— Как вам угодно, монсеньер. Я имела честь встретить ваше высочество и буду иметь честь проводить, как велит мне долг.

Принц рассмеялся:

— Ну-ну, превосходная шутка! Вы великолепны в гневе, но мы так просто не расстанемся.

— Прошу прощения, монсеньер, но мы расстанемся.

— Значит, решено?

— Решено бесповоротно.

— Что ж, прощайте, сударыня.

— Прощайте, монсеньер.

— Мне придется уехать одному? Вы даже не соизволите провести со мной несколько часов из жалости ко мне, из сострадания? Мне грустно, вокруг множество неразрешимых проблем, и сегодня вечером рядом не будет ни одного друга, чтобы меня утешить.

— У вас сотни друзей, сударь, только позовите их. Позовите ваших любовниц: госпожу де Сабран, госпожу де Тансен, госпожу де Фаларис и многих других, чьи имена не приходят мне на память: я забыла этот длинный перечень.

Мне хотелось последовать примеру Вольтера и д’Аржанталя, и я решила попытаться молча уйти. Я тихо встала, полагая, что на меня не обратят внимания, и осторожно проскользнула к двери.

Однако г-жа де Парабер следила за мной; она вскрикнула, удерживая меня:

— Куда это вы собрались?

— Я поеду домой, — смущенно ответила я, — мне кажется, что уже пора.

— Прошу вас, подождите еще минутку.

— Поскольку меня прогоняют, сударыня, я предлагаю вам место в своей карете; в такое время вас никто не увидит, и вы окажете мне подлинную услугу, коль скоро не позволите вернуться домой в полном одиночестве.

— Вы хотите увезти маркизу в Пале-Рояль?

— Почему бы и нет, если ее это устраивает?

— Я не стану возражать.

— Правда?

— О! Истинная правда.

— Подождите, монсеньер! — воскликнула я. — Похоже, мной распоряжаются без моего ведома; речь идет не о разрешении госпожи де Парабер, а о моем согласии.

— Любезная подруга, вам не мешало бы туда поехать, чтобы набраться опыта, но не возвращайтесь туда завтра. С господином регентом хорошо встречаться ровно один раз: в таком случае вы сохраните о нем приятное воспоминание.

— Вы оказываете честь моей особе, сударыня; позвольте госпоже дю Дюффан составить свое собственное мнение обо мне.

— Я ей в этом не препятствую, напротив; однако держу пари, что она откажется. Это умная женщина, монсеньер.

— Стало быть, по вашему мнению, я глупец, сударыня?

— Я этого не говорю, но вы же видите, что она молчит.

— Значит, молчание — свидетельство ума?

— Молчание некоторых людей красноречиво, и вам стоит поберечься: маркиза из их числа.

— Вы ничего на это не ответите, сударыня? Неужели вы будете столь же беспощадны, как госпожа де Парабер? Было бы справедливо меня защитить.

— Монсеньер, с меня вполне довольно защищаться самой.

— Осторожно, моя дорогая! Это равносильно признанию в страхе.

— В страхе! Страхе перед чем, сударыня?

— Монсеньер, вместо такого нелепого вопроса вам следовало бы уловить смысл этих слов на лету.

— Полноте, маркиза, вы смеетесь надо мной и желаете приписать мне то, чего у меня и в мыслях нет.

— Моя королева, шутки в сторону, послушайте меня. Вы одна, свободны и недавно приехали в Париж; у вас глупый муж, которого мы отправили на край света, чтобы избавить от него и вас и себя. Вы умнее любой из нас; воспользуйтесь случаем и сделайте то, чего не удалось ни одной из нас: поезжайте с этим славным принцем, которому сегодня вечером скучно, побудьте с ним два часа и смотрите на него не иначе как на собеседника; покажите ему, кто вы такая, что собой представляет такая достойная особа, как вы, которая ни о чем не просит его высочество и не желает ничего даровать ему. Это внесет и в вашу, и в его жизнь разнообразие. Будь я на вашем месте, я бы не раздумывала, уверяю вас. Вы добьетесь от Филиппа Орлеанского того, чего ни одна женщина так и не смогла добиться.

— Это так, — спокойно ответил принц.

— Не бойтесь. Вы не знаете господина регента; это вполне благородный человек с безупречными манерами: он будет делать лишь то, что вам захочется, и не произнесет ни одного слова, оскорбляющего ваш слух; я не знаю мужчины более почтительного по отношению к особе, которая внушает ему почтение.

— Сударыня, вы слишком любезны; теперь вы мне льстите, после того как только что бранили.

— Я своенравна и, как вам известно, меняю свое мнение каждые две минуты. По-моему, было бы оригинально вас свести и оставить сегодня вечером наедине; мне хотелось бы завтра узнать, к чему приведет ваша беседа с глазу на глаз, да еще в нынешних обстоятельствах. Если вы умные люди, то согласитесь, что я права, и поспешите немедленно уйти, чтобы провести больше времени вдвоем.

Я не понимала, что побуждало г-жу де Парабер отправлять меня на это опасное свидание едва ли не вопреки моей воле. Я пристально посмотрела на нее, и мне показалось, что она говорит искренне, без задних мыслей; у нее был открытый взгляд. Об этой странной женщине всегда судили превратно; она была не такой испорченной, как полагали; каприз был ее наставником или, точнее, повелителем. Иногда маркиза вела себя на редкость рассудительно, со здравым смыслом и чувством меры, а уже минуту спустя несла такую чушь, что ее вполне можно было бы поместить в сумасшедший дом.

Господин регент слушал ее почти без слов; он ни на чем не настаивал и ничего не требовал; за всю свою жизнь я ни разу не была в таком замешательстве. Мне очень хотелось уступить и увидеть вблизи, в непринужденной обстановке этого человека, о котором столько рассказывали, но, с другой стороны, меня удерживал стыд.

Госпожа де Парабер догадалась о моих чувствах и заявила с присущим ей временами тактом:

— Вы не желаете меня слушать? Хорошо, не будем больше об этом говорить. Только не отказывайте этому несчастному принцу в удовольствии подвезти вас до дома. Вы сейчас похожи на гризетку с Нового моста, и слуги вообразят всего лишь, что увозят одну из моих горничных.

Господин регент расхохотался, и я тоже немного посмеялась; этот смех вывел и его и меня из затруднительного положения.

Я забыла о своем наряде, а господин герцог Орлеанский деликатно сделал вид, что ничего не заметил; подумав об этом, я покраснела. Между тем маркиза указала мне на уловку, которую я и сама заметила, обещая себе пустить ее в ход, хотя пользы от нее было бы немного.

Для начала я разрешила себя проводить; таким образом я сделала первый шаг, но не взяла на себя никаких обязательств и была по-прежнему вправе не заходить дальше. Ужасная глупость! Ужасное безрассудство! Я это знаю, но сегодня никто не способен вообразить, сколь легкомысленными мы были в эпоху Регенства, когда в воздухе витал дух соблазна; даже самые благоразумные не могли перед ним устоять.

XLIX

Карета герцога Орлеанского ждала у ворот; то был простой экипаж без гербов — регент брал его для своих любовных прогулок. Принц приехал один, и такое случалось нередко: он охотно избавлялся от своего окружения. Меня тоже никто не сопровождал; г-жа де Парабер согласилась меня отпустить, как мы и договорились. В капюшоне, короткой ситцевой юбке и накидке из черной тафты, я и в самом деле скорее похожа была на горничную, чем на маркизу.

Принц подал мне руку и пропустил меня в карету первой; я была в таком смятении, что не слышала отданных им распоряжений. Мы находились возле Пале-Рояля, далеко от моего дома; мне следовало догадаться, куда меня везут, но, признаться, я совсем об этом не думала.

Господин регент не произнес ни слова. Я тоже хранила молчание, и, чтобы положить этому конец, он обронил несколько замечаний о погоде и стоявшей тогда жаре; я ничего не ответила.

— Куда прикажете вас отвезти, сударыня? — спросил он.

— Ко мне домой, — ответила я взволнованным и нерешительным тоном.

— Это ваше окончательное решение? Вы отказываете мне в небольшой любезности, о которой я вас просил?

— Боже мой, монсеньер, к чему вам это? Я для вас посторонняя, мы встречаемся в третий раз, и я не имею чести принадлежать к числу близких друзей вашего королевского высочества; я всего лишь бедная провинциалка, сущая невежда, совершенно незнакомая с придворными манерами; вам будет со мной скучно.

— Вы так считаете, сударыня?

— Конечно, монсеньер, я так считаю.

— Я вижу, что вы не подозреваете, какие заботы меня тяготят; точнее, это не заботы, а уныние.

— Вы в унынии, монсеньер?

— Да, сударыня, я пребываю в унынии, в глубоком унынии посреди кутежей, утех и мимолетных любовных связей; я пребываю в унынии, не видя вокруг ни друзей, ни надежных людей. Я подвержен жестоким приступам отчаяния и уже давно не испытывал столь сильного упадка духа, как сегодня. Не знаю, зачем я надоедаю вам своими жалобами; простите меня и позвольте мне указать ваш адрес моему лакею.

Это меня не устраивало. Я стремилась к разговору с глазу на глаз и жаждала признаний, но хотела, чтобы меня упрашивали; легкость, с которой регент от этого отказался, уязвляла мое самолюбие, доказывая, что он не придавал этому никакого значения. Я оказалась в очень затруднительном положении.

— Монсеньер, — робко начала я.

— Сударыня…

— Я поистине удручена горестями вашего королевского высочества и желала бы…

— … меня утешить, но у вас не хватает смелости. Мне известны такие слова, я слышал их столько раз! Мои любовницы и мои королевы покидают меня, когда я в мрачном настроении, даже моя дочь, которая меня этим же и попрекает!.. Так уж заведено при дворе: если ты не развлекаешь людей или ничего им не даешь, то ты уже никому не нужен и тебя оставляют где-нибудь в уголочке, чтобы ты п е р е ж и л свою тоску.

Я поддалась на эти жалобы; следует помнить, что мне было всего двадцать лет, я была еще совсем неопытной провинциалкой, и к тому же молодость всем диктует свои законы, не считая разве что уродов, а я не была из их числа. Я воскликнула, охваченная благородным порывом:

— Монсеньер, я вас не покину, я следую за вами.

— Правда?

— Правда. Я бы не простила себе, если бы бросила вас одного, когда вы в таком состоянии.

— Вы правы… Мне пришлось бы остаться в одиночестве, ибо даже Дюбуа не пожелал бы работать со мной, когда я в таком состоянии. Он называет это моими днями затмениями и утверждает, что я в это время ничего не понимаю.

Регент приподнялся и отдал слугам какие-то распоряжения через дверцу кареты; моя участь была решена.

Между тем мы следовали дальше и, по моим расчетам, уже должны были прибыть на место. Я высказала это соображение принцу.

— Мы едем не в Пале-Рояль, — ответил он.

— Куда же, монсеньер?

— В один маленький домик возле аббатства Лоншан, в котором я иногда укрываюсь и о котором почти никто не знает; я иногда прячусь там от всех. Нельзя допустить, чтобы ваш добрый поступок вам повредил и вас увидели в Пале-Рояле. Это место пользуется дурной славой, а такая особа, как вы, не должна подвергаться насмешкам и давать повод к пересудам всяким бездельникам и негодяям.

Я поблагодарила его высочество должным образом; эта предосторожность свидетельствовала о его уважении ко мне, а я этого заслуживала, несмотря на свои безрассудные выходки. Что значили в те времена подобные выходки! Если у человека не было на совести более тяжких грехов, его готовы были причислить к лику святых.

С этой минуты у нас завязался задушевный, непритязательный разговор. Принц расспрашивал о моей семье, о моих намерениях и желаниях, о г-не дю Деффане и его способностях. Я отвечала ему не как регенту Франции, а как другу. Он и держался со мной по-дружески, так что даже самые добропорядочные люди нас бы не осудили. Я невольно намекнула ему на лестное уважение, которое он выказывал мне.

— Сударыня, вы не знали ни покойного короля, ни покойного Месье, моего отца, в противном случае мое поведение вас бы так не удивляло. Никогда мужчины не относились к женщинам с более глубоким уважением и почтением, чем они. Людовик Четырнадцатый приветствовал даже садовниц в Версальском парке, причем на глазах у всего двора, таким образом побуждая всех следовать его примеру. Меня учили с самого детства, что первейшим качеством любого дворянина является именно уважение и почтение к вашему полу. Насколько помню, я никогда не обходился ни с одной знатной дамой иначе, чем сейчас, если только она сама не позволяла мне вести себя по-другому.

Это объяснение окончательно развеяло мои подозрения и опасения; я почувствовала себя совершенно непринужденно и радовалась, что приняла решение вопреки голосу благоразумия. Принц казался мне благородным героем, несправедливо оклеветанным молвой.

Время в пути пролетело быстро, и мы наконец прибыли на место. Карета остановилась у садовой ограды, и слуга позвонил в колокольчик. Карета въехала во двор; двое привратников — мужчина и женщина — подошли к дверце экипажа и чрезвычайно смиренно поклонились.

— Здесь найдется что-нибудь поесть? — любезным тоном спросил регент.

— Ужин готов, монсеньер; нас никогда нельзя застать врасплох.

Мы сошли на землю, причем я не стала снимать капюшон; карета и слуги скрылись под сводом; с нами остались только мужчина и женщина, о которых я упомянула. Господин герцог Орлеанский протянул мне руку:

— Пойдемте, сударыня, и простите меня за предстоящий прием: нас здесь не ждали.

— Мы всегда ждем монсеньера, — с легкой обидой в голосе возразила привратница.

— В таком случае мне незачем просить о снисхождении; ни в Пале-Рояле, ни у самых богатых господ трактирщиков нет такой искусной стряпухи, как ты, моя славная Нанетта.

— Да и не всем доводится отведать мою стряпню, монсеньер; вы же не привозите сюда своих красоток и бесстыдниц; вам прекрасно известно, что я их не выношу, однако сегодня вечером…

Женщина смерила мой несколько вольный наряд и приспущенные чулки таким взглядом, что продолжение слов не понадобилось.

— Никогда еще, Нанетта, ты не угощала столь благородную и почтенную даму, будь спокойна.

— Превосходно! Впрочем, я еще погляжу.

Нанетта была молочной сестрой принца; он пожаловал ей этот чудесный домик вместе с приличной рентой, а она была обязана принимать его в любое время, когда он соблаговолял туда приезжать. Нанетта говорила все, что думала, как старый камердинер из Пале-Рояля. Она согласилась на эту сделку, но выдвинула свое собственное условие. Женщина наотрез отказалась принимать тех, кого она величала красотками и бесстыдницами, и не допускала никаких кутежей, никакой гульбы, кроме спокойных ужинов на две-три персоны — не больше, и к тому же не всех пускала на порог.

Лакеев и всю шайку из Пале-Рояля, опять-таки по выражению Нанетты, выдворили из маленького домика. Неугодных отправили в людскую, построенную специально для них. Нанетта с мужем сами прислуживали за столом.

Она любила принца, причем ее любовь была очень сильной, очень искренней и совершенно бескорыстной. Нанетта ничего не скрывала от принца, и он обращался к ней, когда ему хотелось узнать истинное общественное мнение или правду о каком-нибудь действии своего правительства.

Будучи чрезвычайно порядочной женщиной, Нанетта порицала своего молочного брата за его нравы и особенно за поведение госпожи герцогини Беррийской, о чем она не могла молчать.

— Если бы у меня была такая дочь, — говорила она, — я бы держала ее взаперти и, будь эта ветреница хоть десять раз принцессой, она еще больше заслуживает подобное обращение, ведь она должна быть примером для своих подданных.

Господин регент опускал голову и молчал, понимая справедливость этих упреков.

Нанетта бранила даже Мадам, которая, по ее словам, должна была навести порядок в своей семье.

— Ах! Если бы его мать была жива, сударыня, разве она допустила бы такое и не вразумила бы сына? Филиппу еще можно простить его любовниц, ведь жена у него похожа на канапе, которому не хватает только подушек, чтобы растянуться на нем и спать; к тому же, не в обиду будет сказано покойному королю, нашему господину, эта особа, возможно, и годилась на то, чтобы быть его дочерью, но только не женой, о нет! Будь я вами, будь я Филиппом, я бы ни за что не смирилась с этим позором. Пусть Филипп ей иногда изменяет — он не виноват. Лишь бы он не знался с этими распутниками и бесстыдниками. Неужели нельзя веселиться иначе?

Госпожа де Парабер, г-жа де Сабран, ни одна из постоянных любовниц принца и госпожа герцогиня Беррийская никогда не бывали в Ретиро — так назывался этот дом. Чаще всего регент приезжал сюда с положительными мужчинами; он привозил с собой за редким исключением женщин, которых хотел почтить особым вниманием. Принц никогда не нарушал обещания, которое он дал Нанетте. В первую очередь Ретиро был закрыт для кардинала Дюбуа, вызывавшего особую ненависть славной женщины; она обвиняла кардинала в том, что он развратил принца, и захлопнула бы перед ним дверь.

Меня провели через несколько изысканных, хотя и очень просто обставленных комнат в восхитительную обеденную залу, наполненную душистыми цветами и прелестными птицами: введенные в заблуждение ярким светом, они распевали как днем.

Я сняла капюшон и накидку — мне нечем было дышать. Нанетта ждала этого мгновения, чтобы ко мне присмотреться. На ее лице отразилась грусть.

— Ах! — воскликнула женщина. — Вы еще очень молоды, милое дитя! Вам пора остановиться в начале пути, не ходите дальше.

Господин герцог Орлеанский рассмеялся, возможно несколько деланным смехом.

— Это не то, что ты думаешь, Нанетта: госпожа просто подруга, не больше.

— Еще один повод вовремя остановиться. Разве я не знаю, куда ведет подобная дружба. Посмотрите, до чего вы докатились, Филипп, если ваши истинные друзья должны встречаться с вами тайком, ставя себя в неловкое положение, чтобы не позорить себя еще больше в другом месте. Бьюсь об заклад, что эта славная дама не ездит в Пале-Рояль, не так ли?

Я промолчала, предоставляя господину регенту возможность отвечать по своему усмотрению. После двух-трех довольно двусмысленных фраз он отослал Нанетту и велел ей принести ужин.

Когда мы остались одни, герцог снова извинился передо мной за вольные речи славной женщины и за то, что она говорила со мной так же, как с ним:

— Что поделаешь! Это давняя подруга, а у нашего брата так мало друзей, что невольно приходится дорожить ими.

Я отнюдь не собиралась на нее обижаться и охотно пожелала бы этому доброму принцу, который вызывал у меня все больше участия, много таких друзей, как Нанетта.

L

Превосходный ужин появился каким-то чудом — как по мановению волшебной палочки феи. Сервировка была не просто роскошной и великолепной, как во дворце, а еще лучше: бесподобная хрустальная и фарфоровая посуда, литейные формы которой были разбиты, и художникам воспрещалось их копировать. Никакой позолоты, простое столовое серебро, но в изумительном стиле.

Яства были немногочисленными: нам подали только четыре блюда. Я едва к ним притронулась, так как не была голодна. Регент ел с неплохим аппетитом; он был явно озабочен, и Нанетта не преминула ему об этом сказать:

— Вас что-то беспокоит, Филипп, вы страдаете.

— Нанетта, — с улыбкой ответил принц, — у меня свои заботы, свои печали.

— Ах! Я знаю… Полноте! Госпожа — поистине ваша подруга, раз вы привезли ее в такой день.

Женщина говорила с нами все время, пока она прислуживала за столом. Когда ужин закончился и принесли фрукты, Нанетта удалилась и мы остались одни.

— Ну вот, — сказал принц, слегка приободрившись от вкусной еды и выпитого им превосходного вина, — теперь вы видите, сударыня, что это не так уж страшно: ужин наедине с регентом, столь дерзким и распутным человеком. Вы уйдете отсюда, как и пришли, и у вас не будет повода сказать, что он оскорбил вас хотя бы одним словом или одним жестом.

— Это так, монсеньер.

— Между тем вы молоды, красивы и не лишены ума, притом такого, какой выделяет женщину среди других и обеспечивает ей особое место в истории любого века.

— Я, монсеньер?

— Вы, сударыня! Не торопите время, и вы еще увидите, сбудется ли мое пророчество. Я наблюдал за вами и слушал вас, а я знаю людей и разбираюсь в них. Душа нашего ближнего для меня отнюдь не потемки; если кто-нибудь меня обманывает, значит, я хочу быть обманутым и то ли от лени, то ли от скуки позволяю себя обмануть.

— Когда же вы успеваете скучать, монсеньер?

— Это то же самое, что спрашивать у больного: «Когда вы успеваете болеть?»

— Однако…

— Однако я занимаюсь всеми делами королевства и предаюсь всевозможным развлечениям, не так ли?

— Вероятно…

— Так вот, сударыня, я предаюсь развлечениям, чтобы забыть о делах королевства и занимаюсь делами королевства, чтобы отдохнуть от развлечений: все это мне смертельно надоело.

Регент закрыл лицо руками и сидел так некоторое время.

— Да, я охотно отдал бы все, чем обладаю, за то, чтобы жить со своими детьми, которых страстно желаю иметь, с детьми, любимой женой и несколькими друзьями — безвестными дворянами — вдали от шума и блеска. Я хотел бы жить со своей семьей, честно и спокойно, в согласии с Богом, с приходским священником и соседями, не зная, что на свете существуют короли и министры, честолюбивые помыслы и честолюбцы, а также ссоры и войны, — вот истинный рай, о котором я мечтаю и который мне никогда не суждено будет познать.

— Никто не подозревает об этом, монсеньер.

— Да, никто не подозревает об этом; никто не знает, что я собой представляю, даже те, что наиболее мне близки, ибо все подняли бы меня на смех, если бы догадались о том, что я думаю. Лишь один человек сознает это в глубине души и презирает меня за то, что он называет малодушием: это Дюбуа. Вот почему он умеет так ловко мной управлять и извлекать из всего пользу.

Я слушала этого бедного принца, и он вызывал у меня сильную жалость. В регенте было много прекрасного и поистине привлекательного, хотя он отнюдь не был красив, даже напротив. Меня тронули эти жалобы, и я попыталась утешить его; он слушал меня, недоверчиво качая головой:

— Это еще не все. Вероятно, мне бы удалось найти средство от своих огорчений, если бы я основательно занимался делами, помышляя одновременно о собственной чести и славе моей страны, но я нуждаюсь в друзьях, сударыня, мне нужна искренняя любовь; я должен найти опору в поистине родственной душе, и не приятелям по забавам, не вероломным любовницам предстоит осушить мои слезы, когда я уже буду не в силах их сдерживать.

Будь на моем месте славная Аиссе, не любя при этом своего шевалье, она несомненно п р о н и к л а с ь бы страстным чувством сострадания к бедному регенту, который несколько раз подряд воскликнул душераздирающим тоном:

— Никто меня не любит! Никто меня не любит!

Что касается меня, то я могла лишь слегка растрогаться при виде неожиданного для меня несчастья этого человека, утешать его в течение нескольких часов и, главным образом, постараться превратить его печаль в радость, но никогда не была бы способна на глубокое чувство. Вследствие восприимчивости, свойственной людям моего возраста, когда так легко возбудить нервную систему, мне было жаль герцога Орлеанского, и я не смогла этого не показать. Регент отдавал себе отчет в моих ощущениях. Они ввели его в заблуждение, как и меня; в течение нескольких часов он был твердо уверен, что нашел противоядие от своего недуга, а я совершенно искренне верила, что мне удалось очистить свою память от груза прошлого и призраков будущего.

Признаться, это меня очень обрадовало, а принц был еще более счастлив. Он чувствовал более сильно и давно уже искал богиню, чтобы ей поклоняться.

Я не стану рассказывать, что было дальше, и о чем мы говорили во время этих недолгих минут самообольщения. Чтобы мне понравиться, регент предстал передо мной в облике героя, достойного бессмертия: он все преобразовал, избавил нас от злоупотреблений, прогнал своих глупых советников и собрал вокруг себя великолепный ареопаг. Я слушала, одобряла и восхищалась им все больше и больше. Свет уже давно пробивался сквозь тонкие занавески и затмевал мерцающие свечи, но мы ничего не замечали. Нанетта пришла нам об этом напомнить.

— Пора уезжать, монсеньер, — сказала она, — сейчас время сна, и слуги скоро придут в спальню вас будить.

— Ах! Это правда, Нанетта; ты даже не представляешь, от чего нас отрываешь.

— Монсеньер, я думаю о вашем здоровье. Госпожа может спать весь день, если ей так угодно, но вы! Вы должны показаться в обществе по своему обыкновению, и я не хочу, чтобы вас окончательно замучили, мой бедный Филипп; по крайней мере я не стану этому способствовать.

Я была тогда в полном замешательстве; я словно очнулась ото сна и старалась понять, что делать дальше; между тем господин герцог Орлеанский взял меня за руку и, когда Нанетта ушла, пылко спросил:

— Куда вас отвезти, мой ангел?

Что отвечать? Куда ехать? Мне казалось, что после этой безумной ночи дом мужа и родственницы для меня закрыт. Внезапно передо мной предстал призрак Ларнажа и начал бросать мне в лицо одну за другой клятвы, произнесенные утром в волшебном лесу. Это было какое-то наваждение, какое-то безумие; я чувствовала, что теряю голову, и не находила слов для ответа, ибо, возможно, была готова сказать грубость.

— Я спрашиваю вас, прекрасная маркиза, дивный ангел-утешитель, где вы намерены отныне жить? — снова спросил регент.

— У себя дома, монсеньер, у себя дома.

— Конечно, у себя дома; вот только, где будет находиться этот дом? Выбирайте: Франция велика, вся страна — в вашем распоряжении.

Я почувствовала себя оскорбленной и отдернула руку, которую он продолжал держать.

— Вы сердитесь, вы меня не понимаете. Поскольку отныне я буду жить ради вас, поскольку только вы сможете сделать меня благородным, сильным, неподвластным никаким порокам и стойким по отношению к любым невзгодам, вам нельзя меня покидать. Я должен видеть вас постоянно, каждую минуту, чтобы советоваться с вами и обретать подле вас мужество, которое мне понадобится; привычки неискоренимы, и если вы удалитесь, то дьявол, который очень хитер и всемогущ, вернется ко мне, а за ним последуют уныние и позор.

— Однако, монсеньер, я не могу…

Принц, как и я, увидел, что его мечта развеялась при свете дня; он догадался о моих чувствах.

— Ах! Вы раскаиваетесь! Вы меня больше не любите! — вскричал он проникновенным голосом. — Мне следовало бы об этом подумать и не доверять вашему возрасту, вашему легкомысленному сердцу; я страшно несчастен и обречен страдать до конца своих дней.

Я пришла в себя, и мне казалось, что жестоко продолжать его обманывать; тем не менее я предприняла еще одну попытку и вновь прибегла к нежным словам и умильным взорам. Принц последовал моему примеру и попытался мне поверить; мы оба прекрасно знали, что наши речи и взгляды лгут, но не смели в этом признаться: это было бы слишком мучительно.

— Отвезите меня к госпоже де Парабер, — попросила я, как бы подводя итог нашей встречи, — я не хочу от нее таиться, и мы вместе придумаем, как мне вернуться домой, чтобы там не заподозрили, будто я была где-то еще.

Принц не возражал. Эта просьба давала ему знать о моих подлинных намерениях. Желание скрыть свой проступок говорило о том, что я не собираюсь продолжать наш роман или, по крайней мере, встречаться с регентом постоянно. Наши блистательные планы рухнули от моего решения. Теперь, когда герцог разогнал свою тоску, он, возможно, не был раздосадован; вероятно, его не так уж прельщала роль Карла VII при Агнес Сорель и он считал, что ее трудно выдержать.

Нанетта позвала слуг; я уехала одна, снова пряча лицо под капюшоном, в той же карете, которая меня привезла. Регент смотрел мне вслед из окна; вместе со мной исчезло его последнее благое намерение.

Другой экипаж увез принца, который вернулся к своей привычной жизни. Вероятно, воспоминание об этой ночи преследовало его как угрызения совести. На следующий день регент прислал ко мне мужа Нанетты со своим портретом, на котором он был изображен не таким, каким был тогда, а шестнадцатилетним юношей, в возрасте, когда его красота, ум и чувства обещали столько надежд. Я была признательна ему за эту любезность.

Регент ничего мне больше не подарил; впрочем, я не приняла бы тогда другого подарка.

Увидев меня, г-жа де Парабер произнесла только:

— Я так и думала.

Разумеется, маркиза еще лежала в постели, но меня отвели к ней, согласно ее распоряжению. Она бесстрастно выслушала мою одиссею, не перебивая меня.

Я полагала, что она очень удивится.

— Все это мне знакомо, — заявила маркиза, — с господином регентом случаются благородные порывы, которые вызывают жалость к нему, когда видишь, как он потом снова падает на землю. Право, те, кто испортил этого человека, безмерно виноваты, и я надеюсь, что за эту мерзость Бог отправит притворщика Дюбуа на веки вечные ко всем чертям.

— Как! Вы знали господина регента таким? — спросила я.

— Я и многие другие. У него это называется вернуться в молодость.

Признаться, я была не на шутку оскорблена; мне казалось, что я одна удостоилась подобного зрелища; единственной привилегией, которой меня почтили, был Ретиро, да и то вряд ли! Кто знает?

LI

Госпожа де Парабер помогла мне вернуться домой, не привлекая к себе внимания. Маркиза дала мне в провожатые старого глупого конюшего, которого она держала из милости и который годился только для почетной свиты.

Впрочем, моя родственница почти со мной не встречалась; мою жизнь она находила совершенно неподобающей. Она не желала за нее отвечать и с нетерпением ждала моего мужа, чтобы умолять его переселить меня в другое место.

Мне было известно, что он вернется не скоро. Чувствуя себя очень неуютно в этом монастыре, я решила сама написать г-ну дю Деффану, желая сообщить ему о своем намерении подыскать себе другое жилище.

Друзья нашли мне маленький, довольно милый домик в тихом отдаленном квартале, без соседей, ибо соседи отравляют нам жизнь. Если бы я сейчас была зрячей, то не осталась бы здесь по этой причине. Но что взять со слепой! Все и так на нее смотрят, где бы она ни находилась. Впрочем, мне уже нечего скрывать.

В тот день я поспала несколько часов и встала к вечеру; не успела я одеться, как мне доложили о приезде графини Александрины де Тансен. Я уже упоминала о ней и теперь хочу рассказать обо всей ее подноготной. Мы довольно часто виделись с этой особой, и она мне не нравилась, как и всем, кто ее знал.

Госпожа де Тансен, как известно, была сестра г-жи де Ферриоль и во многом была похожа на нее характером, однако ее красота и ум были иного свойства. Графиня Александрина занимала важное место в свете и странным образом там царила, хотя, как я уже говорила, ее никто не любил и не уважал. Эта особа всем внушала страх своей злобой, хитростью, кознями и тем, как ловко она устраивала свою собственную жизнь и жизнь своего брата, кардинала и архиепископа Лионского.

Что касается меня, то я не стремилась сблизиться с графиней. Я поняла, что она пытается узнать от меня сведения, которые помогали бы ей лучше лавировать среди подводных камней. Она выяснила, что я на очень хорошем счету в Пале-Рояле и Со, двух тогдашних оплотах власти, и с тех пор приберегала меня на будущее. Я могла пригодиться ей в трудную минуту.

Узнала ли уже г-жа де Тансен о моем успехе? Почувствовала ли она, что здесь можно получить какую-нибудь милость? Она всячески рассыпалась передо мной в любезностях. Я не оставалась в долгу, и, уверяю вас, мы обе блистали остроумием.

Коль скоро эта особа снова появилась в моих записках, я с ней уже не расстанусь: пришла ее очередь сесть на скамью подсудимых, и это для нее подходящее место, ибо мало у кого жизнь была такой бурной, как у нее, можете мне поверить. Мне доподлинно это известно от ее племянников — д’Аржанталя и Пон-де-Веля, которые были и по сей день остаются моими друзьями, вот уже почти семьдесят лет, что мы существуем бок о бок. Это долгий срок, и мы успели наговориться.

Луиза Александрина де Тансен от рождения обладала самыми привлекательными достоинствами и самыми отвратительными пороками, какими только Бог может наделить одно из своих созданий.

Графиня была красивая, статная и необычайно умная женщина; она меняла маски и личины по своему усмотрению и всегда понимала тех, с кем имела дело, поэтому у нее было ровно столько же приверженцев, сколько и слушателей.

Поскольку она была самая младшая дочь в семье, ее готовили в монахини и очень рано отдали в монастырь Монфлёри, расположенный близ Гренобля. Уже в этом юном возрасте Луиза Александрина твердо и определенно решила, что не позволит держать себя в заточении.

Она любила свет и нуждалась в нем; страсть к интригам была у нее в крови, и едва переступив порог монастыря, она произвела там переворот. Монахини, по крайней мере молодые, полюбили новенькую за то, что она проповедовала им необычные взгляды и всячески старалась забавлять подруг.

Она научила воспитанниц и послушниц притворяться и устраивала собрания, на которые созывали всю округу. Епископ вначале немного поупрямился, но в конце концов дал свое согласие на эти занятия, после того как Александрина убедила его, что они безвредны и необходимы, ибо занимают ум юных затворниц.

— Эта девочка, — с воодушевлением говорил о ней епископ, — станет крупной фигурой в Церкви, подлинным светочем: она знает все.

В самом деле плутовка знала все, хотя никогда ничему особенно нс училась; она была для этого слишком ленивой и обретала активность лишь в движении. Монастырь преобразился: она вдохнула в него жизнь.

Девушка оставалась там, пока ей не исполнилось шестнадцать лет. Как-то раз ее мать, г-жа де Тансен, приехала навестить дочь после свадьбы ее сестры с г-ном де Ферриолем и объявила, что вторую ее сестру вскоре ждет такая же судьба, а вот она должна готовиться через три месяца принять постриг.

— Сударыня, — возразила послушница, — мне вовсе не хочется становиться монахиней.

— Полноте, моя дорогая! Вы очень честолюбивы и нигде не устроитесь лучше. Вы станете аббатисой прежде чем вам исполнится двадцать пять лет. Какой муж обеспечил бы вам более завидное положение?

— Поэтому, сударыня, мне и не нужен муж.

— Что же вам нужно? Вы останетесь старой девой?

— Нет, сударыня, я стану канониссой.

— Ваш отец и слышать об этом не желает, он уже все решил. Двое его младших детей будут принадлежать Церкви. Вы с вашим любимым братом должны помогать друг другу.

Александрина не сдавалась: она просила, умоляла, заклинала — все было тщетно. Она даже пригрозила отказаться от монашеского обета у алтаря, но мать только посмеялась и спросила, чего бы та добилась, если бы навлекла на себя всякого рода неприятности, какие случаются в монастыре, вместо того чтобы обратить все в свою пользу.

Эти слова заставили дочь задуматься. Она попросила дать ей еще два месяца на размышления; просьбу девушки удовлетворили, намереваясь обойтись без ее согласия, если ее мысли примут неверный оборот.

Какой юной ни была Александрина, она инстинктивно понимала, что главное — это выиграть время.

Плутовке покровительствовал сам дьявол: он привел в аббатство молодого духовника, которого, кажется, звали аббат Флёре; священник был очень усердным и набожным, но столь же глупым, сколь и благочестивым. Мадемуазель де Тансен сблизилась с ним за неделю и поняла, что может сделать его своим союзником.

Девушка постаралась внушить священнику участие, рассказывая ему о своих горестях и терзаниях, и лицемерно притворялась столь же набожной и усердной, каким был он. Притворщица оплакивала свою горькую судьбу: она знала, что ее место — не в монастыре, и ей никогда не удастся свыкнуться с этой жизнью для себя; ее сердце испытывало потребность в земной любви, и его не могла заполнить целиком любовь к Богу.

Добрый священник жалел бедняжку, восхищался ею и поддерживал ее; он заявлял во всеуслышание, что ее насильно отдали в монастырь, но она столь истово молится и столь отчаянно просит открыть ей ее призвание, что Бог не может не внять ее мольбам и обязательно окажет ей эту последнюю милость, необходимую для блаженства, ибо она непременно должна принять постриг.

Прошло два месяца. Александрина по-прежнему протестовала, но родительская воля одержала верх: девушка пошла к алтарю и произнесла монашеский обет. Для любой другой все было бы кончено, но Александрина считала это простой формальностью: у нее был свой план.

Девушка продолжала сопротивляться, причем это сопротивление выглядело искренним, она показывала, до какой степени ее неволят и насколько она ненавидит навязанное ей призвание.

Между тем она являла собой благороднейший пример религиозного рвения и столь усердно исполняла свои обязанности в назидание подругам, что ее превозносили за хорошее поведение. Аббат Флёре объявил Александрину ангелом: он считал, что никто на этом свете не может с ней сравниться и что самые известные праведницы из жития святых ничто рядом с нею.

Духовник незаметно, сам того не желая, неведомым для себя образом увлекся своей подопечной. Он исповедовал девушку почти каждый день, внимая признаниям ее богобоязненной души. Александрина осуждала себя за столь безобидные проступки, что священник даже порицал ее за эту взыскательность. Все ее пугало, все внушало ей опасения.

Мало-помалу монахиня впала в уныние, стала поститься и умерщвлять свою плоть; в то же время она стала реже исповедоваться, что удивляло общину. Александрина ходила к причастию с неизменной опаской и в конце концов даже перестала причащаться, а когда ее спросили, чем это вызвано, ответила:

— Я недостойна встречаться со Спасителем.

Самые сведущие заявили, что, очевидно, несчастную раздирают страшные противоречия, что она скорбит о мирской жизни, и нельзя усиливать ее мучения.

Что касается аббата Флёре, который почти не видел больше свою любимицу, его жизнь поблекла, и он умирал от желания узнать причину тоски юной монахини.

Однажды утром девушка молилась в часовне, посвященной Богоматери и стоявшей на краю парка; священник подошел к ней; увидев его, она вздрогнула и опустила голову.

— Сестра, — сказал он, — я не хочу вам мешать, но вы нуждаетесь во мне, я в этом уверен и потому пришел.

Александрина встала и, немного подумав, заверила аббата, что она превосходно себя чувствует и не нуждается ни в ком и ни в чем, за исключением Божьей защиты и всеобщих молитв.

— Я несовершенна, — прибавила она, — вы знаете это лучше, чем кто-либо, отец мой; мне уже все постыло, и я не могу ходить к причастию, где мне, можно сказать, отказано в благодати; стало быть, остается смириться и молчать.

— Конечно, вам следует смириться, но вы не должны молчать; напротив, вы должны говорить со мной, своим духовным пастырем, призванным указать вам путь в гавань спасения души. Вы страдаете, вы одержимы некими дурными мыслями, вы бежите от Бога, вместо того чтобы броситься в его объятия; я принес вам его слово, я вселю в вас бодрость; расскажите мне все и выслушайте меня.

Александрина долго упрямилась; она то начинала говорить, то замолкала, и это продолжалось долго.

— Я никогда не смогу это сделать! — вскричала она наконец.

— Мужайтесь, — сказал ей бедный священник, обуреваемый религиозным рвением и неведомым чувством, которое владело им вопреки его воле, — все зависит только от вашего желания.

— Я не могу и ничего вам не скажу, отец мой, но надо положить этому конец, иначе я умру, и умру грешницей; я вам напишу.

— Скоро?

— Сегодня же вечером, обещаю, а теперь оставьте меня, умоляю, дайте мне собраться с мыслями.

Добрый аббат согласился; он добился многого и был счастлив.

Вечером Александрина нигде не показывалась: она сидела в своей келье либо оставалась в часовне, получив на это разрешение. Те из монахинь, которым довелось увидеть несчастную, сокрушались из-за ее бледности и утверждали, что она явно больна.

Настоятельница навестила девушку, чтобы справиться о ее здоровье. Аббатиса увидела, что та что-то пишет, и попросила показать ей письмо, ибо она имела на это право.

— Я пишу своему духовнику, — отвечала монахиня. Больше никаких вопросов не последовало, и послание было дописано. У меня сохранилась копия, и вы сейчас его прочтете. Благодаря этому вы хорошо узнаете графиню Александрину, особенно из небольшой приписки в конце письма; она адресована ее племяннику Пон-де-Велю, попросившему дать ему эту копию.

Госпожа де Тансен не отрекалась от своих бесчестных поступков, когда это не могло ей повредить; в этом отношении она не щадила себя и не старалась ничего утаить. Эта особа почти не придавала значения общественному мнению; она не соглашалась только, чтобы ее считали бестолковой. Она позволяла чернить в ней все, за исключением ума.

Вот это письмо:

«Вы желаете знать, что меня волнует и терзает, преподобный отец, и я обязана Вам это сказать; я должна сделать мучительное и горькое признание — признание, которое меня убьет, но которое все же невозможно больше от Вас скрывать. Без Вас и Небесного заступничества мне остается только умереть, ибо я недостойна жить. Бог и Вы — моя единственная надежда. Увы! Я страшная грешница, презренное создание; не знаю, как раскрыть перед Вами свою душу и поведать о том, какое преступное чувство властвует над моей жизнью вопреки моей воле, невзирая на все мои усилия преодолеть его.

Я прибегала ко всевозможным средствам, чтобы излечиться, за исключением одного: именно об этом я Вас прошу, именно это Вы можете мне даровать. Это крайнее средство, это самое заветное мое желание, и Вы не откажетесь его выполнить.

Я не создана для монашеской жизни, отец мой, и всем это известно; Вы часто слышали от меня признания в душевных терзаниях и унынии, в том, что мне довелось изведать с тех пор, как родительская воля обрекла меня на затворничество. Я просила, умоляла и заклинала мать, стоя перед ней на коленях, но она осталась глуха к моим мольбам.

Родители приказали, я подчинилась и произнесла монашеский обет. С тех пор одна навязчивая мысль владеет моим умом, единственное чувство царит в моем сердце; родители изгнали меня из своего дома, чтобы я пребывала в лоне Господа. Я не люблю больше родителей, и не Богу отдано мое сердце.

Я люблю мужчину, но не должна любить его, ибо он не свободен, ибо мы оба принадлежим обители, ибо, любя его, я совершаю кощунство.

Я тщетно плачу, страдаю и чахну: эта любовь сильнее моей стойкости, сильнее моей воли. Она влечет меня не только к гибели, но и к несчастью, ибо мой избранник меня не любит и никогда не полюбит; этот человек — святой, помышляющий только о своих духовных обязанностях, и его благочестивый взгляд никогда не опускался с Небес на грешную землю.

Вы хотели узнать эту страшную правду, отец мой, вот она, Бог тому свидетель. Опасность велика, но Вы можете отвести от меня угрозу, это в Ваших силах, если соблаговолите подумать о моих страданиях и о том, к чему они приведут.

Я должна покинуть монастырь, это необходимо, чтобы не погубить себя в этой жизни и не быть осужденной на вечные муки после смерти. Если Вы истинный слуга храма Господня, Вы спасете меня от этой пытки, вернете в среду, где я должна жить, избавите от грозящего мне позора и унижения.

Я верю Вам, отец мой, и открываю свою душу, так как знаю, что Ваша доброта столь же велика, как Ваше мужество; я рассказала Вам о том, о чем, вероятно, Вы один на свете не подозреваете, чтобы Вы почерпнули в этом признании решимость, необходимую для моего освобождения.

Я жду, я изнемогаю; если Вы будете медлить, я не смогу больше сопротивляться и погибну, причем погибну не одна.

Невинный последует за грешницей; мой голос, ставший тихим от слез, привлечет его ко мне; разве сможет он устоять перед сердцем, истерзанным борьбой и отчаянием, не так ли, отец мой? Мне восемнадцать лет, и я красива; он еще ничего не знает, но он узнает, он поймет все, когда я скажу ему, что люблю его!

Я действую по наущению дьявола; это он водит моим пером, это он толкает меня в пропасть, и я неминуемо туда упаду, если Вы не протянете мне руку помощи. Сжальтесь над моими страданиями, развейте мои опасения, спасите, спасите меня, и пусть Вам воздаст за это Бог!

Я не желаю возвращаться в свет, но хочу стать канониссой; по крайней мере, я не буду обречена на безмолвие, заточение и преждевременную могилу; по крайней мере, я буду видеть жизнь издалека и слышать ее отголоски, раз мне нельзя броситься в этот водоворот, который увлекает меня за собой и кружит мне голову, а потом я все забуду… возможно!»

Под этими словами было написано рукой канониссы:

«Вы понимаете, мой милый мальчик, что тут нет ни слова правды, по крайней мере в отношении этого человека, и что если бы я захотела вернуться в свет, то какой-нибудь ничтожный святоша, какой-нибудь грязный аббатишка, вроде этого, вполне мог бы стать моим орудием».

Графиня Александрина была скверной особой и всегда внушала мне страшное отвращение. Разумеется, я не ханжа и не сумела бы стать ею при всем своем желании из-за окружающей меня своры. Эти люди не подпустили бы ко мне священника даже в монастыре, где я живу, разве что для какого-нибудь крайне банального разговора.

Так вот, порой, даже часто, мне хочется скрыться от их насмешек и вернуться в лоно религии, в которой я была рождена и которую моя мать и моя тетушка столь ревностно исповедовали. Я не хочу умереть безбожницей; лишь Божественная длань, дающая надежду и осторожно отрывающая нас от земных благ, может облегчить наши страдания в смертный час. Я видела, как умирала Аиссе — она уже на Небесах. Я видела, как умирали злодеи и нечестивцы — они уже в аду, и я не желаю следовать за ними.

Госпожа де Тансен была хитрой бестией; говорят, она тоже страшно боялась умереть. Даже самые прославленные философы боятся смерти. Вольтера так пугали чертями с их рогами и хвостами, что он причастился!

LII

Легко вообразить, какой ужас охватил этого добряка-священника, очень робкого и боязливого человека, во время чтения подобного письма. Он не понял по-настоящему, что речь идет о нем, хотя это было совершенно ясно, тем более что девушка не видела вокруг себя других мужчин, не считая ризничего и господина епископа Гренобльского — старца, которому перевалило за восемьдесят лет. Аббат почувствовал, что он трепещет с головы до ног, ибо, заглянув в свою душу, понял, что вполне готов разделить эту преступную любовь, если только такое с ним уже не произошло.

Это письмо было для него как удар молнии, он заболел и в течение двух недель не показывался в монастыре. Первым его побуждением было уйти со службы и попросить себе замену; повторные письма, причем в том же духе, укрепили его в этом решении: надо уклониться от опасности, чтобы не поддаться соблазну.

Затем священнику пришла другая мысль: совесть не позволяла ему оставлять в общине паршивую овцу, которая могла не только погибнуть сама, но и навредить всему стаду. Девушка хотела покинуть монастырь; он знал, что ее насильно заставили принять постриг, и мог доложить об этом своему церковному начальству, не нарушая тайны исповеди, — она постоянно ему об этом говорила. Поразмыслив, духовник принял решение и начал действовать.

Красавице только это и было нужно. Священник встретился с ней один раз, чтобы сообщить о своем решении, а затем отправился в Гренобль и поклялся, что не вернется в Монфлёри до тех пор, пока мадемуазель де Тансен не покинет монастырь.

Епископ был благочестивый добродушный человек, еще очень ясно мыслящий, несмотря на свой преклонный возраст; он управлял епархией более тридцати лет и знал всю свою паству. Старец выслушал жалобы аббата Флёре и сам допросил мадемуазель де Тансен. Поговорив с девушкой, он понял, что у нее другое призвание, что она была бы плохой монахиней и могла бы навлечь на Церковь позор.

Вследствие этого епископ стал ходатайствовать об изменении положения монахини и упразднении обета, произнесенного одними устами, или, точнее, его замены на весьма гибкие обеты канониссы, похожие на что угодно, кроме религиозной жизни.

За несколько месяцев дело было сделано, и сестра Августина превратилась в графиню Александрину де Тансен, канониссу невильского капитула, одного из наименее популярных в ту пору.

Можно себе представить, с какой радостью новоявленная графиня сбросила монашеское одеяние. Девушка необычайно трогательно простилась с подругами, уже превосходно умея лицемерить, и поручила им передать привет и благодарность любезному духовнику, отвратившему от нее угрозу святотатства; она не стала ничего писать священнику, который уже был ей не нужен; теперь, когда это орудие сделало свое дело, его можно было сломать и отбросить в сторону.

Госпожа де Тансен поступала так всю свою жизнь, а начала она с аббата Флёре.

Графиня провела несколько недель в кругу семьи, а затем отправилась в свой капитул в сопровождении брата, аббата де Тансена. Тогда же между ними установилась тесная связь, о которой так много сплетничали и строили столь глупые предположения. Мне не хочется чернить графиню Александрину; я признаю, что она вела себя дурно и совершила много тяжких грехов, но не могу приписывать ей подобные проступки. Она любила своего брата, что было вполне естественно; возможно, это единственное похвальное чувство за всю ее жизнь, так не будем порочить его грязными домыслами. Госпожа де Тансен вовсе не была матерью д’Аламбера, и я часто его стыдила, когда он раздувался от спеси, убеждая в этом других. Слово «философ» — синоним тщеславного человека.

У г-жи де Тансен было много любовников, и я не собираюсь это скрывать, но подтверждаю, что ее дети умерли еще в младенчестве и, стало быть, она не могла от них отказываться. Вскоре вы будете знать историю графини не хуже меня и сможете осуждать или защищать ее по своему усмотрению, но, по крайней мере, справедливо.

Графиня Александрина была слишком хитрой и держалась в своем капитуле таким образом, что снискала всеобщее расположение и любовь. Вначале, как и в Монфлёри, она всех забавляла и в то же время вела себя безупречно, не давая повода для упреков. Среди канонисс не было ни одной, которая не питала бы к ней приязнь и не пела бы ей дифирамбы.

Родителям графини и епископу Гренобльскому, давшему ей рекомендацию, писали, выражая благодарность за бесценный подарок капитулу и умоляя его преосвященство вновь использовать свое влияние, чтобы доход новоявленной канониссы вскоре существенно возрос, что обычно достигается с возрастом или благодаря выдающимся заслугам.

Однако г-жа де Тансен нуждалась не в этом: она не довольствовалась такой малостью, и у нее были другие планы. Она ни во что не вмешивалась, выражала своим заступникам весьма пылкую признательность и становилась еще более обворожительной. Она соблюдала устав, заявляя во всеуслышание, что покинула монастырь не за тем, чтобы вести более праздную жизнь, а вследствие того, что не считала себя достойной неукоснительно следовать строгим предписаниям святого Августина (по-моему, в аббатстве Монфлёри жили монахини-августинки).

Канонисса нередко проводила в церкви несколько часов подряд; лишь Богу известно, о чем она там думала. Своим поведением она служила укором другим канониссам, женщинам несколько светским, каковыми они все и являются, но она не позволяла себе ни одного упрека или замечания в их адрес.

Между тем г-жа де Тансен втайне от всех строила далеко идущие планы. Она не собиралась оставаться в Нёвиле до конца своих дней: это значило бы разве что сменить одну тюрьму на другую; она грезила о Париже с его интригами, блеском и авантюрами; ей надо было туда попасть, причем подобающим образом. Досточтимая матушка графини не стала бы посылать дочь в Париж и, главное, не смогла бы обеспечить ее средствами для жизни в этом городе.

Графиня Александрина очень осторожно вошла в доверие аббатисы; она так льстила и угождала этой особе, что вскоре всецело завоевала ее доверие, и та уже не могла обходиться без нее. Как-то раз аббатиса объявила графине, что берет ее в секретари и в этом качестве она входит в совет капитула.

В двадцать лет! Какой триумф, такого еще не бывало. Графиня лишь выразила благодарность и продолжала держаться столь же скромно, так что это ни у кого не вызвало недовольства.

Ей простили этот успех.

Как только канонисса освоилась с делами, она начала в них вмешиваться, да так ловко, что стала заправлять всем. На ее счастье, капитул вел тяжбу с соседним помещиком по поводу неких исключительных прав, от которых канониссы не желали отказываться. Дело рассматривали в Лионе; но его рассматривали также, причем в первую очередь, в Париже, в Королевском совете.

Госпожа де Тансен заявила, что дело ведется плохо и его представляют неправильно; она показала бумаги, явно доказывающие, что если продолжать в том же духе, то тяжба будет проиграна.

— Надо, чтобы кто-то занимался только этим процессом, — робко предложила канонисса.

— Конечно, — ответили ей, — но кто же?

— Ах! Трудно сказать!

И тут каждая из дам начала высказывать свое мнение.

— Не знаю, почему у капитулов нет полномочных представителей в совете его величества, ведь мы тоже в своем роде сила. У нас есть ленники и арендаторы, у нас свои важные интересы при дворе.

— Это предложение стоит обсудить.

— Очень вас прошу, сударыня. Подумайте, какое влияние мог бы приобрести капитул Нёвиля.

— Вы правы.

— Мы должны избрать особу, способную представлять госпожу аббатису и капитул, такую, что в любом случае не посрамит нашей чести.

— Какого-нибудь церковного сановника.

— Нет, одну из нас; никто не ведет свои дела лучше самого человека.

— Кого же?

— Ах! Не знаю.

— Многие из наших дам в отпуске, но ни одна из них не обладает необходимыми качествами.

— Во-первых, это ум.

— Кроме того, сдержанность.

— Кроме того, такт.

— Вдобавок красота, которая никогда не повредит.

— И безупречное поведение.

— Значит, вам нужно само совершенство, сударыня? — спросила в заключение аббатиса.

Каждая из присутствующих высказала свои соображения, за исключением г-жи де Тансен; выдвинув предложение, она хранила полное молчание и наблюдала за происходящим.

— А вы, графиня Александрина, — спросила аббатиса, — вы молчите? Что вы об этом думаете?

— Думаю, вы правы, сударыня: эти дамы требуют совершенства, которого нет и в помине.

— Ничего подобного, — заметила одна старуха, — не надо далеко ходить, эта особа здесь.

— Где же?

— Это вы, госпожа де Тансен.

— Я?!

Графиня покраснела от радости, что, наконец, добилась своего; этот румянец отнесли на счет скромности.

— Разумеется! — воскликнула аббатиса. — Но как же мы будем без нее обходиться?

В ответ раздался дружный тяжелый вздох.

— Сударыни, — пролепетала графиня, — вы меня смущаете, вы оказываете мне слишком много чести, я недостойна…

— Вы достойны всяческих похвал и почестей. Решено, вы будете нашей представительницей.

Графиня заставила упрашивать себя целую неделю, повторяя, что для нее это слишком большая жертва, что она терпеть не может свет и хочет жить в уединении, — словом, прибегала к тщеславным и лицемерным уловкам, которые всегда производят благоприятное впечатление и вводят людей в заблуждение.

Согласитесь, что если в многолюдном собрании найдется порочный и умный человек, то он будет верховодить и найдет способ стать всеобщим кумиром. Люди, действующие по первому побуждению, люди честные, ничего не добиваются на земле, в том обществе, каким оно является в наши дни. Я убедилась в этом на собственном опыте и опыте других. В тех редких случаях, когда я шла на поводу у своих чувств, я неизменно оказывалась в дураках; это касается даже моей любви к г-ну Уолполу, который то и дело ко мне придирается, потому что я слишком хорошо к нему отношусь.

Мой друг прочтет это только после моей смерти, поэтому я не беспокоюсь о том, что он будет меня бранить: я уже этого не услышу.

Я никогда никого не любила так сильно, как этого человека, и не питала подобной страсти ни к Формону, ни к председателю Эно, ни к Пон-де-Велю, ни к кому-либо другому. Стоит ли жить без малого восемьдесят лет и становиться слепой старухой ради того, чтобы иметь подобные чувства!

Вернемся, однако, к г-же де Тансен, которая никогда никого не любила ни в молодости, ни в старости.

Итак, было решено, что она отправится в Париж в качестве представительницы капитула и будет переписываться непосредственно с госпожой аббатисой и членами совета; отныне графиня обладала неограниченными полномочиями и должна была получать довольно значительное ежегодное вознаграждение в соответствии со своим высоким положением, а также каждый год возвращаться в Нёвиль, чтобы отчитаться и получить новые указания, причем в наиболее удобное для нее время года. В остальном — полное доверие, полная независимость и чрезвычайно лестные речи по поводу того, что от нее ожидают.

Осуществив свое самое заветное желание, графиня Александрина не спешила проявлять свою радость. Она сдерживала чувства, колебалась и делала вид, что обрекает себя на чудовищную жертву, покидая свое любимое затворничество; плутовка так искусно притворялась и проливала столько слез, что, когда она уезжала, все в Нёвиле считали ее самой несчастной женщиной на свете и восхищались ее самоотверженным поступком на благо обители.

Графине дали скромную свиту: одну горничную и лакея — она отказалась от другой прислуги. Она выжидала, чтобы впоследствии возместить упущенное. Уже во время первого ночлега на пути в столицу г-жа де Тансен написала брату, приглашая его приехать к ней в Париж; ей было известно, на что способен этот аббат, такой же любитель склок, как и она, и чего от него ждать; при этом он был более чувствительным человеком и легче поддавался влиянию. Сестра служила ему ширмой, защищавшей его от глупостей; если бы не она, он наделал бы их еще больше.

Аббат де Тансен был красивый молодой человек; как и Александрина, он обладал бесподобным изяществом и очарованием. Госпожа де Ферриоль не могла с ними сравниться, а у другой их сестры было больше сходства с кардиналом и канониссой; позже я расскажу о ней занятную историю, которую сегодня забыла; я спрошу об этом д’Аржанталя, как только он появится.

Аббат был на год старше своей сестры; получив письмо, он поспешил на ее зов, тем более что она прислала ему средства на поездку (разумеется, из денег капитула).

Брат и сестра были очень рады снова встретиться, так как питали друг к другу необыкновенную любовь. Прежде всего они уладили свои дела, а затем между ними состоялся важный разговор, один из тех, от которого зависит будущее. Они обещали оказывать друг другу помощь и поддержку, проявлять безусловное взаимное доверие и отпускать друг другу все грехи. Брат и сестра прибыли в Париж не для того, чтобы вести праведную жизнь. Оба уже знали, что для того, чтобы добиться успеха, не следует быть разборчивым в средствах, в особенности, когда начинаешь путь к нему с самого низа.

Настоящая их фамилия была Герен, а фамилия Тансен происходила от названия небольшого поместья; их род не был ни знатным, ни древним. Дед наших героев якобы был слесарем, а самые богатые их родичи заседали в парламенте Гренобля — не более того.

Таким образом, брат и сестра метили чрезвычайно высоко с подобными предками и почти без поддержки; однако они решили не отступать, и правильно сделали.

LIII

Госпожа де Тансен сразу же завязала отличные знакомства: сначала благодаря рекомендательным письмам аббатисы, а затем с помощью своей сестры г-жи де Ферриоль, которая была тесно связана с маршалом д’Юкселем и вращалась в приличном обществе.

В Париже графиня всем очень понравилась, как это было в Монфлёри и Нёвиле; она не сидела тут взаперти, а напротив, старалась блистать в обществе, чтобы найти сторонников. Вообразите, могла ли она их не найти! Дама была молодая, красивая, ловкая, обворожительно остроумная и готовая привлечь кого угодно, если человек приходился ей по нраву и мог ей когда-нибудь пригодиться.

Больше всего эта особа стремилась оказаться при дворе, но это представлялось невероятным. У нее не было для этого никаких оснований; к счастью, капитул Нёвиля не был похож на капитулы Мобёжа или Ремирмона; в противном случае никакие интриги не помогли бы графине туда попасть. Канониссы забросали бы ее камнями, вместо того чтобы принять в свое общество.

Не будучи принятой при дворе или хотя бы в Версале, г-жа де Тансен посещала в Париже самое избранное общество. Она не встречалась с королем и принцами, но ее принимали весьма взыскательные люди как особу, с которой вполне можно знаться, и она немедленно стала этим пользоваться.

Графиня заводила знатных и богатых любовников и меняла их одного за другим; для себя она ничего у них не просила, а только для брата. Она устроила ему несколько бенефиций и добилась для него нескольких крупных вознаграждений. Аббат очень любил деньги, а его сестра нисколько ими не дорожила. Будучи умеренной по природе и не питая явной склонности ни к чему, кроме любовных утех, она не нуждалась в земных благах и не стремилась их приобрести.

Так обстояло дело до кончины короля. Брат и сестра урывали где только можно было, но у них не было ничего основательного. И тут у графини Александрины появились виды на господина регента; с помощью просьб, хлопот и ходатайств ей удалось с ним встретиться. Она показалась господину регенту красивой и милой; он сказал ей об этом, требуя вознаградить его за любезность, и она тотчас же удовлетворила его просьбу. Красавица сдержала все свои обещания, но неосмотрительно завела речь о делах государства, которым она уже рассчитывала управлять вместе со своим любовником, а в такие минуты пристало говорить только о делах сердечных.

— Мне не нравятся женщины, допрашивающие меня в моем алькове, — заявил потом господин регент, — когда графиня де Тансен снова придет, надо будет всегда ей говорить, что я на совете, будь-то даже в два часа ночи.

Уверяю вас, господин герцог Орлеанский употребил другие выражения; в подобных случаях он не проявлял излишней осторожности и говорил все, что думал.

Таким образом, на этом любовная связь оборвалась, и продолжения не последовало; канонисса была страшно обижена и не могла с этим смириться.

Она жаждала власти и обратила свои взоры на аббата Дюбуа, этого отвратительного притворщика, страдавшего всевозможными недугами и неспособного в любовных делах идти дальше разговоров.

Дюбуа оказался менее разборчивым, чем его господин, и позволил заманить себя в западню. Он вел с регентом разговоры о графине, которой стали посвящать неимоверно восхваляющие ее стихи. Я уже подзабыла эти стихи и стала искать их в своих бумагах, но ничего не нашла.

Эту связь довольно долго скрывали, а затем она неожиданно выплыла на поверхность. На г-жу де Тансен посыпались всякие милости, и она дерзко выставляла это напоказ; дама начала верховодить и всем заправлять в доме министра. Она не жила там, но проводила там все свое время: встречалась с людьми, выпроваживала назойливых посетителей и принимала желанных гостей. Дюбуа ей не мешал и, когда ему высказывали недоумение по этому поводу, он неизменно отвечал:

— Пока графиня распоряжается в моем доме, она не распоряжается мной; я жертвую ею ради других.

Разумеется, горячо любимый брат канониссы в первую очередь пожинал плоды этой сделки. Аббату достался приличный монастырь, он был избран для того, чтобы обратить Ло в католическую веру, и получил от англичанина солидное вознаграждение, более желанное, по его словам, чем лучшие обещания. Система Ло не застала его врасплох. Уже на следующий день он обратил в золото акции, переданные ему новообращенным, и других уже никогда не покупал.

Дюбуа назначил г-на де Тансена посланником при дворе римского папы, у которого он стремился получить кардинальскую шапку, а брат графини не отказался бы для себя и от биретты. Он отправился с этой миссией вместе с иезуитом Лафито.

Накануне отъезда оба священника были арестованы по приказу Парламента. Господина де Тансена обвинили в симонии в связи с тем, что он заполучил некое аббатство для одного из своих племянников, но Дюбуа вмешался, и, несмотря на обвинение, невзирая на влияние господина принца де Конти, насмехавшегося над мошенником и призывавшего к этому других, аббата тем не менее отправили в Рим, Дюбуа стал кардиналом и первым министром, а затем архиепископом Камбре. Поэтому я сказала г-же де Тансен, когда она надоедала мне жалобами на свои серьезные затруднения:

— Полноте, госпожа графиня! Похоже, вас очень удивляет, что вы стали любовницей такого важного человека и архиепископа. Люди вашего звания и вашей породы всегда найдут общий язык.

В самом деле, и он, и она принадлежали Церкви и были выскочками.

Когда Дюбуа умер, г-жа де Тансен оплакивала его для приличия, но забавно было слышать произнесенную ею надгробную речь. Ее племянники так об этом рассказывали, что можно было умереть со смеху.

— Он умер, — говорила она, плача одним глазом и подмигивая другим, — он умер, потешаясь над дьяволом, который поджидал его за дверью, чтобы вознаградить по заслугам. Этот человек всегда любил только деньги; он не любил себя самого из боязни поддаться какой-нибудь прихоти и нанести урон своей мошне. Он был лжецом, вором, негодяем, жестоким и бессердечным человеком, но благодаря своему блестящему уму мог заставить забыть обо всех своих пороках, когда это требовалось для его барышей.

— А вас, сударыня, вас он любил?

— Он ни капельки меня не любил, и я платила ему тем же, уверяю вас. Мы не пытались друг друга обманывать.

— В таком случае, почему вы его оплакиваете?

— Чтобы глупцы думали, будто я о нем сожалею.

— Почему же вы не расстались при столь трогательной взаимной неприязни?..

— Потому что мы не смогли бы найти себе лучшую пару. Будь на моем месте другая просвещенная женщина, она бросила бы Дюбуа; любой другой первый министр на его месте подыскал бы менее проницательную женщину.

По крайней мере эта особа относилась к себе несколько лучше, чем к своему кавалеру!

Для графини Александрины наступили другие времена.

Она снова стала вольничать, как говорил Вольтер, который терпеть ее не мог. Она раздражала его, как пила, добавлял он.

Графиня по-прежнему меняла любовников, и карьера аббата шла своим чередом; брат и сестра реже встречались, так как он был в разъездах, а она постоянно находилась в Париже, ибо не могла бы жить в другом месте. Канонисса отделалась от своего капитула и заручилась папской грамотой, позволявшей ей вести мирскую жизнь.

Она то и дело прикрывалась этой бумагой и, не стесняясь, пускала ее в ход.

Я подхожу к главному происшествию в жизни г-жи де Тансен, из-за которого любая другая женщина сгорела бы со стыда и умерла от горя: к истории несчастного Ла Френе, свидетелями которой мы все стали, а я вдобавок оказалась замешанной в нее, что сильно меня тревожило.

Следует сделать небольшое отступление, чтобы пролить на это свет.

Аббат де Тансен только что отбыл в Рим в качестве прислужника кардинала де Бисси на время конклава; между тем графиня познакомилась в доме какого-то из просвещенных людей, которые ее окружали, со старым эгоистом Фонтенелем и сделала его своим любовником, так как она начала писать и надеялась, что он будет расхваливать ее сочинения.

Госпожа де Тансен долгое время не знала Фонтенеля; она была очарована его умом, красноречием и стала усиленно приглашать его к себе; он не отказывался.

Мало-помалу эта связь перешла в привычку вместе беседовать, обмениваться шутками и остротами; однако и он, и она были нужны друг другу. В отсутствие брата рядом с графиней не было никого, кто бы ей настолько подходил.

Как-то раз Фонтенель вел с этой особой шутливый разговор и сообщил ей, что он знает одного весьма чувствительного человека, члена Большого совета, который воспылал к ней страстью и жаждет за ней поухаживать.

— Что ж, приведите его ко мне, — ответила г-жа де Тансен, — чувствительный человек — такая редкость в наше время; я была бы не прочь с ним встретиться, чтобы как следует на него поглядеть.

— Этот человек не нуждается в средствах, он из приличной семьи судейских, вы можете его принять и представить кардиналу.

В ту пору Дюбуа был еще жив.

Господин де Ла Френе, тот самый чувствительный человек, о котором шла речь, в один прекрасный день был представлен кардиналу, и тот хорошо его принял. Знакомый Фонтенеля был не особенно умен, во всяком случае не отличался блестящим умом; он был довольно хорошо сложен и обладал благородными манерами; как бы то ни было, он был не лишен неких достоинств, ибо г-жа де Тансен, знавшая толк в мужчинах, удостоила его своей милостью и благоволила к нему на протяжении четырех лет.

Я бы не поручилась, что она осыпала милостями только Ла Френе, и у нас немало причин так думать.

Эта связь была очень бурной. Ла Френе оказался страшным ревнивцем. Он питал такую страсть к своей любовнице, что в пылу ярости постоянно грозился убить ее, убить своих соперников и в довершение всего покончить с собой.

Любовник устраивал г-же де Тансен отвратительные сцены, заставая у нее мужчину, особенно после смерти кардинала Дюбуа, когда, по его мнению, стал полновластным хозяином положения.

Я всегда подозревала, что Ла Френе не совсем в своем уме. Он часто приезжал ко мне, часами жаловался на свои беды и, признаться, чрезвычайно мне надоедал. Я никогда не могла понять, каким образом графиня Александрина так долго его терпела.

Однажды утром Ла Френе находился в моей комнате; я не знала, как от него отделаться, и пыталась найти выход из положения, как вдруг доложили о приходе д’Аржанталя, дожидавшегося меня в будуаре. Я воспользовалась этим предлогом и направилась к нему.

Д’Аржанталь был страшно разгорячен; он находился в невообразимо возбужденном состоянии и бросился в мои объятия. Дверь осталась открытой.

— Ах, сударыня, вы видели мою тетушку?.. — спросил он.

— Нет, — ответила я, удивившись этому вопросу не меньше, чем тону, каким он был задан.

— Я повсюду ее ищу, мою добрую, милую тетушку! Вы видите, как я запарился, гоняясь за ней, тем не менее мне надо ее увидеть.

— Почему это так срочно? Что вам нужно ей сказать? У вашей досточтимой матушки случилось какое-то событие? У вас очень радостный вид…

— Радуюсь ли я?! Еще бы! Сегодня утром тетушка была со мной такой доброй, такой милой, такой любезной!

— Чем же она вас порадовала, мой бедный д’Аржанталь?

— Я вам скажу, скажу вам одной, я должен это сказать, чтобы нс задохнуться от нетерпения.

Меня настолько разбирало любопытство, что я забыла о Ла Френе, оставшемся в моей комнате, села рядом с д’Аржанталем и начала его торопливо расспрашивать.

Сияющий молодой человек поведал мне, что он любит свою тетушку, питая к ней не любовь, а скорее сильную приязнь, но никогда не осмеливается ей об этом сказать, так как она внушает ему невероятное почтение. Словом, утром, приехав к г-же де Тансен позавтракать, д’Аржанталь дерзнул признаться ей в своих чувствах, попросил у нее совета, а также предложил стать его наставницей и подругой, ибо характер матери не позволял ему найти в ней то, что он искал.

Госпожа де Тансен ответила племяннику с очаровательной доброжелательностью, что она в восторге от этой просьбы, что она очень его любит, готова стать его советчицей во всех делах и надеется видеться с ним очень часто, как подобает тетушке и подруге.

Д’Аржанталь был так рад, так счастлив, что поблагодарил ее очень неловко, будучи не в силах высказать то, что думал; позже, успокоившись, он принялся искать ее повсюду, у всех друзей, чтобы выразить ей свою признательность.

Это было очень простодушно, и мне не в чем было его упрекнуть.

В то время как мой юный друг изливал душу, я услышала, как дверь моей комнаты оглушительно хлопнула — казалось, она едва не слетела с петель. И тут я вспомнила, что Ла Френе находился там, а также подумала о его страшной ревности.

— Ах! — вскричала я. — Нам суждено стать причиной несчастья… Ла Френе все слышал.

— Боже мой! Сударыня, я бегу к тетушке.

— Не вздумайте этого делать! Тут лечение окажется хуже болезни. Графиня и сама сумеет как-нибудь выкрутиться; она слишком умна, чтобы бояться этого болвана.

— Все равно, я волнуюсь.

— А я вам говорю, что незачем волноваться. Ваша тетушка отделается какими-нибудь словами, угрозами и сотрясанием воздуха, а потом все утихнет.

Молодой человек тотчас же ушел; тем не менее я не стала бы утверждать, что он не был слегка влюблен в свою тетушку, разумеется, сам того не ведая, ибо д’Аржанталь, знавшийся с девицами легких нравов и актрисами, сохранил редкостную чистоту чувств.

Позже я узнала от г-жи де Тансен, к каким ужасным последствиям привел этот разговор.

LIV

Госпожа де Тансен только что вернулась домой, когда появился г-н де Ла Френе. Его бледность и дрожащий голос предвещали грозу; дама к этому привыкла и не особенно испугалась. Она спокойно спросила, что с ним случилось.

Ла Френе опустился в первое попавшееся кресло и замер, словно лишившись чувств. Графиня подошла к нему и повторила вопрос.

При этих словах Ла Френе подскочил как ужаленный.

— Что со мной случилось, сударыня, что со мной случилось?!.. Вы еще смеете об этом спрашивать?

— Ну да, спрашиваю и всегда буду спрашивать. Вы сошли с ума либо заболели.

— Я не сумасшедший и не больной, сударыня!.. Я, наконец, прозрел. Я вас раскусил: я слышал признание из уст вашего пособника.

— Какого пособника?

— О! Что за бесстыдница! Какого пособника? Стало быть, у вас их много, раз вы спрашиваете у меня его имя?

Госпожа де Тансен расхохоталась:

— Это смешно, просто смешно, сударь, я не желаю больше ничего слушать и не отказываюсь от своих слов: определенно, вы сошли с ума.

Бедняга и в самом деле был не в своем уме, он это уже доказал, однако его припадок только начинался; Ла Френе разразился страшной бранью и внезапно, когда графиня этого не ожидала, остановился и потребовал свои карманные пистолеты, которые она у него одолжила.

— О, что касается этого, то я вам сейчас же их верну.

Госпожа де Тансен направилась к своему письменному столу, где она хранила пистолеты, и протянула их Ла Френе.

— Вы мне их отдаете? И не боитесь, что я ими воспользуюсь, сударыня? — продолжал ревнивец, вновь приходя в ярость.

— Против кого?

— Против вашего племянника, этого ничтожного д’Аржанталя: он посмел в вас влюбиться, а вы имеете подлость с ним встречаться.

Графиня еще больше расхохоталась:

— Ах! Мой племянник! Мой племянник! Значит, речь идет о моем племяннике? Вы хотите убить моего племянника? Право, это великолепно, мне не стоило ожидать ничего другого от вашей доброй души, от вашего здравого ума.

Ла Френе поднял пистолет, а г-жа де Тансен взяла другой, лежавший рядом, и тоже подняла его, но без враждебных намерений, ибо оружие не было заряжено.

— Ах, сударыня, я вижу, что вы собираетесь меня убить, как вы пытались убить господина де Носе. Вы отравили нескольких ваших любовников, которые не нравились кардиналу; меня едва не постигла та же участь, и я чудом избежал опасности; мне это говорили, а я не верил, но теперь у меня не осталось никаких сомнений.

Графиня насторожилась; к тому же она уже не впервые слышала подобное обвинение, и это вызывало у нее легкое беспокойство.

По вине злого рока несколько человек, обедавших в доме г-жи де Тансен, умерли на следующий день или через день; Дюбуа не доверял этим людям, и его не преминули обвинить в убийстве; в наше время отравления в моде: достаточно пустяка, чтобы вас в этом заподозрили и уличили.

Однако графиня не смутилась: она не перебивала Ла Френе и не оправдывалась. Она выслушала его до конца, а затем, решившись, заткнула ему рот поцелуями. Этот человек не мог устоять перед ее ласками и так обожал свою любовницу, что буквально терял от нее голову.

Она могла успокоить его одним словом, а затем им снова овладевала ревность, и он принимался отчаянно кричать.

Во всем этом мне особенно претит то, что графиня получала от любовника огромные суммы: до сорока — пятидесяти тысяч ливров единовременно. Эти деньги вряд ли были для нее: она не любила и не ценила золота; стало быть, оно предназначалось ее брату. Однако, с другой стороны, архиепископ (в ту пору г-н де Тансен уже был архиепископом Амбрёнским) ссужал ее деньгами, что подтверждает один вексель, копию которого я вам представлю. Это довольно темная сторона истории.

Когда запыхавшийся д’Аржанталь явился к своей тетушке, его отказались принять. Слуги, привыкшие к подобным сценам, никого не пускали в дом, когда они случались.

Все знали об этой любовной связи, о ней повсюду говорили, и Вольтер каждый день над этим смеялся. Вольтер бесподобно умел обезьянничать и передразнивал разъяренного Ла Френе. Им была даже написана стихотворная пародия на взбешенного Ореста, которую, очевидно, найдут среди бумаг философа после его смерти; он не стал публиковать эти стихи из уважения к милым ангелочкам д’Аржанталям.

На этом все кончилось, и в течение нескольких дней ничего больше не происходило.

Внезапно влюбленный пришел в ужасное уныние; он бродил в одиночестве, скрестив руки, по сумрачным аллеям Тюильри, что-то говорил вслух, жестикулировал, грозил кому-то кулаком и беседовал с невидимыми существами; это привлекло внимание садовников, не раз указывавших на этого чудака главному смотрителю, и тот не спускал с него глаз.

Когда Ла Френе встречался с графиней Александриной, он пересыпал свою речь такими фразами:

— Вы этого хотите? Это плохо кончится!

Либо:

— Вы любите его, несчастная!

— Кого именно? — спрашивала она.

— Ваше сердце скажет все за меня, мне незачем называть этого человека по имени.

Госпожа де Тансен жила тогда на улице Сент-Оноре, рядом с Пале-Роялем.

Однажды вечером Ла Френе явился к своей любовнице довольно поздно; дело было в апреле; стояла чудесная погода, и было не по сезону тепло.

Он предложил отправиться с ним на следующий день в Пре-Сен-Жерве собирать фиалки и любоваться сиренью.

— Нет, — ответила графиня, — я не люблю ездить за город в это время года: там холодно и нет ни цветов, ни плодов; даже негде посидеть: мох и трава еще не выросли. Не говорите мне о вашей сельской идиллии раньше мая.

— Вы не желаете?

— Нет.

— Вы заняты чем-то другим?

— Вовсе нет.

— Вы кого-то ждете?

— Никого.

— Стало быть, я могу прийти?

— Как вам будет угодно.

— В таком случае, я приду, не сомневайтесь.

— Приходите.

— Только не забудьте своих слов, графиня. Я вернусь, я заеду за вами, если будет хорошая погода.

— Не стоит себя утруждать. Я никуда не поеду.

— Выслушайте меня до конца. Я заеду за вами и, если вы снова откажетесь, что ж… что ж… вы увидите, к чему это приведет.

— К очередной сцене и какой-нибудь угрозе!

— Повторяю: вы увидите. Прощайте!

Ла Френе ушел, и г-жа де Тансен не стала его удерживать: он ей надоел. Вечером пожаловали завсегдатаи дома; все блистали умом и изо все сил веселились; Фонтенель, как и другие, был великолепен.

Ла Френе вошел молча; он небрежно поздоровался с графиней и забился в угол. На него не обратили внимания; между д’Аржанталем и старым автором «Миров» возник забавный спор. Их словесная перепалка продолжалась в течение часа.

Госпожа де Тансен с удовольствием слушала спорщиков.

И тут Ла Френе пробился сквозь теснившихся гостей (я была там и все видела), подошел к своей любовнице и произнес неподражаемым тоном:

— Назначьте же цену, сударыня; эти господа ломают копья из-за вас.

Все смотрели на этого человека и ничего не понимали, а затем вспомнили, в чем дело. Минуту спустя кто-то упомянул имя графа де Носе; Ла Френе спросил этого человека:

— Он по-прежнему серьезно болен, не так ли?

— Простите, сударь, он превосходно себя чувствует.

— Не может быть, он должен был умереть!

Все рассмеялись.

— Смейтесь, смейтесь, — продолжал безумец, — хорошо смеется тот, кто смеется последним.

После скромного ужина, которым угостила нас графиня, гости стали расходиться; Ла Френе подал мне руку и проводил меня до кареты.

— Прощайте, сударыня, — сказал он мне на прощание. — Я думаю, что не скоро вас увижу.

— Вы уезжаете?

— Да, уезжаю.

— Надолго?

— В дальний путь, который предстоит всем нам.

— Ах! Боже мой! Вы опять за свое!

— Сударыня, сегодня утром я получил смертельный удар, а вечером еще один; я ранен дважды, и вы увидите, что за этим последует. Не приезжайте завтра в этот дом; это предупреждение — последнее свидетельство моего расположения к вам.

— Напротив, я приеду.

— В таком случае пеняйте только на себя. Прощайте!

Ла Френе ушел, даже не поклонившись.

Я вернулась домой и больше о нем не думала.

На следующий день я решила поговорить об этом с графиней и посмеяться вместе с ней. Ко мне приехали гости, я была занята; у меня самой было множество забот и неприятностей. Возможно, если бы мне удалось осуществить тогда задуманное, несчастья бы не случилось.

Госпожа де Тансен была одна; стояла дивная погода, как и накануне. Пон-де-Вель и его мать приехали рано; они направлялись в Мёдон, к г-же де Коэткен, и г-жа де Тансен отказалась их сопровождать; она поневоле пребывала в волнении из-за этого безумца.

Он появился приблизительно в два часа, еще более мрачный и нелюдимый, чем обычно.

— Сударыня, — заявил он, — вам угодно поехать сегодня в Пре-Сен-Жерве?

— Нет, как и вчера.

— Значит, вы меня не любите. Я был в этом уверен и не могу больше сомневаться, поэтому я принял решение.

— Какое?

— Вы сейчас узнаете, сударыня, но прежде знайте, что я принял некоторые меры предосторожности, и вся вина ляжет на вас.

С этими словами он достал из кармана какой-то предмет.

LV

Ла Френе держал в руках пистолет, на этот раз полностью заряженный и готовый к выстрелу. Это не вызвало у г-жи де Тансен беспокойства; она отнеслась к этому как к очередной нелепой выходке.

— Посмотрите-ка, — продолжал безумец, — это мое освобождение. У меня только один пистолет; если бы я взял и другой, то не смог бы удержаться от искушения забрать вас с собой.

— Благодарю вас, мне и здесь хорошо.

— Скоро вам не будет здесь так уж хорошо, ибо вы сейчас увидите печальное зрелище. Прощайте, неблагодарная, злая, коварная женщина! Прощайте! Вы меня погубили; вы сделали меня несчастным, и я уже не в силах бороться с этим злым роком. Будьте вы прокляты со своими любовниками, с вашим братом и всеми, кого вы любите!

Произнеся эти слова, Ла Френе приложил пистолет ко лбу и, прежде чем г-жа де Тансен догадалась, что на этот раз он не шутит, застрелился, забрызгав ее кровью.

Невозможно передать, что тут началось. Эта бессердечная особа, никогда не любившая несчастного безумца, эта женщина, прежде всего стремившаяся устранить из своей жизни затруднения и помехи, тотчас же подумала о неприятностях, которые должна была повлечь за собой ужасная катастрофа. Сначала она удивилась и испугалась, а потом стала волноваться за себя; что касается горя и сожалений, то их не было вовсе. Возможно, она даже была рада избавиться от этого ревнивца, и ей лишь не нравилось, как это случилось.

Госпожа де Тансен долго сидела бы на том же месте, в том же состоянии и смотрела бы на труп, не видя его, если бы слуги, встревоженные выстрелом и знавшие о постоянных приступах бешенства Ла Френе, не прибежали на шум. Они были потрясены этим зрелищем; глядя на свою госпожу, столь же неподвижную, как и любовник, они решили, что она тоже мертва, и принялись страшно кричать.

За несколько минут комната заполнилась до отказа; жители многолюдного квартала тотчас же переполошились и отправились за представителями правосудия, которые не заставили себя долго просить и поспешили на место происшествия.

Последовали изумленные возгласы, слезы и вопросы; обезображенное тело решили унести; подавленную графиню, которая была не в состоянии двигаться, попытались поднять и переодеть, чтобы скрыть страшные следы трагедии; женщину засыпали вопросами, жалели и осуждали; она ничего не отвечала, не оправдывалась и не давала никаких разъяснений; она превратилась в неподвижную безвольную куклу. Ее окружали солдаты, простолюдины и окрестные сплетницы; от соприкосновения с этим сбродом, от тошнотворного запаха крови и столпотворения в маленькой тесной комнате, от волнения, страха и от всего пережитого ей стало плохо, и она упала в обморок.

Я все принимаю близко к сердцу, по крайней мере физическому сердцу, и во мне все восстает, когда я становлюсь свидетелем чего-то непривычного; что касается г-жи де Тансен, то я не знаю, что она испытывала, и не хочу, чтобы меня обвиняли во лжи.

К счастью, наперсница графини, видя, что та оказалась в беде одна, сообразила послать за архиепископом, а также за г-жой де Ферриоль. Я была в ее доме, и мы поспешили на зов.

Проживи я хоть сто лет — а кругом все утверждают, что столько я проживу, — мне не забыть тогдашнего зрелища. Очевидно, у г-жи де Тансен были недруги среди этого сброда; чернь отказывалась уходить и вопила, что надо немедленно доставить графиню в Шатле, так как она убила человека. Некоторые ее защищали, и, хотя это кажется невероятным, даже невозможным, я вынуждена признать, что защитники были в меньшинстве.

Приход архиепископа успокоил или, скорее, немного осадил распоясавшихся простолюдинов. Крикуны умолкли, но их взгляды говорили и предвещали грозу. Я не чувствую себя уверенно, находясь лицом к лицу с толпой, и мне хотелось уйти от нее подальше, однако я сохраняла присутствие духа.

— Что это? В чем дело? — надменным тоном осведомился г-н де Тансен. — Что значат эти крики? В доме случилось несчастье; проявляйте к этому уважение и уходите.

Люди не двигались с места.

— Мне придется позвать на помощь, слышите? Госпожа де Тансен должна оправиться от этого страшного потрясения, не тревожьте ее покой. Один безумец, которого эта добродетельная особа отвергла, лишил себя жизни у ее ног; это повод для скорби, а не для бесчинства.

Несмотря на драматичный момент, при словах добродетельная особа изо всех уголков комнаты послышались оглушительные взрывы смеха.

Господин де Тансен почти растерялся, но не показал вида.

Полицейские чиновники приступили к выносу трупа; толпа последовала за ними, но остановилась перед домом и стала пополняться за счет прохожих; в квартале поднялся ропот. Раздавались угрозы в адрес графини и ее семьи. Было слышно даже, как кто-то громко сказал:

— Это у б и й ц а, но ей ничего не будет, ведь она графиня и бывшая любовница старой акулы Дюбуа. Ах! Если бы такое случилось с кем-нибудь из нас! На Гревской площади не хватило бы виселиц, а у палача — веревок.

Это началось уже тогда, а что было потом! Каких успехов в умничании достиг наш народ благодаря господам философам; вскоре он вообще не захочет, чтобы им управляли. Совершенно очевидно, что, если Бог решительно не вмешается, монархия обречена.

Мы очень долго сидели у графини и держали что-то вроде совета.

— Нельзя терять ни минуты, — говорила г-жа де Ферриоль. — Брат мой, начинайте действовать со своей стороны, и я тоже буду действовать. Я разыщу маршала и направлю его к господину герцогу; важно, чтобы мы первыми сообщили ему о случившемся, до того как он узнает об этом от других; клевета распространяется так быстро!

— А я, — прибавил д’Аржанталь, — побегу к госпоже де При: в нынешних условиях надо привлечь ее на нашу сторону.

— Ну а я не знаю, что мне делать, — произнес архиепископ. — Сестра! Моя бедная сестра! Какое страшное горе!

— Не время причитать, — сказала я, — позвольте вам это заметить. Если я могу чем-нибудь помочь, не оставляйте меня в стороне.

Меня послали к герцогу де Люину, от которого я получила любопытную отповедь:

— Если бы вы не знались с этими людьми, сударыня, то не нажили бы себе подобных неприятностей и вам не пришлось бы хлопотать за эту мошенницу и беглую монахиню. Мы с госпожой де Люин уже давно перестали делать вам замечания, однако не станем ни во что вмешиваться ни ради вас, ни ради ваших друзей. Вы могли бы вместе с нами посещать приличное общество, как велит ваше происхождение; вы же предпочитаете знаться с этими фиглярами, тогда это ваши заботы, и мне вас не жаль.

Вот какое милосердие и терпимость проявлял мой благочестивый дядюшка. Моя тетушка была добрее, она не стала бы так меня бранить. Она продолжала со мной встречаться и помогала мне до самой своей смерти, за что я была ей очень признательна.

Прежде всего королевские чиновники стали рыться в бумагах Ла Френе; сначала они нашли там письмо, адресованное архиепископу; это послание фигурирует среди документов дела, и я привожу его ниже; можно подумать, что это написал сапожник; для такой умной женщины то был странный любовник.

«Сударь, мне очень досадно умирать, не имея возможности вернуть Вам долг. Я приложил крайние усилия, чтобы заплатить Вам то, что я заплатил. В моей несостоятельности виновата Ваша сестра. Прожив со мной в любовной связи три года на глазах своих слуг и у Вас на виду, эта особа завладела всеми моими деньгами; злоупотребив доверием, которое я ей оказал, переведя свои средства на ее имя, она жестоким образом обрекла меня на неминуемую гибель. Если Вы хотите избежать Божьей кары, отправьте ее обратно в монастырь, из которого она, конечно же, вышла незаконным путем».

Рядом с этим весьма странным и бессвязным письмом лежало завещание, в котором говорилось совершенно обратное. Вот начало этого документа; я не стану рассказывать о том, что связано с наследственными делами, в которых никто никогда не мог разобраться.

«В связи с давними предупреждениями и угрозами со стороны г-жи де Тансен убить меня или подослать ко мне убийцу, каковые, по моему мнению, она собиралась привести в исполнение несколько дней тому назад, судя по тому, что она позаимствовала у меня один из карманных пистолетов, который я бестрепетно ей отдал, а также вследствие того, что, как мне доподлинно известно, она приложила руку к убийству г-на де Носе, и по своему характеру способна на самые тяжкие преступления, я решил, что такая мера предосторожности как составление нижеизложенного завещания, является весьма своевременной».

Далее Ла Френе писал:

«Эта подлая тварь — такое чудовище, что воспоминание о ней повергает меня в трепет. Всеобщее презрение, гнусные наветы, издевательства — все это не в состоянии выразить и половину того, что мне довелось пережить. Ее лютая ненависть ко мне проистекает из того, что год назад я уличил ее в неверности, когда она изменяла мне со своим старым любовником Фонтенелем, а также из того, что позднее мне стало известно о ее любовной связи с ее племянником д’Аржанталем…

Я заканчиваю, требуя справедливости у господина герцога и господина хранителя печатей; они не должны допустить, чтобы эта несчастная продолжала вести свою постыдную жизнь. В свое время она вступила в монастырь Монфлёри, расположенный подле Гренобля; они должны заставить ее туда вернуться, дабы она искупила там свои грехи».

Ясно, что после подобных улик нельзя было отмахнуться от происшедшего, и пришлось продолжать судебное дело.

Прежде чем маршал и г-н де Тансен успели вмешаться, графиню арестовали в собственном доме, у нас на глазах. Я удалилась, а д’Аржанталь решил сопровождать свою тетушку, и ему не посмели в этом отказать. Задержанную еще не изобличили, ее только обвиняли и потому не могли обращаться с ней со всей строгостью. Уголовный судья ждал ее в Шатле, куда доставили труп Ла Френе.

Графиню ввели прямо в зал, где он находился; она ни о чем не подозревала и, увидев тело, дико закричала, а затем упала в обморок прямо на руках у своего племянника, обозвавшего судей варварами.

Ее привели в чувство, принесли для нее кресло и проявили к ней некоторое уважение, но не убрали с ее глаз жуткий труп. Она провела перед ним четыре часа подряд. Госпожу де Тансен допрашивали по-всякому, ей задавали самые дотошные вопросы о ее прошлой жизни; ее даже спросили, сколько у нее было любовников и правда ли, как утверждал Ла Френе, что она состояла в близких отношениях с Фонтенелем и присутствовавшим в зале племянником.

Услышав это, д’Аржанталь вскочил и едва не выхватил шпагу. Его удержали двое полицейских низшего чина.

— Сидите спокойно, молодой человек, — произнес уголовный судья, — и не оскорбляйте представителей правосудия. Мы делаем то, что вправе делать.

Д’Аржанталь замолчал, но не успокоился, и это вполне понятно: человеку, столь нежно любившему свою тетушку, было крайне неприятно присутствовать при этом судебном разбирательстве.

Когда допрос закончился, бедная женщина чувствовала себя обессиленной. Ее разлучили с племянником и отвели в тюрьму, расположенную непосредственно в Шатле, — место, где держат преступников.

Она была в ужасе и провела жуткую ночь. Пришлось позвать врача, и враги графини не преминули заявить, что ее мучают угрызения совести.

LVI

Между тем друзья г-жи де Тансен продолжали действовать; они не давали ни минуты покоя господину герцогу и парламенту, который посчитал совершенно необходимым заняться этим делом.

Господин архиепископ с помощью уговоров и слез (он искал сочувствия повсюду) добился, чтобы его сестру перевели в Бастилию; это было достижение, ведь ее не равняли теперь с закоренелыми уголовными преступниками, которых ждала Гревская площадь.

Однако заключенная находилась в одиночной камере; с ней запрещалось видеться, и к ней не было никакого доступа; даже письма туда не доходили. Графине попытались передать какие-то сладости, но она их не получила.

Невозможно вообразить, как г-жа де Тансен страдала от этого заточения; она едва не сошла с ума. Понятно, что испытывала эта женщина, привыкшая к изысканному обществу, остроумным беседам и столь приятному почитанию тех, кто ее окружал, добавим к тому же, что ее дальнейшая участь была ей неизвестна.

Между тем никто не верил в убийство; к графине относились очень дурно, но даже ее враги понимали, что она бы сделала это иначе. Никто не убивает, зная о неминуемой расплате и не пользуясь плодами содеянного, если только речь не идет о неистовой страсти, а г-жа де Тансен не была страстно влюблена в Ла Френе.

И все же пришлось провести расследование, из-за чего узницу держали в тюрьме несколько месяцев. Наконец дело передали в Большой совет. Жалоба Ла Френе была признана необоснованной, с г-жи де Тансен сняли обвинение, а завещание ее любовника объявили клеветой и официально предали забвению.

После суда архиепископ забрал свою сестру и в течение недели у нее не было отбоя от посетителей. Я одной из первых поспешила в дом графини, поскольку крайне переживала из-за того, что она содержалась под стражей, да и потом мне хотелось увидеть ее лицо. Говорили, что она очень постарела и подурнела, и мне хотелось убедиться в этом самой.

Госпожа де Тансен была высокая, худая, даже тощая особа с длинной от природы шеей, однако по выходе из тюрьмы она превратилась просто в старую клячу. В ту пору ей было лет сорок пять, но после этой истории она выглядела на все шестьдесят.

Как только графиня меня увидела, она еще издали сказала:

— Ну вот, любезная маркиза, все кончено, я сказала свое последнее слово.

— Почему же? У вас еще достаточно ума, чтобы вам было позволено говорить.

— Ах, моя королева, я безмолвствую и не желаю больше слышать об этих людях. Я хочу жить ради брата, ради своих друзей и ради словесности; что касается остального, я уже не знаю, остались ли еще на свете мужчины.

— Думаю, да, сударыня, и к тому же…

— … к тому же вы молоды и находите, что я слишком стара, чтобы еще думать о поклонниках; вы полагаете, что мне пора остановиться… Ах! Время летит и для вас; вы быстро доживете до моих лет и узнаете тогда, что женщина никогда не считает себя слишком старой, чтобы нравиться.

— Не думаю, сударыня.

— Увидите сами, я была такой же, как вы. Пора завешивать зеркала.

Мы долго говорили в том же духе, и я увидела, что графиня пребывает в полном упадке духа. Она сдержала слово и с тех пор занималась только сочинительством.

До самой своей смерти эта женщина участвовала во всевозможных склоках тех лет и, тем не менее, оставалась в милости у двора; я подразумеваю под двором министров и высший свет, ибо она никогда не приближалась к королю и королеве. Госпожу де Тансен не могли к ним допустить из-за ее грехов, а в особенности из-за ее репутации. Обеих причин было более чем достаточно.

Если я не ошибаюсь, графиня состояла в переписке и дружбе с папой Бенедиктом XIII и повсюду об этом говорила. Он прислал ей свой портрет, и она показывала его письма кому попало, однако за это ее вовсе не превозносили.

Вольтер всю жизнь оставался врагом г-жи де Тансен и своим злословием изничтожал ее, срывая с нее все маски, словно кожуру с апельсина.

— К тому же, — добавлял насмешник, — надо было бы еще взять в руки вилку; я не стал бы прикасаться к этой особе даже кончиками пальцев.

По-моему, я уже говорила, что они приписывали эту взаимную ненависть разным причинам. Графиня утверждала, что Вольтер за ней волочился и она не ответила на его нежные чувства. Философ, напротив, заявлял, что он даже не помышлял о таком и все было как раз наоборот. Это ему мстили за равнодушие, и он слишком жестоко за него поплатился. По словам Вольтера, он отсидел в Бастилии по вине графини, которая донесла на него господину регенту и Дюбуа как на автора стихов «Я видел».

— Это тем более подло со стороны графини, что она знала правду; то было злодеяние Эноны, а не Федры, и ее не оправдывало то, что она была одержима страстью, как Федра. Эта особа — вылитый сухарь, и телом, и душой, и воображением; это старый пергамент, на котором невозможно разобрать слов и который вдобавок изъеден крысами.

Брат г-жи де Тансен, ездивший в Рим в качестве прислужника кардинала де Бисси на конклаве, впоследствии вернулся туда в качестве поверенного в делах, как я уже говорила. Однако он занимался там не делами Франции, а прежде всего делами своего покровителя кардинала Дюбуа, а также своими собственными.

Господин де Тансен последовательно именовался архиепископом Амбрёнским, архиепископом Лионским и, наконец, кардиналом. Он затеял созвать в Амбрёне церковный собор, направленный против епископа Сенезского и заставлял газетных писак строчить пасквили на этого человека.

Господин де Тансен влезал в самую гущу дел; он мало писал и стремился лишь к двум целям: получить много денег и стать первым министром.

Он добился первого и едва не добился второго. Кардинал Флёри сделал вид, что собирается назвать г-на де Тансена своим преемником, чтобы, напротив, заранее настроить против него короля и не допустить мошенника к власти. Я никогда не видела — да на свете никогда и не было — ни обезьяны, ни старухи, ни школяра, ни стряпчего хитрее и коварнее, чем этот восьмидесятилетний кардинал. По-моему, он предугадывал своих врагов вплоть до третьего их колена и чинил им препятствия.

Я не порывала отношений с г-ном де Тансеном даже после смерти его сестры, и мы еще встретимся с этим святошей, когда речь пойдет о мадемуазель де Леспинас.

Между тем я подошла к одному из таких моментов своей жизни, о котором трудно говорить. Однако эта жизнь была почти такой же, как у всех; у меня недоставало мужества и добродетельности, чтобы противостоять потоку, увлекавшему нас за собой. Я хочу покончить с Тансенами и рассказать о происшествии, в котором мы все принимали участие; его последствия до сих пор продолжаются для меня, в то время как для них это было всего лишь минутное неожиданное впечатление. Притом эта история прекрасно отобразит характеры брата и сестры Тансен и станет заключительным штрихом в их портретах.

Речь шла о великолепном замке, возведенном неким откупщиком на склоне его лет для любовницы, которая якобы у него была и всегда служила ему не более чем вывеской. Он украсил свой дом позолотой со всех сторон, можете мне поверить; эти откупщики не строили ничего другого, и окрестности Парижа были наводнены их загородными особняками.

Этот замок, расположенный в восхитительном уголке Сенарского леса, стоил бешеных денег. Вокруг него устроили искусственные водоемы, фонтаны и водопады, провели туда реки и даже вырыли рядом с ним озеро. Там был чудесный парк; все это напоминало один из сказочных приютов, где прячут принцесс, преследуемых злыми волшебниками.

Господин де Тансен хотел приобрести какое-нибудь поместье; этот замок был выставлен на продажу, так как обитавшая там богиня рассорилась со своим благодетелем, упорно не желавшим умирать, растратила его дары и оказалась во власти кредиторов.

Самюэль Бернар отказался помочь красавице и не помешал ей избавиться от Отрады. Люди ездили туда из любопытства, даже если им нечего было там делать, так как это чудо было тогда в моде. Самым интересным оказалось то, что в довершение сходства со сказочными замками, все это исчезло как по мановению волшебной палочки. Старый банкир тайком выкупил свой подарок и сровнял с землей то, что он построил. От замка не осталось и следа.

Как-то раз г-жа де Тансен и архиепископ предложили мне поехать вместе с ними посмотреть на это дивное место, и я охотно согласилась. Мы отправились туда в карете архиепископа и в сопровождении лишь некоего аббата д’Айана, капеллана г-на де Тансена, своего рода паяца на пружинах, которого тот таскал за собой повсюду и который засыпал сразу, как только садился.

Это необычайно удобно; по-моему, он поступал так нарочно.

Мы довольно весело болтали во время пути. В Отрад у приезжало немало людей, и один кабатчик поставил там шатер и с большой выгодой для себя угощал посетителей. Стояла чудесная погода; было очень жарко. Мы взяли с собой множество фруктов. (Дюбуа каждое утро присылал графине изумительные плоды.)

Госпожа де Тансен и ее брат не особенно церемонились в моем присутствии, однако им не терпелось узнать, что произошло между мной и господином регентом. Они подозревали некий сговор и пообещали друг другу разузнать у меня как можно больше во время нашей короткой поездки, тем более что аббат, спавший сном праведника, был не в счет.

Я иногда встречалась с господином герцогом Орлеанским, и это держалось в строжайшем секрете, по крайней мере с моей стороны; он, по-видимому, отнюдь не таился. Я отказывалась появляться на ужинах и видеться с кем бы то ни было, никому не рассказывая о том, что произошло, за исключением г-жи де Парабер. Умение хранить чужие тайны относилось к числу достоинств маркизы. Я была в ней уверена и потому винила только господина герцога Орлеанского, когда о моем любовном приключении начали сплетничать. Я ни за что не хотела в нем признаваться; эти слухи окончательно погубили наш роман.

Так обстояли у меня дела ко времени прогулки в Отраду. И тут мне на память пришел Ларнаж, оттесненный, но не изгнанный окончательно из моего сердца связью, которая была у меня с его высочеством. Я испытывала сильное искушение напомнить Ларнажу о себе и так и сделала. Он прислал мне в ответ очень почтительное и в то же время очень пылкое письмо, но отказался со мной встретиться. Ларнаж страдал своего рода ипохондрией, вследствие которой он все видел в мрачном свете.

«Я не могу к Вам приехать, сударыня, в подобном расположении духа — это отразилось бы в первую очередь на Вас; я навел бы на Вас скуку, а мне известно, до чего Вы боитесь скуки. Не следует меня укорять, я не виновен в чудовищных мыслях и нелепых суждениях, приходящих мне в голову. Я по-прежнему люблю Вас столь же страстно, однако теперь мне кажется, что Вы не заслуживаете этой любви в той степени, как я полагал раньше. Простите меня за такие речи: мне плохо. Я приеду к Вам, когда буду здоров, если к тому времени у Вас еще не пропадет желание меня видеть».

Я была не из тех женщин, какие способны оказывать насилие, и, на свою беду, положила это себе за правило. Если бы Ларнаж приехал, то, возможно, его влияние и в особенности его присутствие не позволили бы мне предаваться развлечениям. Мне было скучно — отсюда все мои глупости. Вольтер часто повторял:

— Скука — мать всех женских глупостей и всех мужских причуд.

Я начала тогда борьбу с этим давним врагом, с которым мне суждено жить и который столько раз одерживал надо мной верх, а я ни разу не смогла его одолеть! Эта вечная борьба будет продолжаться до конца моих дней, и мне так и не удастся ее прекратить. Скука владеет мной с тех пор, как я себя помню. Это нередко настраивает меня на философский лад относительно того, что нам неведомо; не может быть, чтобы на том свете ничего не было и здесь, на земле, душа сказала бы свое последнее слово.

А теперь вернемся к моей поездке в Отраду и тому, что за этим последовало. Когда г-н Уолпол будет читать это, он наверняка скажет, что у меня прыгающая манера письма; не знаю, где он отыскал такое гадкое выражение.

LVII

Итак, мы беседовали в карете, которую довольно сильно трясло на скверной дороге; наш разговор прерывался возгласами внезапно просыпавшегося аббата. Это очень устраивало меня, так как я предпочитала молчать, но вызывало сильную досаду у моих попутчиков, которые искусно плели интригу и надеялись меня разговорить, сбив с толку своими речами.

Госпожа де Тансен не переставая говорила о господине регенте, о том, как отрадно состоять с ним даже в скоротечных дружеских отношениях, о том, что его плохо знают и превратно о нем судят, что следовало бы взглянуть на него глазами женщин, способных правильно оценить характер Филиппа Орлеанского и направить его ко благу, вместо того чтобы дать ему погрязнуть в распутстве, которое ему приписывают.

Я ответила, что графиня совершенно права, и я с ней полностью согласна.

— Вы знакомы с господином регентом, сударыня? Вы ведь часто встречали его у госпожи де Парабер; по-моему, вы мне это говорили.

— В самом деле, сударыня, я имела честь несколько раз его видеть… О Боже! Какая скверная дорога!

— Боже мой! У меня на лбу шишка! — вскричал аббат, поворачиваясь к нам.

Так продолжалось всю дорогу. Я веселилась от души. Наконец, мы приехали.

Это было очаровательно! Я пришла в восторг от того, что видела: от окружавшей нас роскоши и великолепия, от этих садов Армиды. Подобным зрелищем можно было любоваться целый день.

— Монсеньеру было бы хорошо здесь поселиться, — заявил аббат, глядя на бесконечных амуров и венер, которых он принимал за мадонн и ангелов.

Графиня Александрина смеялась над нами до слез, а я тем более. Мы забавлялись, объясняя чудаку, что представлял собой этот дом и с какой целью он был построен, и наш спутник изумленно восклицал:

— Возможно ли это, о Господи! Неужели на свете есть такие порочные люди?!

Самое интересное, что, несмотря на свой почтенный сан, аббат, столько лет вращавшийся в не очень почтенном обществе, оставался чистосердечным человеком; он искренне верил, что все люди столь же добродетельны и непорочны, как он сам; впрочем, этот праведник спал чуть ли не полдня и всю ночь. Госпожа де Тансен говорила:

— Бедняга так глуп, что я готова поручиться даже за его сны!

Ближе к вечеру мы спустились к шатру и заказали легкую трапезу. Трактирщик, заплатив привратнику, арендовал красивую беседку и обслуживал там клиентов, представлявшихся ему надежными. Наш облик, экипаж, фиолетовые чулки и белые брыжи архиепископа показались ему достойными доверия. Хозяин быстро приготовил превосходное угощение, даже вина были сносными — словом, там можно было неплохо поужинать, даже лучше, чем в некоторых парижских заведениях.

Мы уже собирались уезжать, как вдруг увидели приближающихся к нам двух молодых кавалеров, на одном из которых был мундир французских гвардейцев. Они весело смеялись и, похоже, старались превзойти друг друга в учтивости.

— После вас, шевалье.

— После вас, маркиз.

— Разумеется, я не пойду первым.

— Я тоже.

— И все же надо решиться.

— Нуда, я понимаю, это крайне необходимо.

— Какие веселые господа, — заметил архиепископ, — можно подумать, что они в обиде на нас.

— Возможно, — надменно промолвила г-жа де Тансен.

— Очевидно, они не решаются подойти; надо уладить с ними отношения, — продолжал его преосвященство. —

Аббат, ступайте к этим господам и спросите от моего имени, с кем вы имеете честь говорить и чем мы можем им помочь.

Аббат ушел. Я не в силах описать его походку: он напоминал павлина, насаженного на кол.

Ряса и воротник священника смотрелись на нем как на чучеле, и он выглядел так странно, что, увидев его, молодые люди разразились гомерическим хохотом, долетевшим до нашей беседки.

— Сударь, — произнес аббат, приблизившись к незнакомцам и трижды поклонившись им, — не могли бы вы мне сообщить, кто этот господин, а вы, сударь, будьте так любезны, познакомьте меня с тем господином. Я пришел по поручению его преосвященства монсеньера архиепископа Амбрёнского.

Аббат был настолько глуп, что они приняли его за остроумного человека (достичь подобной глупости было невозможно, по крайней мере нарочно).

Молодые люди отвечали ему, сложив руки, словно капуцины, и употребляя его же обороты речи.

— Тот господин, — начал один, — это шевалье ле Бельвю.

— А этот господин, — продолжал другой, — маркиз де Мёз.

— Чем могу служить его преосвященству? — осведомился первый.

— Его преосвященство просил узнать, с кем я имею честь говорить, а также, что он может сделать, чтобы доставить вам удовольствие.

— Его преосвященство может рассчитывать с нашей стороны на благодарность столь же значительную, сколь значительна роль, какую играет желудок в жизни человека: мы умираем с голода.

— Вот трактир.

— Безусловно, но в этом трактире уже не осталось ни кусочка хлеба, ни капли бульона, ни крылышка жаворонка.

— Не понимаю…

— Как! Разве вы не видите на столе его преосвященства этого превосходного каплуна, еще наполовину целого, этой задней бараньей ножки, этого блюда жареных мозгов и еще каких-то яств, при виде которых у нас уже слюнки текут?

— Значит, вы хотите есть?

— Еще бы! Нам больше ничего не нужно.

Аббат снова поклонился им и вернулся к нам. Я все слышала и уже попросила архиепископа позвать офицеров. Аббат шел очень медленно; я была молодой, ветреной, нетерпеливой и бросилась к двери.

— Господа! — воскликнула я. — Его высокопреосвященство архиепископ Амбрёнский и его сестра графиня Александрина де Тансен приглашают вас присоединиться к этой трапезе и угостят вас с большим удовольствием.

— А прекрасная посланница? — спросил маркиз де Мёз, оживившийся при первых же моих словах.

— Это госпожа маркиза дю Деффан, — вставил аббат, впервые в своей жизни сказавший что-то кстати.

Нас необычайно любезно поблагодарили; эти господа приняли приглашение и без всяких церемоний сели за стол.

В первые четверть часа офицеры непрерывно ели.

Затем они стали отрывать свои взгляды от еды; маркиз де Мёз посмотрел на меня, и я тоже на него посмотрела; этот маркиз де Мёз был очень красивый молодой человек; мы отнюдь не покраснели — в эпоху Регентства люди никогда не краснели.

Шевалье де Бельвю инстинктивно повернулся к г-же де Тансен; и он, и она были умными, хитрыми и, более того, даже злыми людьми.

Ответив на первые довольно пустые вопросы архиепископа, г-н де Мёз обратился ко мне со столь же незначительными словами, однако теперь все звучало иначе, и мои ответы тоже. Мы говорили о доме, о саде, о посещавших это место людях и о вероятных покупателях.

— Это будет танцовщица.

— Это будет финансист.

— Это будет вельможа.

— А что бы вы сказали, господа, если бы дом купил архиепископ?

— Ах! Я бы сказал, ваше высокопреосвященство, что лишь один архиепископ во Франции настолько умен, чтобы не выглядеть посмешищем в бывшем храме Венеры.

— Позвольте, сударь, мы изгоняем бесов.

— Некоторых бесов ничто не берет, ваше высокопреосвященство.

— Вы полагаете?

— Да, это бесы женского пола. Сам Люцифер не смог бы с ними справиться.

Продолжая говорить и есть, маркиз не сводил с меня глаз; я это видела, но притворялась, будто ничего не замечаю, а он не дал себя провести. Темнело; стояла такая дивная пора, когда даже отверженные чувствуют себя счастливыми; мы так приятно беседовали среди цветов, наслаждаясь их ароматом и сидя на берегу водоема, что никому не хотелось уходить.

Госпожа де Тансен была любительницей понежиться в карете; она вспомнила, что пора в путь, и первая заговорила о возвращении.

— Ах! Нам здесь так хорошо! — воскликнул ее брат.

— А если мы опрокинемся?!

— Мы не опрокинемся, но если такое и случилось бы, мы отделаемся тем, что нас подберут.

— Братец, вы все шутите.

— Милая сестра, вы слишком боязливы. Вы направляетесь в Париж, господа?

— Да, ваше высокопреосвященство.

— Мы поедем вместе.

— Мы будем чрезвычайно рады, если вам угодно предоставить нам такую возможность, ваше высокопреосвященство, а также, если это угодно дамам.

Мы согласились, причем весьма охотно; графиня боялась предстоящей нам дороги, а я кокетничала. Аббата послали поторопить слуг с отъездом, а мы продолжали беседу.

Она становилась все более задушевной, по мере того как вокруг сгущалась тьма. Нашими чувствами овладела пленительная истома; мы ощущали на себе обычные последствия превосходной трапезы в непринужденной приятной обстановке, и это сказывалось на всем.

Наконец, нам доложили, что все готово, и мы встали; маркиз подал мне руку с поразительным изяществом и учтивостью.

Мы подошли к карете архиепископа, и я села в нее; г-жа де Тансен с его высокопреосвященством последовали моему примеру, а оба молодых кавалера направились к своей коляске.

По их словам, они знали прекрасную дорогу по полю, намного сокращавшую путь. Было условлено, что наш кучер поедет вслед за ними; мы вели себя чересчур легкомысленно для людей, впервые увидевших друг друга.

— Этот маркиз де Мёз необычайно светский и умный человек, дворянин до мозга костей, — начал архиепископ.

— Он выглядит неплохо, но я все же отдаю предпочтение шевалье де Бельвю, — подхватила графиня Александрина.

— А вы, аббат?

— Я предпочитаю и того, и другого.

Аббат всегда так отвечал в подобных случаях.

В течение первого часа пути все шло превосходно; стояла чудесная погода, дорога была замечательной, и луна ярко светила. Мы ехали по лесу, перебрасываясь шутками из одной кареты в другую — мне редко доводилось совершать более приятную прогулку. Но вот прошел час, а деревьям не было видно конца, хотя мы уже должны были выехать из леса.

— Не волнуйтесь, — кричали нам из коляски, — мы прекрасно знаем дорогу, будьте покойны.

Аббат открыл один глаз, обратил его в сторону горизонта и многозначительно заявил:

— По-моему, этой ночью будет дождь.

— Что вы, аббат! — воскликнула я. — В такой прекрасный день, как сегодня, не может быть никакого дождя.

— Я очень боюсь, что вы ошибаетесь, госпожа маркиза.

— Послушайте, моя королева, — прибавила г-жа де Тансен, растягивая слова, ибо ей было известно, что это может нас рассмешить, — у аббата такие же способности, как у уток, а они отличные барометры.

Мы рассмеялись, и аббат тоже; он не понимал, что все смеялись над ним.

Прошел еще час; предсказание аббата начинало сбываться: погода портилась, небо хмурилось, и вдали сверкали молнии. Лес остался позади, но время от времени нам встречались небольшие рощицы; мы следовали не проезжей дорогой, а ехали по совершенно безлюдной местности. Графиня Александрина старалась не показывать своего страха и давала нам знать о нем лишь вздохами; это продолжалось до тех пор, пока сквозь тучу не пробилась молния и не послышался довольно сильный раскат грома, отчего одна из наших лошадей подпрыгнула.

— Мы погибли! Мы погибли! — вскричала г-жа де Тансен.

— Мы еще не погибли, — возразил архиепископ, — но, возможно, мы заблудились, и это следует выяснить. Аббат, пусть позовут этих господ.

Оба экипажа остановились почти одновременно, и маркиз де Мёз показался у дверцы.

— Ну, так куда же мы едем? — спросил у него г-н де Тансен.

— Право, сударь, я не знаю наверняка, и мы с шевалье как раз об этом спрашивали друг друга. По-моему, наш мерзавец-возница напился и сбился с пути.

— Помилуйте, сударь! Что же с нами будет?

— Боже мой, госпожа графиня, мы, вероятно, отыщем какую-нибудь хижину или лачугу и проведем там ночь.

— Но это же невозможно! Я этого не желаю! Начинается гроза, и, вероятно, мы окружены разбойниками!

— В самом деле, это место пользуется не слишком доброй славой, госпожа графиня.

— Вы еще смеетесь, сударь!

— Мне только это и остается, сударыня… Смотрите, госпожа маркиза дю Деффан тоже смеется.

— В возрасте маркизы смеются по любому поводу.

— Полноте, госпожа графиня, сегодня чудная погода…

— Ну да, льет как из ведра!

— Страшно парит! Вы нежитесь на подушках прекрасной кареты; что за беда провести ночь под звездным небом.

— Звезд не видно.

— Зато светит луна, это то же самое, хотя она прячется за тучами.

— А как же ужин?

— Мы займемся мародерством.

— А разбойники?

— Нас семеро мужчин, не считая его высокопреосвященства и храброго аббата; мы всех одолеем.

— У вас есть оружие?

— Полная коляска.

— Ах! Проклятая прогулка!

— Напротив, сударыня, милая прогулка! Это самая восхитительная прогулка в моей жизни.

— И в моей, — подхватила я.

— И в моей, — прибавил шевалье.

Госпожа де Тансен приняла его слова на свой счет и сказала:

— Что ж, и в моей, раз уж на то пошло.

Лицо ее тотчас же приобрело более спокойное выражение.

Мы стали совещаться, обсуждая, что делать дальше; гроза усиливалась и обещала стать ужасной. Графиня Александрина крестилась по старой монастырской привычке и вскрикивала при каждой вспышке молнии.

Маркиз вызвался отправиться на разведку со своими слугами. Госпожа де Тансен не захотела его отпускать, опасаясь грабителей. Он предложил всем остаться на том же месте. Она отказалась из-за грозы: деревья притягивают молнию. Тогда маркиз решил двигаться дальше. Это тоже было невозможно: мы рисковали еще больше заблудиться.

— Я не вижу четвертого выхода.

Я продолжала смеяться, и ради справедливости следует добавить, что мне вторил архиепископ Амбрёнский.

Что касается аббата, то он по-прежнему спал; время от времени он просыпался от света, протирал глаза и поворачивал голову, бормоча:

— Погасите свечу.

Мы оказались в замкнутом круге; к счастью, пока продолжался наш спор, другие действовали. Мой лакей и слуга маркиза, два довольно смелых бездельника, подошли к нам и заявили, что они отыскали поблизости какую-то башню рядом с крестьянским домом, где нас согласились принять за деньги и даже накормить ужином.

— Помилуйте! Это же пещера.

— Пещера или грот, любезная графиня, это все же лучше нашей мокрой кареты. Мы поедим, переждем грозу и отдохнем. В это время года рано светает, нам укажут дорогу, и мы тотчас же двинемся в путь.

Госпожа де Тансен еще долго упрямилась, но нас было больше, и мы взяли верх; вскоре мы расположились в очень чистой хижине, где жили муж и жена, не такие уж бедные люди; они приготовили нам неплохой омлет, а также угостили сидром и превосходным молоком с ситным хлебом, вкуснее которого ничего не бывает. Это напомнило мне Шамрон.

Рядом, как и сказали слуги, находилась ветхая башня, служившая сараем и складом; туда завели наших лошадей и кареты, там же разместили слуг и подали им туда ужин; мы все были в восторге от того, как нам посчастливилось, за исключением графини, сожалевшей о своей постели и утверждавшей, что ей не до шуток, когда она лежит на деревянной скамье.

LVIII

Вы можете себе представить, что это были за ужин и ночь; мы решили ни на что не обращать внимание… Время от времени графиня клялась, что сейчас откроются какие-нибудь люки и оттуда выскочат вооруженные до зубов разбойники, готовые броситься на нас и задушить.

Наш хозяин, тишайший человек, напоминал ей Картуша или одного из его приспешников, избежавшего казни. Госпожа де Тансен якобы видела, как его колесовали, и была уверена, что узнает его из тысячи.

В остальном все шло как нельзя лучше.

Мы оставались там до рассвета. Нам указали дорогу, до Парижа было недалеко, и мы добрались домой достаточно рано, чтобы лечь в постель и поспать несколько часов.

Маркиз и шевалье пожаловали ко мне уже на следующий день и расписались в книге посетителей. Маркиз вскоре явился снова, и я его приняла; он стал приезжать ко мне часто, стал приезжать каждый день, и мы закончили тем, с чего многие люди тогда начинали. Меня уверяют, что теперь дело обстоит иначе.

Господин де Мёз был очень умен; он принадлежал к самому избранному великосветскому обществу; благодаря ему я познакомилась с госпожой маркизой де При, особой, которой вскоре предстояло стать самой влиятельной женщиной королевства. Все знали, что она была любовницей господина герцога, первого принца крови и внука Людовика XIV по линии своей матери, дочери покойного короля и г-жи де Монтеспан.

Мы обе были молоды — маркиза немного старше меня, но шли разными путями. Ее отец был Вертело де Пленёф, делец и финансист, семья которого, тем не менее, породнилась с видными людьми, такими, как Матиньоны, Новьоны и прочие. Пленёф хотел прежде всего разбогатеть и во имя этого сорил деньгами. Госпожа де Пленёф с удовольствием бросала их на ветер. У нее было множество любовников: принц Шарль, г-н де Мазарен, Сеннтерр, г-н де Монморанси и прочие.

Пленёф не обращал на это внимания; ему важно было любой ценой набить свои сундуки, и он был доволен. Он так старался, что, занявшись снабжением армии, украл половину провианта и был рад отдать все свое добро за спасение собственной жизни.

Его дочь уже вышла замуж за маркиза де При, который был тогда послом в Турине. Мать и дочь соперничали во всем и ненавидели друг друга всей душой. Они старались досадить одна другой по-всякому; поэтому дочь открыто торжествовала, когда разорившейся матери пришлось носить платья из баркана.

— Я дам ей все, что она пожелает, — говорила она, — кроме того, что ей к лицу.

Мне кажется, что я никогда не видела более красивой женщины, чем маркиза, особенно какой она была в ранней молодости. Она была высокой, прекрасно сложенной, с веселым задорным видом, очаровательным носиком, способным вскружить голову любому, пепельными волосами, восхитительными зубами, ногами, руками и чудесным цветом лица; г-жа де При была благородная, как богиня, и лукавая, как домовой.

Она обладала всевозможными дарованиями, и у нее был дивный голос; она великолепно танцевала, играла на клавесине и удивляла всех, кто ее видел, грацией и изяществом.

Власть была ее единственной страстью, единственной мечтой; она стремилась всюду повелевать и обладала неуемной гордыней. Имея столь же легкий нрав, как и ее мать, она заводила любовников по собственной прихоти, в то время как ее сердце всегда оставалось холодным. Она легко переходила от любовной беседы к деловому разговору и была одновременно обворожительной и расчетливой, — два этих главных женских качества способны заставить мужчин делать все, что угодно.

Госпожа де При вышла замуж в пятнадцать лет, последовала за мужем в Турин и вздумала руководить там посольством. Маркиза растратила все оставшиеся у мужа деньги, и супруги были вынуждены довольствоваться шести-семитысячной рентой, так что ей, в свою очередь, пришлось бы носить платья из баркана, если бы она не отыскала средство поправить семейное благосостояние.

Она убедила бедного посла отправить ее в Париж, обещая раздобыть какую-нибудь пенсию или привилегию, благодаря чему они смогли бы уладить свои дела. Муж согласился. В ту пору этой особе было восемнадцать лет.

Прибыв в Париж, маркиза прежде всего сняла небольшую квартиру возле монастыря Непорочного Зачатия и внесла за нее годовую плату в размере пятисот ливров. Затем плутовка взяла к себе свою тетушку, г-жу Сешель, в качестве ширмы; после этого она обратила свои взоры на господина герцога Орлеанского и начала ездить во дворец с единственной целью — стать любовницей регента и управлять Францией от его имени.

Для начала маркиза подстерегла регента в галерее Пале-Рояля вдень аудиенции и была представлена ему г-ном де Носе, с которым она была знакома. Регент нашел даму красивой и сказал ей несколько слов.

На следующий день она без труда узнала его на бале-маскараде в Опере. Он был пьян, что не облегчало ее задачи. Тем не менее маркиза стала без всякой досады говорить с кавалером, забавлять его, терпеть его хмельные ухаживания, всячески ему угождать и в конце концов последовала за ним в Пале-Рояль, полагая, что она уже достигла вершины своих желаний.

Господин герцог, нетвердо стоявший на ногах, привел свою спутницу к какой-то двери, которая вела отнюдь не в дом Нанетты; при их приближении дверь отворилась, и они увидели большую, ярко освещенную обеденную залу. Госпожа герцогиня Беррийская, г-жа де Фаларис, г-жа де Парабер и все сотоварищи регента по оргиям были в сборе. Посудите, как удивилась красавица, рассчитывавшая остаться с герцогом с глазу на глаз!

Собравшиеся решили поиздеваться над маркизой, но она была такой же умной, как они, и не теряла хладнокровия; ответы г-жи де При красноречиво свидетельствовали о том, что, если бы ей позволили посещать дом герцога, она всех бы оттуда выжила.

И тогда они поклялись, что ноги этой особы здесь больше не будет. Господина регента принялись вводить в заблуждение и уговаривать; ему начали рассказывать всяческие небылицы о маркизе, доказывать, что она будет ему надоедать, что она станет посягать на государственные дела, чего регент отчаянно не любил; в итоге он не захотел ее больше видеть.

Госпожа де При затаила на него злобу и впоследствии отомстила за свою обиду.

За исключением господина герцога Орлеанского, во Франции был только один мужчина, достойный маркизы, единственный, в любовной связи с которым дама могла бы открыто признаваться, не нанося ущерба отношениям с любовниками, которых она так или иначе скрывала. Госпожа де При развернула все свои батареи в эту сторону и оказалось, что новую крепость взять легче. Господин герцог был молод и не был красавцем; он не обладал достоинствами, благодаря которым принц становится выдающимся человеком, но он был первым принцем крови, а поскольку их всего лишь горстка, то человек, находящийся в таком положении, неизбежно подчиняет себе обстоятельства и государство.

Маркиза проникла к госпоже герцогине — не к матери, которую она инстинктивно опасалась, а к юной мадемуазель де Конти, добродушной и вялой девице; та приняла ее очень любезно и вскоре включила в число своих близких подруг.

Господин герцог увидел маркизу и влюбился в нее. Он очень часто навещал ее в жалкой квартирке возле монастыря Непорочного Зачатия, откуда она не желала уезжать под предлогом экономии.

В ту пору у нее было два любовника: г-н д’Аленкур, тот самый, которого г-жа де Парабер так долго держала при себе, и посол Англии лорд Стэр. Маркиза дала отставку обоим и решила всерьез воспользоваться улыбнувшейся ей удачей.

Однако господин герцог, как я уже говорила, был уродлив; он вызывал у нее почти непреодолимое отвращение. Бедняжке пришлось бороться с собой больше месяца, прежде чем она решилась принять герцога, после того как сумела распалить его.

Когда все свершилось, маркиза потребовала награды. Теперь она подчиняла своей воле господина регента в большей степени, чем если бы ей удалось стать его любовницей, ибо она внушала господину герцогу мысли о власти и желание, чтобы с ним считались. Такие притязания надоели кардиналу Дюбуа; чтобы свести их на нет, он начал с того, что попытался убрать г-жу де При.

Вследствие этого на господина герцога натравили г-жу де ла Врийер, мать юного Сен-Флорантена, которого хотели сделать герцогом и женить на мадемуазель де Платен.

Она была из рода Майи. Любовника г-жи де ла Врийер Нанжи удалили, как прежде д’Аленкура, и настал ее черед попытаться покорить эту крепость. Дама неоднократно подступалась к господину герцогу; уже немолодая, она оставалась грациозной и прелестной. Госпожа де При, которой мутили голову ее восемнадцать или девятнадцать лет, не опасалась женщины, которую она считала старухой, вдобавок зная, что ее сердце не свободно. Таким образом, г-жа де ла Врийер сильно продвинулась вперед, и, возможно, ей удалось бы одержать победу, если бы пришедшая кстати смерть господина герцога Орлеанского не опрокинула эти расчеты.

Я подразумеваю под победой изгнание г-жи де При, а что касается тайного успеха, я полагаю, что г-жа де ла Врийер его обрела, и никто в этом не сомневался. За подобный успех, если это можно назвать успехом, у такого человека, как господин герцог, приходится слишком дорого платить. Я бы, клянусь, ни за что на такое не пошла.

Между тем эта связь шла ни хорошо, ни плохо; когда с господином герцогом Орлеанским случился удар, аббат де Брольи, друг господина герцога, являвшийся для него тем же, кем был Бонно для Карла VII, поехал за молодым человеком к г-же де ла Врийер, где тот безмятежно ужинал, и сообщил ему о несчастье. Господин регент (который уже не был регентом, так как король достиг совершеннолетия) к этому часу еще не умер.

— Монсеньер, вам надлежит сделать лишь одно, и если вы упустите этот случай, то погубите все свое будущее. Немедленно ступайте к королю, не дожидаясь, пока начнут действовать влиятельные люди, и прямо потребуйте должность первого министра, притязать на которую вам дает право ваше происхождение. Король будет захвачен врасплох и не посмеет вам отказать. Если вы будете медлить, должность отдадут другому.

— Однако, аббат…

— Однако, монсеньер, ваша судьба будет в ваших руках еще полчаса, а затем вы упустите ее.

— Монсеньер, — присоединила свой голос г-жа де При, чье сердце трепетало, — не отказывайтесь.

— Вы этого хотите?

— Я вас провожу, сейчас благоприятная минута: король один с господином Фрежюсским; этот человек имеет на него полнейшее влияние… Бог весть, какие мысли он вынашивает и кого он хочет определить на это место! Если вы не опередите его неожиданным ходом, то завтра после пробуждения узнаете, что у вас появился господин.

— Что ж, пойдем, раз так надо!

Герцог позволил отвести себя к дверям королевского кабинета, куда аббат, можно сказать, его втолкнул. Войдя, он застал молодого монарха со своим наставником; король сидел, обхватив голову руками и был очень удручен.

— Государь, — обратился к нему герцог, — я прошу у вашего величества должность первого министра, которую господин герцог Орлеанский скоро освободит; я не думаю, что кто-нибудь может ее у меня оспаривать; знатное происхождение приближает меня к вашему величеству; герцог Шартрский по своей молодости не способен управлять таким государством, как Франция; я участвовал в государственных делах во время Регентства; надеюсь, все эти соображения побудят ваше величество не пренебрегать моей просьбой.

Король повернулся к епископу Фрежюсскому, который прекрасно понимал, что ему не удастся одним прыжком занять главное место взамен дяди короля, племянника Людовика XIV! Это нужно было делать постепенно. Тем временем он возвысился бы до такой степени, что подобное стало бы возможно. Старый крот готовил себе нору. Он знал господина герцога и заранее понимал, что в свое время молодой человек даст ему множество поводов для разрыва. Трудно было найти более безвольного человека. Епископ уже предупредил своего питомца и научил его, как себя вести.

И вот, когда король молча спросил у своего наставника совет, тот кивнул, и Людовик XV повторил это движение, обращаясь к господину герцогу; удовлетворенный молодой человек почтительно поклонился в ответ.

Господин Фрежюсский тотчас же открыл дверь; в соседнем кабинете находилось несколько дворян, из тех, что держат нос по ветру, чтобы знать, откуда он дует. Епископ пригласил этих господ, сказав, что король желает их видеть.

Как вы понимаете, они не заставили себя просить; г-н Фрежюсский тотчас же сообщил им, что после утраты, которую король понес в лице господина герцога Орлеанского, он счел наиболее разумным передать власть господину герцогу и обратился к нему с просьбой занять пост первого министра, который тот заслуживает, как никто другой.

И тут у господина герцога нашлись слова благодарности, которые он до сих пор не мог как следует произнести. Господин де ла Врийер, явно не испытывая удовольствие, достал из кармана присягу первого министра и немедленно передал ее новому обладателю этой должности.

Затем господин герцог вышел; его тотчас же окружили придворные, но он их отослал, чтобы побыть в одиночестве; по крайней мере, он на это надеялся, но вышло иначе.

Мать нового первого министра госпожа герцогиня вместе с его досточтимой супругой ждала его в парадных покоях. Госпожа герцогиня была очень рада и пребывала в убеждении, что отныне она станет всем заправлять в государстве; но она не приняла во внимание г-жу де При и забыла о характере своего сына. Герцог поспешно принял поздравления и заявил, что он устал и хочет немного отдохнуть, ибо наутро должен очень рано вставать: ему предстояло страшно много дел!

— Вы не останетесь в одиночестве, сын мой, — с любезным видом сказала госпожа герцогиня, — мы все будем вам помогать, и у вас будет достаточно друзей на том месте, которое вам предстоит занять.

— Я не спешу их заводить, сударыня; от друзей нет никакого прока, ибо все они — корыстные люди; что касается моих дел, я также не нуждаюсь в том, чтобы мне помогали. Я и сам со всем справлюсь, не забывайте об этом, прошу вас, чтобы мне не пришлось повторять дважды.

Госпоже герцогине, женщине умной, был преподан жестокий урок.

Молодая герцогиня ничего не сказала. Она слишком хорошо знала, что представлял собой этот человек.

Господин герцог ушел и вернулся в свои покои. Там он отпустил нескольких придворных, которые его сопровождали.

Когда господин герцог уже собирался переступить порог, камердинер, которому он доверял, очень почтительно шепнул ему на ухо:

— Если монсеньеру угодно меня послушать, то он поднимется по малой лестнице.

— Почему?

— В спальне монсеньера находится маркиза де При, а в кабинете монсеньера — госпожа де ла Врийер.

— Ах! — воскликнул герцог. — Что это еще за вольности!.. Они видели друг друга?

— Нет, монсеньер, слава Богу!

И тут звуки весьма запальчивых голосов оповестили их о том, что слова «слава Богу» уже неуместны.

LIX

Госпожа де При с нетерпением ожидала герцога в его спальне и не ушла бы оттуда ни за что на свете; она ощутила, что подул ветер удачи. В сильном волнении дама расхаживала взад и вперед, раздумывая, не следует ли ей отправиться к госпоже герцогине, куда принц должен был явиться прежде всего. Ее удержало одно соображение: она не смогла бы говорить там непринужденно и заявить о своих условиях.

Госпоже де При пришло в голову написать кому-то письмо; она стала искать вокруг себя перо и чернила и ничего не нашла. Не придавая этому никакого другого значения, маркиза вошла в кабинет и направилась прямо к письменному столу, возле которого сидела г-жа де ла Врийер, еще сильнее сгоравшая от нетерпения — если такое вообще возможно, так как она была не настолько уверена в своем влиянии.

Дамы оказались лицом к лицу.

Госпожа де При вскрикнула от изумления и гнева; она приблизилась к г-же де ла Врийер и властным тоном осведомилась, что та здесь делает.

— А вы, сударыня? — спросила в ответ соперница.

— Я? — отвечала г-жа де При, решительно усаживаясь в кресле. — Я? Я жду господина герцога, будучи вправе ожидать его в этих покоях, ведь он мой любовник.

Госпожа де ла Врийер растерялась: она не ожидала подобной дерзости, тем более от столь юной особы.

— Я вам сказала, зачем пришла, сударыня, и по какому праву я здесь; теперь моя очередь спросить: «А вы?»

— Господин герцог назначил мне аудиенцию, сударыня.

— В такое время? — продолжала маркиза необычайно любезным тоном и с наигранным участием, исполненным благосклонности, — стало быть, это очень срочно?

— Да, сударыня, — сухо ответила г-жа де ла Врийер.

— Ах! Понимаю. Это по поводу брака вашего досточтимого сына; ваш досточтимый сын такой милый юноша! Я хорошо его знала, когда мы были детьми, и мы вместе играли в доме супруги председателя де Морвиля. Все находили, что он очень похож на господина де Нанжи.

— A-а! Вы играли в доме супруги председателя де Морвиля, сударыня? Очевидно, это было до того, как ваш отец едва не угодил на каторгу и так ловко выкрутился из этого положения.

Госпожа де ла Врийер думала, что отразила нанесенный ей удар, но она не знала соперницу. Маркиза рассмеялась и посмотрела на нее в упор:

— Ах! Боже мой! Сударыня, вы так довольны этими словами, не так ли? Как же вы ошибаетесь, полагая, что нанесли мне оскорбление! Что мне за дело до господина де Пленёфа и его неприятностей? Какое это имеет ко мне отношение? Я маркиза де При, мне двадцать лет, я молода, богата, любима и скоро буду всесильна. Какая мне нужда до остального?

Госпоже де ла Врийер нечего было на это ответить; она чувствовала себя обманутой и в то же время прекрасно понимала, что от такой соперницы будет нелегко отделаться. Она подыскивала ответ, стараясь держать себя в руках и не раскрывать свои карты.

— Прошу прощения, сударыня, я вас покидаю, раз его высочество задерживается.

— Нет, нет, — перебила ее г-жа де При, удерживая соперницу, — вы наверняка пойдете на лестницу. Вряд ли вы этим многого добьетесь, но вы можете задержать господина герцога, и мне придется ждать. Лучше нам на этот раз побыть здесь вдвоем и поговорить с глазу на глаз, чтобы больше к этому не возвращаться.

Госпожа де ла Врийер уже встала; она не стала садиться, но и не уходила.

— Послушайте, сударыня, вы были и все еще остаетесь любовницей господина герцога, не правда ли?

— Однако, сударыня, по какому праву?…

— Я уже сказала вам о своих правах, вы все знаете, не будем больше об этом говорить. Речь идет не обо мне, а о вас. Эта старая заносчивая скотина Дюбуа вздумал натравить вас на господина герцога, чтобы его удержать и избавиться от меня, потому что я ему мешаю и слегка затмеваю его своей энергией. Не отпирайтесь, я все знаю, я узнала об этом уже на следующий день. Это ни на час не нарушило мой сон. Неужели вы думаете, что я ревную господина герцога?

По правде говоря, г-жа де ла Врийер не понимала, как вести себя с этой странной особой, которая не соблюдала никаких приличий, ни на что не обижалась и сама заходила дальше, чем можно было бы ее завести, проявляя по отношению к ней ненависть.

— Право, сударыня, позвольте мне удалиться.

— Нет, нет, я этого не допущу; повторяю: пора с этим покончить! Вам следует в точности знать, что вас ожидает; нам же потом будет спокойнее.

— Я не волнуюсь, уверяю вас.

— О! Ничего подобного! Вы видите, как рушатся ваши воздушные замки, я знаю их все до одного. Возможно, вы не виноваты; в глубине души вы предпочитаете господина де Нанжи, который был вашим любовником столько лет, статного, доброго и милого человека, золотушному, безобразному, противному принцу; это превосходно можно понять. Поверьте мне: возвращайтесь к господину де Нанжи; он любит вас так давно, что вернется к вам. Что касается меня, то вот что я задумала и вот чему суждено быть начиная с сегодняшней ночи.

Невольно заинтересованная, г-жа де ла Врийер снова села, сама того не замечая.

— Я буду управлять Францией, сударыня; я говорю вам это и не прошу сохранять это в тайне. Первым министром буду я, а не господин герцог, не потому что он на это неспособен, а потому что его воля принадлежит мне, потому что я сумею распорядиться ею таким образом, что у него даже не возникнет желания мне мешать. Я одна знаю о своей силе, и мне быстро удалось ее распознать; если бы вы хорошенько пригляделись, то заметили бы ее тоже.

Госпожа де ла Врийер сочла уместным принять надменный вид, как бы говоря, что все это ей безразлично.

Госпожа де При снова стала смеяться и издеваться над соперницей, над которой она брала перевес.

Маркиза продолжала говорить и убедительно доказала г-же де ла Врийер, что та не может ни на что притязать. Злополучная соискательница несколько поздно спохватилась и, не зная, что ответить, направилась к выходу; соперница же, желая ее добить, произнесла:

— Я очень рада, что побеседовала с вами, сударыня, очень рада; мы прекрасно понимаем друг друга, и в доказательство этого я попрошу вас об одном одолжении.

— О чем же?

— Оставайтесь здесь со мной, дождитесь господина герцога и поздравьте его первой; он этого не забудет, и, возможно, это вам пригодится; ну а я всегда буду к вашим услугам.

Несчастная г-жа де ла Врийер не смогла сдержаться и вспылила.

Ее даже не опасались!

Она принялась осыпать г-жу де При упреками за ее козни, за ее поведение, говорить самые обидные слова, какие только могла придумать. Фаворитка слушала ее и смотрела на нее спокойным взглядом, с улыбкой на устах, словно разговаривала с соседом. Она не перебивала соперницу и, воспользовавшись паузой, когда та переводила дух, сказала:

— Продолжайте, сударыня, не стесняйтесь. Возможно, все это правда, но вы не сможете одного: назвать меня старухой — именно поэтому вы беситесь.

Госпожа де ла Врийер принялась топать ногами, и тут появился господин герцог.

Он остолбенел или, по крайней мере, сделал вид, что остолбенел. Госпожа де При, которая оставалась спокойной, заметила его первая.

— Ах, монсеньер! — вскричала она, бросаясь к герцогу. — Я так счастлива, что могу, наконец, вам сказать, до чего я рада, и, надеюсь, вы в этом не сомневаетесь.

— Сударыня! — воскликнул герцог, осторожно отстраняя даму рукой.

— Ах! Вы сердитесь из-за этой милой женщины, моей лучшей подруги! Не бойтесь, сударь, я ничего от нее не утаила, и мы страстно любим друг друга; спросите-ка у нее сами.

Госпожа де ла Врийер воспользовалась этой минутой и ускользнула через другой выход. Как только она скрылась, г-жа де При рассмеялась и принялась хлопать в ладоши. Плутовка показалась господину герцогу столь забавной, что он не удержался и последовал ее примеру, невзирая на легкую досаду, от которой очень скоро не осталось и следа.

Затем они направились в глубь покоев, и наутро, как и предсказывала г-жа де При, она стала первым министром.

Как уже говорилось, я познакомилась с маркизой благодаря г-ну де Мёзу, и мы веселились вдоволь, предаваясь развлечениям; г-жа де При этого не забыла и, войдя в силу, оставалась со мной такой же, какой была прежде. Она исполняла все мои желания, но я этим не злоупотребляла; правда, после возвышения маркизы мы стали видеться реже: у нее было много других дел.

Господин герцог не был приятным человеком; я ужинала с ним в его покоях, но у меня не сохранилось никаких воспоминаний об этих трапезах, за исключением того, что господин герцог страстно любил речных раков и ему каждый день подавали к столу отборнейшие экземпляры. Он сдабривал их перцем.

Всем известно, что господина герцога лишили должности за то, что он затеял борьбу с кардиналом Флёри по наущению г-жи де При, которая, сделав Марию Лещинскую королевой Франции, была уверена в ее поддержке и возомнила, что может взять крепость штурмом.

При этом присущая г-же де При проницательность ей изменила; она не учла ни характера короля, ни нрава королевы, ни, самое главное, воли старого наставника.

Король, должно быть, слушал кардинала и верил ему охотнее, чем любому другому. Говорили, что королева, будучи робкой женщиной, не могла поддерживать все то, что было направлено против него, и, главное, не могла поддерживать г-жу де При, страшно позорившую двор.

Эту пару тотчас же принесли в жертву, когда Флёри потребовал, чтобы король выбирал между ним и любовниками. Господина герцога выпроводили, словно какого-нибудь лакея, а г-жу де При сослали в ее поместье Курбепин. Она играла на клавесине и ни о чем не подозревала, когда ей принесли письмо с королевским повелением. Король находился в Рамбуйе, у господина графа Тулузского, и маркиза думала, что господин герцог тоже там, в то время как лейтенант гвардейцев уже вез его в Шантийи.

Маркиза едва успела собрать часть своих вещей и позвать служанок. Ей не позволили прикоснуться ни к одной из ее бумаг.

— А если это письма моих любовников? — спросила она с присущей ей дерзостью.

— Что ж, сударыня, мы их прочтем, но успокойтесь, никто не станет в них вникать, кроме его высокопреосвященства епископа Фрежюсского.

— Хорошо, он может показать их принцессе де Кариньян во время их свидания с глазу на глаз; они вселят бодрость в этих святош.

Свет не видел более наглой женщины, как я уже об этом говорила.

Маркиза уходила с гордо поднятой головой, громко заявляя, что королева — неблагодарная женщина, король — младенец, а старый Флёри — акула, что она давно это знала и что все еще в этом убедятся.

По-моему, она писала то же самое аббату Брольи или кому-то из ближайшего окружения епископа в надежде, что ему покажут ее письмо. Это не преминули сделать.

Госпожа де При вела себя в Курбепине как малолетний ребенок. Она писала бесконечные нелепые письма своим друзьям, приглашая их к ней приехать, если они не боятся заразиться чумой. Говорили, что маркиза надеялась вернуться ко двору и что она согласилась на эту опалу лишь после того, как лишилась места придворной дамы королевы. Это не так: когда г-жа де При уезжала из Парижа, зная, что епископу Фрежюсскому удалось избавиться от господина герцога, у нее уже не осталось никаких надежд.

Говорили также — чего только люди не говорят, особенно о неудачниках! — что в день своего отъезда г-жа де При прощалась с одним из своих любовников, человеком низкого происхождения, и ее соседи наблюдали за этим через открытое окно. Это очередная ложь: я не отрицаю, что у маркизы был любовник, возможно, даже не один, но они конечно же не были низкого происхождения. Тот, кого она покидала с таким сожалением, был некий молодой лорд, чье имя я забыла, но из очень знатного рода. Он навещал изгнанницу в Курбепине, и я там его встречала.

Мы с г-ном де Мёзом ездили к маркизе в гости, и даже неоднократно. Внешне она не изменилась, но была опечалена, хотя никому никогда в этом не признавалась, даже своим лучшим друзьям.

Мы видели, что г-жа де При угасает с каждым днем. Она начала удручающе меняться; мы пытались придать ей прежнюю веселость и, пока я у нее гостила, каждое утро обменивались куплетами сатирических песенок. Маркиза прислала мне стихи, которые мне не понравились, на мотив «Идет все кое-как».

Я ответила ей куплетом в духе Шаплена, автора «Девственницы», на мотив «Коль Моисей запреты ввел…» Эти стихи нашлись среди моих бумаг; вот они:

Мой вкус прескверным вы сочли, мадам.

Куда ему до вашего, однако

Сам Лафонтен поведал в басне нам,

Что рак не превзойдет другого рака.

В Писании всем истина дана,

И вы, де При, живете по старинке:

В своем глазу не видите бревна,

А вот в моем увидели соринки.[10]

Вольтер все время мне говорил, что второй стих не верен; он прибавлял, что знатным женщинам не следует заниматься поэзией, но что они великолепно пишут прозу.

Когда бедную г-жу де При отправили в ссылку, ей было двадцать пять лет. Уже на следующий год она превратилась в восковую фигуру, и мы уговорили ее показаться врачам; она пригласила Сильву, медика господина герцога, и своего постоянного врача; оба назвали ее мнимой больной; поскольку маркизе по-прежнему было очень плохо, она попросила нас посоветоваться с Шираком, медиком короля и покойного господина регента, весьма знающим и весьма модным тогда врачом.

Я лично отвезла Шираку письмо маркизы, он очень внимательно его прочел, а затем начал расспрашивать меня о том, сколько лет г-же де При, как она выглядит и насколько исхудала — словом, обо всем, что ему хотелось знать; я отвечала, ничего не скрывая.

Врач стал смеяться:

— Вы в этом совершенно уверены, сударыня?

— Что значит, уверена ли я?!

— Ну, госпожа де При в ее возрасте, с таким телосложением, при том, что вы говорите о ее внешнем виде и силе, проживет долго; она проживет сто лет, если страдает только этим недугом.

— Уверяю вас, сударь, это очень серьезно, и маркиза ужасно изменилась.

— Это просто ипохондрия, тоска и печаль; все пройдет, и через несколько месяцев ничего не останется. Вы говорите, что она весела?

— Очень весела, но она крепится.

— Если бы ей было плохо, она бы не веселилась; нельзя же крепиться до такой степени. Успокойтесь, сударыня, ничего страшного не произойдет.

— Я сама отвезу маркизе такой утешительный вердикт; лишь бы это сбылось!

В самом деле, я отправилась в Курбепин; как только я туда приехала, слуги мне сообщили, что маркиза выглядит очень подавленной и совсем не смыкает глаз. Я поспешила к ней; у бедняжки было такое бледное осунувшееся лицо, что на нее было жалко смотреть.

Она попыталась смеяться и шутить.

— Пустяки, — сказала я, — Ширак вынес свой приговор: вы проживете сто лет!

Маркиза лишь печально улыбнулась в ответ.

LX

— Да, моя королева, да, вы проживете сто лет! У вас ипохондрия, вы совсем как господин Арган, и я приехала исполнять обязанности Туанетты.

— Душенька, почему же вы не привезли с собой господина Диафуаруса? Он бы нас позабавил, а то мы здесь совсем одичали.

— Мы в этом не нуждаемся; к тому же завтра, как мне сказали, приедет председатель Эно.

— Бедный председатель! Это верный друг. Если он не поспешит, мы больше не увидимся… Сударыня, я умру сегодня ночью.

— Что за мысли! Подождите хотя бы вашего долгожданного Диафуаруса, он даст вам лекарства.

Я шутила, но бедное лицо маркизы так подурнело, что я вся трепетала от страха.

— Будьте покойны, милая маркиза, я вас не потревожу; я слишком хорошо знаю, с кем имею дело, чтобы досаждать людям своей смертью, после того как старалась как можно меньше надоедать им при жизни.

— Я вас ни за что не оставлю.

— Оставите и пойдете спать; мы вместе поужинаем, попытаемся развеселиться в последний раз, поцелуемся на прощание и завтра, когда вы проснетесь, я уже буду смотреть с того света, скорбите ли вы обо мне.

— Как! Вы хотите ужинать, находясь в таком состоянии?

— Моя королева, Ширак утверждает, что я вовсе не больна; я не стану спорить с главным медиком его величества и умру во всеоружии.

— Лучше отдохните, милая маркиза; я буду с вами говорить, и вы потихоньку заснете.

— Ничего подобного. Я постараюсь хорошо выглядеть; вы окажетесь последней особой на этом свете, с кем я буду говорить, и эта последняя особа увидит меня нарядной; в таком же виде я прибуду в царство мертвых, и Плутон не поморщится при моем появлении.

Как я ни старалась уговорить ее, маркиза все же настояла на своем; нам подали ужин в маленьком роскошном кабинете, полном дорогостоящих безделушек, ужин, достойный самых прославленных гурманов. Госпожа де При, в самом деле, была красивой и нарядной; она нарумянилась, не слишком густо, а ровно настолько, чтобы создать видимость естественного цвета; ее вид навеял мне воспоминание о прекрасном былом.

Маркиза едва прикасалась к еде, однако выпила несколько рюмок испанского вина, которое ей очень нравилось; она блистала остроумием и живостью, а затем ей вдруг стало плохо.

Мы со служанками привели больную в чувство и стали за ней ухаживать. Я решила уложить ее в постель.

— Не надо, — сказала она, — я еще не кончила ужинать и хочу снова сесть за стол.

Госпожа де При нас совсем не слушала; пришлось ей уступить. Она вернулась к прерванной беседе и стала говорить о себе так, словно ее уже не было на свете, а также давать мне поручения, высказывать пожелания и просить передать какие-то глупости тем, кого она любила, или просто знакомым.

— Мне приписывали много любовников, моя королева; признаюсь, что у меня было их несколько, и я не жалею ни о ком — они не стоили того, чтобы их любили. Поручаю вам встретиться с господином герцогом; я уверена, что он быстро утешится. Он был рад от меня отделаться. Мне удавалось когда-то управлять им не благодаря моему уму или его любви, а лишь потому, что он боялся своей досточтимой матери-герцогини. Если бы меня там не было, она заняла бы мое место; требовалось проявить волю, чтобы от нее избавиться; герцог не был на такое способен. Я была лишь средством защиты, вот и все.

В час ночи маркиза предложила мне уйти:

— Я устала, мне надо поспать. Я хорошо себя чувствую.

— Правда?

— Ручаюсь, можете мне верить. Спокойной ночи, милая королева! Давайте поцелуемся.

— До завтра.

— Да, до завтра, до завтра… Вас проводят в ваши покои.

Я нежно поцеловала маркизу. Мне уже не суждено было увидеть ее живой.

Ночь прошла как обычно, и, когда я проснулась, одна из горничных с глубокой печалью передала мне записку, в которой было всего несколько слов:

«Прощайте, милая королева! Я ухожу и запретила, чтобы вас будили».

— Как! — вскричала я. — Госпожа де При…

— Увы, сударыня, она скончалась около четырех часов утра.

— Вы меня даже не позвали!

— Госпожа строго-настрого это запретила. Приехал господин председатель Эно.

— Попросите его зайти ко мне, нам необходимо встретиться.

Я немного принарядилась, поскольку в то время председатель уже начал за мной ухаживать. Он пришел, и мы поплакали. Это было еще не все, следовало оповестить родных, хотя посмертные заботы нас не касались. Председатель взялся написать письма и отдать самые необходимые распоряжения; я же заявила, что уеду в тот же день, как только попрощаюсь со своей бедной подругой. За мной должен был приехать г-н де Мёз, и мне хотелось избавить его от этого зрелища.

И я в самом деле уехала. Председатель проводил меня до кареты, рассыпаясь передо мной в любезностях. Он был уже в годах, но при этом очень умен.

Смерть г-жи де При не произвела в Париже никакого впечатления; я известила о ее кончине наших друзей, тех, кто, когда маркиза была в милости, больше всех перед ней заискивал; мне отвечали мимоходом, между дежурными фразами об Опере или последним анекдотом:

— Бедная маркиза! Право, она умерла такой молодой!

И тут же переводили разговор на другую тему.

Одна лишь г-жа де Парабер была в немалой степени потрясена случившимся. В ту пору она была опечалена и раздосадована. Любовник маркизы, первый конюший (г-н де Беринген), ее бросил. Она уже собиралась взять в любовники д’Аленкура, которого г-жа де При некогда оставила ради господина регента.

— Ах! — вздыхала маркиза. — Этот д’Аленкур принесет мне несчастье! Он хоронит уже третью любовницу за полгода. Впрочем, мое влияние, возможно, пересилит; вы же помните, что я куда больше, чем он, несу с собой несчастий.

Тем не менее это ее сильно тревожило.

Как известно, г-н де Мёз был веселый человек; он очень сильно занемог, но страстное желание шутить не покидало его даже во время болезни. Маркизу посоветовали встретиться с неким Изе с медицинского факультета, важным и чопорным человеком, пугливым и спесивым одновременно. Он походил сразу на Сганареля и на Пургона. Господин де Мёз не переставал посмеиваться над медиком и твердил нам о нем больше двух недель подряд, словно тот был персонажем комедии.

Тогда же с Изе приключилось неприятное происшествие, которое наделало много шума и разгадку которого я узнала гораздо позже. Король и кардинал проявляли к нему интерес, Париж бурлил и ни о чем другом не говорил, ну а я надрывала горло, теряясь в догадках.

А произошло вот что.

Однажды вечером, довольно поздно, Изе получил записку с приглашением явиться на следующее утро, в шесть часов, на улицу По-де-Фер, расположенную возле Люксембургского дворца. Врач хотел заработать денег и расширить круг своих пациентов; он отправился туда и в назначенном месте встретил какого-то мужчину, который его ждал и попросил следовать за ним.

— Стало быть, это не здесь?

— Нет, сударь, совсем рядом.

Изе подумал, что речь идет о тайных родах, и ничего не сказал; такое случалось с ним часто. Врача привезли к довольно невзрачной двери; незнакомец постучал, и ему открыли; он впустил Изе, а сам остался на улице.

Показался привратник; он велел медику подняться на второй этаж, где его ждали. Тот поднялся и вошел в прихожую, обитую белой тканью, где все было белым. К врачу подошел красивый, как картинка, лакей, с головы до ног одетый в белое, с припудренными локонами и белым кошельком для волос; он почтительно поклонился и, встав на колени, с тряпками в обеих руках, произнес:

— Позвольте, сударь.

— Что?

— Надо вытереть ваши ноги.

— Незачем, я не шел пешком, а прибыл в портшезе.

— Так нужно, сударь, мне приказали.

Слегка удивленный врач больше не возражал; дело принимало странный оборот.

После этого перед Изе открыли двери еще в две комнаты, также обитые белой материей, как и первая; в конце второй он увидел другого лакея, одетого так же, как и предыдущий; слуга, хотел он того или не хотел, совершил еще один обряд вытирания.

Наконец медика провели в спальню; стены, кресла, портьеры, столы, пол и потолок комнаты — словом, все было белым. У камина сидел человек в ночном колпаке, в таком же белом, как остальное, халате, и белой маске.

Увидев Изе, незнакомец с минуту его рассматривал, а затем произнес замогильным голосом:

— В меня вселился дьявол.

— Чем же я могу вам помочь, сударь?

— Я позвал вас не для того, чтобы вы говорили. Ждите и молчите.

Мужчина взял белые перчатки, лежавшие рядом с ним на столе; там их было шесть пар. Он то надевал, то снимал их поочередно в течение трех четвертей часа, не произнося ни слова. Изе смотрел на него, думая, что перед ним сумасшедший. Он еще больше испугался, увидев повсюду на стенах целый арсенал оружия. Врача стала бить дрожь, и он опустился на стул, хотя ему не предлагали сесть; он уже не держался на ногах. Ему хотелось убраться отсюда подальше.

— Сударь, — заявил Изе, по-прежнему охваченный дрожью, — прошу вас, скажите, что вам угодно; меня ждут больные, и я совершенно не располагаю временем.

— Молчите! — грозным голосом ответил незнакомец. — Я хорошо заплачу, не все ли вам равно? Вы не должны говорить.

Он снова принялся примерять перчатки, и это продолжалось еще четверть часа; между тем в доме царила тишина. Затем безумец дернул за шнурок звонка, белый, как и все остальное. Появились двое посыльных с бинтами, всевозможными тазиками и инструментарием.

— Выпустите у меня немедленно пять фунтов крови, — приказал призрак.

— Помилуйте, сударь! Кто дал вам такое предписание?

— Я.

— Вы! Этого недостаточно, сударь; я не могу ничего предпринять, если ответственность на то не взяли мои коллеги или я сам. Позвольте мне хотя бы вас осмотреть.

— Запрещаю! Как?! Я не волен сделать себе кровопускание, если мне так угодно? Моя кровь принадлежит мне; пустите ее, да поживее.

Изе пришлось подчиниться, но ему было страшно. Он не рискнул пускать кровь из руки, опасаясь неудачи, и выбрал ногу, так как это менее опасно. И тут Белый Тиран снял чулки из очень тонкого льна, затем еще десять пар чулок одну за другой, наконец, мягкие касторовые туфли с белой атласной подкладкой и явил взору необычайно красивую ногу и ступню.

«Это женщина», — подумал Изе.

Врач сделал прокол, и кровь потекла; на втором тазике пациенту стало плохо. Врач тут же попытался сорвать с него маску.

— Не смейте делать ничего подобного, сударь, — вскричали двое лакеев, — или мы с вами расправимся.

Больного положили на пол, перевязали ему ногу, и мало-помалу он пришел в чувство.

— Согрейте постель и уложите меня, — произнес он умирающим голосом.

Слуги тотчас же повиновались. Все более и более заинтригованный врач, которому по-прежнему было не по себе, подошел к камину, чтобы вытереть ланцет, как вдруг чья-то рука легла ему на плечо; обернувшись, он увидел высокую ковыляющую фигуру с поджатой ногой, в сорочке; больной встал с постели и кричал довольно бодрым голосом для человека, которому сделали кровопускание и который едва держался на ногах:

— Вот пять экю, возьмите их.

Врач взял деньги.

— Вы довольны?

— Да.

— В таком случае ступайте прочь, да поживее!

Изе не заставил себя просить и удалился.

Врач снова увидел лакеев, со свечами в руках сопровождавших его и, казалось, с трудом удерживавшихся от смеха; рассерженный медик вскричал:

— Послушайте-ка, мошенники, что это значит? Вы смеетесь надо мной? Что это еще за шутка?

— Сударь, вам не причинили никакого вреда, не так ли? Вам хорошо заплатили, что вам до остального? Уходите и ни о чем больше не спрашивайте.

Слуги проводили Изе до портшеза, и бедняга никогда в жизни так не радовался, как убравшись оттуда. Он решил никому не рассказываться о случившемся, не зная, к каким последствиям для него это может привести.

На следующий день в дом врача явился какой-то лакей в незнакомой ему парадной ливрее и спросил, как он себя чувствует после кровопускания человеку в белом.

И тут Изе решил, что не следует больше молчать, и все рассказал. Затем начали разыскивать тот самый белый дом и долго не могли ничего найти. Изе и носильщики портшеза его отыскали; туда вошли и стали там все осматривать; в доме не было ни души и никаких признаков того, о чем рассказывал врач. Самое интересное, что соседи уверяли, будто эту дверь давно не открывали, и они не видели ни людей в белом, ни мастеровых. Медик решил, что черти сыграли с ним злую шутку.

То была проделка г-на де Мёза и дюжины таких же сумасбродов, как он: они устроили складчину, чтобы собрать довольно значительную сумму, и устроили розыгрыш. Один из приятелей согласился, чтобы ему пустили кровь; другие играли разные роли и как безумные смеялись над испугом бедного Изе.

Проказники держали все в тайне, чтобы устроить себе славное развлечение. Ночью они проникли через сад в этот дом, принадлежавший одному из них, и устроили все так, как вы уже знаете.

Господин де Мёз рассказал мне эту историю два месяца спустя.

Мадемуазель Аиссе догадалась обо всем первая. Она не стала напрасно пугаться и почувствовала, что за этим кроется злая шутка. Мы не хотели ей верить, и все-таки она оказалась права.

LXI

А теперь я вынуждена рассказать об одной неимоверной глупости, причинившей мне больше зла и вреда, чем тысяча шалостей, ибо в ту пору общество не прощало тех, кто оказывался в дураках.

А именно это случилось со мной!

Господин де Мёз начал пренебрегать мной, и я это заметила: моя любовь никогда не была слепой. Я размышляла над тем, как сделать так, чтобы меня не бросили и дело не дошло бы до разрыва наших отношений, все неприятные последствия которого достались бы мне одной; это было трудно.

Каждый из нас по отдельности ездил к герцогу де Жевру, заболевшему в Сент-Уане и принимавшему там всю Францию, лежа в постели, как роженица; то была презабавнейшая комедия. Все тогда были без ума от вырезания по картинкам и от вязания бантов; слава Богу, эта дурацкая мода уже прошла.

Герцог де Жевр, невероятно безобразный кривобокий коротышка, покоился в кровати, украшенной лентами и кружевами, среди цветов, а под рукой у него лежали картинки для вырезания и банты; вокруг него теснились друзья в сюртуках, камзолах и штанах зеленого цвета; рядом стояли столы, всегда накрытые на двадцать персон; все было невероятно роскошным и зеленого цвета.

Порой герцог вставал и сидел в спальном кресле, обитом зеленой камкой, кутаясь в зеленое покрывало, надев на голову серую шляпу с зеленой каймой и зеленым вздернутым плюмажем и держа в руках огромную охапку полевых цветов.

Представьте себе это зрелище и вообразите, о чем можно было говорить, находясь рядом с подобным уродом!

У герцога д’Эпернона, его брата, была другая страсть: медицина и хирургия; он хотел всех лечить и принимался сверлить череп, когда ему в руки попадал какой-нибудь потерявший сознание бедняга. В довершение всего этот эскулап женил одного из своих кучеров и заплатил ему двадцать пять луидоров за то, чтобы тот позволил сделать себе кровопускание в первую брачную ночь!

Мы с маркизом развлекли себя этим представлением и вместе возвращались в Париж. По дороге мы разговаривали, то и дело обмениваясь колкостями: г-н де Мёз попрекал меня моими требованиями — именно так всегда кончается любовь.

— Сударь, — сказала я, — я хорошо все обдумала, и, если это будет продолжаться, вы заставите меня помириться с мужем.

— Я не стану этому препятствовать, сударыня, прекрасно зная о своих обязательствах по отношению к вам.

— Я виню господина дю Деффана в самом страшном из всех смертных грехов: он наводит на меня тоску; если бы не это, ей-Богу, я не смогла бы найти мужчину, равного ему по достоинствам.

— Имею честь поблагодарить вас за эти слова.

— Прошу вас, будьте полюбезнее, маркиз: мы выставляем себя напоказ.

— Прошу вас, будьте менее требовательны, маркиза: мы выставляем себя на посмешище.

— Согласитесь, что об этом не стоит говорить.

— Согласитесь, что мы большие дети.

— Я соглашусь с чем угодно, лишь бы вы не были столь ветреным.

— Неужели?

— Именно так.

— Что ж, согласитесь, что господин Бертье вам не противен, согласитесь, что мадемуазель Аиссе познакомила вас с ним в надежде, что он сможет развеять вашу печаль.

— Возможно.

— Согласитесь, что вы попросили Бертье, чтобы он вам больше нравился, аккуратнейшим образом срезать две длинные букли с парика, которые его старят.

— Я не возражаю.

— Как! Вы это не скрываете?

— Зачем мне это скрывать? Я знаю, что вам такое безразлично, а мне тем более; не можете же вы полагать, что стыдно заниматься буклями парика.

Мы продолжали эту словесную перепалку до моего дома; когда маркиз уходил, попрощавшись со мной у входа, мой лакей доложил, что меня ждет какой-то господин, приехавший по поручению моего брата: он должен был передать мне важное письмо.

Я поспешила в гостиную. Меня ждал там один бургундский дворянин, который был мне хорошо знаком, и я встретила его с любезной улыбкой.

Он вручил мне записку брата, сообщавшую о смерти нашей бабки герцогини де Шуазёль, в девичестве Мари Бутийе де Шавиньи, в первом браке супруги Брюлара, первого председателя парламента Дижона. Она умерла накануне, почти скоропостижно, на улице Тампля; ей было восемьдесят два года. Я была тогда в Со, и близкие не сочли нужным оповестить меня об этом.

Мой брат, приехавший несколько дней назад, находился возле герцогини, как и г-н де Шуазёль. Я должна признаться, что виделась с ней очень редко.

Бабушка оставила мне ренту в размере четырех тысяч ливров; это было для меня существенным приращением доходов; я не стала плакать и легла спать в ожидании завтрашнего визита брата.

Он действительно приехал и начал бранить меня за мое поведение и за то, что я живу отдельно от г-на дю Деффана; это приводило в недоумение моих родных и ставило меня в особое положение по сравнению с другими женщинами.

— Попросите мужа вернуться, призовите его и держите при себе. Вы молоды, вы красивы; сестра моя, о вас злословят; к тому же вы стали теперь более состоятельной, не завести ли вам детей?

Брат долго и упорно меня терзал; к нему присоединились несколько его друзей, и заявлениям и возражениям с моей и с другой стороны не было видно конца.

В итоге я сдалась.

Мы условились, что г-н дю Деффан поедет к своему отцу и проведет там пол года; брат написал ему и, вместо того чтобы ответить, мой бедный влюбленный муж все бросил и нагрянул к г-ну де Шамрону, преисполненный столь неистовой радости, что был не в силах ее сдержать.

Брат поспешил сообщить мне эту новость; я начала возмущаться. Это было не то, чего я хотела.

Я решила жить полгода как весталка, прежде чем встретиться с мужем, ибо мне хотелось избежать оскорбительных подозрений, причем не со стороны г-на дю Деффана, а со стороны света; это возвращение настолько спутало мои карты, что я уже не знала, к кому обращаться за помощью.

Я послала за несколькими своими подругами, чтобы они обсудили это со мной и братом. Было решено, что нельзя отослать г-на дю Деффана прежде всего потому, что он отказался бы уехать, а также потому, что это выглядело бы неприлично в глазах тех, кто знал о поступке маркиза; мы с ним рисковали окончательно рассориться. Меня уговаривали встретиться с мужем.

Я возражала и слышала в ответ, что это не так уж страшно; вскоре г-жа Делоне отправилась встречать г-на дю Деффана.

Мне доложили о его приезде; я покраснела и попросила получасовую отсрочку.

— Ни в коем случае, — ответили все, — это примирение было бы для вас наилучшим выходом. — Идите к мужу и договоритесь, чтобы завтра эта новость облетела весь город и двор.

Я уступила, будучи из тех, кто тут же уступает, лишь бы мне не надоедали. Все удалились, за исключением брата, который привел г-на дю Деффана, а затем оставил нас одних.

Признаться, вначале я была несколько, а пожалуй, и даже сильно смущена, но, глядя на этого беднягу, приободрилась: он был в еще большем замешательстве, чем я.

— Сударыня… — начал маркиз и замолчал. — Я, я… очень рад.

Он взял мою руку и поцеловал ее.

— Я тоже, сударь, — ответила я, уже овладев собой. — Я тоже очень рада.

— Мы больше не расстанемся, сударыня, не правда ли?

— Прошу прощения, сударь, мы расстанемся.

— Опять?

— Да, и немедленно, если вам угодно.

— Как! Я здесь не останусь?

— Нет, сударь.

— Почему?

— Потому что это невозможно.

— С какой стати?..

— Я не хочу, чтобы о нас сплетничали все те, кто нас знает, и чтобы нас высмеивали в уличных песенках.

— Если бы какой-нибудь наглец только посмел!..

— Сударь, вы очень храбрый человек, мне это известно, но нельзя сражаться с целым светом, а все будут об этом сплетничать, ручаюсь.

— Что им за дело до этого?

— Им до этого дела нет, но это важно для нас. Вы не знаете парижской жизни, сударь. Здесь приписывают любовников всем дамам; напрасно или заслуженно, но я тоже удостоилась этой чести. Я не желаю, чтобы злые языки обвиняли вас в том, что вы делите жену с другими, и ясно докажу, что я не из тех женщин, которые обрекают мужей на подобные низости.

— Верю.

— Люди поверят, лишь если им это докажут чересчур убедительно, да и то вряд ли. Однако мои друзья поверят; вы и я будем это знать, и с меня довольно.

— Вы ангел!

— Я порядочная женщина в том, что касается верности, и останусь такой до конца своих дней.

— Стало быть, мне нужно вернуться туда, откуда я приехал?

— Нет; раз вы здесь, это уже невозможно, и все же нам нельзя жить вместе. Вы будете приезжать ко мне обедать и ужинать, мы будем всюду появляться вместе, но вы не должны оставаться ночью в моем доме.

На лице у г-на дю Деффана появилось недовольное выражение. Я стояла на своем и ни за что не желала уступать.

— Дорогая маркиза, — настаивал он, — это жестоко, ведь, в конце концов, я ваш муж.

— Именно поэтому я хочу, чтобы вас уважали, сударь, и не позволю вам стать посмешищем; я честная и правдивая женщина; клянусь, что вам не в чем будет меня упрекнуть.

Маркиз согласился, превозмогая себя. В тот самый день ко мне на ужин явились несколько человек; муж тоже остался, сел напротив меня и принимал гостей как хозяин. Я написала г-ну де Мёзу, пребывая в уверенности, что после всех его грубых выходок и отказов он не станет делать из этого трагедии и будет рад сбросить с себя оковы. Мое письмо было коротким, вежливым и даже сердечным с точки зрения учтивости; в то же время я просила маркиза больше не приезжать ко мне.

«Мы встретимся, — добавляла я, — и Вы убедитесь, что я всегда готова доказать, с каким удовольствием Вас вижу».

В то время как мы сидели за столом, мне принесли ответ; я положила письмо в карман, чтобы прочесть его, когда останусь одна. После этого я старалась вести себя любезно, демонстрируя друзьям удовлетворение, которого вовсе не испытывала.

Господин дю Деффан был в восторге и молча смотрел на меня сияющими глазами. Он внушал мне подлинное участие, я хотела любить его больше, но это зависело не от меня. Дружба — такое же непроизвольное чувство, как и любовь.

После ужина мы еще немного поговорили, и гости разошлись; г-н дю Деффан ушел вместе со всеми, тяжело вздыхая, что очень развеселило тех, кто это слышал; подобные несчастливцы не вызывают у людей жалости.

Оставшись в одиночестве, я распечатала письмо г-на де Мёза в полной уверенности, что найду там несколько покаянных строк и какие-нибудь готовые фразы, которые обычно предлагают нашему вниманию бывшие любовники, весьма довольные возможностью избавиться от нас.

Каково же было мое изумление, когда я прочла следующее:

«Я отнюдь не ожидал, сударыня, подобного вероломства. Отставка, которую я получил, является самой обидной и наименее заслуженной из всех, какие когда-либо давали мужчине. Я люблю Вас слишком давно, чтобы воспринимать это всерьез, и Ваш призрачный муж представляется мне замечательной выдумкой для отвода глаз. Подумайте еще раз, сударыня, ведь я не тот, от кого можно легко отделаться, да еще ничего при этом не сказав. Я люблю Вас; Вы изволили тоже немного меня любить, мы не устали друг от друга, и я не понимаю, зачем нам расставаться. Подумайте хорошенько; я не требую, чтобы Вы не предавали это огласке, но все же предупреждаю, что не считаю нашу связь конченой и, чтобы меня прогнать, когда я не хочу уходить, требуется нечто большее, чем каприз и возвращение мужа, который им вовсе не является».

Письмо выпало у меня из рук. Я прекрасно понимала, что всему виной уязвленное самолюбие и дух противоречия, однако мое малодушное сердце дрогнуло и стало ликовать. Я спрашивала себя, что мне следует предпринять; в глазах окружающих я зашла слишком далеко в отношениях с г-ном дю Деффаном и считала, что назад хода нет. С другой стороны, я хорошо знала маркиза с его упрямством. Если он непременно хотел оставаться на своих позициях, то, похоже, было трудно его оттуда выдворить. Ночью я не сомкнула глаз.

Размышления и здравый смысл советовали мне не отступать перед г-ном де Мёзом. Что он мог мне сделать? Устроить какую-нибудь сцену наедине, если бы мы встретились в подходящем месте, ибо он вряд ли решился бы на это при свидетелях. Не лучше ли было пренебречь опасностью, чем снова терзаться, как прежде, и притворяться ветреницей, которая сама не знает, чего хочет? Вот что я написала в ответ:

«Вы ошибаетесь, маркиз; все, что я Вам сказала, очень серьезно, и мы не можем оставаться друг для друга тем, кем были прежде. Что бы Вы ни утверждали, Вы меня больше не любите и много раз давали понять, что наши отношения Вас тяготят; поэтому мне пришлось придумать самый простой и приличный способ их разорвать. Я решила, что наилучший выход из положения — возвращение ко мне г-на дю Деффана. Я Вас не бросаю, я не нашла Вам замену в лице какого-нибудь соперника или преемника, и Вам не стоит жаловаться. Так что умерьте свой пыл и не приезжайте ко мне каждый день; появляйтесь в моем доме лишь изредка и не сразу, в то же время не отказываясь окончательно от визитов. Ведите себя как порядочный человек и докажите, что Вы были достойны дружбы, которой я не собираюсь Вас лишать».

Отправив это письмо, я успокоилась, и не потому, что рассчитывала на особый результат, а потому, что, по крайней мере, исполнила свой долг. Господин дю Деффан пришел рано и провел со мной целый день. Вечером мы поехали ужинать к герцогине де Лавальер, и первый, кого я там встретила, был г-н де Мёз. По-видимому, маркиз ждал меня; во всяком случае он стоял у входа и, когда я проходила мимо, окинул меня испепеляющим взглядом.

Присутствие любовника меня ошеломило; приветствуя герцогиню и окружавших ее дам, я допустила несколько оплошностей, и все, очевидно, заметили мое смятение. Однако никто не догадывался о его причине.

Я заняла место; не успела я сесть, как маркиз приблизился и отвесил мне низкий поклон. Я приветствовала его со столь холодной учтивостью, на какую только была способна.

— Я знал, что сегодня вечером буду иметь честь видеть вас здесь, сударыня, поэтому я сюда приехал, — заявил г-н де Мёз, усаживаясь на свободный табурет позади моего кресла.

— Очень любезно с вашей стороны, сударь, столь быстро дать мне ответ, благодарю вас за это. Все в порядке, мы помирились, не так ли?

— Помирились? Однако, сударыня, мы и не ссорились; по-моему, за время нашего знакомство ничего не изменилось.

Я видела, что маркиз решил мне перечить; это меня рассердило и придало мне смелости:

— Полноте, сударь, хватит шутить.

— Я не шучу, сударыня.

— Вы прекрасно знаете, что пора делать закладку в книге: наш роман обрывается на этой главе.

— Все это мне неизвестно, сударыня, и, как вы понимаете, я не желаю этого знать.

— В таком случае, сударь, я вас покидаю.

— Бесполезно, сударыня, я последую за вами.

Я зарделась от гнева и все же встала; маркиз подал мне руку с чрезвычайно любезной улыбкой; эта предупредительность не позволила мне отказать ему при свидетелях, которые смотрели на нас и уже были готовы позлословить по нашему поводу.

И вот мы торжественно прошествовали через салон на виду у всех, подобно деревенским новобрачным; у маркиза были неподражаемо приятные манеры; со стороны он казался воплощенной учтивостью; этот человек так сильно сжимал мою руку, что мне было больно; никогда еще я не подвергалась такой пытке.

Герцогиня сжалилась и подозвала меня; мучителю пришлось разжать свои тиски. Она стала говорить мне любезности и не отпускала от себя, ловко окружая нас друзьями, так что маркиз не смог больше ко мне приблизиться.

LXII

В течение нескольких дней наши словесные перепалки продолжались; ни он, ни я не желали уступать. Господин де Мёз действовал решительно и упорно, и мне приходилось проявлять стойкость; я крепилась, чувствуя поддержку общественного мнения и друзей, и понимала, что от этого зависит мое будущее.

Господин дю Деффан часто ко мне приезжал, и его любовь все возрастала, отчего он становился назойливым. Я была вынуждена прибегать к суровым мерам, зная, что не хочу и не могу поддаваться на его уговоры раньше назначенного срока.

Борьба становилась все более ожесточенной; я отражала атаки с двух сторон, воюя одновременно с мужем и г-ном де Мёзом; более трудного периода в моей жизни еще не было.

Мы с г-ном дю Деффаном ездили в гости, а также обедали и ужинали в городе; я ухитрялась не встречаться с маркизом, и наши друзья больше не приглашали нас вместе; это приводило г-на де Мёза в бешенство, и он писал мне гневные письма, грозя перевернуть мир, если я не покорюсь его воле.

Увы! Увы! Стоит ли об этом говорить? Я не смогла устоять. Я радовалась этому упорству и боролась с собственной радостью, запрещая себе ее показывать. Если бы у меня была хоть какая-нибудь поддержка, то я, несомненно, превозмогла бы эту страсть, но, Бог свидетель, меня не только не поддерживали, а толкали в пропасть.

Господин дю Деффан был самым бестактным человеком на свете. Мне становилось не по себе от его блаженного вида и неуместных нежностей. Он приезжал на рассвете, но его ко мне не пускали; он садился у моей двери и то и дело вскакивал, справляясь у горничных, в котором часу я должна позвонить.

— Господин маркиз, — говорили они, — вам придется ждать еще примерно полтора часа.

Горничные посмеивались над ним и сообщали мне о его приходе, как только я просыпалась. Я не спешила вставать, оттягивая минуту нашей встречи, но муж прибегал ко мне, едва узнав, что я начала одеваться. Он целовал мне руку, всячески дурачился и, когда, потеряв терпение, я начинала его бранить, становился серьезным, садился напротив меня и принимался вести разговоры на самые скучные и тягостные темы; он задавал мне вопросы, спрашивал мое мнение и хотел, чтобы я непременно высказывала свои суждения, в то время как я его не слушала. Нас часто оставляли одних; друзья, которым я не рассказывала о своих замыслах, боялись нас потревожить.

Я не могу описать, чего мне это стоило и как я страдала от этих бесконечных разговоров с глазу на глаз. Однако я безропотно покорилась судьбе. Чтобы не давать повода к сплетням, я приносила себя в жертву, обрекала, словно мученица, на стыд и людские кривотолки. Это было прекрасно, но для подобной доблести требовался другой характер.

Каждый прожитый день тяжелым грузом ложился мне на сердце. Я просыпалась с опустошенной душой, оглядывалась вокруг, и призрак мужа мерещился мне еще до того, как я видела наяву его самого. Кроме того, маркиза звала меня к себе, а я сопротивлялась и страдала. Ах! Что это была за пытка!

«Господи! — думала я. — И моя жизнь всегда будет такой! Всегда! Ну и ну! Мне придется стать блестящим умом или святошей, иначе я не выдержу, надо чем-то заняться».

Блестящим умом?! Я чувствовала, что во мне нет больше и следа ума, я стала дурой.

Святошей?! Я не могла ею стать: во мне не было ни веры, ни любви, необходимых для благочестия.

Как же быть?

Я выжидала, убеждая себя в том, что сумею привыкнуть. Увы! Привыкнуть оказалось невозможно. Я ничего не говорила, но с каким видом! Во время беседы я уже не знала, что сказать, что ответить, и муж говорил один.

Мадемуазель Аиссе спрашивала меня:

— Что с вами?

— Ничего.

Она меня не понимала. Эта славная и добродетельная девушка не понимала ничего, кроме долга.

— Вы казались такой счастливой в последние полтора месяца! Разве вы больше не счастливы?

— Ничего не изменилось.

Аиссе принимала мое притворство всерьез, но я была уже не в силах лицемерить.

Она этого не замечала.

Госпожа де Парабер тоже допытывалась, что со мной, и мои друзья встревожились.

— Скажите, моя королева, что это за вид у вас? Что случилось, в конце концов?

— Мне скучно.

— Дело в вашем муже?

— Боюсь, что да.

— Что ж, бросьте его и пошлите за маркизом; он сгорает от нетерпения и твердит мне об этом каждый день. Если вы по-прежнему будете его отвергать, он выкинет какую-нибудь глупость.

— Боже мой! Боже мой! Что скажут люди?

— Люди! Вы обращаете внимание на людей? Люди постоянно что-то говорят; дают ли им повод или нет, они не могут не злословить — не по одному случаю, то по другому. Придавайте этому значение не больше, чем я. Разве я думаю о таких пустяках?

И тут ко мне пришла г-жа де Сталь.

— Ах, сударыня, вас зовут в Со, вас там ждут. Госпожа герцогиня Менская не может без вас жить.

— Принесите герцогине мои извинения, любезная сударыня; мне не удастся встретиться с ее высочеством: ко мне приехал муж.

— Разве вы не можете оставить его на несколько недель?

— Нет, сударыня, ни на час в ближайшие полгода.

— Помилуйте! В таком случае возьмите его с собой.

— Это тоже невозможно. Нам нельзя жить под одной крышей, и потом… вы не понимаете, о чем просите!

— Он зануден?

— Увы!

— В таком случае не привозите его. Госпожа герцогиня не смогла бы этого вытерпеть, ее от зануд бросает в жар.

— Кому вы это говорите! Стало быть, вы никогда не берете к ней господина де Сталя?

Я произнесла это с невинным видом, и она расхохоталась:

— Злюка! К счастью, я не из тех, кто утверждает, что муж и жена — одна сатана.

— Напротив, зачастую целых три, а то и четыре, что мы видим сплошь и рядом.

Мы обе посмеялись над этой истиной, и смех подействовал на меня благотворно: я так редко смеялась.

Судите сами, какие мысли вызывали у меня подобные речи; я чувствовала себя несчастной, несчастной вдвойне, потому что меня жалели. Дело дошло до того, что я стала мрачной и постоянно пребывала в унынии; я настолько изменилась, что даже мой муж был вынужден это заметить. Он вздыхал, возводил глаза к небу, пытался говорить и не мог ничего сказать; и вот, как-то вечером мы сидели и переглядывались, скучая и наводя друг на друга тоску.

— Сударыня! — воскликнул маркиз, семижды взвесив свои слова, как требует мудрое правило.

— Да, сударь?

— Сударыня! О сударыня!

— Что же дальше?..

— Так вот, сударыня, я вижу, что раздражаю вас.

— Вы вовсе меня не раздражаете.

— В самом деле, сударыня?

— Нет, вы меня не раздражаете, сударь.

Я ответила это тоном женщины, страстно желающей кого-нибудь укусить и стискивающей зубы, чтобы не поддаться искушению.

— Ах, сударыня, я вижу, что вы больше меня не любите.

— Больше, сударь? Это слишком претенциозное заявление с вашей стороны.

— Значит, вы никогда меня не любили?

— Всегда любила, как сейчас.

— Увы! Это было очень мало.

Я промолчала, не желая лишать мужа даже такой малости.

— Что я должен сделать, сударыня?

— Все, что вам будет угодно, сударь.

— Вы мне ничего не посоветуете?

— Это не мое дело, сударь; вы старше меня и знаете, как себя вести. Вас никогда не обвиняли в легкомыслии.

— Надо ли мне уйти?

— Я вас не гоню.

— Надо ли остаться?

— Я вас и не держу.

— Вы меня очень огорчаете, сударыня.

— Это не нарочно, сударь. Я вас не мучаю и не принуждаю; вы не слышали от меня ни одного слова, которое могло бы вызвать у вас недовольство.

— Вы не утруждаете себя даже этим.

Он был прав.

В тот день маркиз больше ничего не сказал; мы пребывали в раздумьях до ужина, сидя каждый в своем углу; я делала банты, но больше половины из них оказались неудачными. Затем приехали несколько гостей, и мы больше не оставались одни.

Эти сцены или, точнее, эти разговоры часто повторялись. Я не могла больше такое выдержать и готова была умереть. Скука завладела моим умом, я не могла больше острить, я тупела и в конце концов с этим смирилась.

Я катилась вниз по наклонной плоскости, а муж спокойно на это смотрел; я говорила г-же де Парабер, попрекавшей меня за мою апатию:

— Что поделаешь, моя королева! Я стану дурочкой, и все будет кончено.

— Сударыня, это противоречит здравому смыслу; женщина с вашим умом не вправе им распоряжаться по своему усмотрению, а обязана делиться с другими.

Она вознамерилась вывести меня из этого состояния без моего ведома и в один прекрасный день отправилась к г-ну дю Деффану, крайне удивившемуся ее появлению. Маркиз стал рассыпаться перед гостьей в поклонах и приветствиях и придвигать к ней кресла — все кресла гостиной сразу; еще бы, такая красивая дама!

— Сударь, покорнейше прошу прощения, я приехала не по поручению госпожи дю Деффан, а по собственному желанию.

— Чрезвычайно польщен, сударыня! Я весь к вашим услугам…

— Сударь, вам известно, что госпожа дю Деффан умирает?

— Госпожа дю Деффан умирает, сударыня? — вскричал маркиз, подскочив. — Но вчера вечером я ужинал у маркизы, и она ела с отменным аппетитом; сегодня утром я посылал справиться о ее здоровье, будучи не в состоянии навестить ее немедленно, как обычно. Мне передали, что она спала хорошо. Неужели ей на голову упала печная труба?

Госпожа де Парабер расхохоталась, настолько комично это было произнесено.

— Нет, сударь, госпожа дю Деффан умирает не от печной трубы, а от скуки.

— От скуки?

— Да, сударь, от скуки.

— Увы! Тут я бессилен.

— Напротив, сударь, вы один можете ей помочь.

— Каким образом?

— Вы можете уехать.

Бедняга оцепенел от неожиданности.

— Маркиза поручила вам мне это сказать?

— Нет, я догадалась. Как это вы тоже не догадались?!

— Стало быть, я ей надоел?

— Неужели вы сами не видите?

— Нет, сударыня, нет; маркиза так добра, что скрывает это от меня.

Бедняга ни о чем не подозревал, несмотря на наши постоянные сцены и объяснения. Он считал это прихотью или игрой, призванной отвращать от нас соблазны и ласки, чтобы мы не нарушили своих обещаний.

Они беседовали на эту неприятную тему в течение часа, и в итоге г-жа де Парабер явилась ко мне, пританцовывая, и заявила ликующим тоном:

— Ах, моя королева, поблагодарите меня, я все уладила, скоро он зайдет к вам попрощаться.

— Кто?

— Господин дю Деффан.

— Как? Что это значит?

Маркиза рассказала мне об этом разговоре, и я малодушно обрадовалась.

— Завтра вы с маркизом будете ужинать у меня, моя королева, и все будет забыто.

Презренное сердце! Глупое создание! Я поверила в то, что впереди новые радости, почувствовала себя помолодевшей, вернувшейся к жизни и бросилась обнимать г-жу де Парабер, оказавшую мне столь скверную услугу.

— А как же люди, что они скажут?

— Люди будут сплетничать об этом неделю, а затем возьмутся за кого-нибудь другого.

— А мои подруги?

— Ханжи и тихони от вас отвернутся, но, если вы станете вести себя с умом, они будут потом за вами гоняться. Поверьте.

Мы стали смеяться как сумасбродки, и не могли остановиться, как вдруг принесли письмо от г-на дю Деффана. Вот оно, я его сохранила, и порой оно вызывает у меня угрызения совести:

«Сударыня, я хотел поцеловать Вашу руку перед отъездом, но у меня не хватает на это духа. Я боюсь остаться у Вас, если приеду, боюсь, что Вы сами меня удержите, а потом будете сердиться. Позвольте же мне попрощаться с Вами заочно; я возвращаюсь к отцу, куда мне следовало сразу же отправиться, вместо того чтобы докучать Вам. Будьте покойны, я отнюдь не собираюсь делать Вас несчастной и признаю, что мы не созданы друг для друга; я буду жить вдали от Вас до тех пор, пока Вы сами не скажете, что я Вам больше не противен. Однако этого никогда не будет, и я желаю, чтобы свобода, которую я Вам возвращаю, принесла Вам удовлетворение».

Меня стали мучить угрызения совести; будь я одна, то, полагаю, снова позвала бы мужа. Госпожа де Парабер удержала меня от этой глупости, ибо на другой день я бы его отослала прочь. Я велела своим слугам отвечать всем, что мне нездоровится и я никого не принимаю; между тем маркиза без моего ведома послала одного из своих лакеев за г-ном де Мёзом.

В то время как мы сидели вечером и разговаривали, дверь открылась, и вошел маркиз. Я вскрикнула от изумления и радости.

— Да, — воскликнула г-жа де Парабер, — это он! Господин де Мёз был рад, весь сиял и держался любезно; ужин прошел чудесно, я снова блистала умом и чувствовала себя так, словно у меня гора свалилась с плеч! Маркиз ушел вместе с г-жой де Парабер, дав обещание вернуться на следующий день.

Я осталась дома одна, не решаясь с кем-либо встречаться; г-н де Мёз не приехал ни на следующий день, ни на второй. Я начала беспокоиться, но не подавала вида и не выходила из дома. Маркиза хотела снова выкинуть какой-нибудь фокус в своем духе, но я ее удержала. Наконец, на третий день маркиз мне написал. Вот его письмо (я храню их все):

«Сударыня, благодарю Вас за недавний приятный ужин и приношу извинения за то, что с тех пор не имел чести снова Вас посетить. Я сейчас очень занят; правда, у меня нет мужа, но множество дел и множество забав уже не позволяют мне, как прежде, следовать тем же путем, который я позабыл. К тому же, сударыня, присутствие мужа на протяжении двух месяцев и долгая разлука оставляют неизгладимые следы. Нельзя рассчитывать на то, что люди, с которыми мы расстались, останутся прежними как в Ваших глазах, так и, возможно, в собственных. Я подвержен этому недугу как никто другой, но бессилен поправить дело. Когда у меня выдастся свободная минута, я поспешу приехать к Вам на поклон. Если Вам угодно причислять меня к своим друзьям, то Вы убедитесь в моей благодарности и усердии, с которым я стану выражать Вам свою признательность. Ваш покорнейший слуга, сударыня, у Ваших ног».

Вот какую пощечину я получила за то, что последовала дурному совету и не сумела одолеть своего врага, своего заклятого и упорного врага! Причина наших бед всегда в нас самих, и нам не дано этого изменить.

Я не в силах передать, что тогда испытывала, какие стыд, печаль и ярость меня обуревали. Я понимала, что должно за этим последовать, и это произошло. Вокруг меня поднялся негодующий ропот; больше всех возмущалась г-жа де Люин, которая так меня хвалила и радовалась моему возвращению к супружеским обязанностям.

Мадемуазель Аиссе, г-жа де Ферриоль, г-жа де Лавальер — все подняли крик и решили едва ли не отвернуться от меня. Госпожа де Парабер защищала меня вопреки всем. Я была ей очень обязана и никогда этого не забывала.

В один прекрасный день г-жа де Сталь приехала за мной по просьбе госпожи герцогини Менской, и на этом мои неприятности закончились.

LXIII

Как известно, госпожа герцогиня Менская была очень умная женщина, а также, подобно всем могущественным и богатым людям, страшная эгоистка — ей хотелось, чтобы ее развлекали, и я стала ее развлекать. В то время это было для меня благом. Герцогиня услышала о моих невзгодах и попросила г-жу де Сталь передать мне приглашение от ее лица.

— Когда маркиза окажется в Со, — прибавила она, — она забудет об этих женщинах, которые ее не стоят и мучают. Мне известно, что такое скука, я страшно ее боюсь и понимаю ту, которая испытала это на себе.

Как вы понимаете, я не стала упрямиться и поспешила немедленно переехать. Прежде чем отправиться в Со, я решила подыскать себе в Париже жилье, сообразное моему достатку и моим привычкам. Мне указали на маленький хорошенький домик на улице Бон, обнесенный оградой, с красивой обстановкой, но не в виде мебели, а с деревянной обшивкой стен, зеркалами и прочим роскошным внутренним убранством. Там был прелестный сад, и это мне очень нравилось; в ту пору я еще не была слепая и любила смотреть на птиц, сидящих на ветках, и на цветы, растущие на клумбах; я любила лужайки, усеянные маргаритками и напоминавшие мне о детстве, деревне и замке в Шамроне, где я провела самые счастливые дни в своей жизни.

Обставив дом мебелью, я решила принять приглашение герцогини. Госпожа де Сталь снова приехала (она приезжала ко мне несколько раз) и заверила меня от имени ее высочества, что в Со меня ждет не кратковременный приют, а постоянное жилище и что принцесса просит меня чувствовать себя там как дома и приехать туда как можно быстрее, чтобы провести там как можно больше времени.

Со уже не был столь блестящим, как прежде, и от былого сияния, последними лучами которого я любовалась, уже не осталось следа. После заговора Селламаре и своего тюремного заключения госпожа герцогиня Менская не принимала так много гостей, как раньше; она получила хороший урок и больше ничего не замышляла.

Я не стала ничего рассказывать об этой грандиозной и дерзкой затее, поскольку о ней можно прочесть во всех книгах. Нет ни одного писаки, который не отчитался бы в этом перед нашими самыми далекими потомками. Я также не упоминала о своих сожалениях по поводу кончины господина регента и сейчас вспомнила об этом. Я испытывала подлинную скорбь, но не проявляла ее, чтобы меня не причислили к тогдашним плакальщицам.

Господин регент был очень добр ко мне, мне не в чем было его упрекнуть, даже в неблагодарности, в которой женщины обычно упрекают всех мужчин.

Он всегда был готов оказывать мне всяческие услуги и сохранял наши отношения в относительной тайне. О нашей связи не злословили; об этом лишь поговаривали, не будучи ни в чем уверенными; я же никогда в этом не признавалась. Она была столь скоротечной, что, можно сказать, не запечатлелась в любовной истории принца, где многочисленные главы следовали одна другой.

Покончив с приготовлениями, я отправилась в Со вместе с председателем, начинавшим ухаживать за мной всерьез; он был одним из рьяных завсегдатаев дома г-жи дю Мен. Замок в Со был великолепным, как я уже говорила. Парк, сады, водоемы — все было восхитительно; оказавшись там, я почувствовала, что мне предстоит обрести здесь счастье и забыть о своих горестях.

Там жили только разумом, а разум — это мой Бог. Я отдаю (а особенно отдавала тогда) предпочтение разуму перед чем бы то ни было.

Двор принцессы состоял из необычайно умных людей, дюжины человек, постоянно обитавших в Со, не считая прислуги; там находились г-жа де Шаро, впоследствии г-жа де Люин, г-жа де Ламбер, господин кардинал де Полиньяк, господин первый председатель де Мем, г-жа де Сталь, г-н де Сент-Олер, г-жа Дрёйе и еще несколько особ. Я забыла о председателе Эно и Формоне, приехавшем туда позже, вслед за мной.

Госпожа герцогиня Менская была душой этого общества.

Ее муж был, возможно, умнее ее, но он не выставлял это напоказ. Привычка быть в подчинении у жены заставляла его все таить в себе. Когда герцогиня уезжала, он становился куда более приятным.

Я вспоминаю слова, сказанные им однажды; они страшно меня поразили:

— Единственная особа на свете, которая хорошо меня знала, это госпожа де Ментенон. Я был по-настоящему самим собой только с ней.

Я полагаю, что это была правда.

Что касается госпожи герцогини Менской, то она сохранила свой веселый нрав, невзирая на все невзгоды, и столь же страстно жаждала развлечений. Никто не мог сравниться с ней красноречием, живостью и подлинной учтивостью, но она заставляла платить за все эти милости и проявляла при этом несправедливость, гордыню и беспримерное тиранство. Следовало беспрекословно ей подчиняться, и все должны были заниматься лишь одним — забавлять ее.

Лишь при этом условии она вас хвалила и все вам прощала.

И вот, когда я приехала к ней после разрыва с маркизом, пребывая в глубоком унынии, она крикнула издали, как только меня увидела:

— Говорят, вы грустите, сударыня; надеюсь, это не так?

— Если бы даже я грустила, сударыня, то забыла бы о своей грусти возле вашего светлейшего высочества.

— Это правда?

— Да, сударыня, и ваше высочество обижает меня, спрашивая об этом дважды.

— Послушайте, председатель, вы привезли госпожу дю Деффан и, надеюсь, излечили ее от напрасных сожалений. Сожалеть о занудном муже, маркиза! Ах! Я бы вам этого не простила.

— Боже мой, сударыня! — воскликнула я. — Возможно, я сожалею не о человеке, который наводит скуку, а о человеке, которому скучно.

— Что ж, сударыня, это случается со всеми нами; так всегда все кончается.

Меня приняли с радостью, словно блудного сына. Ларнаж тоже был там. Мы очень давно не виделись. Он все еще меня любил, а я любила его всякий раз, когда очередное опасное увлечение не уводило меня в другую сторону. Этот молодой человек был моим добрым гением. Если бы я вышла за него замуж, то была бы самой безупречной и самой счастливой женщиной на свете. Очевидно этому не суждено было случиться, и судьба распорядилась иначе.

Мне выделили покои в моем вкусе, рядом с г-жой де Сталь, которая после заключения в Бастилии не исполняла никаких домашних обязанностей. Однако она постоянно жаловалась на свою госпожу, и та в самом деле не относилась к ней подобающим образом, как к женщине, которая столько натерпелась и доказала ей свою преданность.

В тот же вечер я присутствовала на своеобразной комедии, и нам пообещали еще немало подобных представлений. Вольтер, давно живший в доме маршальши де Виллар, в которую он был влюблен, порой приезжал в Со; в тот день философ оказался там, и герцогиня велела ему показать нам пьесу, которую он обещал не только написать, но и сыграть.

Я также встретила там господина графа Тулузского, приехавшего к своему досточтимому брату. Сразу же после смерти господина регента он объявил о своем браке с маркизой де Гондрен, в девичестве мадемуазель де Ноайль, которую он любил уже много лет и с которой тайно обвенчался. Это был прекрасный роман. У г-жи де Гондрен было множество достоинств, особенно душевных.

Что касается господина графа Тулузского, он был порядочным человеком и вельможей в полном смысле слова. Он не был, как и его брат, наделен тем, что называют выдающимся умом, но обладал безупречной честностью, верностью и благородством, напоминая этим стародавних рыцарей. Он унаследовал от короля лучшие качества и мало заимствовал у матери, не считая пленительной улыбки Мортемаров.

Граф Тулузский обычно жил в Рамбуйе, куда то и дело приезжал король; поэтому его крайне редко видели в Со, и это был неожиданный визит. Брат господина герцога все время просил его и госпожу герцогиню Менскую его навестить, но это делалось таким образом, что они отказывались: король не был склонен с ними встречаться, так как кардинал их опасался.

Он знал об интригах этих господ, об их вечной жажде власти и жгучем стремлении занять престол. В дни признаний г-жа дю Мен откровенно заявляла:

— Я никогда бы не вышла замуж за бастарда, если бы не надеялась, что когда-нибудь он или его дети будут иметь право на корону. В конце концов, герцог и в самом деле сын покойного короля, в то время как наш милый Людовик Пятнадцатый, возможно, сын Нанжи или Малезьё. Даже герцогиня Бургундская не знала этого наверняка!

Господин герцог Менский никогда ни перед кем не высказывался по этому поводу. Он был воплощением скрытности и сдержанности. Он не принимал участия в пышных празднествах, но не пропускал ни одного из скромных торжеств. Вследствие чрезмерной вежливости герцога, вкрадчивых манер, слабости его нерешительного характера тот, кто плохо знал этого человека, ни за что бы не догадался о его глубокомыслии, честолюбивых планах и мучительных надеждах.

Госпожа де Сталь часто мне говорила, что он ночами напролет гуляет по парку, как взбешенный человек, сдерживающий свою ярость, и проклинает свою мать и короля, который, несмотря на свое могущество, не смог обеспечить ему неуязвимого положения; он беспрестанно повторял:

— Бастард! Я бастард!

Никто не был свидетелем подобных сцен, и если люди случайно слышали подобные речи, то остерегались об этом рассказывать.

Наутро после моего приезда — я выбрала неудачный день для своего визита — все отправились в Сорель и в Ане, два красивейших места на свете, куда обитатели Со ездили в пору летнего зноя. Нас встретили там г-жа де Риберак, дамы де Кастеллан, г-н и г-жа де Кадрусс, г-н де Маллежьен, а также г-н и г-жа де Вильнёв. Мы прибыли туда во время грозы, и госпожа герцогиня Менская страшно перепугалась, настолько, что испортила всем настроение и заперлась в своей комнате.

У герцогини были сильный насморк и жар, но она не обращала на это внимания и расхаживала повсюду как ни в чем не бывало. У принцев тела созданы по-особому. Будь эти люди устроены, как простые смертные, они бы не имели охоту к своему невероятно трудному ремеслу. Госпожа Менская была не выше десятилетнего ребенка, но превосходила силой мужчину шестифутового роста.

Итак, на следующий день после ливня была устроена большая охота в лесу, в которой всем пришлось принять участие. Несколько раз подряд на нас обрушилась гроза. Когда гремел гром, ее высочество пряталась в хижине сторожа охотничьих угодий, но, если просто шел дождь, она оставалась в коляске, невзирая на свой насморк; в тот день герцогиня вымокла до нитки и смеялась от всей души. Мне же не было смешно: меня отнюдь не прельщают подобные забавы.

Охотничьи развлечения продолжались несколько дней, как и катания на лодках, очень веселые ужины и партии каваньоля, в который г-жа дю Мен страстно любила играть. Мне очень не везло в игре, и я старалась отойти подальше от стола, у которого герцогиня всегда меня удерживала. Следовало подчиняться любым ее прихотям и ни в коем случае не перечить ей.

Однажды вечером мы слушали очень милую пьесу в стихах, написанную неизвестным автором, и герцогиня всячески старалась нам внушить, что этим автором являлась она или г-н дю Мен; я должна признать, что вещь была прелестная. И тут принесли письмо; курьер в высоких сапогах, весь забрызганный грязью, спешно вручил послание и попросил передать ему ответ.

— Ах! — воскликнула принцесса. — Это от господина де Вольтера; что ему нужно?

Я забыла сказать, что Вольтер не последовал за нами в Ане, а остался в Со, то есть вернулся в Париж.

— Он скоро приедет с госпожой дю Шатле, — добавила она, прочитав письмо, — и спрашивает, не причинит ли это нам беспокойство. Можно ответить, что нет.

Герцогиня сделала знак г-же де Сталь, заменявшей ей секретаря, и отдала распоряжения. Чтение пьесы продолжалось, и вскоре все только и говорили о Вольтере и прекрасной Эмилии. То было начало их романа, в высшей степени великолепного, неземного, астрономического романа. Госпожа дю Шатле завладела умом поэта, и он воспарил вместе с ней к облакам, чтобы любоваться луной, а заодно и звездами. Тем не менее они спускались на землю по своему усмотрению и начинали вести себя здесь странно, в чем вы сами убедитесь.

На другой день и во все последующие дни собравшиеся еще проявляли интерес к влюбленным, но те не появлялись, и все о них забыли, поскольку в кругу приближенных герцогини Менской была короткая память. Любое незначительное происшествие, которое там случалось, затмевало предыдущее.

Внезапно, когда никто этого не ожидал, после ужина, перед нами предстала эта пара; они появились подобно призракам, и от них так и веяло могилой; дело было в полночь. Нечего сказать, эти люди выбрали прекрасное время для своего визита! Однако они всегда были такими непредсказуемыми! С тех пор как влюбленные были вместе, Вольтер перенял повадки своей Эмилии. Я непременно должна дать вам портрет этой особы. Я писала его с натуры, и он получился настолько похожим, что это всех поразило:

«Представьте себе высокую сухопарую женщину с пятнистым лицом, острым носом и выступающим подбородком; вот как выглядит прекрасная Эмилия, которая настолько довольна своей внешностью, что ничего не жалеет, выставляя ее напоказ: перья, помпоны, стеклянные украшения, драгоценные камни — всего на ней хватает с избытком; однако, поскольку она хочет быть красивой наперекор природе, поскольку она хочет быть неотразимой наперекор судьбе, ей приходится ради этих излишеств обходиться без самых необходимых вещей вроде сорочек и тому подобных мелочей.

Он природы она довольно умна. Желание развить свой ум в еще большей степени заставило ее предпочесть изучение наиболее отвлеченных наук познанию более приятных предметов; благодаря этой своей особенности она надеется приобрести себе еще более громкую славу и добиться несомненного превосходства над всеми женщинами.

Госпожа дю Шатле не ограничилась этим честолюбивым желанием, она решила превратиться в принцессу и стала ею не милостью Божьей или милостью короля, а по собственной воле. Это чудачество сошло ей с рук, как и прочие сумасбродства; все привыкли смотреть на нее как на актрису, играющую роль принцессы, и забыли, что она знатная особа.

Возлюбленная Вольтера неустанно старается казаться не тем, что она собой представляет, и никто уже не знает, кем она является на самом деле; возможно, даже ее недостатки ненатуральны и проистекают от ее притязаний: нелюбезность — от претензии на титул принцессы, сухость — от желания называться ученой женщиной, а легкомыслие — от стремления быть красивой женщиной.

Сколь бы прославленной ни была г-жа дю Шатле, она не успокоилась бы до тех пор, пока ее не стали бы прославлять; она добилась своего, став общепризнанной подругой Вольтеpa — именно он придает блеск ее жизни, и, находясь рядом с ним, она обретет бессмертие».

Этот портрет был сделан именно тогда, когда я гостила у г-жи дю Мен, и удостоился всеобщего одобрения. Все его переписывали, но ни одна копия так и не попала в руки Вольтера или г-жи дю Шатле при ее жизни. После ее смерти д’Аржанталь, хранивший этот шедевр про запас, показал его безутешному вдовцу; тот внимательно его прочел и непринужденным тоном сказал своему ангелу:

— Госпожа дю Деффан — настоящий художник; клянусь, она права.

И он тут же перевел разговор на другую тему.

Пора вернуться к этой поездке и театральному появлению двух влюбленных. Их надо было накормить ужином и уложить в постели, которые не были приготовлены. Привратнику пришлось встать, и еще несколько человек были вынуждены хлопотать. Эта суета и ропот наделали много шуму.

Слуги были настолько заняты, что г-жа дю Шатле сама постелила себе постель, и, напуская на себя вид услужливой простоты, проявила при этом такое мастерство, что не смогла забраться в кровать и наутро преподнесла нам рассуждения о каких-то размерах, уровне и еще Бог весть о чем; я ничего не поняла из ее слов, как и другие.

Госпоже дю Шатле предоставили временный кров: маршал де Майбуа уехал в Париж, и ей отвели покои, которые он занимал. На следующий день она попросила переселить ее в другое место, а затем в третье и таким образом поменяла четыре помещения.

Самое интересное, что гостья всякий раз уносила с собой столы, чтобы составить их вместе в последнем из отведенных ей покоев; этой особе требовались всевозможные столы: для несессера, бумаг, книг, побрякушек и мазей.

Госпожа дю Шатле бушевала так, что могла разбудить Семерых Спящих, из-за склянки чернил, пролившихся на какой-нибудь из ее алгебраических расчетов; в то же время она жаловалась на шум; у нее были крайне странные причуды.

Однажды утром г-жа де Сталь зашла в мою комнату и с безумным хохотом спросила:

— Моя королева, как вы думаете, чем сейчас занимается госпожа дю Шатле?

— Наверное, какими-нибудь вычислениями или планетами.

— Вовсе нет; она устраивает смотр своих принципов. Бедняжке приходится повторять это каждый год, в противном случае ее принципы разбежались бы в разные стороны, и у нее не осталось бы ни одного.

— Еще бы! Ее голова для них — тюремный замок; это не то место, где они увидели свет, и их приходится неусыпно стеречь.

И г-жа дю Шатле, и Вольтер показывались лишь поздним вечером.

Оба работали целый день и являлись только к ужину; если они не выходили, им приносили еду в комнаты.

— Если бы мадемуазель де Бретёй могла узнать себя в неустанной труженице госпоже дю Шатле, она ни за что бы не поверила в увиденное, — говорила госпожа герцогиня Менская, которой не нравилось это непривычное поведение, уже начинавшее выводить ее из терпения.

Влюбленные репетировали и разучивали с другими нечто вроде фарса, который был недостоин пера Вольтера и постановку которого они должны были нам показать (мы снова встретимся с этим спектаклем в Сире). Актеры были посредственными, Вольтер играл превосходно, а прекрасная Эмилия — сносно, не считая того, что ей все время повторяли, что по роли она — толстая коротышка, хотя это совершенно не вязалось с ее фигурой, напоминавшей длинную сухую жердь.

Она играла роль девушки, которую звали мадемуазель Хрюшка.

Мне предложили роль ее гувернантки по имени Борода — я отказалась от этой чести. Некий Вантюр, которого г-жа дю Мен то и дело называла Бонавантюром, исполнял роль господина Надутого. Поскольку этот человек был очень напыщенным, образ получился у него слишком натуральным, и это было совсем не смешно. Сюжет фарса был крайне надуманным, как и все остальное.

Некий г-н Пари, управляющий герцогини д’Эстре, прилично играл мелкого воришку по кличке Разбойник. Остальные роли были второстепенными; в целом фарс получился довольно удачным, но мне было невыносимо видеть под ним подпись великого Вольтера. Автор слегка облагородил ее маленькой притчей, в которой сам он играл вместе с г-жой Дютур, исполнявшей роль Бороды, гувернантки мадемуазель Хрюшки. Все остались очень довольны вечером и немало смеялись; придворные герцогини Менской веселились как обычно: смеясь друг над другом.

Самыми знатными особами среди присутствующих были герцогиня де Сен-Пьер и герцогиня д’Эстре. Перед ними всячески заискивали. Герцогини, приехавшие в Со на поклон к герцогине Менской, — этим можно было гордиться! Эти злополучные бастарды столько натворили всякого во время предыдущего царствования и в начале Регентства! Герцог де Сен-Симон и другие выскочки так свысока высказывались по поводу их положения, что обитатели Со зазывали их к себе с подобострастными улыбками.

На следующий день после спектакля Вольтер и его Урания нас покинули: герцог де Ришелье хотел с ними встретиться перед своим отъездом в Геную. Уезжая, они рассказали мне, что собираются поселиться в Лотарингии:

— Мы отказываемся от общества, сударыня; мы будем жить в глуши, чтобы посвятить себя искусству и дружбе. Вы приедете к нам в гости, не так ли?

— Конечно, — отвечала я, испытывая желание увидеть их уединенную жизнь и кров, устроенный двумя этими необычными людьми.

— Во всяком случае мы приглашаем не всех; мы очень разборчивы и всегда останемся такими. Многие будут проситься туда к нам, не сомневайтесь.

— Не сомневаюсь и благодарю вас, сударыня. Что касается вас, господин де Вольтер, то вам известно, что я перед вами преклоняюсь.

Они уехали рано утром, и их больше не видели. Тотчас же все как один принялись злословить по их адресу, и это продолжалось пять или шесть дней. Госпожа дю Мен тоже не могла молчать:

— Я все прощаю Вольтеру, он по-другому не может, он ничего про это не знает, и наши церемонии ему неизвестны; что с него взять, это сын нотариуса, но госпожа дю Шатле, мадемуазель де Бретёй!

— Сударыня, — заметила я, — в том-то все и дело; господин де Бретёй мог научить свою дочь повадкам провинциальных интендантов и парижских судейских; что касается придворных манер, то они ему неведомы.

— Этот человек хотя бы видел двор через слуховое окно. Он, по-видимому, принимал знатных гостей и наблюдал, как живут в благородном обществе. Но не говорите мне о ней, я никогда не смогу выносить повадки этой мещанки, которая корчит из себя богиню. Ум Вольтера служит ей ширмой; повторяю, этого человека ни в чем нельзя упрекнуть; я простила бы его, даже если бы он уселся на столе, но ей я ничего не прощу!

Госпожа дю Мен так и не смогла примириться с г-жой дю Шатле. Впрочем, тут она была не одинока, и в отношении выбора подруги у самого выдающегося философа столетия был странный вкус. Хуже всего, на мой взгляд, что эта дама была нелепая и занудная.

LXIV

После того как Вольтер и его богиня уехали, мы вернулись к привычному образу жизни, то есть к бесконечным прогулкам, бесконечным охотам и бесконечным увеселениям. По вечерам мы играли в каваньоль и порой смотрели маленькие пьесы и комедии, а также слушали все те же шутки, стихи и песенки, в чем особенно отличался господин герцог Менский. Мне очень нравилось это общество, и я чувствовала себя там на верху блаженства.

Госпожа де Сталь открыто жаловалась на свою госпожу; она уверяла, что с ней невозможно жить, и обещала уехать, но не двигалась с места. Дело в том, что при всех своих хорошо известных недостатках герцогиня обладала приятными манерами, очарованием и неподражаемым умением себя вести. Ее оправдывали прежде, чем пытались осуждать. Для нее придумывали всякие извинения, настолько все хотели с ней ладить.

Я часто ей говорила:

— Сударыня, вместо того чтобы все время ссориться с господином герцогом Орлеанским, вы могли бы беспрепятственно с ним видеться и править Францией вместе; он был вас обожал, до сих пор был бы жив, и вы любили бы друг друга по-прежнему.

— Поскольку никогда друг друга не любили, не так ли?

У нее была черствая душа и праздный ум, и потому она страдала лишь из-за уязвленного тщеславия и обманутых честолюбивых надежд. Предоставили бы г-ну дю Мен подлинные права на престол и сделали бы принцессу самой главной, чтобы она могла чем-либо или кем-либо распоряжаться, — у нее не осталось бы больше никаких желаний.

В Ане приключилась одна беда, которая нас потрясла: несчастная герцогиня д’Эстре поскользнулась на лестнице, ударилась головой о ступеньки, потеряла сознание, и ей тут же пустили кровь. Вечером бедняжка отужинала почти как обычно и на следующий день уверяла, что у нее ничего не болит.

В течение одной-двух недель состояние герцогини было более или менее удовлетворительным. Внезапно она почувствовала легкое недомогание и попросила принести ей ужин в комнату; г-жа де Фервак осталась с больной, и они много смеялись. Госпожа де Фервак ушла в полночь, а герцогиня легла спать. Едва оказавшись в постели, она уронила голову на грудь и стала хрипеть.

Горничные дико закричали, разбудили весь дом, и его обитатели прибежали на шум во главе с госпожой герцогиней Менской. Умирающей спешно была оказана помощь, повсюду разослали гонцов за врачами, так как домашний доктор признался в своем бессилии; медики прибыли слишком поздно: бедняжка скончалась.

Эта смерть повергла прежде жизнерадостную компанию в ужас, и в течение двух дней, до самого погребения, все не могли оправиться от потрясения, но когда несчастную похоронили, о ней перестали думать. Я никогда не видела, чтобы люди так быстро предавали кого-то забвению.

Госпожа де Сталь долго рассуждала по этому поводу:

— Эх, моя королева, если бы я умерла, было бы то же самое; ну, может быть, обо мне сожалели бы чуть дольше: я приношу больше пользы! Однако никто так не выставлял бы своих чувств напоказ, ведь я не герцогиня!

У меня не было желания изображать скорбь, которой я не испытывала. Я вернулась в Со с г-жой дю Мен и прожила там до конца осени. Под Рождество мы сочинили куплеты; они были очень остроумными, уверяю вас, и я долго их хранила.

Мадемуазель де Леспинас забрала у меня эти стихи, вероятно, нечаянно, и мне так и не удалось их вернуть. Мне очень жаль, ведь я могла бы привести их здесь.

Около восьми часов вечера мы собирались в гостиной замка Со. Музыканты играли мелодии модных в те времена рождественских песен, и на эти мелодии каждый из нас сочинял стихи. Мы перебирали при этом придворные и столичные события минувшего года; поводом к стихам должны были быть рождественские ясли, более никаких требований к ним не предъявлялось.

Господин де Сент-Олер и г-н дю Мен блистали в такой игре, а у меня это плохо получалось: мне никогда не удавалось выразить свою мысль в куплете. Я припоминаю довольно милые стихи господина герцога Менского, с которых начиналась длинная жалобная песня о г-же де Майи, написанная на мотив песни «Соседушка, ты сердишься?»:

Эта песенка так жалко Прозвучит, друзья,

Оттого что из-под палки Выступаю я.

Я напрасно умоляла Не смущать покой;

Вы все время повторяли:

«Не ломайся, пой!»[11]

С нами также были Давизар и супруга председателя Дрёйе, о которой я, кажется, уже говорила.

Давизар был безумно преданным человеком. Он так любил господина герцога Менского, что готов был умереть за него и все время волновался в ожидании того, когда герцога назначат первым министром. Стоило появиться какому-нибудь гонцу или принести какое-либо письмо, Давизар тотчас же восклицал:

— Он, наконец, получил эту должность, не так ли?

Пока герцог был жив, эта надежда не умирала в сердце его приверженца. Давизар не успокоился даже после кончины г-на дю Мена; он посвятил покойному эпитафию, в которой называл его сыном Юпитера, первым министром Олимпа.

Как и следовало ожидать, Давизара во время заговора посадили в Бастилию (я не думаю, что он был в нем особенно замешан).

Он привез в Со свою подругу, супругу председателя Дрёйе, от которой госпожа герцогиня была без ума, и не без оснований, хотя этой даме было больше семидесяти лет; она была восхитительно умна и писала прелестные эпиграммы и песни.

Однажды вечером мы ужинали на оружейном дворе, где по приказу г-жи дю Мен построили павильон на берегу реки.

Госпожа Дрёйе, очень немощная особа, казалось, еле дышала. Принцесса попросила ее спеть, как только принесли суп.

Председатель Эно, находившийся ближе всех к герцогине, тихо ей сказал:

— Однако, сударыня, нам предстоит сидеть за столом по меньшей мере пять-шесть часов; если вы начнете прямо сейчас, бедняжка ни за что не дотянет до конца.

— Вы правы, председатель, — согласилась г-жа дю Мен, — но разве вы не понимаете, что нельзя терять ни минуты, ведь эта женщина может умереть, когда подадут жаркое?

Мы переглянулись, потрясенные жестокой шуткой, хотя она нас не удивила: мы хорошо знали бессердечие госпожи герцогини Менской.

С нами всегда был также аббат де Вобрён, брат герцогини д’Эстре, постоянно находившийся возле г-жи дю Мен. Я написала его портрет, следуя тогдашней моде; он нашелся, и сейчас я дам его переписать — это подлинник.

«Рост аббата де Вобрёна составляет три локтя с правой стороны и два с половиной с левой, из-за чего у него очень неровная походка. Он ходит с гордо поднятой головой и смело показывает свое лицо, которое сразу же повергает вас в изумление, но все же не поражает настолько, как этого следовало бы ожидать, глядя на его причудливые черты. Глаза аббата — полная противоположность его уму; в них больше глубины, нежели внешнего блеска; смех этого человека, как правило, свидетельствует об его удовлетворении плодами своей фантазии. Он не тратит время на изучение или поиск серьезных тем, которые делают нам честь лишь в узком кругу умных и достойных людей. Аббат основательно вникает в любые пустяки. Он раньше всех узнает последние новости; именно от него мы всегда получаем первые поздравления по случаю приятных событий. Никто не умеет столь любезно говорить безвкусные комплименты, никто не знает лучше, чем он, сколь важно ладить с влиятельными людьми и именитыми аристократами. Господин де Вобрён всегда готов услужить своим друзьям и никогда не нарушает ни одного из своих обещаний. Он провожает друзей в последний путь с тем же удовольствием, с каким радуется их успехам. Аббат не проявляет в дружбе утомительной деликатности; он довольствуется внешними приличиями, предпочитая публичные знаки одобрения истинному уважению. Госпожа герцогиня Менская дала точное определение этому человеку, назвав его несравненным пустозвоном».

Эта оценка была тем более справедливой, что она сама почти в такой же степени заслуживала подобного определения.

Примерно таким образом протекала жизнь в этом узком кругу. Я не думаю, что следует еще о ней распространяться, ибо в дальнейшем там ничего больше не происходило. Почти всегда здесь бывали одни и те же лица, устраивались одни и те же равлечения. Я проводила в этом доме большую часть своего времени вплоть до кончины г-жи дю Мен.

И все же я упомяну еще об одном обстоятельстве.

Обычно мне отводили покои в Малом дворце, так как я постоянно разъезжала: то отправлялась в Париж, то навещала разных друзей в их поместьях: г-на и г-жу дю Шатель — в Монморанси, г-жу де Гиш — в Шане, а также во многих других местах.

Как-то раз нам пришлось задержаться в Со надолго; я была простужена и мне предложили поселиться в Большом дворце; я решила, что это очень приятно: не надо выходить из дома в любую погоду, отправляясь на обед, на ужин или в гостиную. Я согласилась.

Мадемуазель Делоне (сверившись со своими записями, я вижу, что в ту пору она еще не была замужем) стала меня всячески убеждать, что не следует этого делать:

— Здесь много говорили о ваших отлучках и выражали досаду по поводу того, что в Большом дворце будут пустовать покои. Кроме того, звучали слова, что легкий насморк и кашель ничего не значат и что некоторые люди нянчатся с любой своей болячкой, не считаясь с чужими удобствами и не дожидаясь чужого согласия. Если вы смените покои, против вас начнутся козни и к вам будут придираться.

Я больше не раздумывала. Мне очень хотелось уехать совсем; моя подруга умоляла этого не делать. Я осталась в Со ради нее, но доставила себе удовольствие, заявив, что заметила всеобщее недовольство, и отказалась от намерения переезжать в другую комнату.

— Ах! Тем лучше, — только и ответила герцогиня, — я очень рада; когда я прохожу по коридору мимо запертой на ключ двери, это меня страшно огорчает и я потом тоскую весь день.

Вот как меня отблагодарили.

LXV

У меня была подруга, о которой я хочу рассказать подробнее, ибо она также была известна своей злополучной судьбой. Бедняжка плохо кончила, заплатив таким образом за несколько мгновений счастья, причем то было странное счастье. Речь идет о г-же де Вентимий.

Я познакомилась с ней в Со или, скорее, через г-жу де Ноайль и госпожу графиню Тулузскую — барышни Нель были воспитанницами г-жи де Ноайль.

Я еще не рассказывала о Пари-Дюверне и его братьях, сначала являвшихся советчиками и друзьями г-жи де При, а затем г-жи де Шатору, — это общеизвестный факт. Эти люди спустились со своих Савойских гор в конце царствования Людовика XIV; они держали постоялый двор, и волею счастливого случая им довелось принимать там госпожу герцогиню Бургундскую, проезжавшую через те края. Она обратила внимание на красивых парней и забрала их во Францию, где они, как известно, разбогатели.

Госпожа де Вентимий, вторая дочь маркиза де Неля, добрая женщина незаурядного ума, была благородная и довольно красивая особа. Она прекрасно жила, не привлекая к себе внимания, не стремясь ни к успеху, ни к славе. Ее сестры уже состояли в браке; несмотря на то что их мать была одной из самых известных сумасбродок, дочери благодаря своему славному имени и достойному приданому смогли найти себе женихов.

Старшая вышла замуж за господина графа де Майи;

вторая — за маркиза де Вентимия, который был родом из Италии;

третья — за маркиза де Флавакура;

четвертая — за маркиза де ла Турнеля;

пятая — за маркиза, а впоследствии герцога де Лораге.

Все они, за исключением г-жи де Флавакур, стали любовницами покойного короля.

Мне нечего добавить к тому, что рассказывали другие о г-же де Майи, о г-же де ла Турнель, которая стала герцогиней де Шатору, и о г-же де Лораге; каждый знает об их похождениях, поскольку об этом говорили на всех перекрестках. Госпожа де Вентимий оставалась в тени по многим причинам: во-первых, потому, что она умерла очень молодой, а во-вторых, потому что в происшедшем с ней была некая тайна, и многие люди были заинтересованы в том, чтобы ее не разглашать.

Госпожа де Майи, благородная и знатная особа, подвергалась гнусным нападкам, в то время как ее стоило бы пожалеть. Госпожа де Шатору, к которой относились как к героине, ничего не стоила по сравнению с ней. В ней не было ничего, кроме честолюбия, и она могла пожертвовать всем ради этого честолюбия, которое ее же и погубило.

Когда я познакомилась с г-жой де Вентимий, она мне сразу понравилась необычайно доброжелательным выражением своего лица. Я ей тоже понравилась, и нас связала крепкая дружба. Госпожа де Майи тогда начинала входить в силу; г-жа де Вентимий часто бывала при дворе, и сестра водила ее с собой в малые покои.

Госпожа де Майи обожала Людовика XV отнюдь не за его могущество и величие, ибо она не желала принимать от него никаких даров, и королю пришлось прибегнуть к силе, чтобы немного поправить ее скромное положение. Она страстно его любила и была готова на любые жертвы ради этой любви, что и было ею убедительно доказано.

Графиня доставляла своему любовнику множество радостей и объединяла вокруг себя людей, которые ей нравились. Казалось, единственной ее настоящей подругой была г-жа де Вентимий. Госпожа де Майи все ей рассказывала, делилась с ней самыми заветными мыслями и ничего не предпринимала без ее совета.

Я собираюсь перевернуть одну из самых сокровенных и удивительных страниц человеческой души, обратиться к одному из тех явлений, о котором невозможно рассказать, как и разобраться в нем, как бы мы ни старались. Не представляю, как бы я поступила на месте г-жи де Майи и ее досточтимой сестры, но, разумеется, сама я не вела бы себя так, как вели они.

Несомненно, Людовик XV был тогда самым красивым и привлекательным мужчиной своего королевства. Он сочетал в себе как душевные, так и внешние достоинства. Король был добр, приветлив, благороден и мил. Госпожа де Майи страшно боялась, что ее разлюбят, зная, что государь не сам ее выбрал, а согласился с тем, что она выбрала его. Эта особа была не так уж молода и совсем не красива; хотя она и превосходила всех умом, ей приходилось опасаться, что для столь юного короля это качество отнюдь не является самым притягательным.

С некоторых пор сестра г-жи де Майи стала задумчивой; похоже, она избегала откровенных разговоров и придумывала всякие отговорки, чтобы не ездить в Версаль или в Шуази и, главное, чтобы держаться подальше от короля. Он же, напротив, беспрестанно о ней спрашивал, жаловался на ее отсутствие и чрезвычайно ему удивлялся.

Госпожа де Майи решила выяснить, в чем дело; она написала сестре и пригласила ее в гости, умоляя больше не сердиться, а также предупредила, что приедет к ней сама, если та откажется от ее приглашения.

Госпожа де Вентимий ответила, что собирается на некоторое время уехать из Парижа и просила сестру не утруждать себя, так как она может не застать ее дома. Госпожа де Майи не понимала, что это за ответ, и чем вызвано это отсутствие сестры. Она снова отправила к маркизе гонца и, наконец, узнала, что та гостит в Наварре у госпожи герцогини Буйонской.

Узнав об этой поездке, король не на шутку рассердился. Он принялся упрекать г-жу де Майи в том, что она позволила своей сестре уехать, не сумела ее удержать и не знала, каким образом уговорить ее вернуться.

— Если вашему величеству угодно, я поеду за ней в Наварру, — ответила добрейшая женщина, — возможно, она мне не откажет.

— Сделайте это, графиня, быстро поезжайте туда, возвращайтесь еще быстрее, и мы будем очень рады. Мне нравится, когда меня окружают одни и те же лица; к тому же это ваша сестра и моя душа не может не питать к ней привязанность.

Графиня не заставила себя просить и тотчас же отправилась в Наварру.

Встретившись с сестрой, г-жа де Вентимий разрыдалась.

— Ах, сестра, сестра! — воскликнула она. — Зачем вы сюда приехали?

Маркиза гуляла по парку одна, рядом с памятником При — лошади г-на де Тюренна, которую приютили в дворцовых конюшнях, а после ее смерти удостоили мавзолея.

Госпожа герцогиня Буйонская сказала г-же де Майи, что, с тех пор как г-жа де Вентимий сюда приехала, бедняжка лишь вздыхает и гуляет в одиночестве.

— Боже мой! Сестра моя, что с вами? К чему эти слезы?

— Мне плохо, cecтрa; я уехала из Парижа, чтобы спастись, убежала от того, что видела и что усугубляло мои страдания; вероятно, я бы исцелилась, и вот вы здесь и снова напоминаете мне обо всем.

— Я приехала за вами, сестра.

— За мной? За мной? Возможно ли это! Вы приехали за мной?

— Да, по поручению короля.

— Не говорите мне об этом, не говорите! — вскричала г-жа де Вентимий, еще больше заливаясь слезами.

— Я не понимаю вас, сестра, вы меня очень огорчаете; неужели вы меня разлюбили?

— Никогда еще я не любила вас так сильно.

— Может быть, я невольно вас обидела?

— Вы?! О! Ни в коем случае, о Боже!

— Ну тогда король?..

— Король! Король!.. Могу ли я жаловаться на короля?

— В чем же тогда дело? Ни один придворный, как я полагаю, не мог бы проявить к вам неуважение, иначе ему пришлось бы в этом раскаяться. Я не мстительна и никогда не просила короля так или иначе меня защитить, но вы моя сестра, и я ни за что не потерплю, чтобы вас чем-нибудь обидели.

— Никто меня не обижал; я больна, вот и все.

— Вы не желаете вернуться?

— Это невозможно.

— Однако я не вернусь без вас, король бы мне этого не простил.

— Скажите королю, что меня не отпускает господин де Вентимий.

— Господин де Вентимий? Ах, сестра, разве господин де Вентимий когда-нибудь обращал внимание на то, что вы делаете, и разве он способен вас удержать?

— Моя славная, милая сестра, умоляю вас, не настаивайте, оставьте меня в покое.

Госпожа де Майи, во-первых, была слишком доброй, чтобы на это согласиться, и, во-вторых, ее слишком разбирало любопытство.

— У вас какая-то неприятность, сестра, и вы от меня это скрываете — от меня, той, которая поверяет вам все свои мысли.

— Я тоже делилась с вами всеми своим мыслями, сестра, и ничего от вас не скрываю. Прошу вас, возвращайтесь в Версаль и оставьте меня.

— Я вас не оставлю, вы поедете со мной; король этого хочет, король желает, чтобы вы последовали за мной, и вы это сделаете.

— Я не последую за вами и не стану больше встречаться ни с вами, ни с ним, по крайней мере, до тех пор пока я…

— … до тех пор пока?..

— Мне нечего добавить к своему отказу, сестра, ступайте!

Этот спор продолжался долго. Госпожа де Майи всячески пыталась уговорить сестру и заставить ее уступить. Госпожа де Вентимий стояла на своем, и графиня была вынуждена уехать ни с чем.

Когда она вернулась одна, король выразил величайшее недовольство. Он слушал г-жу де Майи с нетерпением и прервал ее рассказ, заявив, что г-же де Вентимий придется приехать, ибо он этого желает и собирается снова за ней послать.

Услышав эти слова, г-жа де Майи начала прозревать и смутно видеть правду, на которую она до сих пор закрывала глаза. Ей пришлось признать очевидное, и сдержанность короля в последующие дни подтвердила ее опасения.

И тут она углубилась в себя и обратилась за советом к собственному сердцу. Госпожа де Майи размышляла о том, что она способна сделать, чтобы доказать своему любовнику, насколько дорого ей его счастье и как мало значит для нее собственное благополучие, когда речь идет о нем.

Сердце ответило ей, что она готова, не раздумывая, принести себя в жертву во имя радости самопожертвования, к которому неудержимо стремятся благородные души, за что им платят черной неблагодарностью.

Бедняжка провела несколько ночей без сна. Король больше к ней не заходил или появлялся у нее для приличия. Он продолжал сердиться, ибо маркиза все не приезжала; г-жа де Майи поняла, что сопротивление продолжается и что, по всей видимости, лишь она одна может положить ему конец. Однажды вечером, когда король был у г-жи де Майи, у него вырвались такие слова:

— Какая польза от всемогущества, если не можешь добиться того, чего желаешь больше всего на свете?

На следующий день, рано утром, г-жа де Майи послала за герцогом де Ришелье, вечным наперсником сердечных дел своего господина, распорядителем его развлечений и доверенным лицом, тем из всех его советчиков, которому он оказывал наибольшее доверие.

— Сударь, — сказала ему графиня, — вы друг короля и мой друг, вы не откажете мне в одной услуге.

— Буду очень рад вам услужить, госпожа графиня, а также очень рад доказать свою преданность вам и его величеству.

— В таком случае ответьте на мой вопрос откровенно. Вы согласны?

— Смотря на какой вопрос, сударыня.

Отвечать откровенно! Нельзя требовать от царедворца большего доказательства преданности.

Услышав этот ответ, маркиза грустно улыбнулась:

— В самом деле, я слишком многого требую… И все же я на вас рассчитывала. Король ничего от вас не скрывает, вы должны знать причину его тоски. В чем дело? Скажите это мне.

— Я… я не знаю, сударыня.

— Вы это знаете, вы не можете не знать. Отвечайте же.

— Сударыня, если бы король мне доверился, я бы его не выдал.

— Он меня больше не любит!

— Он вас любит, однако…

— Однако?..

— Нет, я не могу вам это повторить.

— Я бы встала перед вами на колени, господин герцог, если бы не знала, что вы этого не допустите.

— Право, графиня, вы, в конце концов, умная женщина, и у вас такое благородное сердце, что, вероятно, вы поймете и простите это увлечение короля.

— Говорите же, вы меня убиваете.

— Так вот, король по-прежнему вас любит, однако он любит не только вас. Когда ваша досточтимая сестра в отъезде, вам чего-то не хватает. Король не мог бы любить госпожу де Вентимий без вас, но без госпожи де Вентимий он любит вас меньше.

Бедная женщина побледнела как полотно. Она с трудом сдерживала слезы.

— Что ж! — воскликнула она. — Король меня не любит; я это знала, и тем не менее мне горько слышать это снова.

— Я не хотел…

— Да, это я виновата, это я настаивала. Еще один вопрос, причем попрошу вас как следует подумать. Моей сестре что-нибудь об этом известно?

— Конечно. Король говорил ей о своих чувствах, именно поэтому она и сбежала.

— Он ее звал?

— Да, он ей написал. Она отказалась вернуться, ответив, что подчинится лишь королевскому указу, но король пока не посмел его послать.

— Благодарю вас, господин герцог; остальное касается только меня. Последний вопрос: госпожа де Вентимий любит короля? Как вы думаете?

— Надо быть откровенным?

— Прошу вас.

— Ну, любезная графиня, если бы она его нс любила, то не уехала бы так быстро.

Госпожа де Майи ничего не сказала в ответ. Подобные души никогда не жалуются и не плачут, но и не могут забыть нанесенной им обиды.

Она отпустила герцога, попросила передать его величеству, что ей нездоровится, и сидела взаперти до утра, никого к себе не пуская. Можно понять, что она пережила за эту ночь, но трудно об этом рассказать. Наутро графиня встала, внешне сохраняя спокойствие, позвала одну из своих горничных, которой всецело доверяла, и приказала ей приготовить все к отъезду, сохраняя это в тайне.

— Боже мой, сударыня, неужели госпожа графиня покидает двор?

— Нет, дитя мое, я еду в Наварру к госпоже де Вентимий и беру с собой только Бургиньона, который меня не подведет. А пока я больна, слышите? Никто не должен сюда входить, даже король. Надо соблюдать осторожность, чтобы моего отсутствия не заметили. Скажите Бургиньону, чтобы он с коляской ждал меня на дороге в Сен-Сир. Достаньте мне платье ключницы или торговки, чтобы меня никто не узнал, — больше мне ничего не надо.

Преданная служанка не стала возражать; она добросовестно выполнила распоряжения своей госпожи и предупредила ее, когда все было готово.

— Я поручаю тебе никого сюда не впускать, слышишь, даже короля, особенно короля!

— Сударыня, а если его величество попытается взломать дверь?

— Он не станет сюда ломиться! Он недостаточно сильно для этого любит.

С этими словами г-жа де Майи удалилась и села в коляску возле пруда Швейцарцев; на ней был ситцевый чепец, и ее совершенно нельзя было узнать.

По прибытии в Наварру графиня остановилась на постоялом дворе или, точнее, в трактире и послала Бургиньона с письмом в замок. Узнав почерк сестры, г-жа де Вентимий затрепетала; она так изменилась в лице, что на нее было жалко смотреть: эта борьба ее убивала.

— Госпожа здесь, она желает видеть госпожу маркизу, — сказал Бургиньон, — и не уедет, не повидавшись с ней. Госпожа переоделась, чтобы не бросить на себя тень. Следует ли ей прийти сюда или госпожа маркиза изволит назначить свидание в каком-нибудь отдаленном месте?

— Моя сестра здесь! Моя сестра здесь! Она переоделась, она хочет меня видеть, хочет со мной говорить; но я не могу с ней встречаться, я не должна этого делать.

Бургиньон настаивал; он рассказал, в каком ужасном состоянии находилась графиня, рассказал о ее опасениях и страданиях, причины которых он не знал, и ее твердом намерении не покидать Наварры, не поговорив с сестрой.

— Что ж, — сказала маркиза, — пусть она сейчас же, немедленно приедет, — я одна, госпожа де Буйон и ее гости уехали, решив провести вечер в Эврё, в доме епископа; я приму сестру, и мы побеседуем. Все знают, что я нездорова, и никто не подумает заходить ко мне без моего разрешения.

Бургиньон отправился за своей госпожой; он привез ее в Наварру, отвел в покои г-жи де Вентимий и стал ждать в прихожей.

Оставшись в одиночестве, сестры принялись молча смотреть друг на друга: обе были поражены тем, как подурнели их лица. Госпожа де Майи выглядела как смертник, которого везут на казнь; г-жа де Вентимий едва дышала. В конце концов обоюдная любовь одержала верх, и они с плачем бросились в объятия друг друга.

— Ах! Сестра моя! — вскричала г-жа де Майи. — Я привезла вам свое счастье, не отказывайтесь от него.

LXVI

Госпожа де Вентимий ничего не ответила на эти слова; она была в смущении и стояла с опущенной головой. Бедной страдалице пришлось снова нарушить молчание.

— Вы ничего мне не говорите, — сказала она, — неужели вы окажетесь настолько жестокой, что оттолкнете меня?

— Оттолкнуть вас, сестра? Ах! Вы не знаете моей любви.

— Нет, сестра, нет, я все знаю.

— Все знаете?

Маркиза закрыла лицо руками.

— Да, все! — ответила добрейшая женщина.

— Если вам все известно, сестра, то вы также знаете о моих душевных муках, знаете, что я сопротивлялась и бежала, что я решила скорее умереть, нежели внять голосу моего и его сердца.

— Нет, вы не умрете; нет, король не будет страдать по моей вине, и именно я приехала вам сообщить об этом.

— Что вы хотите этим сказать, сестра? У меня не осталось надежды, и я уже ничего не жду; я не поддалась на уговоры короля и не подчинилась его приказам; если потребуется, я уеду еще дальше; это лучше, нежели лишать вас его любви. Простите меня за это чувство, над которым я не властна, чувство, которое, повторяю, меня убивает. Увы! Я не смогла его превозмочь, но, по крайней мере, устояла перед ним.

Госпожа де Майи тихо плакала; сестры некоторое время молчали, а затем графиня произнесла:

— Вы еще не знаете меня, сестра, не знаете, какую любовь я питаю к королю и на что готова ради этой любви.

— Я знаю, как сильно люблю его, сестра, и чего мне это стоит.

— Да, но это не так, как у меня: вы противитесь, а я ни в чем никогда не смогла бы ему отказать! Не перебивайте и слушайте то, что я приехала вам сказать из столь дальних краев.

— Слушаю, дорогая сестра, и не сомневаюсь, что эти слова исходят из вашего сердца.

— Милая сестра, король вас любит, король страдает, король не может без вас жить: вы должны вернуться.

— Боже мой!

— Вы должны вернуться в Париж вместе со мной; вы должны сделать его счастливым и обрести счастье благодаря ему…

— А вы?

— А я буду радоваться вашему счастью; разве я не сказала, что отдаю вам свое?

— Вы уедете?

— Нет.

— Как! Вы останетесь? Вы будете свидетельницей…

— Я это увижу, сестра, и, быть может, король скажет мне спасибо за то, что я вас привезла.

Госпожа де Вентимий не верила своим ушам; признаться, на ее месте я подумала бы то же самое. Это поразительное самопожертвование выше моего разумения; я этого не понимаю и неспособна на подобные подвиги; я преклоняюсь перед ними и считаю их настолько сверхъестественными, что для меня это нечто несбыточное.

— Как, сестра, как! Возможно ли это? Подобная добродетель, подобная доброта! О! Я этого недостойна!

— Это не так, ведь вы долго боролись и хотели принести свое счастье мне в жертву; вы разбили свое сердце ради меня, вы старались сделать все, что в ваших силах, и теперь моя очередь отойти в сторону. Вы молоды, красивы и можете еще долго любить короля; я же стану подругой и вам и ему, буду преданным очевидцем вашего счастья и стану хранить его в тайне, пользуясь покровительством человека, которого потеряла.

— Как, вы хотите также…

— Я хочу того же, чего хотите вы. Располагайте мной, но сначала возвращайтесь, а затем король изъявит свою волю.

Госпожа де Вентимий долго упрямилась — полагаю, что для вида. Ей очень хотелось уступить, и она уступила. Сестры условились, что они воспользуются отсутствием г-жи де Буйон, чтобы избежать каких-либо объяснений, и оставят записку, извещающую о том, что маркизу вызвали по неотложному делу.

Сестры сели в карету маркизы, а Бургиньон поехал обратно в коляске. Благодаря платью г-жи де Майи ее принимали за мещанку или одну из горничных ее сестры. Во время пути обе беспрестанно изливали друг другу душу. Госпожа де Майи едва ли не ликовала; она чувствовала себя счастливой от своей преданности. Она пропустила сестру вперед, чтобы та прибыла во дворец на глазах у всех, а сама незаметно вернулась к себе в спальню.

При всей самоотверженности графини она не желала быть свидетельницей восторга своего любовника, когда к нему явится ее соперница.

Дворцовые покои г-жи де Вентимий находились рядом с покоями графини. Они сообщались между собой, и король часто пользовался этим проходом, навещая обеих дам поочередно. Маркиза направилась прямо туда, искусно привела себя в порядок и стала размышлять, как ей лучше оповестить короля о своем приезде.

Тем человеком, который мог избавить ее от этой заботы, был только герцог де Ришелье. Она написала ему на маленьком клочке бумаги следующие простые слова:

«Маркиза де Вентимий, прибывшая сегодня утром из Наварры, желает иметь честь как можно скорее встретиться с господином герцогом де Ришелье и кланяется ему».

Получив эту записку, г-н де Ришелье поспешил отнести ее королю; он слишком хорошо все понимал, и чутье опытного царедворца не могло его подвести.

— Она здесь? — вскричал Людовик XV.

— Да, ваше величество, в своих покоях.

— Пойдемте туда скорее.

— Маркиза ждет вас, государь, хотя и обратилась ко мне.

— А госпожа де Майи?

— Она больна.

— По-прежнему?

— Да, ваше величество. Сегодня утром я упорно пытался к ней войти, а Бернардина безжалостно преградила мне путь.

— Бедная графиня!

— Зато госпожа де Вентимий прекрасно себя чувствует, государь. Я полагаю, сегодня вечером мы будем у нее ужинать.

Король ничего не ответил и направился к тем самым покоям, на которые он столько раз сердито смотрел, когда они пустовали.

Маркиза услышала шум, поняла, чьи это шаги, и приложила руку к сердцу, полагая, что сейчас задохнется.

— Ах, сударыня! — воскликнул король, стремительно бросаясь к ней. — Долго же вы заставляли себя ждать!

Бедняжка была не в состоянии что-либо ответить и лишь сделала реверанс.

Господин де Ришелье, сопровождавший Людовика XV, сумел исчезнуть под каким-то предлогом и оставил влюбленных одних.

Когда любовь делает первые шаги, каждый день разлуки можно засчитать за три. Воспоминания и душевные муки сокращают путь скорее, чем ухаживания и непрерывные знаки внимания. Человеку кажется, что он должен вознаградить себя за долгое ожидание. Женщина, столько раз боровшаяся с собой и отказывавшая себе в том, чего она страстно желала, по-видимому, тратит все свои силы на это кажущееся сопротивление. Так что, когда она снова видит своего возлюбленного, с которым прежде обращалась довольно сурово, у нее уже не хватает духу ему отказать, и она сдается без боя, не только от любви, но также от нетерпения и усталости.

Когда король ушел от г-жи де Вентимий, бедной г-же де Майи уже нечем было поделиться с сестрой.

На следующий же день хитрые придворные узнали обо всем. Прихожую маркизы осаждало избранное общество; она никого не принимала, коротая время со своим вчерашним любовником и его наперсником, свидетелем этого романа. Ужин прошел необычайно весело. Между тем несчастная графиня ужасно страдала. Всеми забытая в глубине своих покоев, она весь день ждала сестру и, возможно, короля, но никто к ней не пришел.

Находясь на вершине блаженства, маркиза не посмела сразу же признаться Людовику XV, кому она обязана этим счастьем. Госпожа де Вентимий не отважилась также навестить свою великодушную соперницу: ей было стыдно за свое поведение, за то, чего она не сказала ей и о чем, вероятно, думала.

Госпожа де Майи решила все узнать, и в первую очередь от Бернардины; графине пришлось буквально вытягивать из нес слова клещами. Бедняжка проплакала весь день и всю ночь.

«Возможно, я увижу их завтра, — говорила она себе, — что за неблагодарные люди! Они обязаны мне счастьем и до сих пор не посчитали нужным сказать, что счастливы».

На следующий день графиня также никого не дождалась. И тут она поняла, что герцог де Ришелье солгал: король не нуждался в ней, чтобы любить ее сестру. Первым побуждением обманутой было уехать, не сказав ни слова, без единой жалобы, и укрыться в каком-нибудь монастыре, чтобы предаться там отчаянию и раскаянию.

Ее удержали надежда и непреодолимое желание видеть своего возлюбленного — первейшая насущная потребность всякой любящей женщины.

Она решила ждать.

Прошло еще три дня, и графине, наконец, доложили о приходе ее сестры.

Госпожа де Вентимий, от которой я узнала все эти подробности, впоследствии часто уверяла меня, что у нее много раз возникало желание навестить и обнять сестру, но она не отваживалась с ней встречаться.

— Мне было стыдно, — прибавляла она, — и меня удручало ее великодушие.

Эта встреча была очень трогательной. Госпожа де Майи, поддавшись на уговоры сестры, пообещала ненадолго принять короля в тот же вечер.

— Он желает вас видеть и поблагодарить вас, а также сказать, как сильно вами восхищается и как сильно вас любит.

— О да! Королем движут благодарность и жалость. Он обязан мне тем, что вы приехали, и недавно пережитыми им драгоценными мгновениями.

Госпожа де Вентимий попыталась убедить сестру в том, что король питает к ней прежние чувства.

— Будь это так, разве вы бы не ревновали, — вскричала графиня, — и не является ли то, что вы сами посылаете его ко мне, наилучшим свидетельством того, что меня бросили?

Однако г-жа де Майи ошиблась. Король действительно пришел к ней вечером; он был ласковым и предупредительным — словом, вел себя как всякий мужчина, который любит одну женщину недостаточно сильно и способен любить двух женщин одновременно.

Госпожа де Майи с честью отвергла короля, устояла перед искушением и сдержала обещание, которое дала сестре; но она утешилась и чувствовала себя почти счастливой: у нее появились надежды на будущее.

Между тем время шло. Людовик XV уделял внимание обеим сестрам на глазах у всех придворных, полагавших, что у короля две любовницы. Ничего подобного не было. Госпожа де Вентимий об этом знала и терпела г-жу де Майи возле короля, ни разу не показав ни ей, ни ему малейшего подозрения или опасения.

У маркизы был властный характер; став любовницей короля, она пожелала разделить с ним власть; в первую очередь ей хотелось, чтобы Людовик XV правил самостоятельно, и бразды правления принадлежали только ему; она внушала любовнику мысль быть гордым и независимым и стремилась, чтобы он оставил в истории яркий след. Впоследствии г-жаде Шатору лишь осуществила то, что прежде замышляла г-жа де Вентимий.

Король слушал г-жу де Вентимий с удовольствием; г-жа де Майи не приучила его к подобным речам. Чуждая всему, что не имело отношения к любви или желаниям своего любовника, она потворствовала его изнеженности и властолюбию, но не умышленно, а потому что думала только о любви, любила Людовика не как монарха и рядом с ним забывала обо всем на свете.

Несколько месяцев спустя г-же де Вентимий забеременела, и все изменилось: теперь король обожал маркизу и не отходил от нее ни на шаг; отныне он ничего не предпринимал без ее совета, что вызывало беспокойство у старого кардинала, всем сердцем сожалевшего о г-же де Майи и готового отдать что угодно за то, чтобы она заняла прежнее положение.

Я довольно часто виделась с маркизой; она не отказалась от своих друзей и, несмотря на свое влияние, писала, что не забывает обо мне. Я несколько раз встречала у нее Людовика XV; если бы я еще была молодой, то влюбилась бы в этого человека, хотя король показался мне слабым и жалким по сравнению со своим великим прадедом.

Графиня мне многое рассказывала об окружении короля; в нескольких словах она описывала человека поразительно точно, и ни один из царедворцев не избежал ее насмешек. Благодаря г-же де Майи я получила две пенсии, причем одну из личной казны королевы; графиня сама обратилась с просьбой к ее величеству — благочестивая Мария Лещинская, движимая покаянным чувством, ни в чем не отказывала любовницам своего мужа.

Во время беременности здоровье г-жи де Вентимий было очень слабым. В последние два месяца она уже не вставала с постели. Я довольно часто проводила время с маркизой в те часы, когда король не мог находиться возле нее, и она никого не принимала. Она заметно изменилась и сильно страдала.

— Сударыня, — сказала она мне однажды, — запомните следующее: я больше не встану, мои дни сочтены.

— Какие мрачные мысли, сударыня, в ваши годы и в таком естественном положении!

— Напротив, то, что я терплю, неестественно. Эти люди пытались убить меня вместе с моим ребенком. Однако это удалось им только наполовину; по крайней мере, он еще жив. Что касается меня, то мне недолго осталось им мешать.

— Кому, сударыня? Кто стремится вас погубить? Насколько мне известно, вы никому не причиняете зла.

— Кому я мешаю? Врагам короля и его славы, тем, кто хочет присвоить власть государя, распоряжаться в его королевстве и держать его самого под опекой.

— Это кардинал?

— Я не буду никого называть, да и незачем. Этому суждено случиться, и я лишь прошу вас не забывать мои слова.

Я и в самом деле их не забыла.

Госпожа де Майи заботилась о сестре как мать. Невозможно описать, чего она только не делала в этих обстоятельствах. Графиня окончательно забыла о себе: она не смыкала глаз ни днем, ни ночью и слезно умоляла короля как можно реже оставлять больную одну; король относился к ней с любовью и участием. Он бесконечно любил г-жу де Вентимий и страстно желал, чтобы она осталась жить, но король королей рассудил иначе.

LXVII

Пришло время родов. Они были очень тяжелыми: несчастная женщина провела три дня и три ночи в невыносимых страданиях; король, можно сказать, не отходил от нее, а г-жа де Майи, сидевшая рядом с роженицей, никому не позволяла за ней ухаживать. Другие ее сестры появлялись там крайне редко.

Наконец, маркиза разрешилась от бремени и произвела на свет мальчика, которого назвали графом де Люком. Он был поразительно похож на короля и с каждым годом походил на него все больше; когда юноша возмужал, ему дали прозвище П о л у- Л юд о в и к. По-моему, он еще жив. Людовик XV всегда любил сына и даже больше, чем своих законных детей. Он не признал ни одного из своих бастардов, наученный горьким опытом деда, но к этому относился особенно нежно. Дочери короля всячески к нему благоволили и постоянно пеклись о его благосостоянии, о чем, впрочем, августейший отец щедро позаботился.

На следующий день после родов г-же де Вентимий стало лучше, и все решили, что опасность миновала; маркиза же теперь дорожила жизнью вдвойне и пыталась забыть о своих предчувствиях. Она велела одной из своих горничных послать мне письмо с просьбой заехать к ней ненадолго, чтобы порадоваться, как чудесно она себя чувствует и как обманулась в своих ожиданиях. Я исполнила ее просьбу.

Письмо было написано накануне, а я получила его только утром и поспешила к роженице. В ту пору я довольно часто ездила в Версаль и обзавелась там временным жильем.

Войдя в прихожую, я увидела несколько безмолвных лакеев с довольно унылыми лицами. Я справилась о здоровье их госпожи. Мне ответили, что ей очень плохо и, вероятно, мне не удастся с ней встретиться.

— Как! — вскричала я. — Вчера мне написали от ее имени, что она чувствует себя прекрасно!

— Да, сударыня, но сегодня ночью произошел ужасный перелом; пришлось созвать всех врачей, и они заявили, что госпожа не доживет и до конца дня, если только не случится чуда.

Эта новость поразила меня как удар грома. Несчастная женщина была так молода, так умна, так любима и обладала такой властью! Я вспомнила о ее предчувствиях, и это потрясло меня еще сильнее. Однако я не желала отказываться от радости еще раз встретиться со своей подругой и стала настаивать.

Мне сказали, что король находится у ложа маркизы, и поэтому она не может меня принять, но, возможно, он уже вернулся к себе и в таком случае меня к ней проведут.

Слуга пошел узнать, как обстоят дела, и вскоре вернулся. Госпожа де Майи просила меня ненадолго зайти; она осталась наедине с больной. Графиня знала о нашей дружбе и полагала, что следует исполнить желание сестры, раз она меня позвала.

Что за зрелище являла собой эта комната! Любимица фортуны покоилась в роскоши, среди всего, что могло сделать ее жизнь приятной и счастливой. Смерть, превосходившая науку силой, смерть, обладавшая большей властью, чем самый могущественный король на свете, отнимала у Людовика его возлюбленную, в то время как он готов был пожертвовать всем своим богатством, чтобы ее спасти! И этот королевский отпрыск, рожденный в муках, плакал в своей позолоченной колыбели, словно сын бедняка на сырой соломенной подстилке. Мне было тогда не до философских рассуждений: увидев эту картину, я лишилась дара речи и не могла ничего сказать от множества мыслей, теснившихся в моей голове.

Госпожа де Майи пошла мне навстречу, не говоря ни слова; эта добросердечная женщина указала на свою сестру красноречивым жестом. Маркиза покоилась на постели без признаков жизни и без сознания; она была при смерти, и неизвестно, не отлетела ли еще ее душа. Мне показалось, что у ее лица был странный цвет: оно напоминало желто-зеленый мрамор. Я вздрогнула от изумления и огорчения; графиня заметила мое движение и тихо сказала:

— Да, мою сестру убили; вы тоже так считаете, верно?

— Если это правда, сударыня, следует ответить на это сокрушительной местью.

— Отомстить за нее? Кому? Где искать виновных? Нет, сударыня, не надо мстить; надобно молить Бога простить всех нас, грешных, и осенить своей благодатью. Моя бедная сестра даже не успела причаститься.

Столь ревностная набожность меня не удивила: в душах чувствительных людей всегда найдется уголок для Бога. Он ждет там, когда все их покидают, и они редко не приходят на эту встречу. Госпожа де Майи не преминула это сделать.

Я долго смотрела на это лицо, еще недавно столь полное жизни, и ставшее теперь бесчувственной материей. Я была скорее потрясена, нежели взволнована. Мой разум и мысли принимали в этом больше участия, чем мои чувства. Я провела там несколько минут и ушла. Госпожа де Майи держалась очень достойно, насколько позволяла ее скорбь. Уверена, что у нее не промелькнуло ни одной себялюбивой мысли. Смерть сестры должна была вернуть ей короля, но она об этом даже не думала.

Я покинула Версаль и вернулась в Париж. Днем г-жа де Вентимий умерла.

Слухи об ее отравлении распространились повсюду; признаться, я в этом уверена. Она и г-жа де Шатору поплатились жизнью за опасное счастье быть любимыми королем и стремление ввести его в историю на крыльях славы, говоря языком поэтов. Последние любовницы Людовика XV делали во Франции все, что они хотели, потому что им ни с кем уже не приходилось соперничать. В первую очередь это касается г-жи де Помпадур, ибо бедная Дюбарри и не думала вмешиваться в государственные дела. Я видела ее как-то раз у герцога д’Эгийона после смерти Людовика XV; она сделала нам весьма странное и забавное признание.

— Боже мой, сударыня, — сказала мне она, — спросите у любезного герцога, не приходилось ли меня понуждать к тому, чтобы я занималась министрами и парламентами. Я хотела только веселиться, иметь красивые платья, драгоценности и перья. Политика была не по моей части, и я была на верху блаженства, когда король запирал дверь и запрещал нас беспокоить.

— Правда ли, сударыня, что вы называли короля Францией?

— Сударыня, вы умная женщина, я могу вам во всем признаться, и вы меня поймете. Да, это правда, и это очень забавляло короля… Он был страшно рад, когда я бранилась, и весь день повторял, что ему надоели знатные дамы с их реверансами и что он умер бы с горя, не будь меня рядом. Знаете ли, Людовик Пятнадцатый тоже был очень умен! Я, как и он, часто сожалела о том, что умные люди королевства не могут как следует его понять и узнать, иначе все пошло бы по-другому.

Вероятно, она была права!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Мне давно надоела та жизнь, какую я вела. Поверьте, летние месяцы в Со, вызывавшие у других зависть, казались мне тягостными, а дом на улице Бон, каждый день полный гостей, собиравшихся на обед или на ужин, был на самом деле слишком обременительным для моего кошелька.

Я разрывалась между г-ном де Формоном и председателем Эно. В первой части своих мемуаров я рассказывала, как состоялось мое знакомство с Формоном. С тех пор он начал бывать у меня часто, он стал приезжать ко мне ежедневно, и его визиты отнюдь не вызывали у меня досады. Председатель безумно меня любил, как он сам признался в конце написанного им с меня портрета, который я не стану здесь полностью приводить из скромности:

«Благодаря маркизе я был самым счастливым человеком и невыносимо страдал, ибо любил ее больше всего на свете».

Вероятно, Формой любил меня меньше, но он любил меня горячее. Поэтому я находилась в довольно затруднительном положении, тем более, что мне приходилось томиться скукой как с одним, так и с другим. Я пыталась заставить себя слушать и терпеть обоих, мысленно повторяя, что они хорошие друзья, а друзьями не разбрасываются: ими надо дорожить.

К сожалению, эти господа не хотели быть только друзьями!

Смерть г-жи де Вентимий и самопожертвование г-жи де Майи подали мне мысль о благочестии. Я начала думать, что Господь Бог стоит большего, чем его создания, и, глядя на исступление некоторых богомолок, предположила, что, возможно, нашла способ борьбы со скукой.

Итак, я отправилась к г-же де Люин и рассказала ей о своих замыслах, напустив на себя как нельзя более сокрушенный и ханжеский вид. Она горячо одобрила мой порыв и направила меня к отцу Ланфану, одному из самых просвещенных служителей Церкви, которому она покровительствовала. Этот священник был очень умный и даже светский человек. Когда я явилась к нему, мне был оказан теплый прием; отец Ланфан дал знать, что он чрезвычайно польщен моим доверием и тотчас же составил план действий, осведомившись, согласна ли я ему следовать.

— Скажу откровенно, господин аббат, — ответила я, — да, я буду следовать вашему плану, если он не доставит мне слишком много хлопот и если у меня хватит упорства это делать.

— Сударыня, надо просить Бога ниспослать вам такое упорство; он вам не откажет.

— О Боже! Отец мой, по-видимому, я лишена красноречия и не умею как следует взяться за дело! Бог никогда не даровал мне того, о чем я его просила.

— У Бога свой взгляд, сударыня.

— В таком случае пусть он обратит его в мою сторону!

Я вернулась от священника с перечнем того, чем мне следовало пожертвовать. Я показала этот длинный список г-же де Буффлер, у которой тоже не было ни малейшего желания чем-то поступаться.

— Что касается румян и председателя, — прибавила я, — слишком будет много чести, если я от них откажусь.

Председатель узнал о моих словах и был от них в отчаянии.

Он рассказывал об этом повсюду и открыто на это жаловался.

Я слышала со всех сторон о его жалобах и отвечала, что мне очень досадно, но я не могу придавать председателю больше значения, чем он того заслуживает.

Итак, я попыталась стать богомолкой.

Увы! Господи, прости меня за это! Такое занятие показалось мне еще более скучным, чем прочие, и я сочла себя непригодной к жизни в молитвах и самосозерцании. Вечерни, особенно мучили меня вечерни! Я от них просто тупела. Я спросила у аббата Ланфана, действительно ли крайне необходимо их посещать и так ли уж приятно, по его мнению, Предвечному слушать, как для вящей славы его по три часа подряд коверкают латынь.

Аббат ответил, что Богу угодно, чтобы его славили, и что для него нет ничего дороже фимиама, идущего от сердца.

У меня нашлось бы что ответить аббату, но я промолчала: я всегда избегала споров о религии. На мой взгляд, в основе любого спора лежит убежденность, а в вопросах, касающихся религии, никогда нельзя быть ни в чем убежденным, так как в этом случае невозможно представить какие-либо определенные или вещественные доказательства.

Можно иметь веру, но вера — это не убеждение; вера не обсуждается, а принимается. Человек верит, потому что он верит; вера есть добродетель; она даже является одной из богословских добродетелей; в католической религии это заслуга, это долг; поэтому, повторим еще раз, она не подлежит обсуждению.

Я провела примерно полгода, исполняя свои обязанности и с удовольствием скучая. Поводов для того, чтобы снова впасть в грех, у меня было предостаточно, поэтому я решила уехать в провинцию, попытаться избрать иной образ жизни и немного побыть в кругу семьи. Я написала брату и попросила его принять меня на некоторое время в Шамроне. Я добавила, что если мне у него понравится, то я могла бы остаться там насовсем, если только мои племянники не будут возражать.

Брат прислал в ответ длинное письмо, в котором он с признательностью предлагал мне свой дом (так он выразился). Он надеялся, что мне удастся у него освоиться и я больше не покину родных.

Мои друзья из Женевы, семейство Саладенов, умоляли меня приехать к ним; меня звали к себе приятели из Англии; у меня имелись друзья даже в Дании, но они ограничивались только перепиской со мной, прекрасно понимая, что я не отправлюсь к ним в такую даль. У меня повсюду были друзья — они толпою валили ко мне. Я вошла в моду, все оспаривали друг у друга удовольствие и честь со мной знаться. Вначале я была польщена, но затем мне это наскучило и у меня возникло сильное желание скрыться от всех.

Я также дала обещание Вольтеру и г-же дю Шатле навестить их, но об этой поездке расскажу вам немного позже: она была отнюдь не лишена интереса. Люди стремятся знать все, что касается этого великого человека, который заполнил собою наш век, а тогда, в полной безвестности, на моих глазах делал первые шаги к славе.

Между тем мы отправляемся в Шамрон.

Я простилась со всеми друзьями, сдала свой дом внаем и оставила мебель на чердаке у председателя. Ходили слухи, что он поднимался туда каждое утро и погружался в размышления, стоя перед диваном, на котором мы не раз сидели бок о бок. Я неспособна представить себе серьезного человека за столь странным и противоречащим здравому смыслу занятием. После этого можно смело сказать, что председатель и в самом деле лишился ума от любви ко мне.

Отбыв из Парижа, я отправилась в Сире. Это было не по пути, но я отклонилась от своего маршрута, чтобы увидеть этих странных отшельников. Мне хотелось бы рассказать вам о них сегодня. Вьяр затерял мои записи, и не мне их искать. У него есть сильное опасение, что это г-н Уолпол нечаянно увез их с собой, ибо Вьяр доверил их ему, когда тот приезжал сюда в последний раз. Господин Уолпол обещал их вернуть и, очевидно, забыл об этом. Я не могу поверить, что это было сделано им нарочно, ибо все бумаги, какими я владею, должны перейти к нему, и он это знает.

Из Парижа я уехала с весьма благочестивыми намерениями; поездка в Сире несколько спутала мои планы. Оттуда я отправилась в Люневиль, где застала славного короля Станислава с г-жой де Буффлер и удостоилась чести быть представленной этому милейшему государю, который долго беседовал со мной о Вольтере и отнесся ко мне как к подруге своих друзей.

Двор в Люневиле напоминал по духу двор в Со, но все чувствовали себя там более непринужденно благодаря неиссякаемой доброте короля, которую он распространял вокруг себя. Госпожа де Буффлер царила там не хуже королевы и без всякого стеснения всем распоряжалась. Она изменяла бедному государю с его канцлером г-ном де ла Галезьером. Королю обо всем было известно, но он дал знать это лишь однажды удачной фразой, которую потом много раз повторяли.

Однажды вечером его величество, словно какой-то мещанин, сидел у камина, расположившись между своей любовницей и счастливым соперником — от них не спасает даже могущество. Мы все равны перед смертью и обманом (Мольер выразил бы эту мысль иначе).

Побеседовав и посмеявшись с г-жой де Буффлер и г-ном де ла Галезьером так же спокойно, как обычно, Станислав встал, поцеловал любовницу в лоб и направился в свою комнату; закрывая дверь, он обернулся.

— Мой канцлер доскажет вам остальное, — произнес король необычайно приятным мелодичным голосом и с присущей ему милой улыбкой.

Я провела в Люневиле неделю. О Станиславе столько говорили, что я не сумею добавить что-либо новое. Относящиеся к нему записи, за которые отвечает Вьяр, находятся вместе с заметками о поездке в Сире. Вскоре я попрошу г-на Уолпола прислать их, и мы еще вернемся к Люневилю.

Я прибыла в Шамрон, изрядно устав от своих многочисленных разъездов и желая в первую очередь отдохнуть. Меня встретили с почетом, устроили мне торжественный прием, и вся округа собралась на меня посмотреть. Я просила брата и невестку понять, что не стоит оказывать мне подобные почести и я могла бы побыть немного в покое:

— Я приехала сюда не затем, чтобы кланяться и строить из себя знатную даму, братец. Дайте мне сначала слегка отдышаться, а там поглядим.

Моим близким пришлось довольствоваться этим ответом, а их соседям — разъехаться по своим усадьбам; не обошлось без ропота и обвинений в адрес прекрасной парижской дамы, которая не пожелала принять гостей и оказалась настолько бесцеремонной, что предпочла их обществу одиночество.

На мой взгляд, Шамрон стал гораздо красивее. Я с наслаждением гуляла по родным аллеям, навеивавшим мне теплые воспоминания о тетушке. Мне постоянно казалось, что она где-то рядом. За всю свою жизнь тетушка совершила только одну глупость, а именно — выдала меня замуж, и теперь мне приходилось за это расплачиваться.

Приехав к брату, я встретила в его доме одну особу, которой предстояло сыграть важную роль в моей судьбе; я попытаюсь говорить о ней беспристрастно, хотя это мне будет чрезвычайно трудно. Эта особа причинила мне много зла; я очень ее любила, а она оказалась чудовищно неблагодарной — по крайней мере, таково мое мнение; я стану излагать факты беспристрастно, и читатель рассудит нас сам.

Ясно, что речь идет о мадемуазель де Леспинас. Когда я прибыла в Шамрон, она уже прожила там четыре года в качестве воспитательницы детей моего брата. Мадемуазель де Леспинас чувствовала себя там очень несчастной и в самом деле была несчастной, ибо моя невестка заставляла девушку сполна расплачиваться за ее непрочное и зависимое положение.

Прежде всего я хочу воспроизвести здесь портрет этой барышни, принадлежащий перу председателя Эно (меня могли бы обвинить в пристрастном отношении к ней, если бы я написала этот портрет сама); затем я расскажу историю ее рождения и первых лет жизни, вплоть до того времени, когда она оказалась в доме моего брата, где я встретила ее на свою беду. Вот портрет, который набросал председатель Эно в одном из адресованных мне писем, где он обращался к этой особе:

« Мадемуазель, мне хочется сказать Вам, кем я вас считаю; те, кто полагает, что Вы всего лишь прихлебательница, Вас не понимают; Вы — космополит и вписываетесь в любые обстоятельства. Вам нравится свет, но Вы любите одиночество; развлечения Вас забавляют, но отнюдь не прельщают. Ваше сердце нелегко заполучить. Ему нужны сильные чувства, и это к лучшему, ибо подобные чувства возникают не часто. Природа, наделив Вас заурядным положением, наградила Вас тем, благодаря чему это положение можно изменить. У Вас благородная, возвышенная душа, и Вы никогда не затеряетесь в толпе. Так же обстоит дело и с Вашей внешностью: она замечательна, и Вы привлекаете внимание, не будучи красивой. В Вас есть нечто задевающее внимание; чтобы вскружить Вам голову, понадобилось бы упорство, но вряд ли у кого-нибудь это получилось бы. Следует дождаться, когда Вы придете сами, ибо принудить Вас к этому невозможно. Ваше кокетство неистребимо; Вы склонны к мечтательности, как и владычица нашего сердца; но в области искусств вы знаете толк лишь в музыке — в этом Ваше отличие; притом Вы обладаете двумя несочетаемыми качествами: Вы кротки и сильны; живость Вас красит и расслабляет Ваши слишком напряженные нервы. Вы держите свое мнение при себе и позволяете другим поступать так же; Вы видите все с высоты птичьего полета; Вы чрезвычайно учтивы и хорошо разгадали свет; сколько Вас ни переселяй, Вы приживетесь повсюду; в Мадриде Вы смотрели бы на все происходящее сквозь призму ревности; в Лондоне повязывали бы шейный платок наискось, а в Константинополе уверяли бы турецкого султана, что ваши ноги никогда не ступали на мостовую; что касается Италии, я не советовал бы Вам туда ехать, разве лишь для того, чтобы завлечь там какого-нибудь отца Церкви. Короче, Вы не такая как все; и, чтобы покончить с этим одним ударом ремня, на манер Арлекина, я скажу, что Вы мне очень нравитесь».

Следует признать, что во всем этом была доля истины, не считая личного интереса человека, предложившего мадемуазель де Леспинас выйти за него замуж, когда она меня покинула.

А теперь вот история этой барышни и ее родителей. Однако все это заслуживает того, чтобы вначале немного отдохнуть.

II

Мадемуазель де Леспинас была внебрачная дочь госпожи маркизы д’Альбон, на законной дочери которой женился мой брат.

Следовательно, она была сводной сестрой моей невестки.

Госпожа маркиза д’Альбон жила в Лионе; она была тогда очень молодой и очень красивой, одной из самых высокопоставленных и приятных женщин в провинции. Эта особа не любила своего мужа и даже питала к нему своего рода неприязнь, которую ей удалось превозмочь с огромным трудом: она была вынуждена сделать это из благодарности к нему после всего того, что происходило после рождения ее дочери.

Моя невестка г-жа де Виши уже появилась на свет, когда ее мать отправилась в Париж, чтобы встретиться там с некоторыми своими родственниками, бывавшими при дворе. Маркиза оказалась там в весьма благородном обществе, повеселилась вдоволь и не упустила из вида ничего интересного.

Дело было как раз в ту пору, когда на могиле господина дьякона Париса на Сен-Медарском кладбище происходили чудеса; маркиза вознамерилась наведаться туда с двумя-тремя подругами и несколькими кавалерами; в этом месте женщинам нельзя было появляться без сопровождения, но прежде всего там следовало сохранять серьезный вид, ибо тот, кто смеялся над конвульсионерами, мог быть почти уверен, что он не уйдет оттуда целым и невредимым.

Переодетые гризетками и приказчиками, они весело, радостно двинулись в путь, предвкушая немалое удовольствие от предстоящей прогулки. Госпожа д’Альбон выглядела очаровательной в своем наряде. Изысканная прелесть маркизы была способна вскружить голову любому, кто видел ее в эту минуту.

Придя на могилу преподобного дьякона, они увидели членов религиозного братства, благоговейно стоявших на коленях вокруг старой женщины, которая с удивительной легкостью совершала прыжки, лежа на спине. То было подлинное чудо: она касалась земли лишь для новых скачков, словно под ней была упругая доска акробата.

Сен-Медарское кладбище было местом, где завязывалось больше всего романов в Париже, ибо эти святоши обладали весьма пылким воображением и крайне чувственной плотью. Поэтому молодые вельможи то и дело переодевались и ходили сюда попытать счастья.

Как раз в тот день несколько таких господ высматривали там себе добычу и не преминули заметить прекрасную д’Альбон, которая с елейным видом стояла, подобно всем, на коленях, стараясь не рассмеяться.

Мужчины стали указывать на красотку и подбивать друг друга подступиться к ней. Герцог де Ришелье, главарь этой оголтелой шайки, заявил, что у женщины слишком белые руки для одной из дочерей преподобного Париса, которые никогда их не моют.

— Я знаю в этом толк: я не раз встречал преподобного отца у моей мачехи, которую он пытался обратить в свою веру; она не допускала его к себе прежде, чем он не совершал омовение. Возможно, перед нами переодетая дама, здесь таких много. Все это похоже на бал-маскарад.

— Подумайте хорошенько над тем, что вы затеяли, господа, — сказал один из них.

— Полноте! Этим дамам очень нравится, когда с ними обращаются непочтительно.

Так, слово за слово, бездельники подошли к маркизе, которая их видела и не понимала, чего они от нее хотят. Она не подозревала о том, что это ряженые, хотя и подумала, что эти молодые крепко сбитые лавочники имеют очень благородный вид и одежда на них из весьма дорогих тканей.

У одного из них, красивого молодого парня, был вполне простодушный и чистосердечный вид, и г-жад’Альбон не могла не отметить его обходительность; он встал на колени рядом с ней и завел разговор, начав его с хвалы преподобному Парису.

Маркиза отвечала ради забавы. Молодой человек продолжал молиться и вести с ней разговор.

— И кто же вы? — спросил он.

— Штопальщица, сударь, — ответила незнакомка. — А вы, сударь?

— Кондитер, мадемуазель.

— О! Славное занятие! Можно целый день есть конфеты.

— Вы любите конфеты, мадемуазель?

— Вы еще спрашиваете, сударь!

— А если бы я посмел вас угостить, мадемуазель?

— Значит, вы владелец своего товара и у вас нет хозяина?

— Нет, мадемуазель, я сам хозяин.

— Где же ваша лавка, я зайду к вам купить лесных орехов.

— Ах, мадемуазель, она не здесь, а в Вердене.

— Стало быть, вы торгуете и анисовыми драже?

— Я торгую всем, что вам будет угодно у меня купить, мадемуазель, или, точнее, всем, что вы соблаговолите позволить мне вам предложить. Где вы живете?

Госпожа д’Альбон, смутившись, назвала адрес своей горничной. И тут маркизу стали звать, поскольку ее подруги собрались уходить; молодой человек последовал за ними, держась на расстоянии; это привело даму в волнение. Спутники принялись злословить по поводу ее победы; она отшутилась, и на этом все кончилось.

На следующий день горничная маркизы мадемуазель Огюстина получила большую корзину конфет, засахаренных фруктов и всевозможных лакомств; их оставил у привратника красивый парень, намеревавшийся позже зайти за ответом.

Мадемуазель Огюстина была столь же молодой и почти столь же красивой, как ее хозяйка; она отнесла подарок на свой счет и не стала никому о нем рассказывать, но тем не менее велела привратнице предупредить ее, если этот красивый парень снова появится.

И в самом деле, он появился на другой же день; красотку позвали; девушка спустилась и оказалась лицом к лицу с привлекательным незнакомцем, которого она приняла как нельзя более любезно.

— Вот мадемуазель Огюстина, сударь, — сказала услужливая привратница.

— Мадемуазель Огюстина? Мадемуазель Огюстина, штопальщица?

— Мадемуазель Огюстина, горничная госпожи маркизы д’Альбон, представьте себе, сударь, — недовольным тоном ответила девушка, — кто вам говорил о штопальщице?

— Ах, простите, мадемуазель, значит, это не вы.

И молодой человек пошел прочь в полном замешательстве и смущении, но горничная его окликнула:

— Минутку, сударь, минутку, давайте объяснимся.

Такой красивый парень, раздававший столько сладостей, очевидно, был воплощением нежности.

— Так вы знаете мадемуазель Огюстину, штопальщицу?

— Увы! Да.

— И вы думали, что она живет здесь?

— Она дала мне свой адрес.

— Где же вы ее видели, если не секрет?

— На Сен-Медарском кладбище.

— Когда?

— Позавчера.

— Позавчера?.. Как! Позавчера? Не было ли на ней чепца с крылышками, фартука небесно-голубого цвета и ситцевого платья с белой подкладкой?

— Именно так; мадемуазель, вы с ней знакомы?

— Еще бы! Но здесь не место для разговоров. Приходите снова сегодня вечером, поднимитесь по лестнице до верхнего этажа, перед вами будет дверь с ключом в замке; если меня там не окажется, подождите моего прихода, и вы узнаете больше.

Незнакомец ушел, рассыпаясь в любезностях и дав обещание вернуться в указанный час. Он застал мадемуазель Огюстину на месте. Девушка сразу же начала его расспрашивать, не отвечая ни на один из его вопросов и в то же время изучая его опытным взглядом; удостоверившись в том, что не ошиблась, она посмотрела на юношу пристально, в упор, и промолвила:

— Что ж, сударь, судя по тому, что вы мне рассказали, я дам вам дружеский совет: откажитесь от своих притязаний.

— И почему же?

— Потому что та, которую вы посчитали своей ровней, знатная дама и дело кончится тем, что ее лакеи выпроводят вас вон.

— Вы так полагаете?

Слова «Вы так полагаете?» прозвучали крайне дерзко или крайне самонадеянно, и хитрая субретка приняла это к сведению.

— Но если вы тоже знатный господин, то в таком случае…

— Кто мог внушить тебе столь нелепую мысль, милое дитя?

— Во-первых, этот самый ответ; во-вторых, то, что вы изволите мне тыкать, за что получили бы увесистую оплеуху, будь вы и в самом деле кондитер из Вердена; кроме того, ваши изящные руки и ваше голландское белье, а также корзина конфет, перевязанная розовыми ленточками, с милыми атласными пакетиками: парню-кондитеру такое и в голову не придет; эта корзина показалась мне подозрительной еще до того, как я вас увидела.

— Будь я и в самом деле знатным господином, у меня было бы меньше шансов оказаться за дверью?

— Ну, сударь, это уж вам судить. Вот каков расклад: мы живем в захолустье, нам двадцать пять лет, мы знатная особа и не выносим своего мужа; мы любим смеяться, обожаем романы, кокетливы и не воротим нос от красивых сеньоров, если они любезны.

— Ну-ну! А что ты сама думаешь, Огюстина? Хочешь выйти замуж?

— У меня есть пять-шесть ухажеров.

— Тебе нужно приданое?

— Разве от такого отказываются?

— В таком случае помоги мне, и я обещаю тебе приданое, а также мужа в придачу.

— А вы не согласились бы дать первое без второго?

— Тебе не нужен муж?

— Нет.

— Пример твоей госпожи тебя не вдохновляет?

— О нет!

— Что ж, отставим мужа в сторону и будем говорить только о приданом.

— Ваше имя, сударь?

— Зачем?

— Оно будет мне порукой.

— Ах да, я об этом не подумал. Ей-Богу, ты толковая девушка!

— Словом, кто вы?

— Шевалье де Понкарре, милочка. У меня есть немного денег, я свободный и очень щедрый человек.

— Превосходно. Где вы живете?

— На улице Ришелье.

— Очень хорошо.

— А кто твоя госпожа?

— Черт возьми! Я не могу ничего от вас скрывать, вы и так все легко выясните: это маркиза д’Альбон.

— Она не бывает при дворе?

— Нет. Она здесь лишь проездом, а муж не захотел тратиться.

— Где можно ее увидеть?

— Везде, где показываются красивые женщины.

После этого разговора, в ходе которого шевалье, вероятно, не один раз пришлось пойти на разного рода задатки, был составлен план, и его осуществление началось в тот же вечер с посылки второй корзины конфет, еще более красивой и роскошной, чем первая.

Раздевая свою хозяйку, Огюстина произнесла, пытливо глядя на нее:

— Право, сударыня, со мной приключилась очень странная история.

— Какая?

— Мне принесли корзину великолепных конфет для мадемуазель Огюстины, штопальщицы, от Луи Жиро, торговца анисовыми конфетами, из Вердена.

— О! И вы ее взяли?

— Да, сударыня; почему бы и нет?

— Потому что… Вы знаете этого Луи Жиро?

— Нет, сударыня, вовсе не знаю.

— Но в таком случае…

— В таком случае?

— Зачем вы приняли его подарок? Он предназначен не вам.

— По правде говоря, сударыня, то, что легко брать…

— … надо легко отдавать, мадемуазель.

— И все же я его не верну.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Но вы хотя бы дадите мне немного попробовать?

— О! Сколько госпоже будет угодно.

— Я имею на это некоторое право, не стану от вас скрывать.

— Вы, сударыня?

— Да, я. Это ведь я — мадемуазель Огюстина, штопальщица.

И маркиза рассказала горничной о своем приключении, безудержно хохоча и в то же время расхваливая Луи Жиро, который показался ей очень красивым и весьма умным молодым человеком с прекрасными манерами.

Огюстина выслушала свою госпожу, посмеялась вместе с ней, без труда снискала ее расположение и принесла ей конфеты; в тот день они больше ни о чем не говорили.

Интрига завязалась и стала разворачиваться наилучшим образом. Субретка без конца твердила о бедном Луи Жиро, умиравшем от любви; он узнал о том, какое положение занимала г-жа д’Альбон, и, тем не менее, не питая ни малейшей надежды, упорно продолжал ее обожать.

— Сударыня, он так сойдет с ума, — как-то утром заявила горничная.

— Это очень печально.

— Сударыня, он в отчаянии, — заявила она в другой день.

— Чего вы от меня хотите?

— Сударыня, он там, на улице, и стоит под окном больше трех часов.

— Пусть там и остается.

Каждый день случалось что-то новое; каждый день речь шла о кондитере и его любви. Госпожа д’Альбон не придавала приключению никакого значения и относилась к нему весьма легкомысленно, но все же думала о нем, и, когда у нее была уверенность, что ее никто не видит, она смотрела на красивого юношу в окно, сквозь занавески, и всякий раз находила его еще более благородным и еще более очаровательным; она шептала, тихо вздыхая:

— Какая жалость!

Внезапно он исчез. Огюстина, которой было строго-настрого запрещено впредь докучать хозяйке этой историей, хранила молчание. Госпожа д’Альбон воздерживалась от того, чтобы вызвать горничную на откровенность, но в конце концов потеряла терпение и, начав издалека, в шутку осведомилась о несчастном влюбленном.

— Не смейтесь, сударыня, это не смешно, — сказала Огюстина.

— Почему же?

— Может быть, бедного малого уже нет на свете…

— Он заболел?

— Сударыня, боюсь, что он не просто заболел: возможно, он уже умер.

— Умер? Отчего?

— Умер из-за вас, сударыня, утонул — утопился в реке.

— Быть этого не может! — вскричала г-жа д’Альбон, побледнев.

— Да нет, может быть, сударыня, ведь это правда.

И хитрая бестия сделала вид, что она утирает слезы.

— Расскажи-ка, расскажи-ка, Огюстина, в чем дело?

— Дело в том, сударыня, что вы запретили мне говорить о нем, и я ему это сказала, для того чтобы он оставил меня в покое, а он ушел и бросился в воду.

— Боже мой!

— Да, это значило для вас так мало, а он был так счастлив, зная, что его имя благодаря мне доходит до вашего слуха! Вы лишили беднягу единственной радости, и он совсем отчаялся.

— Он мертв?

— Почти что не жилец. Его вытащили из воды позавчера, но он все еще без сознания.

— Огюстина, надо немедленно туда сходить. Где он?

— В больнице, сударыня, он останется там до тех пор, пока не позволят отвезти его домой. Этого красавчика, такого ухоженного, такого элегантного, положили на кровать, предназначенную для бедняков!.. И все из-за вас, сударыня. Не хотела бы я, чтобы такое было на моей совести.

Госпожа д’Альбон ничего не сказала в ответ. Она весь день просидела у окна, с нетерпением ожидая известий. Огюстина пошла узнать о здоровье молодого человека и, вернувшись, сообщила, что он по-прежнему в том же состоянии.

— Это безнадежно?

— Не совсем, сударыня, но, чтобы его спасти, должно произойти чудо.

— Это чудо совершит Бог.

— Или вы, сударыня.

— Я? Каким образом?

— Одно ваше слово, только одно слово, и он будет жить.

— Как! Вы хотите, чтобы я навестила этого человека? Вы сошли с ума, милочка!

— Не надо его навещать; напишите или позвольте мне передать ему от вашего имени, что вы хотите, чтобы он жил.

— Вы ставите меня в очень неловкое положение.

— Сударыня, это обычное милосердие.

— Тем не менее, мадемуазель, для меня это крайне неприятно.

— Увы, сударыня, я тут ни при чем: не я ходила на Сен-Медарское кладбище под видом штопальщицы.

III

Огюстина добилась от хозяйки согласия, и неделю спустя, когда г-жа д’Альбон вышла на балкон, она увидела на улице выздоравливающего юношу; он был бледен и едва держался на ногах. Шевалье поклонился маркизе до земли; она приветствовала его более благосклонной улыбкой, чем прежде, но довольно быстро удалилась.

В последующие дни он снова был там, и каждый день г-жа д’Альбон стояла у окна чуть дольше, чем накануне.

— Сударыня, — сказала Огюстина, — вот еще одна просьба: он хотел бы с вами поговорить.

— Это невозможно.

— Сударыня, он опять наложит на себя руки.

— Мне очень жаль, но придется оставить все как есть.

— Знаете ли вы, что об этом очень трудно договориться и что я не желала бы оказаться на вашем месте?

— И я тоже.

Эти бесхитростные слова вырвались у маркизы непроизвольно, но они прекрасно передавали то, что она тогда испытывала.

Какая-то неодолимая сила влекла ее к этому молодому человеку; она ловила себя на том, что смотрит на него целыми часами, оставаясь, как она полагала, незамеченной, а также строит воздушные замки и предается мечтам, уносившим ее в неведомые дали. У юноши был столь изысканный вид и столь приятные манеры! Он казался по меньшей мере переодетым принцем; ни один кондитер никогда не мог бы держаться с таким благородством.

Однако новое требование, выдвинутое влюбленным, было неприемлемо: встретиться с маркизой в ее доме и говорить с ней! За кого бы ее приняли? Что подумала бы о ней горничная и чем бы все это закончилось? Госпожа д’Альбон провела ночь в раздумьях; она заглянула в свое сердце и обнаружила там чувство, безраздельно завладевшее ею; это чувство увлекало женщину за собой, оно грозило погубить и обесчестить ее. Однако маркиза еще могла распоряжаться собой — она поняла, что надо бежать и что только бегство способно ее спасти.

Наутро, сразу же после пробуждения, г-жа д’Альбон распорядилась собираться в дорогу, и мадемуазель Огюстина растерялась, узнав, что они в тот же день уезжают в Лион. Горничная попыталась возражать, но ее заставили замолчать, и два часа спустя все домочадцы сели в карету; девушка едва успела предупредить шевалье запиской.

Уезжая, г-жа д’Альбон выглядела печальной и почти не говорила со слугами; она прибыла в Лион, когда ее там совсем не ждали. Маркиза сослалась на чувство тревоги, недомогание и желание повидаться с дочерью. Это вызвало толки, но вскоре о ней забыли.

Три месяца спустя г-н д’Альбон покинул Лион; он отправился в деловую поездку, которая должна была продлиться очень долго. Госпожа д’Альбон, пребывавшая в унынии после своего возвращения, избегала людей и сидела, затворившись дома; всякий раз, когда Огюстина упоминала имя Луи Жиро, хозяйка приказывала ей замолчать.

— Господи, сударыня, возможно, он уже умер, — как-то раз заявила девушка.

— Или утешился, — возразила маркиза.

В ту пору господин губернатор провинции находился в Лионе; он устраивал там празднества и тщетно просил г-жу д’Альбон принять в них участие. Она упорно отказывалась от этого. Между тем речь шла о дне увеселений в красивом замке, поблизости от города; торжество должно было завершиться ночным балом и восхитительным ужином. К маркизе было отправлено множество гонцов, но она упрямо стояла на своем; наконец, накануне праздника, один из слуг доложил ей о приезде господина герцога де Пикиньи, посланного господином губернатором; он настоятельно просил соблаговолить его принять.

Отказаться было бы невежливо; г-жа д’Альбон приказала впустить герцога, проклиная светские условности, отрывавшие ее от грез.

Герцог вошел; маркиза подняла глаза и побледнела как полотно. Перед ней стоял вылитый Луи Жиро.

Гость заговорил. То был голос Луи Жиро.

Гость посмотрел на нее. То был взгляд Луи Жиро.

Маркиза приложила руку к сердцу, готовому вырваться из груди, и, будучи не в силах вымолвить хотя бы слово, указала посетителю на стул.

Молодой человек сел и произнес несколько отрывистых фраз: он был взволнован так же, как она.

Господин де Пикиньи прибыл в эту провинцию, где он еще не бывал, вместе с господином герцогом де Вильруа, приятелем его отца герцога де Шона; он принимал участие во всех празднествах и тщетно искал там маркизу д’Альбон, дивную красавицу, местную богиню; она продолжала жить в полном уединении, избегая всех, кто искал с ней встречи и страстно жаждал ее общества. Герцог осмелился явиться от имени губернатора, от имени всех и принялся умолять маркизу появиться на следующий день на этом торжестве, выражая надежду, что она не станет унижать и огорчать его отказом.

Госпожа д’Альбон ответила ему всего лишь:

— Я приеду, сударь.

Молодой герцог понял, что пора откланяться, и ушел.

Бедная женщина была сама не своя: в ее голове и сердце царил сумбур; она спрашивала себя, не сон ли это.

Неужели она увидела того самого человека? Возможно ли такое невероятное, неслыханное сходство? Как это выяснить? Маркиза не решилась бы спросить его об этом, да и разве он ответил бы?

«О, если это Луи, — подумала маркиза, — он себя выдаст!»

На следующий день г-жа д’Альбон выглядела настолько хорошо, насколько этому могли способствовать продолжавшийся три часа туалет и мастерство трех ее горничных. Дама бросала взгляды на Огюстину, но та оставалась невозмутимой; с уст маркизы то и дело готов был сорваться вопрос, который мог ее выдать, но ей удалось сдержаться.

Первый, кого г-жа д’Альбон увидела на празднестве, был г-н де Пикиньи; очевидно, он поджидал маркизу и устремился к ней, чтобы подать ей руку. Герцог больше не расставался с ней: этот нежный, предупредительный и милый молодой человек всячески старался ей угодить, осыпал ее утонченными комплиментами и бросал на нее необычайно пылкие взгляды, когда он мог позволить себе это, не привлекая внимания любопытных.

Молодой человек старался увести маркизу в закоулки парка, по которому в соответствии со своей прихотью разбрелись приглашенные. Госпожа д’Альбон взяла с собой некрасивую назойливую подругу, которая не отходила от нее ни на шаг и которую она уже сама стала проклинать, по мере того как ее неприступная добродетель уступала натиску сердца.

Подобные добродетельные женщины встречаются только в провинции.

У маркизы все еще оставались сомнения, и, хотя между парой близнецов или двумя цветками, появившимися на одной ветке, нельзя было усмотреть больше сходства, чем между герцогом и Луи Жиро, она продолжала гадать, тот ли это человек. Госпожа д’Альбон попыталась выйти из затруднения и опрометчиво заговорила о Сен-Медарском кладбище. Разве она не давала ему таким образом повод все прояснить, тем более, что ее подруга ничего об этом не знала?

— Я видела этих несчастных, — заявила она, начав разговор издалека, — и смотрела на них с болью и жалостью; это фанатики; неопасные, как мне кажется, но достойные сострадания.

— Я тоже их видел, — просто ответил герцог. — Я ходил туда, как все, и, как и вы, вероятно, маркиза, в маскарадном костюме: было бы неразумно приближаться к этим людям без подобной меры предосторожности.

Госпожа д’Альбон покраснела до корней волос: это явно был он! Подруга вступила в разговор и добила ее:

— Здесь говорили, что Сен-Медарское кладбище — опасное место, где завязывается множество любовных интрижек, и, если бы порядочная женщина там оказалась, ее уж точно приняли бы не за ту, кем она является.

— Возможно, вы и правы, сударыня. Немало пошлых связей, вероятно, начинались в этом самом месте, но мне известно по меньшей мере одно чувство, возникшее по вине глупой шутки; оно вылилось для человека, который его питает, в нечто значительное и священное, оно стало смыслом его жизни, единственной надеждой на счастье.

— Наверное, речь идет о вас, господин герцог?

— Да, сударыня, обо мне.

— Может быть, вы встретили среди конвульсионеров будущую герцогиню де Пикиньи?

— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, сударыня.

Дело было сделано, герцог все сказал. Госпожа д’Альбон столь явно смутилась, что ее тень это заметила.

— Что с вами, сударыня? — осведомилась она. — Вы побледнели! Не дать ли вам Люсовой воды или капель королевы Венгерской, которые у меня при себе?

— Благодарю вас, сударыня; я просто устала. Я не привыкла к такому шуму и многолюдью; мне не терпится вернуться домой.

— Подождите хотя бы до бала и ужина, сударыня.

— Не знаю, господин герцог; мне вообще не следовало сюда приезжать.

Это смущение, эти слова, эти сожаления и опасения были ее невольными признаниями. Обрадованный молодой человек прекрасно все понял. Он побоялся еще больше напугать маркизу, выразив свою радость, и постарался сдержаться. Он не позволил себе ни единого взгляда, который мог бы дать ей повод отвернуться от него.

Когда она пожелала удалиться, герцог проводил ее до кареты и даже не пожал ей на прощание руку.

Вернувшись, г-жа д’Альбон увидела Огюстину и опустила глаза: она опасалась выдать свой секрет. На следующий день господин губернатор и герцог де Пикиньи явились к ней вместе — пришлось их принять. Герцог де Вильруа пригласил маркизу на обед в губернаторский дворец, и она туда поехала.

Разве можно было отказаться?!

Маркиза встречала герцога де Пикиньи повсюду и повсюду получала новые свидетельства его глубокого страстного чувства и неизменного уважения; но и она тоже любила своего поклонника всей душой и чувствовала, что не может больше от него это скрывать. Она решила во второй раз обратиться в бегство — это наилучшее половинчатое решение, если к нему прибегнуть своевременно.

Госпожа д’Альбон укрылась в глуши, в совершенно дикой сельской местности, и даже не взяла с собой Огюстину: та ее пугала! Она взяла с собой свою молочную сестру, жену некоего мелкого буржуа по фамилии Леспинас; супруги были преданы ей не на жизнь, а на смерть.

Прошла неделя, которая показалась ей вечностью; на восьмой день маркиза гуляла в одиночестве и предавалась раздумьям в павильоне, расположенном в конце парка, вдали от слуг и замка; она сожалела о своем злополучном упорстве и винила себя за собственные муки и страдания своего поклонника, самого безупречного из влюбленных, какого только видел свет. Внезапно дверь открылась, и появился он.

Бледный и дрожащий герцог в ту же секунду опустился на колени перед маркизой и своим молчанием стал умолять ее о прощении: это было ярче и убедительнее самых долгих речей. Он застал г-жу д’Альбон в минуту ее слабости и сожалений; она протянула ему руку и простила его; четверть часа спустя у них уже не осталось друг от друга секретов, и, когда на следующее утро г-жа Леспинас решила зайти к своей молочной сестре, ей показалось, что она слышит, как в комнате переговариваются два человека.

Что касается того, что произошло между двумя влюбленными, вы и так все быстро поймете, если сами любили, и мне не придется вам ничего объяснять.

IV

Эта любовь была похожа на красивый роман. Герцог и маркиза любили друг друга страстно, до безумия. Как видим, мадемуазель де Леспинас было на кого равняться, и она не изменила семейной традиции. Чтобы чувствовать себя более непринужденно, влюбленные остались в том же уединенном месте; их единственной наперсницей была молочная сестра г-жи д’Альбон, услужливая и надежная женщина, неспособная предать своих друзей.

Однако пылкие романы обычно имеют печальный конец: похоже, они притягивают бедствия и таят в себе ростки собственной гибели.

У г-на д’Альбона был двоюродный брат, который давно домогался любви маркизы и выжидал благоприятной минуты, чтобы достучаться до ее сердца. Он услышал в своей глуши — все тайное становится явным, особенно в провинции! — об исчезновении красавчика Пикиньи; проявив немного ловкости, а также благодаря нескольким пистолям, отданным Огюстине, которая была рассержена, что ей нашли замену, он выяснил все, что желал узнать. То был решительный и волевой человек, один из тех, кто, будучи рожден внизу общественной лестницы, довольно часто становится преступником и убийцей.

Он принялся рыскать вокруг замка, куда никто не входил, и убедился, что никто оттуда и не выходит, а также, что маркиза находится там одна вместе с молочной сестрой и несколькими слугами; о красавчике-герцоге не было и речи! Очевидно, его прятали. И тогда кузен маркиза вознамерился это выяснить.

И в самом деле, он с большим шумом явился в усадьбу, требуя, чтобы ему открыли ворота, и громогласно заявляя, что виконт де Сент-Люс, родственник г-на д’Альбона, прибыл по его поручению.

Вначале незваного гостя не принимали, уверяя, что маркизы здесь нет; однако он продолжал настаивать, заявляя, что не уедет до тех пор, пока ее не увидит, и тогда было велено его впустить.

Госпожа д’Альбон встретила родственника высокомерно и первым делом осведомилась, как он посмел ломиться в ее дверь и по какому праву явился сюда без приглашения.

— Прежде всего, потому, что я прибыл по поручению моего кузена, а также потому, что я вас люблю.

— Вы меня любите?

— О! Не смотрите на меня строго, кузина; я вас люблю не так, как прежде, а просто как друг, и в качестве друга приехал поставить вас в известность о том, что происходит и какие слухи о вас ходят: я хочу положить этому конец.

— Я не понимаю вас, сударь.

— Незачем притворяться, кузина, мне все известно.

— Что же вам известно, сударь?

— Боже мой! Я знаю, что господин де Пикиньи здесь, с вами, и вы любите друг друга, как в романах; вы познакомились в Париже, на Сен-Медарском кладбище, и ваш кавалер прибегнул к двойной маскировке: сначала он был Луи Жиро, затем — шевалье де Понкарре, а в итоге оказался сыном герцога де Шона.

Этот человек знал все! У г-жи д’Альбон хватило духу беззастенчиво лгать; она возмущалась, клятвенно уверяла, что все это клевета, и даже предложила кузену остановиться в замке, дабы убедиться, что она живет здесь одна (дама полагалась на Жюли Новер, обещавшую ей все уладить).

Виконт поймал г-жу д’Альбон на слове и остался в ее доме. Он поселился в отведенной ему комнате маркиза и, изображая величайшее доверие, принялся изучать обстановку.

Он понимал, что герцога прятали, он понимал также, что бесполезно наблюдать и высматривать днем; однако ночью, по его мнению, влюбленные должны были встретиться, хотя бы для того, чтобы договориться, как себя вести. Следовательно, ему оставалось лишь наблюдать за подступами к комнате маркизы и выказывать хозяйке полное доверие.

Виконт умел притворяться как никто на свете, и ему не составило труда обмануть двух бесхитростных, прямодушных женщин, абсолютно уверенных в своих средствах защиты и совершенно не подозревавших, какая дьявольская натура у гостя.

Господин де Сент-Люс прикинулся преданным, искренним другом и задушевным советчиком; он посочувствовал кузине, подвергавшейся незаслуженным наветам, и предложил свою помощь, чтобы оберегать ее от подозрений как мужа, так и общества.

— Ибо, — говорил он, — я как никто другой могу поручиться, что вы здесь совсем одна и невинны как младенец; я это вижу, и мне все поверят, не сомневайтесь; стало быть, успокойтесь.

По прошествии нескольких дней, усыпив подозрения маркизы, виконт начал действовать.

Возвращаясь вечером в свою комнату, он подчеркнуто запирал за собой дверь, но при этом присмотрел другой выход, который вел на узкую лестницу, довольно удаленную от его покоев; туда можно было добраться через смежные комнаты. Двери были заколочены, но благодаря терпению и тайным усилиям гость убрал все заслоны.

И вот однажды вечером, не сомневаясь в успехе, виконт затаился в кладовой для хранения дров, напротив покоев маркизы. Он прихватил с собой ружье, легкое и надежное оружие (неизвестно, как все могло обернуться).

Соглядатай увидел, как герцог, которого привела Жюли, вошел в комнату; свидание длилось долго, и виконт считал часы; когда молодой человек покинул комнату г-жи д’Альбон, по-прежнему в сопровождении верной наперсницы, он последовал за ними, держась на расстоянии, чтобы узнать, где прячут любовника.

Виконт ступал бесшумно благодаря войлочным подметкам своей обуви.

Господин де Пикиньи вышел из дома и добрался до павильона, того самого, где он застал маркизу.

В павильоне был искусно оборудован тайник, давно устроенный там с какой-то целью — либо в качестве склада для оружия во времена Католической лиги, либо, может быть, чтобы держать там какого-нибудь важного узника. Маркиза знала об этом тайнике, но не предполагала, что однажды ей придется им воспользоваться.

Негодяй быстро составил план. Направляясь к маркизе, влюбленный проходил непосредственно под окном комнаты, отведенной виконту и расположенной на первом этаже; не было ничего проще, чем оставить это окно открытым, притаиться и выстрелить в ночного гостя. Придумать предлог для такого убийства тоже было нетрудно: в такое время лишь грабители бродят вокруг, когда порядочные женщины в доме одни, а добродетель маркизы была слишком известна, чтобы подвергать ее сомнению.

Жюли провожала герцога лишь до ворот усадьбы и осторожно запирала их за ним. Влюбленный и приходил один, по длинной аллее, начинавшейся как раз напротив окна виконта; таким образом, все было хорошо продумано. Виконт мстил за себя, за кузена и не так уж бросал тень на репутацию родственницы, ибо, если бы все раскрылось, можно было отрицать причастность маркизы к этому делу.

Весь тот день гость держался любезно; он объявил о предстоящем отъезде и выражал маркизе свои сожаления, искреннюю и бескорыстную симпатию, а главное, излучал полнейшее доверие. Маркиза была счастлива, что ее мнение об этом человеке не оправдалось, и радовалась произошедшей в нем перемене. Они почти все время были вместе; прощаясь после ужина, кузен пожелал даме спокойной ночи и поцеловал ей руку нежнее, чем обычно.

Виконт закрыл ставни или, по крайней мере, придвинул их друг к другу, оставив окно открытым, затем зарядил ружье и стал ждать; ждать пришлось недолго. В конце аллеи показался герцог; он ступал осторожно, стараясь, чтобы не скрипел песок под ногами, и оглядывался вокруг, точно опасался чего-то непредвиденного; благодаря надвинутой на глаза шляпе и широкому плащу он был неузнаваем, однако его враг не обманулся.

Когда молодой человек оказался на расстоянии выстрела, виконт слегка раздвинул ставни. Услышав этот звук, сколь бы тихим он ни был, влюбленный насторожился; он застыл на месте и таким образом облегчил убийце задачу. Тот взял герцога на мушку, как зайца, выстрелил и попал в него. Затем виконт выскочил в окно и стал кричать: «Караул! Грабят!», созывая всех домочадцев, после чего поспешил к своей жертве, выказывая при этом видимость вполне оправданного рвения.

Слуги пробудились, но еще раньше их появились маркиза и Жюли; почти обезумевшая от горя, с растрепанными волосами, в ночной сорочке, маркиза бежала по аллее и душераздирающе кричала, в то время как Жюли тщетно пыталась заставить ее замолчать, призывая вспомнить о своем достоинстве и репутации.

— Боже мой! — восклицала несчастная женщина. — Боже мой! Он мертв! Кто его убил?

— Я ранил вора, заметив его в темноте на одной из аллей вашего парка, кузина; я крикнул: «Стой! Кто идет?»; он попытался убежать, я в него выстрелил, и он упал, вот и все. От испуга вы потеряли голову; возвращайтесь домой с Жюли, вас не должны видеть в таком состоянии.

Маркиза не слушала виконта; она бросилась к лежащему телу и старалась привести любовника в чувство, прикладывая руку к его сердцу.

— Оно еще бьется! — вскричала женщина. — Значит, его можно спасти.

— Спасти этого грабителя, сударыня! Вы в своем уме?

— Разве вы не видите, что это не грабитель? Это он, герцог де Пикиньи, человек, которого я люблю, единственный, ради кого я живу!

— Боже мой! Сударыня, какое несчастье! Зачем же вы меня обманывали? Давайте прогоним челядь и окажем ему помощь.

И виконт лично пошел навстречу слугам, которые никак не могли проснуться, и от них было больше шума, чем пользы.

— Я напрасно перепугался, — заявил он им, — и выстрелил в дерево, приняв его за грабителя; идите спать, это пустяки.

Еще раньше убийца помог маркизе и Жюли перенести герцога за беседку, чтобы его нельзя было увидеть. С помощью прохладной воды они привели юношу в чувство, но следовало перевязать рану, которая могла оказаться опасной, смертельной, однако женщины этого не умели. Они с тревогой ожидали виконта, все еще обманутые его уловкой. Раненый пришел в сознание, но был не в силах говорить. Кровь из него текла ручьями; женщины вытирали ее своими и его носовыми платками, а также своими накидками. Наконец появился г-н де Сент-Люс.

— Господи! Сударыня, какое страшное несчастье! Почему вы не захотели положиться на меня? Будучи полностью в вас уверен, я увидел на этой аллее какого-то мужчину и окликнул его; он не ответил, и я выстрелил. Я виноват и готов отдать свою кровь, чтобы спасти ему жизнь. Ах! Простите меня! Простите!

— Не об этом речь, сударь; умоляю вас, давайте отнесем герцога в мои покои. А сейчас, если вы раскаиваетесь, если вы не кривите душой, пошлите за хирургом, приведите врача, чтобы он его вылечил.

— Но, сударыня, герцога увидят, все узнают…

— Ну и что! Пусть все об этом узнают, пусть я погибну, лишь бы он жил! Ступайте, ступайте, сударь, умоляю!

Они подняли бедного молодого человека и отнесли его в смежную со спальней маркизы комнату, где стояла кровать Жюли. Раненого положили на постель, дали ему понюхать уксусу и как могли перевязали его рану; в конце концов, поддавшись на уговоры маркизы, г-н де Сент-Люс принял решение отправиться за хирургом.

И тут им на помощь пришел случай. В небольшом городке по соседству с ними, на расстоянии одного льё, жил очень сведущий врач, удалившийся от дел после удачно сделанной карьеры; он никогда никому не отказывал в помощи. Маркиза вспомнила о нем и сообщила своему родственнику; тот сам оседлал лошадь и умчался во весь опор.

Врача не пришлось упрашивать. Было еще достаточно темно, для того чтобы впустить его в парк, не привлекая внимания слуг; к тому же все они были деревенскими жителями, довольно недалекими и неспособными заподозрить то, что от них скрывали.

Когда доктора провели к молодому герцогу, он быстро понял, что произошло. Обследовав рану, он объявил ее опасной, но отказался вынести окончательный приговор до того, как будет снята повязка.

Маркиза встала перед врачом на колени и предложила отдать ему все свое состояние в том случае, если он спасет раненого.

— Лучше предложите это Богу, сударыня, ибо только Бог может совершить такое чудо, будь на то его воля… Бог и я, мы не берем платы за свои услуги, но что касается моих скромных возможностей, они в вашем полном распоряжении, пользуйтесь ими без стеснения.

С замечательным пониманием происходящего врач сходил к своей двуколке и приказал доверенному лакею-вознице вернуться домой и никому не говорить, где он оставил своего господина, а его жене и всем кругом объявить, что хозяин уехал на несколько дней к какому-то больному в Лион и что о нем не следует беспокоиться; лакей должен был также сказать, что хозяин не будет писать и приедет, как только освободится. Затем врач вернулся в комнату маркизы, потирая руки:

— А теперь, сударыня, если вы можете оставить меня здесь взаперти вместе с раненым, я не буду отходить от него ни на шаг.

— Ах, сударь, вы мой ангел-хранитель! Да воздаст вам за все Господь!

С этого часа хирург, маркиза, Жюли и виконт днем и ночью находились возле г-на де Пикиньи. Виконт выказывал такое отчаяние и столь искренне себя винил, что маркиза не смела в чем-либо его подозревать. К тому же ее любовник не умер, и оставалась надежда, что его удастся спасти; поэтому ей было легче если не простить негодяя, то, по крайней мере, проявить к нему снисхождение.

Таким образом прошло больше месяца; периоды опасений перемежались проблесками надежды. Герцог почти все время был в бреду и никого не узнавал; его мучила лихорадка, и, несмотря на то что пуля была извлечена хирургом с поразительным умением, жар не спадал. Горячка прекратилась лишь ценой неустанных усилий врача, и ей на смену пришли упадок духа и слабость. Однако заметное улучшение было налицо, и как-то раз доктор сказал виконту, справлявшемуся о здоровье больного:

— Возможно, бедняга проживет еще несколько месяцев, но это конченый человек.

Маркиза, видевшая, что опасность для ее любовника миновала, или, по крайней мере, полагавшая, что это так, безумно обрадовалась. Когда герцог узнал ее и произнес ее имя, когда он ей улыбнулся, она почувствовала себя на верху блаженства.

Маркиза дала себе слово не говорить возлюбленному правду и не называть имя его убийцы, так как тот проявлял глубочайшее раскаяние и безграничную преданность. Она рассказала молодому человеку туманную историю о каком-то оплошном слуге или о каком-то браконьере, остерегавшемся себя выдать. Он в это поверил.

Больной поправлялся и набирался сил; едва лишь почувствовав, что его состояние позволит ему говорить более или менее долго, он обратился к хирургу с просьбой побеседовать с ним наедине, умоляя маркизу не тревожиться по этому поводу.

V

— Сударь, — сказал он врачу, — забота, которой вы окружили меня после ранения, честные и благородные качества, которые вы проявили, внушают мне полное доверие к вам; я знаю, что обращаюсь к сердечному и порядочному человеку и не боюсь изъясняться откровенно.

— Вы оказываете мне честь и слишком добры по отношению ко мне, сударь.

— Прежде всего я собираюсь назвать вам свое имя; что касается причин, вынудивших меня прятаться в этом доме, в этой комнате, то слова, исторгнутые у маркизы любовью, уже достаточно раскрыли вам глаза на то, почему я здесь оказался.

— Это так, сударь, но я уже выбросил все из своей памяти, можете не сомневаться.

— Я на это рассчитываю. Я герцог де Пикиньи, сын герцога де Шона, и мне нужно знать правду о моем состоянии, чтобы подумать о том, как незаметно отсюда выбраться, оберегая доброе имя моей подруги.

— Я скажу вам все, что обязан вам сказать, господин герцог, как велят совесть честного человека и долг сердца, которое никогда никого не обманывало.

— Хорошо, сударь. Я знаю, что слугам передали от моего имени, чтобы они меня не ждали; мне известно, что были приняты надлежащие меры, чтобы избежать неприятностей в связи с моим отсутствием, так что мой отец и близкие нисколько не волнуются; они просто полагают, что я завел какую-то любовную интрижку, как это часто случается с людьми моего возраста.

— Вы очень молоды, господин герцог.

— Мне не исполнилось еще двадцати четырех лет, и было бы ужасно умереть, обладая всем, что заставляет нас дорожить жизнью. Однако, доктор, я хочу знать правду, мне нужен определенный ответ. Я выживу?

— Следует ли сказать вам все, господин герцог? Вы этого требуете?

— Да, сударь, непременно, и ваш вопрос призван в какой-то степени подготовить меня. Я жду.

— Господин герцог, вы можете прожить еще несколько месяцев, если будете вести себя крайне осторожно, но на большее вам не стоит рассчитывать.

Молодой человек еще больше побледнел и приложил руку к груди. Врач испугался, что нанес больному жестокий удар, и поспешил его утешить.

— Ничего не бойтесь, доктор, я сильнее, чем вы полагаете, но я думаю о маркизе. Я не хочу умирать здесь, я не желаю ее губить. Мне понадобится ваша помощь, вы мне в этом не откажете.

— Я весь к вашим услугам, господин герцог.

— Мне следует уехать, не так ли?

— Да, сударь.

— Вам надо согласиться сопровождать меня и подготовить все необходимое, чтобы отвезти меня к моим родным. Я должен умереть дома.

— Отдайте распоряжения, сударь, и, повторяю, рассчитывайте на мою безграничную преданность.

Молодой человек распорядился, проявляя при этом полнейшее хладнокровие и ясность сознания; он заявил, что собирается уехать через день и доктор проводит его до замка Пикиньи, где он сможет отдохнуть и откуда пошлет известие о себе своей семье. Таким образом, на маркизу не будет брошена тень, и все устроится наилучшим образом.

Славный хирург занялся приготовлениями; он нанял для себя и герцога добротную дорожную карету, приказав подать ее к воротам своего городка; им предстояло приехать туда ночью в экипаже маркизы, управлять которым должен был виконт. Таким образом, обитатели замка не должны были ничего заподозрить.

Маркиза считалась больной после прозвучавшего той ночью выстрела, и доктор якобы ухаживал за ней; теперь, когда она выздоровела, ему следовало уехать, и это было вполне естественно.

Прощание было ужасным. События такого рода настолько сближают людей! Виконт превосходно играл свою роль. Узнав от доктора и от самого герцога о вынесенном приговоре, он понял, что пришло время пожинать плоды своего преступления, и с удвоенным лицемерием принялся играть роль друга. Бедная женщина поддалась и на эту уловку!

Господин де Пикиньи благополучно вернулся домой; чтобы объяснить причину его ранения, была придумана какая-то история о разбойниках в Севеннах. Врача щедро вознаградили, поручили ему передать множество нежных приветов маркизе и, главное, не выводить ее из заблуждения, чтобы она могла хотя бы несколько месяцев пожить спокойно; несчастная женщина была беременна, и ее нужно было всемерно оберегать.

Хитроумный и двуличный виконт старался изо всех сил. Он был заботлив, добр и любезен; он сумел выведать у доверчивой кузины подробности случившегося, узнал о ее положении, затруднениях, опасениях и вызвался помочь ей и скрыть последствия ее пригрешения; словом, он делал все, на что способен самый бескорыстный любящий друг.

Маркиза договорилась с Жюли и ее мужем, что они дадут ребенку, который будет произведен ею на свет, свое имя, а она возьмет его на свое попечение и воспитает на собственные средства. Таким образом г-жа д’Альбон не была бы лишена радости материнства и в то же время не подвергалась бы никаким опасностям.

Жюли притворилась беременной и съездила в Лион показаться знакомым, а затем вернулась к подруге и оставалась подле нее до самых родов.

Мадемуазель де Леспинас появилась на свет в этом самом доме, а ее отец скончался в Пикиньи в день рождения дочери. Девочку окрестили в Лионе; у меня до сих пор хранится выписка из свидетельства о ее крещении.

От г-жи д’Альбон скрывали постигшее ее несчастье до тех пор, пока она не окрепла настолько, чтобы пережить подобное известие. Когда все сочли, что настало время сообщить ей о случившемся, виконт вместе с Жюли и доктором возложил на себя эту скорбную обязанность. Притворщик бросился к ногам маркизы, разыграл душещипательную сцену раскаяния и поклялся, что готов посвятить всю жизнь искуплению своей роковой ошибки.

Около месяца несчастная мать была между жизнью и смертью; она жутко кричала, и лишь присутствие дочери могло ее успокоить. Славная Жюли полюбила малышку, как если бы она в самом деле была ее собственным ребенком; раннее детство мадемуазель де Леспинас проходило довольно спокойно под заботой двух матерей.

Виконт выждал, когда первая пора горя миновала, а затем изменил тактику. Страсть, которую он до того скрывал, проявилась в нем снова; возможно, это чувство стало более неистовым, но также более смиренным, более действенным и более самоотверженным. Госпожа д’Альбон оставалась равнодушной к нему, как и прежде. Она с трудом выносила этого человека, он внушал ей ужас, их разделяла кровь ее любовника; маркиза была способна лишь терпеть присутствие виконта в течение нескольких минут, стараясь не выплеснуть ему в лицо желчь, переполнявшую ее сердце.

Однако, когда он отважился снова заговорить с ней о своей гнусной любви и со слезами на глазах стал умолять его выслушать, женщина не смогла сдержаться, сказала ему все, что она думала о нем, прогнала его от себя и поклялась, что предпочла бы тысячу раз умереть, нежели слушать его ненавистные речи.

Господин де Сент-Люс пришел в ярость и дал себе волю; он раскрыл перед маркизой ненависть к сопернику, которую до тех пор скрывал, и, не признаваясь в своем преступлении, с радостью вспоминал о непроизвольном выстреле, отомстившем за него. Он стал грозить кузине ужаснейшими бедами и дал ей сутки на размышление, чтобы она отказалась от своего решения.

Прежде чем эти сутки истекли, маркиза написала виконту следующие слова:

«Я запрещаю Вам впредь появляться в моем доме; что же касается Ваших угроз, то если только у Вас достанет подлости привести их в исполнение, Бог не даст невинной душе погибнуть; я возлагаю на него все свои надежды».

Господин де Сент-Люс не ответил. Он немедленно покинул усадьбу.

В течение двух месяцев маленькое семейство жило тихо и ничего не слышало об убийце. Бедные женщины начали приходить в себя, надеясь, что Господь, на которого они уповали, смягчил сердце их врага, и благодарили Всевышнего изо всех сил, как вдруг, когда они меньше всего этого ожидали, неожиданное происшествие возвестило им о новых происках виконта.

Покои маркизы, выходившие в парк, находились далеко от парадного двора, служебных строений и домашней суеты. Внезапно громко хлопнула дверь, и в комнату вошел маркиз д’Альбон; у него было озабоченное лицо и сердитый вид; он поздоровался с женой и, обернувшись к Жюли, сказал:

— Госпожа Леспинас, унесите вашего ребенка, мне надо поговорить с маркизой; я уезжаю через два часа.

Оставшись одна, дрожащая маркиза не смела поднять глаза. Первые же слова мужа напугали ее еще сильнее.

— Мне все известно, сударыня, — заявил он.

— Боже мой!

Маркиза расплакалась и встала перед мужем на колени.

— Встаньте и выслушайте меня. Я пришел сюда не с теми намерениями, какие вы во мне предполагаете. Вы всегда меня ненавидели, вы всегда меня недооценивали. Нас попытались поссорить и при сложившихся обстоятельствах решили сделать из меня орудие мести; к счастью, я об этом догадался и не стану потакать чужой злобе, успокойтесь.

— Сударь, вы так добры!

— Я не добр, а справедлив. Я знаю цену и себе, и вам; мне известно, что, не любя меня, вы все же долго не поддавались окружавшим вас соблазнам. Вы не устояли, как мне сказали, и я приехал посмотреть на плод вашего греха.

— Сударь!

— Не бойтесь за своего ребенка, сударыня: ему не причинят зла; я закрою глаза на его присутствие, но при условиях, которые вы поклянетесь выполнить.

— Приказывайте, сударь, я повинуюсь.

— Ваша дочь может жить, ваша дочь может оставаться с вами, но я не желаю, чтобы она посягала на права моей дочери и ее брата; я хочу, чтобы мое имя носили только мои дети, а также, чтобы им принадлежала моя и ваша собственность.

— Как, сударь, и моя тоже?

— Да, сударыня. Собственность маркизы д’Альбон должна принадлежать виконту и мадемуазель д’Альбон; в противном случае это может повлечь за собой оскорбительные домыслы; мы не застрахованы от них, но, по крайней мере, если действовать таким образом, нам удастся их избежать, насколько это возможно.

— Это жестоко.

— Ничего подобного. Госпожа маркиза д’Альбон может иметь воспитанницу и делать ей добро; она может дать девочке все, что пожелает, и никто не усмотрит в этом повода для возражений. Вы меня понимаете?

— Да, сударь.

— Это еще не все. Сейчас вы подпишете вместе со мной вот этот акт, подтверждающий, что у нас нет других детей, кроме нашего сына и мадемуазель д’Альбон, и что всякий, кто вздумает отстаивать свои права в этом качестве, заведомо объявляется нами незаконным самозванцем. Надо подумать о будущем.

— Я подпишу.

— Хорошо, сударыня. А теперь успокойтесь, живите там, где пожелаете, и делайте все, что вам будет угодно; вы обо мне больше не услышите, и я никогда вас не увижу. Я отдаю в ваше полное распоряжение то, что вам принадлежит, то есть ваши доходы. Что же касается основного капитала, то я оставляю право пользования им за собой, и прошу вас его не трогать. Живите счастливо, если сможете, и признайтесь себе самой, если не мне, что я не такой уж злодей, каким пыталась выставить меня ваша ненависть. Прощайте.

Господин д’Альбон отбыл, как и явился, не дожидаясь ответа, и, главное, не дожидаясь слов благодарности. Маркиза осталась растерянной и подавленной; она была даже не в состоянии отвечать на вопросы г-жи Леспинас, поспешившей к своей подруге, как только ее муж уехал.

— Ах! — воскликнула она наконец. — Я лишила свою дочь всего, чтобы спасти ей жизнь, чтобы сохранить ее подле себя; мне следовало ее защитить, мне следовало отказаться, муж не отнял бы у меня ребенка. Я проявила трусость!

— Это было не в ваших силах, милая сестра; маркиз выгнал бы меня отсюда, он разлучил бы нас, он, возможно, увез бы вас очень далеко, и вы никогда бы больше не увидели свое дитя; его легко могли у нас отобрать, а мы бы не посмели пожаловаться. Представьте себе только судебную тяжбу в нынешних условиях! Нет, все к лучшему; еще хорошо, что вы отделались всего лишь такими жертвами. Наверное, нас выдал виконт, и он рассчитывал на другую месть. Будем настороже, он на этом не остановится.

— Господин д’Альбон поступил благородно, я это знаю и понимаю; однако теперь моя бедная крошка стала нищей. Я не допущу, чтобы ради нее ты ущемляла права двух своих сыновей; что же с ней будет?

Таким образом, с самого рождения девочка была отмечена печатью несчастья, и злой рок преследовал ее всю жизнь — я вынуждена это признать.

Несколько лет спустя г-жа д’Альбон вернулась в Лион, чтобы воспитывать там свою подопечную, которую она боготворила. Вначале маркиза жила затворницей, а затем начала понемногу появляться среди людей; в конце концов, она стала бывать в свете и, по существу, заняла прежнее место в обществе.

Мадемуазель де Леспинас выросла возле матери. Здоровье маркизы, подорванное горем, так и не восстановилось. Будучи еще молодой, она чувствовала, что скоро умрет, и терзалась по поводу будущего дочери. Господин д’Альбон так все устроил, что мать могла оставить дочери лишь триста франков ренты. Бедняжке даже запретили завещать ей бриллианты, как она намеревалась. Мадемуазель д’Альбон уже несколько лет была замужем за моим братом, когда ее досточтимая матушка оказалась при смерти. Она написала дочери письмо с просьбой приехать (они виделись крайне редко). Моя невестка была весьма суровой и надменной особой с крайне черствым сердцем; она не знала ни жалости, ни снисхождения к чужим прегрешениям, и маркиза об этом знала.

Тем не менее г-жа д’Альбон пожелала встретиться с дочерью и поговорить с ней; она решила препоручить гордячке свое любимое дитя и вверить ей судьбу девушки, полагаясь на ее великодушие, так как у умирающей не было другой возможности.

Госпожа де Виши откликнулась на ее зов и, приехав к ней, застала у ее одра одну лишь мадемуазель де Леспинас.

VI

Госпожа д’Альбон раскрыла дочери свои объятия, и та бросилась в них без особого волнения — графиня отнюдь не была чувствительной женщиной.

— Дочь моя! Дочь моя! — воскликнула мать. — Вы пришли, благодарю. Да благословит вас Бог за этот добрый поступок!

— Это мой долг, сударыня.

Этот бесстрастный ответ отозвался в сердце несчастной женщины болью и лишил ее надежды, если только какая-нибудь мать способна утратить ее подобным образом.

— Я хотела с вами поговорить; я хотела лично передать вам в руки девочку, которую вырастила и которая мне бесконечно дорога. Вы пообещаете мне ее принять, не так ли?

— Я должна вам повиноваться, сударыня.

Все тот же долг и никакой любви.

— Это золотое сердце, это высокий ум, дочь моя; вы будете ею довольны, вы ее полюбите.

— Когда я ее узнаю, сударыня, несомненно, чтобы вам угодить.

Умирающая поняла, что ее бедную дочь ждет печальная участь, если только она не сумеет тронуть сердце этой особы. Госпожа д’Альбон привлекла графиню к себе и поцеловала ее.

— Дитя мое, — сказала маркиза, — выслушайте меня. Я хочу кое в чем вам признаться и попросить у вас прощения, умоляя не винить свою мать за грех, который она искупила столь ужасным образом.

— Матушка, не мне вас когда-либо винить: у меня нет на это ни права, ни желания, и я выслушаю вас с должным почтением.

Госпожа д’Альбон вздохнула. Она никак не могла устранить натянутость в их отношениях.

— Эта девочка, моя Жюли, Жюли де Леспинас — моя дочь и ваша сестра…

— Сударыня…

— Мне не пристало оправдываться, обвиняя вашего отца; его доброе отношение ко мне и к Жюли с самого ее рождения лишило бы меня желания это делать, даже если бы я имела на это право. За двадцать с лишним лет я пережила все, что может пережить женщина, выплакала все свои слезы, а также воспитала дочь в уважении к нашей семье и внушила ей благороднейшие нравственные принципы; еще раз повторяю: вы будете ею довольны. Вы обещаете взять Жюли к себе?

— Я обещаю, матушка; однако не хочу вас обманывать: мадемуазель не будет в моем доме на равной ноге с другими, она не будет там на положении сестры или подруги.

— Только подумайте, сударыня, — продолжала маркиза, уязвленная этой черствостью, — подумайте, что если бы Жюли захотела, она могла бы стать кем угодно; стоит ей сказать лишь слово, да и мне тоже.

— Я храню документ, подписанный моим отцом и вами, сударыня.

— У Жюли есть опровержение, которое я подписала, лежа на своем смертном одре, сударыня, а также письма виконта де Сент-Люса, предлагающего помочь вернуть ей имя; у нее есть акт за моей с Леспинасами подписью, свидетельствующий об обмане, совершенном в свое время с целью скрыть ее происхождение. Все это составлено в соответствии с правилами и хранится у одного нотариуса, очень честного человека, весьма далеко отсюда; только мы с Жюли знаем, где именно. Я унесу этот секрет с собой в могилу, а она вольна распорядиться им по своему усмотрению, когда ей будет угодно.

Госпожа де Виши этого не ожидала; она сменила тон:

— Боже мой! Матушка, вы меня не понимаете.

— Я хотела бы не понимать вас, дочь моя; важно, чтобы вы меня сейчас поняли и уяснили суть моей просьбы. Моя дочь, ваша сестра, скоро останется одна на свете; я завещаю, я вверяю ее вам; сделайте Жюли счастливой, замените ей меня, устройте ее судьбу, если сможете, и я стану благословлять вас с того света, где буду ждать вас обеих.

— Матушка!

— Да, склоните голову перед моими словами и запомните их. Моя милая крошка получила от меня лишь триста франков пожизненной ренты; я не смогла дать Жюли больше в надежде, признаться, что вы исправите мою явную неправоту по отношению к ней. А теперь, я говорю это здесь, в вашем присутствии: если вы забудете о своем обещании и моих пожеланиях, я заклинаю Жюли не забывать того, что ей предстоит сейчас услышать и что вы услышите вместе с ней.

Мадемуазель де Леспинас встала рядом с ложем матери на колени и сказала:

— Приказывайте, матушка, я повинуюсь.

— Если ваша сестра не будет обращаться с вами так, как ей подобает с вами обращаться, если вы не будете чувствовать себя у нее как в своем доме, как в моем доме, то отстаивайте свои права, дитя мое! Не считайтесь ни с чем, тем более не обращайте внимания на память обо мне;

пусть вас не останавливает забота о моей репутации; я готова тысячу раз пожертвовать ею ради вашего счастья, ибо у меня нет на свете ничего дороже вас.

— Графиня — ваша дочь, как и я, матушка, — неосмотрительно ответила мадемуазель де Леспинас.

— Да, она моя дочь, я люблю ее и буду любить так же сильно, как вас, если только она захочет любить меня, если только она захочет, чтобы я умерла спокойно и благословила ее, умирая. Пусть графиня скажет хотя бы слово, пусть она обнимет вас, милое дитя; пусть она скажет мне: «Матушка, эта девушка — моя сестра, она — ваша дочь, я прижимаю вас обеих к своему сердцу, и я счастлива». Хотите ли вы этого, дорогая графиня?

Госпожа де Виши вдруг проявила благородный порыв. Что подвигло ее на это? Я не знаю, но она его проявила. Быть может, нотариус, завещание и опровержение со всеми вытекающими последствиями, представшие перед мысленным взором этой гордячки подобно призракам, вынудили ее броситься в объятия матери и сестры? Несомненно одно: эта особа не скупилась на обещания, а г-жа д’Альбон умерла удовлетворенной и умиротворенной согласием, воцарившимся между обеими ее дочерьми; она поверила, что сироте, которую она оставляла на земле, обеспечено счастливое будущее.

Сразу же после смерти матери г-жа де Виши поспешила увезти мадемуазель де Леспинас в Шамрон. Она помогла ей установить прекрасные отношения с моим братом, и в течение недели все шло как нельзя лучше. Гостья отчасти вызвала любопытство соседей, и начались сплетни. Господину и г-же де Виши не преминули передать эти сплетни, после чего их охватил страх.

В Лионе уже давно шли об этом разговоры; супруги опасались дурных советчиков и ужасных последствий судебной тяжбы, исход которой ни в коем случае нельзя было оставлять на произвол судьбы.

И тогда они решили, что мадемуазель де Леспинас будет жить с ними и никогда не выйдет замуж, что она останется на их иждивении, а им придется прибегать то к ласке, то к строгости, чтобы заставить ее уничтожить проклятые бумаги.

И вот в одно прекрасное утро граф и графиня пришли к девушке, рассказали ей о том, что происходит вокруг нее, и спросили ее, что она собирается предпринять, чтобы прекратить поток домыслов, оскорбляющих память г-жи д’Альбон.

— Я уйду, сударыня, уйду в монастырь, и тогда обо мне перестанут говорить.

— Это не выход, мадемуазель; напротив, вам не следует нас покидать, вам не следует позволять злопыхателям порочить доброе имя, которое вы обязаны ценить и чтить. Нужен лишь предлог для вашего пребывания в моем доме, и я его вам предоставлю, если вы изволите на это согласиться.

— Что за предлог, сударыня?

— У нас трое детей; вскоре они достигнут возраста, когда их придется учить; согласны вы стать их гувернанткой?

Мадемуазель де Леспинас покраснела; она не смела отказаться, но и не желала соглашаться. Это предложение возмущало сироту, тем более после всех обещаний, данных матери, после того как ее осыпали здесь ласками. Ее, сестру графини, хотели низвести до положения слуги! А ведь и репутация, и состояние матери были в ее руках!

— Не волнуйтесь, мадемуазель, о вашей судьбе позаботятся, вы будете получать достойное жалованье.

— Ах, сударыня! — перебила ее возмущенная девушка.

— Мадемуазель, я обещала матушке обеспечить ваше будущее; на мой взгляд, это наилучший способ. Вы будете воспитывать наших детей и поэтому, вполне естественно, будете жить с нами.

После долгих колебаний и возражений мадемуазель де Леспинас решилась. Что ей оставалось делать? Как она могла противиться, разве что объявить родственникам войну, обесчестить собственную мать и вести борьбу за свои права?

Жюли приступила к воспитанию племянников, и то была непростая задача: дети были крайне избалованными и крайне своевольными, а их злобный нрав мог бы вывести из себя даже праведников. Родители мешали благим намерениям девушки, постепенно сводя на нет то, что она делала.

Тем не менее они по-прежнему относились к самой Жюли дружелюбно, старались всячески о ней заботиться, делали ей мелкие подарки и показывали своим друзьям, что очень ее ценят. Сирота позволяла им все это делать и, насколько могла, платила родственникам любовью.

И вот настала годовщина со дня смерти г-жи д’Альбон; в домовой церкви отслужили панихиду, на которой присутствовали все домочадцы, одетые в траур; мадемуазель де Леспинас, погруженная в печаль, ничего вокруг не видела; она плакала в течение всей службы, что дало повод к новым слухам и, разумеется, усугубило гнев и тревогу моего брата.

Когда служба завершилась, г-жа де Виши увела Жюли в свою комнату; они сидели там обнявшись и плакали — мадемуазель де Леспинас искренне, а другая проливала крокодиловы слезы.

— Милая Жюли… — начала разговор графиня.

— Сударыня…

— Год назад в этот самый час мы положили нашу добрую матушку в могилу; я обещала ей сделать вас счастливой и, как мне кажется, выполнила свое обещание, не так ли?

Леспинас не посмела возражать и кивнула в знак согласия.

— Мадемуазель, сестра моя, я сдержала свое слово, не пора ли вам сдержать свое?

— Какое, сударыня?

— То, которое вы дали моей высокочтимой матушке, то, благодаря которому она после ухода исповедника умерла спокойно.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, сударыня.

— Как! Неужели вы не помните, что матушка решила поговорить со мной с глазу на глаз, провела со мной больше получаса, а когда мы прощались, она сказала вам в моем присутствии: «Через год, в тот же день, сестра расскажет вам о нашей беседе, дочь моя».

— Это правда, но я знаю тему беседы; матушка сразу же мне ее сообщила, и я не знаю, о каком обещании с моей стороны идет речь.

— Вы поклялись матушке, что, если я сделаю вас счастливой, вы уничтожите эти гнусные бумаги, свидетельствующие о ее бесчестье и о позоре моего отца, и именно это обещание я призываю вас сдержать.

— Меня?

— Да; неужели вы это забыли?

— Я не смогла бы такое вспомнить, сударыня, потому что это неправда.

— Вы отрицаете? Отрицаете слова моей матушки, вашей благодетельницы?

— Я признаю слова вашей и моей матушки достоверными, но вот в связи с чем они были произнесены. Госпожа д’Альбон вверила вам с глазу на глаз мою судьбу, ибо ее материнское любящее сердце страшилось будущего, сопоставляя его с прошлым. Она также говорила, что если вы сдержите свое слово, то, когда по истечении года мы обе снова придем к ее могиле, она встанет между нами и благословит нас; вот и все, сударыня.

— Стало быть, мадемуазель, вы намерены потревожить дорогой нам прах, заявить о своих мнимых правах и посеять смуту в семье, которую обязаны почитать?

— Кто вам внушил такую мысль, сударыня?

— Очевидно, ваш ответ. Если вы не желаете ничего делать с этими бумагами, зачем их держать? Для чего они нужны? Если не для вашего блага, то, значит, во вред нашей семье, чтобы ее погубить.

— Как вы можете предполагать, что я на такое способна?

— Я предполагаю что угодно, глядя на ваше упрямство. Мы уже много раз намекали, чтобы вы принесли в жертву это оружие, которое вы придерживаете против нас, делая вид, что не понимаете наших слов. Сегодня я говорю с вами откровенно, а вы отказываетесь.

— Я и в самом деле не могу вас понять, сударыня. Я не знаю, что сказала вам матушка, когда вы были наедине, но я знаю, что в вашем присутствии она наказала мне беречь эти бумаги, никогда с ними не расставаться и пустить их в ход против вас, если вы когда-нибудь будете это заслуживать.

— Ах, мадемуазель, вы собираетесь опозорить собственную мать!

— Не мне когда-либо заводить об этом разговор, сударыня, и не мне причинять вам малейшее горе. Не будем никогда больше к этому возвращаться; любите меня, как я готова любить вас, живя так, как нам завещала наша милая матушка. Вы согласны?

— Разумеется. Но этот дамоклов меч, нависший над моей головой и головами моих детей!

— Я не позволю ему опуститься; забудьте о нем, я об этом уже забыла!

Однако подобная атака нередко возобновлялась, причем во всех возможных формах. Мой брат, его жена и их маленькая дочь, очень смышленая для своего возраста и настроенная соответствующим образом, поочередно то и дело пытались добиться своего. Увидев, что все это не помогает, они изменили тактику. С мадемуазель де Леспинас стали обращаться необычайно жестоко.

Теперь ее держали на расстоянии, словно гувернантку низкого происхождения; ее третировали отвратительным образом, унижали и мучили, а затем дали понять, что она обретет покой в тот день, когда подчинится желаниям родственников.

Эта необычная девушка была слабой и сильной одновременно. Она не сдавалась и стояла на своем. Господа де Виши упорствовали, и она тоже упорствовала; то была борьба, в которой никто не желал уступать, и ей суждено было закончиться уходом Жюли, когда я приехала в Шамрон. Сирота твердо решила удалиться в монастырь со своей рентой в триста франков, считая, что это лучше, чем продолжать влачить подобное существование.

VII

Когда, как уже было сказано, я приехала в Шамрон, струна была натянута так сильно, что она непременно должна была лопнуть. Мне представили мадемуазель де Леспинас после того, как наедине рассказали мне ее историю и взяли с меня обещание пустить в ход мой жизненный опыт, чтобы побудить ее принять нужное решение.

Облик Жюли меня поразил: она не была красива, ее сильно обезобразила оспа, но в ней чувствовалось неизъяснимое обаяние, которое завораживало и перед которым нельзя было устоять.

Теперь, коль скоро я заговорила о мадемуазель де Леспинас и пишу ее историю беспристрастно, я вынуждена признать, что в девушке было много хорошего, она восхитительно умела держаться, и, возможно, я допустила по отношению к ней массу несправедливостей. Эти несправедливости проистекали от ревности: я ревновала своих друзей к Жюли — мне казалось, что они предпочитали ее моему обществу, и ревновала ее к моим друзьям — мне казалось, что она бросала меня ради них. Вот единственная причина того, что произошло. Я всегда была высокомерной и властной; увечье усугубило мои недостатки и сделало мой характер весьма неуживчивым, я это признаю. Сегодня, по прошествии времени, я лучше представляю себе, как все было, отбрасываю все притязания и понимаю других. Стоя одной ногой в могиле, я испытываю потребность оглянуться назад, возможно, простить былые обиды, и, безусловно, разобраться в своей душе и в своем прошлом.

Если кому-нибудь суждено прочесть мою книгу — я бы этого не допустила, ни за что не допустила бы этого при моей жизни, — то после моей смерти люди сумеют меня узнать. К тому же за оставшееся мне время я могу измениться! Теперь, когда я изложила свое кредо, мне стало легче, и я готова завершить рассказ о мадемуазель де Леспинас; я доведу его до конца без перерывов и буду уделять себе внимание лишь в те моменты, когда мне доведется выйти на сцену. Мои собственные похождения мало что значат; я вела такую же жизнь, как и другие женщины моего времени; интерес представляют мои друзья и люди, с которыми я встречалась, а также события, происходившие вокруг меня.

Я была и до сих пор остаюсь душой общества. Ко мне приезжают, потому что это в моде; надо посмотреть на Слепую, подругу Вольтера, у которой собираются остроумцы и философы, старуху, которая никак не умрет и принимает в своем доме весь двор и город, ту, что видела Людовика XIV, встречалась с господином регентом и с кем вы пожелаете. Эта эпоха столь легковесна, что большего ей и не надо. Бараны Панурга никогда еще не были так кстати.

Желая угодить г-ну и г-же де Виши, с которыми мне хотелось быть в мире, тем более, что я находилась в их доме, а также потому, что меня тянуло к мадемуазель де Леспинас, я уделяла девушке много внимания. Каждое утро Жюли приходила ко мне в комнату предложить свои услуги; она читала мне вслух и писала под мою диктовку; слепота, начинавшая тогда усиливаться, уже не позволяла мне самой делать то, в чем я нуждалась. Девушка окружала меня необычайной заботой и вниманием; она целовала и ласкала меня как ребенка.

— Ах, сударыня, позвольте мне вас любить, — говорила она, — мне некого любить на этом свете.

— А как же госпожа де Виши?.. А дети?..

— Госпожа де Виши меня ненавидит, и дети тоже, ведь она на них влияет. Ах, сударыня, лучше бы моя бедная матушка отпустила меня в монастырь, как я хотела.

— Право, мадемуазель, было бы жаль, если бы вы стали монахиней.

— Сударыня, я была бы там гораздо счастливее, не сомневайтесь. Я не создана для мирской жизни, и меня ждут здесь одни лишь огорчения.

— Мадемуазель, не надо говорить столь откровенно о вашей матушке, вы еще больше настроите против себя госпожу де Виши. Именно этого она боится.

— Я говорю о матушке только с вами, сударыня, ибо мне кажется, что я снова говорю с ней; вы мне ее напоминаете.

Всякий раз, будучи наедине, мы вели одни и те же разговоры, и в конце концов Жюли решила поделиться со мной своим планом побега, отложенным исключительно из-за удовольствия, которое доставляли ей наши встречи.

— Как только вы уедете, сударыня, я удалюсь в лионский монастырь урсулинок. Там согласны меня принять — вот письма. Возможно, я не скоро приму постриг, но буду избавлена там от забот и гонений; меня больше не станут бояться, и я как бы умру.

— Бедная девочка! Это важное решение. Не поискать ли вам занятие получше?

— Куда же, по-вашему, мне податься?

— С вашими талантами вы могли бы найти какую-нибудь богатую даму, готовую вас приютить.

— Меня ни за что отсюда не отпустят. Есть лишь одна особа, которой, быть может, меня бы доверили.

— Кому же?

— Вам.

— Мне, милая барышня, мне, несчастной слепой? И вы согласились бы жить рядом со мной?

— Еще бы! Согласилась бы с несказанной радостью. Вы так добры, так умны, у вас такой легкий характер, и вы всегда готовы все понять!

— Вы в самом деле хотели бы последовать за мной? Очень кстати! Я же очень хотела увезти вас с собой!

— Неужели это возможно?

— Конечно.

— Ах! Как я счастлива!

— Я сегодня же переговорю с госпожой де Виши.

— Увы! Согласится ли она?

— Будем надеяться.

— Сударыня, вы мой ангел-хранитель.

Эта молодая особа действительно вызывала во мне необычайное участие, а привязанность, которую она мне выказывала, трогала мое сердце. Прежде чем что-либо говорить брату, я все же решила обсудить с Жюли условия нашего соглашения.

— Мадемуазель, — сказала я, — я небогата и не могу идти на крупные финансовые жертвы. До того как мы встретились, я намеревалась взять какую-нибудь мало-мальски образованную горничную, способную читать мне вслух и сопровождать меня. Вьяр (он уже служил у меня) пишет достаточно хорошо, чтобы быть моим секретарем, и благодаря давней привычке я могу иногда писать сама.

— Сударыня, я ничего у вас не прошу; мне довольно моих трехсот ливров.

— Вы будете у меня как дома, и я стану вывозить вас в свет. Вы будете принимать гостей вместе со мной. Я буду представлять вас не как компаньонку, а как подругу из провинции, приехавшую на некоторое время в Париж. Таким образом, если мы не поладим, если мое общество будет вам неприятно — вы сможете уехать без шума, заявив, что ваш визит окончен. Если же, напротив, вы решите остаться в моем доме окончательно — мы скажем, что вам здесь нравится, и вы продлеваете свое пребывание на неопределенный срок. Мы свободные женщины, и вы сохраните независимость в глазах людей, с которыми будете встречаться и которым суждено будет вас узнать.

Жюли была в восторге, да и я тоже. Я уверенно пришла со своим предложением к г-ну и г-же де Виши; каково же было мое изумление, когда они ответили, что никогда на это не согласятся.

— Как! — воскликнула я. — Вы мне отказываете?

— Вы плохо знаете эту хитрую девицу, — ответила моя невестка, — она только и думает, как бы подружиться с влиятельными людьми, чтобы ей потом легче было разорить нас. Она хочет уехать с вами, полагая найти в вашем доме средство для достижения своей цели; привязанность и увлечение тут ни при чем. Берегитесь: это притворщица и змея, которую вы готовы пригреть на своей груди.

— По-моему, вы ошибаетесь.

— Мы не ошибаемся, мы уверены в своей правоте.

— Вы разрешите мне сообщить Жюли о причинах вашего отказа?

— Разумеется. Скажите ей, что мы твердо решили никогда не спускать с нее глаз и следить за ее уловками. Скажите, что мы ее хорошо узнали и она нас больше не проведет, как это ей удалось после смерти матушки.

Я в точности передала мадемуазель де Леспинас это послание, любопытствуя узнать, как она отнесется к подобным подозрениям или, точнее, оскорблениям.

Жюли выслушала все бесстрастно и ненадолго задумалась, а затем посмотрела на меня и спросила чрезвычайно естественным и трогательным тоном, верю ли я этим обвинениям.

— Нет, — ответила я без колебаний.

— Благодарю, сударыня, и я докажу вам, что вы правы. Ответьте только на один вопрос, который должен все решить: вы намерены увезти меня отсюда и оставить в своем доме, не так ли?

— Да, мадемуазель, намерена как никогда.

— Еще раз спасибо; поверьте, вы в этом не раскаетесь. Соблаговолите позволить мне в свою очередь ответить господину и госпоже де Виши, будьте выразителем моего мнения, как были их рупором. У этих людей нет на меня никаких прав, кроме тех, что я им предоставила, и завещания матушки, передавшей меня сестре. Если я не сестра графини, то они не могут ничего от меня требовать и на чем-либо настаивать, стало быть, я свободна. Если эти люди попытаются меня удержать, я буду просить защиты у властей, и тогда случится то, чего они хотят избежать, но не по моей, а по их вине.

— Вы правы; они этого не понимают.

Брат и невестка очень спокойно заявили мне, что судейские еще не переступали порога замка Шамрон и никогда сюда не войдут и что хозяева его не допустят, чтобы из-за какой-то болтливой дурочки нарушали их права.

— Я не понимаю вас, сестра, — прибавил граф, — зачем вы вмешиваетесь во все это; вы умная женщина и великосветская дама, а устраиваете склоки, как горничная!

Настал мой черед рассердиться; я не терпела, когда со мной пытались обращаться подобным образом, и мой досточтимый братец поплатился за свои глупые речи. Я принялась еще более горячо поддерживать свою любимицу и решительно заявила графу, что увезу Жюли вопреки всем и вся, оставив, однако, за собой право заранее предупредить г-жу де Люин, чтобы эту историю не представляли ей в невыгодном для меня свете. Милую тетушку только что назначили фрейлиной королевы; при ее высоком положении я могла быть раздавлена ею, если бы она настроилась против меня, а мне этого никак не хотелось.

Поставив все на свои места, я успокоилась. Однако я понимала, что нельзя надолго задерживаться в этом доме, чтобы окончательно не спутать карты.

Мадемуазель де Леспинас выходила из своей комнаты лишь для того, чтобы прийти ко мне; она больше не спускалась ни в гостиную, ни в столовую и совсем перестала заниматься со своими учениками.

— О! — со смехом воскликнул мой брат. — Ваша упрямица уступит. В Шамроне глубокие рвы, прочные двери и толстые стены; даже соринка не вылетит отсюда без моего ведома, и глупышке придется очень громко кричать, чтобы ее услышали за пределами этого крепостного вала. Ясно, что вы не сможете увезти ее незаметно.

— Брат, вы творите произвол и совершаете дурной поступок. Будь я на месте этой девушки, я бы непременно сбежала и отправилась прямо в Лион, чтобы потребовать управы на вас, заставить признать свои права и лишить вас состояния. Надо быть ангелом, чтобы такое стерпеть.

Господа де Виши посмеялись надо мной и бросили нам обеим вызов, предлагая попытаться обмануть их бдительность; я передала это мадемуазель де Леспинас; она лишь улыбнулась и слегка пожала плечами, сказав:

— Ничего не бойтесь, сударыня, они не станут устраивать сцен и не помешают нам уйти. Господин де Виши считает себя очень ловким и полагает, что знает все, а я уже целый месяц веду переписку, о которой он не подозревает. Еще две недели, не больше, и эти люди сами распахнут перед нами двери, вот увидите.

Я с большим нетерпением ожидала исхода дела; мне хотелось уехать, ибо я скучала в Шамроне гораздо больше, чем в Париже. Наконец, наступила развязка, причем не такая, как я полагала.

Однажды вечером, когда стояла жуткая погода и я собиралась спуститься к ужину, в мою дверь неожиданно постучали. Жюли никогда не приходила в такое время; я решила, что это кто-то из слуг, и довольно резко крикнула: «Войдите!»

— Это я, сударыня, — сказала мадемуазель де Леспинас.

— Вы, в этот час, моя королева! — воскликнула я.

— Да, сударыня, час, который я предрекала, настал.

— Каким образом?

— Господин де Виши, столь уверенный в своем всеведении, не перехватил в эту жуткую погоду почту, которую я только что получила. Вот долгожданные бумаги. Теперь я уверена, что отомщу графу либо покажу ему, какую душу он унизил; в любом случае моя свобода у меня в руках. Одно мое слово, и девица, которую он так презирает и пугает своими башнями и стенами, призовет сюда вопреки его воле тех, кого закон вооружает своим мечом, либо, если вы по-прежнему согласны взять меня на попечение, дорогая благодетельница, я докажу вам, что вовсе не страдаю неблагодарностью и что меня можно любить.

— Поедемте со мной, это самое достойное и самое мудрое решение; подумайте также о вашей матушке.

— Я о ней подумала, сударыня, и вы это скоро увидите. Ждите меня сразу же после ужина; надеюсь, вы будете мной довольны.

VIII

На ужин я пришла с довольно озабоченным видом; меня стали расспрашивать, в чем дело, и я отвечала, что все в порядке. Подобные глупости срываются с уст прежде, чем успеваешь подумать. Меня оставили в покое.

За ужином мы были одни; из-за скверной погоды в доме не было ни одного гостя, даже кюре; дети никогда не участвовали в вечерней трапезе, и, таким образом, за столом велась непринужденная беседа.

В тот вечер мы довольно быстро вернулись в гостиную; брат предложил мне сыграть в пикет против моей невестки, и я согласилась. Я видела карты не очень отчетливо, и он давал мне советы. Едва лишь мы начали играть, как дверь отворилась и появилась мадемуазель де Леспинас.

Как я и ожидала, хозяева замка издали двойной возглас изумления: девушка держала в руках сверток бумаг; она спокойно, с достоинством приблизилась, поздоровалась с графом и графиней и осталась стоять возле стола.

— Зачем вы пришли, мадемуазель? — спросил мой брат.

— Я пришла попросить вас, сударь, а также госпожу де Виши в последний раз объясниться.

— В таком случае садитесь, мадемуазель, — предложил граф, — мы готовы вас выслушать. Подумайте только, с кем и в присутствии кого вы будете говорить.

Мадемуазель де Леспинас присела на стул и посмотрела на г-жу де Виши решительно и чрезвычайно кротко одновременно.

— Я желаю уйти из этого дома, сударыня, — сказала она.

— Это невозможно, мадемуазель.

— Я собираюсь последовать за госпожой маркизой дю Деффан, которой угодно предоставить мне в своем доме приют.

— Я не спорю, мадемуазель, но, к сожалению, мне придется вас огорчить: вы никуда не поедете.

— Прошу прощения, сударыня, я уеду. По какому праву вы удерживаете меня здесь?

Супруги довольно озадаченно переглянулись. Между тем г-жа де Виши, более вспыльчивая, чем ее муж, резко встала и ответила:

— По праву дочери, не желающей видеть свою мать опозоренной; по праву матери, не желающей видеть своих детей ограбленными.

— Прошу вас, сударь, соблаговолите взять на себя труд прочесть вот это, — продолжала Жюли, не ответив своей сестре, — вы увидите, что все эти права ничего не значат в глазах правосудия и что по одному моему слову в ваш замок нагрянут служители королевского прокурора при парламенте Дижона, чтобы именем закона заступиться за сироту.

Брат взял бумагу, прочел ее и побледнел от гнева:

— Как вы это раздобыли, мадемуазель?

— Это мой секрет, сударь.

— Сегодня же вечером я прогоню всех слуг.

— Не прогоняйте их, сударь, они ни в чем не виноваты, как и вы.

— Я узнаю…

— Вы узнаете то, что мне будет угодно вам сообщить. Выслушайте меня до конца. Как видите, теперь я свободна.

Граф прекрасно это понимал.

— Так вот, я не стану пользоваться этой свободой; я хочу, чтобы вы вернули мне ее сами и ради этого собираюсь уничтожить причину вашего беспокойства.

— Ах! — вскричала графиня. — Вы отдадите нам эти проклятые документы!

— Нет, сударыня, нет, я вам их не отдам. Никто никогда не получит из моих рук свидетельств материнской вины, и я забрала эти бумаги из тайника, куда они были ею помещены, лишь для того, чтобы самой хранить их, а также чтобы самой распорядиться ими по своему усмотрению.

Супруги опустили головы в полном замешательстве — они не ожидали такого от этой юной девушки.

— А теперь, сударыня, еще немного терпения, и я закончу. Вы не признавали меня своей сестрой и не желали любить меня как сестру, хотя я просила вас лишь об этом. Стало быть, вы не являетесь и никогда не будете моей сестрой. Я презираю богатство и отказалась бы от самого славного имени королевства, если бы мне пришлось купить его ценой бесчестья моей матери; что же мне делать с доказательствами, которые так вас пугают? Матушка любила меня до самой смерти, она растила и лелеяла меня у своей груди с нежностью, которую никто и никогда не заставит меня забыть. Я ее дочь, и ничто не может помешать мне оставаться таковой в своих и в ее глазах, а больше мне ничего не нужно. Согласитесь отпустить меня с госпожой дю Деффан, и я немедленно, на ваших глазах, уничтожу эти бумаги; вам больше нечего будет бояться.

— Вы это сделаете? — вскричали супруги в порыве радости и удивления.

— Тотчас же, повторяю, только дайте свое согласие.

— Ах! Охотно! Вы — ангел!

Жюли печально улыбнулась и развернула документы.

— Смотрите, проверьте как следует, — сказала она, — вы убедитесь, что все на месте.

Господа де Виши набросились на бумаги, подобно двум стервятникам, и жадно прочли их вплоть до последней строчки. Когда они закончили, Жюли к их ужасу забрала документы.

— Решено, не так ли? Отныне я свободна, могу уехать из этого замка и распоряжаться собой, как мне будет угодно?

— Совершенно верно.

— Госпожа маркиза дю Деффан — свидетельница этого обещания, сударь и сударыня, а я выполняю свое, смотрите!

Жюли встала, поднесла бумаги к свече, и вскоре их охватил огонь. Мы вчетвером молча смотрели, как они горят. Когда от них остался только пепел, моя невестка издала вопль облегчения, заставивший меня вздрогнуть. Мадемуазель де Леспинас плакала.

— Вы оплакиваете свое богатство, мадемуазель?

— Я, сударь? Я оплакиваю письмо матушки, в которое она вложила всю свою душу и любовь. Я сожалею о ее неисполненной воле и одиночестве, ожидающем меня отныне; теперь я одна на свете.

— А как же я? — спросила я, глубоко тронутая благородным поступком девушки.

— Ах, сударыня! — воскликнула она, бросаясь в мои объятия. — Любите меня крепко, ведь мне так нужно, чтобы меня любили.

Моя невестка смотрела на это совершенно бесстрастно. Нет ничего холоднее сердца святоши, если в нем недостает чувствительности, и никого черствее порядочных женщин, превративших свою порядочность в профессию. Они могут даже отвратить от добродетели, если были добродетельными по расчету.

Госпожа де Виши попыталась проявить доброту, сознавая, что по природе она таковой не была и это выглядело дурно. Она даже предложила Жюли остаться в замке, если та пожелает, или, по крайней мере, приезжать к ним в гости каждый год.

— Нет, сударыня, благодарю вас, — ответила сирота, — я никогда больше не увижу этот дом и никогда больше не увижу вас, разве что лишь для того, чтобы попрощаться с вами на глазах у всех слуг, если госпожа маркиза сочтет уместным приурочить свой отъезд ко времени, когда вам поневоле придется при нем присутствовать.

— Ах!.. Как вам будет угодно, мадемуазель; я никого не принуждаю, а вас тем более.

Прощание прошло более сдержанно, чем встреча. Мадемуазель де Леспинас покинула гостиную прежде, чем я; она низко поклонилась графу и графине, пожелав им всяческого блага, и ушла с прямой спиной, гордая и довольная собой, как человек, выполнивший важный долг, или скорее, как человек, сделавший больше, чем он был обязан сделать.

Мы трое переглянулись.

— Ну, — сказал мой брат, — что вы думаете об этой барышне? По-моему, она держится как королева.

— Да, — ответила я, — у нее королевские манеры и чувства. То, что она сделала, весьма благородно.

— Как знать! — задумчиво возразила графиня. — Возможно, это не так уж красиво; возможно, у нее остались копии документов, заверенные нотариусом.

Эти подлые слова, подсказанные подлым умом, повлекли за собой то, в результате чего я почти окончательно рассорилась со своими родными. Услышав их, я перестала доверять г-же де Виши и утвердилась в своем мнении о ней, которое она в полной мере оправдывала.

Три дня спустя мы с моей спутницей уехали; я постаралась, чтобы это произошло рано утром, и, таким образом, Жюли больше не встретилась с сестрой. Ее не посмели удерживать, хотя очень того хотели, опять-таки из страха перед нотариально заверенной копией, способной им повредить. Граф с графиней написали г-же де Люин и постарались настроить ее против меня и моей подопечной.

Мы отбыли в Лион; мне хотелось ненадолго там задержаться. Мадемуазель де Леспинас предложила мне пожить в каком-нибудь монастыре, чтобы ослабить грозящую опасность и тем временем вести переговоры. В этом городе жил брат Жюли и моей невестки г-н д’Альбон; он никогда не выказывал по отношению к сироте ни малейшей неприязни, даже напротив; она рассчитывала, что он поможет нам все уладить.

Со своей стороны, я могла располагать там кардиналом де Тансеном, точно так же как поблизости от г-жи де Люин находился председатель, который имел честь состоять с ней в тесной дружбе и которым я тоже могла располагать. Я сочла предложение Жюли уместным и согласилась на него. Вскоре меня навестил г-н д’Альбон; он рассказал мне об одном поступке мадемуазель де Леспинас, о котором она умолчала; г-жа де Виши также не сообщила мне о нем.

Господин д’Альбон не присутствовал при кончине своей матери; их отношения были очень холодными, и маркиза редко говорила о сыне. Тем не менее она его позвала, но он не приехал.

Он явился лишь на следующий день.

Мадемуазель де Леспинас знала брата очень мало, однако он относился к ней благосклонно. Как только он приехал, девушка попросила его следовать за ней и привела его к небольшому письменному столу, ключ от которого лежал у нее в кармане.

— Сударь, — сказала она брату, вручая ему ключ, — этот секретер принадлежит мне; мне подарила его моя благодетельница, вы позволите мне его сохранить, не так ли?

— Безусловно, мадемуазель, вам также отдадут все ваши личные вещи. Вы хотели сказать мне только это?

— Нет, сударь. Соблаговолите открыть секретер, вы найдете в нем довольно крупную сумму. Госпожа д’Альбон велела мне оставить эти деньги себе, но я не хочу, не желаю, чтобы вы и ваша досточтимая сестра обвиняли меня в том, что я лишила вас хоть малейшей части наследства. Так что возьмите эти деньги, сударь, вы окажете мне большую услугу, ибо это сильно меня беспокоит.

— Однако, мадемуазель, ведь матушка завещала вам эти деньги?

— И вот доказательство, сударь: это написано ее собственной рукой; читайте.

Девушка показала мешочек со следующей надписью:

«Для моей дорогой Жюли де Леспинас, для нее одной,

передано мной».

— В таком случае, мадемуазель, это ваше наследство, и я не могу себе позволить…

— Я не принимаю, сударь, и не приму ничего, что принадлежит вам. Возьмите это.

В конце концов, г-н д’Альбон дал согласие, к тому же без особых возражений. Когда речь идет о деньгах, долго упрашивать не приходится.

Он рассказал мне об этом поступке Жюли и прибавил, что она заслуживает всяческого уважения, но он не прочь больше с ней не встречаться. Я рассказала ему о сожженных бумагах.

— Возможно, — ответил г-н д’Альбон, — это очень хорошо и очень красиво, но, вполне вероятно, у нее осталась копия.

Моя невестка такое уже говорила.

Итак, я отправилась к кардиналу де Тансену, в ту пору архиепископу Лионскому, который, как известно, был моим давним другом. Он посоветовал мне уехать и оставить Жюли в его монастыре, пообещав впоследствии прислать ее ко мне:

— В самом деле, ни у кого нет прав на сироту, и, в конце концов, мы сумеем ее к вам отправить. Если вы уедете первой, то угодите своим родным, ведь вы этого желаете, не так ли?

— Конечно.

— Поезжайте, маркиза, и не волнуйтесь, старые друзья никогда не подводят. Мыс вами и моей бедной сестрой пережили прекрасные мгновения; я не в силах их забыть, и вы также не забудете, я в этом уверен. Помните Сенарский лес и нашу ночь в хижине?

Да, я это помнила, как и то, что из этого воспоследовало, увы!

Мяв самом деле уехала. Я отправилась в монастырь святого Иосифа, где намеревалась уединиться вместе с Жюли, и стала все готовить к ее приезду.

В общине святого Иосифа, основанной г-жой де Монтеспан на улице Сен-Доминик, мне предоставили особые удобства, отведя покои самой основательницы. Она удалялась сюда, когда хотела порвать обременявшие ее связи или заставить короля немного поволноваться. После их окончательного разрыва она ушла в монастырь и умерла здесь, как утверждали монахини; по правде говоря, я в этом не уверена, ибо другие уверяли, что она умерла в Париже, в своем доме, а кое-кто считал, что это случилось в доме герцога д’Антена.

Эти покои расположены в глубине дома; они смотрят в сад, но имеют к тому же отдельный выход, так что я могу при желании проводить время либо с гостями, либо с сестрами. Дело не в том, что мне очень нравятся монахини и их обряды не кажутся мне сущим вздором, но люди довольны, зная, что я в этой обители, а мне спокойно за ее неприступными стенами.

IX

Мадемуазель де Леспинас отбыла из Лиона с генеральным прокурором и его супругой, ехавшими в дилижансе. Господин де Тансен вверил им Жюли, и она чувствовала себя с ними в пути превосходно.

Я же тогда делила свой досуг между двумя-тремя дорогими своими друзьями: председателем Эно, Формоном и д’Аламбером, которого любила по меньшей мере так же как и первых двоих, хотя то было новое знакомство. Д’Аламбер считался сыном г-жи де Тансен и Детуша-Канона; госпожа де Тансен постоянно уверяла меня, что это неправда, в то же время признаваясь в других грехах, что побуждало меня ей верить. С другой стороны, д’Аламбер заявляет, что у него есть доказательство своего родства, что он уверен в своей правоте и что г-жа де Тансен отрицает это, лишь стыдясь своего греха.

Так или иначе, она всегда отказывалась встречаться с д’Аламбером, и он вырос в доме некой стекольщицы, относившейся к нему с небывалой любовью. Я расскажу вам об этом позже.

Философ приходил ко мне каждый день. В ту пору он и его друзья были еще на подступах к своей «Энциклопедии», а их философские и прочие бредовые идеи, потешавшие нас во второй половине этого века, были еще в зародыше. Д’Аламбер не был красив, но он был необычайно добр и обаятелен, чего нельзя было ожидать от философа-математика, и обладал чрезвычайно приятными мягкими манерами. Я никогда не встречала мужчину, с которым бы более охотно согласилась жить; именно из-за него я страшно разгневалась на мадемуазель де Леспинас.

Я не предупредила друзей о приезде моей юной подруги; мы с ней условились сохранять те отношения, о которых я уже сообщала.

С тех пор как я почти совсем потеряла зрение, все превозносили мое мужество. Я храбрилась перед друзьями, но, оставаясь в одиночестве, впадала в уныние; слепота была для меня страшным ударом и жесточайшей пыткой. Тем не менее меня окружали неустанной заботой, мой дом всегда был полон гостей, сюда начали приезжать самые видные люди двора и города.

Несколькими годами раньше мы часто разыгрывали небольшие комедии, которые писали специально для нас председатель Эно и Пон-де-Вель. Эти господа были также актерами, как и д’Аржанталь, Формой и некоторые другие, а мы с г-жой де Рошфор — актрисами. Это общество так и не распалось; мы продолжали сохранять близкие отношения и нередко читали в своем узком кругу пьесы, которые некогда исполняли с таким удовольствием.

Д’Аламбер презрительно относился к подобным развлечениям.

В первый же вечер после приезда мадемуазель де Леспинас в Париж зашел разговор о нашем театре, и мы стали вспоминать очень остроумную пьесу «Заида», которая была написана для нас г-ном дю Шателем и в которой так прелестно играла когда-то покойная г-жа де Люксембург, а также «Щеголя» г-на де Форкалькье, «Человека, ревнующего к самому себе», «Домик» председателя Эно и так далее.

Естественно, у вновь прибывшей спросили, любит ли она комедийный театр, и нравится ли ей играть на сцене.

— Смотреть спектакли — да, а играть — нет, — ответила Жюли.

— Превосходно! — вскричал д’Аламбер. — Вот благоразумная особа. Вы рассудительны, мадемуазель, в ваши годы вы более рассудительны, чем все эти господа и дамы, которым подобает быть более здравомыслящими, чем вы.

Он тотчас же принялся развивать это свое положение, которое никто не поддержал, и мадемуазель де Леспинас оказалась его единственной сторонницей. С этого дня они сблизились, нашли общий язык и поладили; по-моему, если бы я к ним пригляделась, другими словами, если бы я смогла их распознать, то поняла бы их дальнейшую судьбу и какое будущее они мне уготовили.

Примерно в то же самое время д’Аламбер получил приглашение от прусского короля и отправился к нему в Безель. Он вернулся оттуда отнюдь не с кичливым видом, но с воодушевлением и заверениями в вечной дружбе этого великого человека, который всегда рисовался, словно позировал художнику для грядущих поколений, что бы там ни говорили господа энциклопедисты, желавшие его обожествить. Вольтер вскоре одумался, ведь он так умен, так хорошо знает свое окружение, и все прочие не годятся ему в подметки. Он показал его в истинном свете как человека, сохранив при этом для истории героя-короля и героя-воина.

Фридрих и Екатерина всю жизнь насмехались над философами, в то же время осыпая их милостями. Самое интересное, что философы дали себя обмануть, невзирая на свое презрение к богатству и почестям. Люди, которые расставляли сети их гордыне, были уверены, что те угодят в ловушку. Теперь они, как вы еще увидите, принялись за многих других.

В ту пору постоянным членом нашей компании был шевалье д’Эди, дочь которого вышла замуж за графа де Нантиа. Увы! Как ей было далеко до своей матери, красавицы Аиссе, хотя она была на нее очень похожа! Кроме того, с нами проводили время очаровательный англичанин г-н Беркли, которого терпеть не может г-н Уолпол, очень умный швед барон Фишер и герцогиня де Мирпуа, милейшая и добрейшая особа (до тех пор пока ей не показывали карты или кости, ибо она была помешана на игре и тотчас же утрачивала все свое очарование — я охотно надавала бы ей за это тумаков!), а также герцогиня де Буффлер, ставшая во втором браке маршальшей и герцогиней Люксембургской, — что за восхитительная особа! Она наслаждалась своей молодостью и, не будучи скупой, позволяла наслаждаться ею другим. Люди, не знавшие герцогиню, осуждали ее за это, но, стоило кому-нибудь увидеть ее хотя бы дважды, как у него уже не хватало духу на нее сердиться. Разумеется, я говорю не о себе, не имевшей ни права, ни желания быть суровой; я говорю о королеве, а также о придворных и городских недотрогах, добивавшихся благосклонности этой особы, прекрасно понимая, что она добивается совсем другого.

Если бы я стала перечислять всех постоянных участников нашей компании, это продолжалось бы до бесконечности.

И все же следует выделить председателя де Монтескьё и Фонтенеля. Эти двое заслуживают отдельного разговора, и я еще уделю им внимание. Сегодня же я вернусь к мадемуазель де Леспинас и к ее удивлению, ее радости неожиданно оказаться после своей глуши в столь избранном кругу. Жюли беспрестанно благодарила меня за это, целовала мне руки, относилась ко мне с необычайной заботой и нежностью; она уверяла, что любит меня, и, право, я тоже платила ей любовью, что бы там ни говорили.

Таким образом, наши дни протекали очень счастливо; благодаря удовольствиям, которые все кругом мне доставляли, я забывала о своей болезни; я никогда не была одна. Несколько месяцев спустя мадемуазель де Леспинас стала иногда меня покидать, но она уходила лишь в те часы, когда ее заменяли другие друзья. У нее появлялся то один, то другой предлог: она должна была встретиться с тем-то или с той-то, ей следовало написать письма или подготовиться к какой-то читке; она хлопотала, каждую минуту осыпала меня невообразимыми ласками и всячески угождала мне. Я была от нее в восторге.

Между тем, как вы сейчас увидите, происходило то, о чем я совершенно не подозревала. Я узнала об этом позже из признаний д’Аламбера председателю и Пон-де-Велю, часто навещавших философа, особенно в горестный для него час. Он рассказал друзьям начало и конец этой любовной истории, а они не преминули мне все это передать.

Д’Аламбер и Жюли не сразу поняли, что они могут полюбить друг друга. Они старались часто видеться, потому что нравились другу другу, но у них была исключительно духовная близость, и им в голову не приходила мысль о любви. Она странным образом вспыхнула благодаря науке, казалось бы меньше всего способной вызвать такое чувство.

Мадемуазель де Леспинас обладала чувствительностью и пылкой душой; она была романтичной, нежной, страстной и жаждала любви, о чем я сама догадывалась и над чем порой подшучивала. Д’Аламбер учил ее многому, чего она не знала и что не очень хорошо укладывалось в ее голове. Жюли всячески старалась запомнить эти сведения и никак не могла, а ее наставник пользовался этим, чтобы повторять с ней одно и то же каждый день на протяжении долгого времени.

Однажды утром на уроке ботаники (д’Аламбер знал все) речь шла о происхождении уж не помню чего; лекция была очень длинной. Я всегда не выносила ученых, особенно ученых дам, и не имела никакого желания слушать этот урок. Поэтому учитель с ученицей решили отправиться за неким растением, которое д’Аламбер приметил в окрестностях Монморанси, когда он ездил туда навещать г-жу д’Эпине (о ней мы поговорим позже).

Они сели в карету, за которую пожелал заплатить д’Аламбер, что очень огорчило Жюли; ими был выбран день, когда маркиза де Форкалькье приезжала читать мне вслух, и они были уверены, что я не буду скучать, или, во всяком случае, что их присутствие не избавило бы меня от скуки.

В тот день — дело было в июне — стояла дивная погода, не особенно жаркая, солнца было достаточно, чтобы озарять пейзаж, не превращая все кругом в невыносимое пекло. Прелестные белые облака, похожие на снежные комья, безоблачный горизонт и любовь! Этого было достаточно даже для философа и девушки, стремящейся к философской мудрости, не так ли?

Сначала они были очень веселы, а затем начали размышлять и предаваться мечтам. Д’Аламбер понимал причину этой задумчивости лучше Жюли. Он уже осознал их взаимное влечение и спрашивал себя, следует ли ему открыть подруге глаза или оставить наивную девушку в блаженном неведении.

Вопрос, заданный мадемуазель де Леспинас, заставил его принять решение:

— Боже мой, сударь, какой красивый ручей, какой дивный луг и чудесные деревья! Скажите, почему у меня такое неудержимое желание выйти из кареты и прогуляться в этом месте? Я же видела немало столь же милых ручьев, деревьев и лугов, как эти, сколь бы милыми они ни были.

— Я отвечу вам, мадемуазель, когда мы исполним ваше желание; нет ничего проще. Возница нас подождет; мы наняли его на целый день, и он в нашем полном распоряжении. Не пора ли достать наши съестные припасы и позавтракать здесь?

— Вы правы, сударь. Однако я не голодна и очень довольна. О! Я еще никогда в жизни так не радовалась!

Формой и председатель, два старых негодяя, очень осуждали эту прогулку наедине, в которой мы с дамами не усмотрели ничего плохого. Д’Аламбер казался нам своего рода Сципионом или Робером д’Арбрисселем, и мы не представляли себе, что тут может таиться хотя бы малейшая опасность.

То же самое думала и герцогиня де Шон, из-за которой д’Аламбера долго не принимали в Академию; дело не в том, что он ей не нравился, а потому что она заявляла во всеуслышание, что доверила бы ему стеречь гарем. Все знали, что эта особа основательно изучила данный вопрос, и Фонтенель серьезно говорил по этому поводу:

— Во всем, что касается подобных сведений, госпожа герцогиня де Шон — это Барем в области любви.

Сами понимаете, пришлась ли эта шутка по вкусу! Она уничтожила д’Аламбера и оказала такое влияние, что вместо него в Академию приняли Ла Перуза или господина графа де Клермона, я уже не помню, кого именно, под тем предлогом, что, для того чтобы сделать академика, нужен по крайней мере мужчина. Такая острота настолько затуманила головы сорока бессмертных, что они испугались насмешек и совершили этот несправедливый поступок. Ошибку исправили позже. Сумасброды, а особенно сумасбродки, могут не сомневаться в этой стране, что к ним прислушиваются.

Таким образом, мы нисколько не волновались по поводу взаимоотношений учителя и ученицы и спокойно слушали чтение г-жи де Форкалькье, в то время как они бродили по полям и ходили по берегам ручьев, поглощая превосходный пирог, приготовленный для этой прогулки.

Сначала они отдавали должное только пирогу; за городом у всякого просыпается аппетит, если он молод и нечасто совершает пешие походы. Красотка долго уверяла, что она не будет есть, однако в конце концов дала себя уговорить, и к ней вернулась прежняя веселость. Д’Аламбер вел себя очень любезно; он рассказывал о чем угодно, только не о правилах арифметики и геометрии. Затем он спросил у бедняжки, желает ли она по-прежнему узнать, чем вызван ее восторг при виде ручья, луга и деревьев.

— О да, — ответила она с неистово бьющимся сердцем.

Философ подошел к Жюли, взял ее за руку, что ему было позволено сделать, и заговорил о симпатиях, родстве душ, взаимном притяжении, а также пустил в ход Бог весть еще какие более или менее громкие слова, чтобы не признаваться в любви, подобно простым смертным, и не опозорить науку, прибегая к банальным выражениям.

Мадемуазель де Леспинас поняла все скорее чутьем, нежели умом; она покраснела, опустила глаза, а затем даже улыбнулась; эта улыбка сбила беднягу с толку, и он встал перед девушкой на колени со словами:

— Я люблю вас; любите ли вы меня?

Не знаю, что она ответила; полагаю, влюбленный и сам догадался, ведь он заранее знал ответ, и они провели добрые четверть часа в молчании, поглощенные своим чувством. Дидро заявлял, что нельзя простить д’Аламберу эти пятнадцать минут, подобающие разве что какому-нибудь поэту, на что как всегда язвительный Пон-де-Вель отвечал:

— Может быть, он тем временем решал какую-нибудь задачу?

Жюли относилась к числу тех женщин, которые с первой минуты любят так, как им предстоит любить всю жизнь. За эти четверть часа она настолько продвинулась вперед, как я могла бы успеть лишь за десять лет, да и то вряд ли мне удалось бы достичь такого уровня. Слава Богу, я не романтичная и не страстная женщина.

Наконец, наши герои обрели дар речи и увидели вдали деревенскую свадьбу, а также пылко влюбленных новобрачных. И тут д’Аламбер снова принялся разглагольствовать. Он осведомился, думает ли его спутница о браке и с математической точностью доказал ей, что брак — это могила любви. Жюли ответила, что она не из тех девиц, которые беспокоятся по поводу всяких формальностей, и что она отдает свое сердце, не спрашивая чужого мнения.

— Я свободен, и вы тоже; что нам до каких-то слов, произнесенных таким же человеком, как мы с вами? Мы соединяем наши сердца перед Всевышним; он создал нас, чтобы дарить нам свою любовь, он видит и слышит нас, и этого довольно для нашего счастья и нашей совести.

Такое умозаключение философа, невольно выдавшего свою суть, показалось его возлюбленной в высшей степени логичным. Итак, они достигли полнейшего согласия.

Этот день был просто сказочным. Время от времени естественность брала верх, и тогда славный д’Аламбер забывал о своей философии, становился милым, давал волю своему сердцу и желанию нравиться. Он нравился Жюли, он завоевал эту беззащитную душу — душу, которая хотела любить и до сих пор не любила никого, кроме матери. Впоследствии же она любила ужасно, по выражению Маскариля.

Первой же договоренностью влюбленных стала тайна. Они договорились скрывать от меня свои пылкие чувства; д’Аламбер знал о моей ревности и опасался, что я могу забить тревогу. Он также попросил свою красотку ничего не рассказывать нашим друзьям, которые могли бы проболтаться.

— Будем счастливы для себя, а не для других. Что касается меня, то моя жизнь принадлежит только вам. Моей бедной матушке-стеколыцице ничего не надо, лишь бы видеть меня каждый день, лишь бы знать, что я доволен или что я делюсь с ней своими бедами. Госпожа дю Деффан другая.

Нет, я отнюдь не походила на стекольщицу, я была более требовательной и, если бы мне довелось узнать об их союзе, это рассердило бы меня до крайности. Дело не в том, что я была влюблена в д’Аламбера, но мне не нравилось, когда меня вытесняли из сердца моих друзей, а там, где поселяется любовь, нет места прочим чувствам.

X

Вольтер расстался с г-жой дю Шатле много лет назад; он узнал, что она изменяет ему с любезным Сен-Ламбером, философом-поэтом, военным, дворянином, кем угодно, и после этого стал относиться к любви с глубочайшим презрением. Философ написал д’Аржанталю письмо, где рассказал о письме, присланном ему д’Аламбером и напичканном непонятными намеками, что вызвало у нас сильное любопытство.

— Неужели он влюблен? — спрашивал д’Аржанталь. — И в кого же?

Пон-де-Вель с присущей ему добротой заявил, что д’Аламбер влюблен в меня.

— Скорее в вашу юную помощницу, — предположил председатель, — после небезызвестного дня, посвященного растительному миру в Монморанси, между ними чувствуется что-то, чего я не понимаю.

— А вы что, так же осведомлены в этой области, как д’Аламбер, чтобы все понимать? — поинтересовался дю Шатель, присутствовавший при разговоре.

Шевалье д’Эди, вспомнивший свои молодые годы, пытался сравнить свои былые чувства с тем, что происходило у философа и моей подруги.

— Это совсем другое дело, — сказал он.

— Нет, — продолжил председатель, — оно другое для вас, а для них оно то же самое.

Они условились не говорить об этом в моем присутствии и направить мои подозрения в другое русло, ибо я уже казалась им обеспокоенной. Монтескьё написал мне своего рода персидское письмо, совершенно необъятных размеров, по поводу утренних шуток; я выжидала, но никто больше не вспоминал об этой беседе. Я попросила не скрывать от меня правду; г-жа де Мирпуа стала меня уверять, что ничего не произошло, я ей поверила и забыла об этом.

Так прошло несколько месяцев. Все, кроме меня, знали или, по крайней мере, угадывали правду; я же ни о чем не подозревала. Чтобы быть справедливой, я должна добавить, что никогда еще ни одну калеку не окружали такой заботой и любовью, как меня в ту пору. Казалось, д’Аламбер и Жюли объединились, чтобы я забыла о своем несчастье… Когда я в них нуждалась, они всегда оказывались рядом, и я любила их одинаково.

Формой женился и стал менее внимателен ко мне; председатель жаловался на свое здоровье. Пон-де-Вель, хотя ему было уже далеко не пятнадцать лет, довольно охотно рыскал по будуарам и за кулисами; таким образом, д’Аламбер и Жюли были моими самыми верными и нежнолюбимыми друзьями.

Нередко, по утрам, когда воздух был чист, д’Аламбер приезжал ко мне, и они с Жюли везли меня в Тюильри или Люксембургский сад. Я была счастлива проводить с ними время и каждый день радовалась, что приютила эту настрадавшуюся сироту.

Мое окружение относилось к Жюли с большим уважением. Маршальша де Люксембург осыпала девушку подарками, такими красивыми, что я не захотела оставаться в стороне и в свою очередь начала делать то же самое. Мои друзья стали состязаться в том, кто принесет Жюли самую дорогую безделушку; только д’Аламбер ничего ей не давал, и, когда это заметили, он ответил, что не желает уподобляться другим.

Его слова меня поразили, я оценила их довольно высоко, и мое окружение это заметило; все догадывались об истинном положении дел и сговорились, чтобы скрыть его от меня. Жюли не думала, что ее разоблачили; она была похожа на страуса: поглощенная своей любовью, она не обращала внимания на других и считала, что они ведут себя так же. Она бы очень удивилась, если бы ей сказали:

— Ваша связь с д’Аламбером — всем известная тайна; за исключением вашей благодетельницы все вокруг об этом знают.

Любовь видит только себя!

Между тем мадемуазель де Леспинас привыкла, что ее обожают, осыпают похвалами, и забросила все дела. Вместо того чтобы жить в моем доме ради меня, она в конце концов стала жить там ради себя, нисколько не заботясь о том, приятно и удобно для меня что-либо или нет. Я почти ничего не видела и проходила мимо этого, как вдруг заметила то, что творилось вокруг меня, ибо по-настоящему любила Жюли. Она быстро поладила с моими друзьями не хуже меня и понравилась им, как это было со мной. Жюли любили и хотели ее видеть; дело дошло до того, что с ней стали считаться как со мной, а порой даже больше.

Я страдала от этого, это меня раздражало; я не скрываю своих недостатков, моя ревность являла себя во всем своем блеске, и в таких случаях меня избавляли от поводов этой ревности. Мои друзья могли легко обмениваться знаками, но не речами: сколь бы тихо ни говорили рядом со мной, я слышала и догадывалась даже о том, чего не слышала. Им это было неприятно, а мне — тем более.

Подобное положение продолжалось несколько лет, без каких-либо изменений. Я встречалась со множеством людей; ряды друзей редели вследствие чьей-либо смерти или отъезда, но пробелы тотчас же заполнялись. Дом был полон гостей, и мадемуазель де Леспинас царила там наравне со мной.

Я ложусь спать очень поздно и страдаю бессонницей. Часть ночи мне читают вслух: в результате мы с моей чтицей спим целый день. У Жюли это вошло в привычку; мы бодрствовали только вечером. Для меня, при моем вечном мраке, это не имело значения, а вот девушке порой не хватало солнечного света, и она горько жаловалась на это, когда меня не было рядом; мне посоветовали обратить внимание на ее здоровье. Поэтому я стала часто заменять Жюли Вьяром или Деврё (моей преданной горничной). Однако это было не одно и то же: в отличие от нее, в книгах они понимали не все, и я не могла разбирать и обсуждать с ними то, что читала.

Когда настала зима, Жюли вернулась к своим обязанностям, поскольку теперь это доставляло ей меньше хлопот. Наш узкий круг расширился: в нем появились еще два-три своих человека, в том числе малыш Мармонтель, которого я всегда терпеть не могла (его привел ко мне д’Аламбер). Мы встречали Мармонтеля у его подруги г-жи Аранк, где нам иногда доводилось ужинать, а также у г-жи де Тансен, в доме которой собирались литераторы. Именно там почти всех их подцепила г-жа Жоффрен. Это не ускользало от внимания г-жи де Тансен, и она сказала мне однажды, указывая на гостью:

— Эта старуха думает, что я ни о чем не догадываюсь; она приходит сюда, чтобы их у меня переманить и узнать, как ими вертеть; она скоро выдохнется.

Однако эта особа не выдохлась, и ни один дом не мог сравниться с ее домом по царившему в нем образцовому порядку. Госпожа Жоффрен, в сущности никто, некая старая мещанка без всякого окружения, стала влиятельной женщиной исключительно благодаря своему уму и умению подбирать себе компанию. По понедельникам у нее ужинали художники и музыканты, а по средам — литераторы. Мармонтель жил в доме старухи и был ее любимцем.

Этот мелочный и неуживчивый человек пробрался в мой дом и стал одним из тех, кто просиживал там стулья (я не считаю его своим другом). Я просыпалась не раньше семи часов, а в восемь ко мне уже приезжали с визитами. Мармонтель внушил посетителям, чтобы угодить д’Аламберу, приезжать в шесть и сидеть в комнате мадемуазель де Леспинас; как говорили, там собирался тесный и весьма интересный кружок. Я ничего об этом не знала. Такое продолжалось несколько месяцев. Жюли, со своей стороны много раз передавала мне свои извинения, сказываясь больной, и весь вечер проходил в ее комнате; меня оставляли одну и шли в этот укромный уголок, где, по словам Мармонтеля, все чувствовали себя в безопасности, находясь вдали от моего злословия и моих капризов.

Мадемуазель де Леспинас перестала церемониться, и теперь я была для нее не более чем прикрытием и вывеской. Вначале я мягко выражала свое недовольство, но этому не придали значения, тогда я заговорила громче, однако так ничего и не добилась. Я не могла понять, чем вызвана подобная перемена в ней, и, устав теряться в догадках, начала расспрашивать об этом Деврё, чего никогда прежде не делала. Я ненавижу задавать слугам вопросы: прибегая к доносу, мы тем самым даем им право оговаривать других; однако у меня не было выбора: с этим надо было покончить.

Итак, я воспользовалась привязанностью Деврё и потребовала ничего от меня не утаивать, так как моя жизнь стала невыносимой и, конечно, на то должна была быть причина. Горничная долго упрямилась, но, когда я заявила, что не стану с ней больше знаться и верить в ее преданность, если она промолчит, выложила все: связь Жюли с д’Аламбером, длившуюся уже восемь-девять лет — без моего ведома! — уединенные беседы, встречи, сговоры — словом, все!

Я была потрясена. Уже пробило семь, и в этот час компания была в полном сборе.

— Что ж, — сказала я горничной, — одень меня и проводи в ее комнату; это единственный способ покончить с таким расколом. В противном случае они станут все отрицать.

Деврё знала, что мне нельзя возражать, и повиновалась. Я послала за Вьяром, не желая разоблачать Деврё в глазах Жюли, и разыграла полное неведение:

— Вьяр, мне представляется, что мадемуазель де Леспинас больна. Прежде чем соберутся гости, проводи меня к ней; я хочу ее немного утешить. Бедняжка! Кажется, она вчера сильно кашляла, это меня тревожит.

— Но, сударыня… я думаю, она отдыхает.

— Мы войдем потихоньку; впрочем, я уверена, что Жюли обрадуется, а это пойдет ей на пользу. Пойдем, дай мне руку, мой песик, и не переживай: я лучше тебя знаю, что делаю.

Вьяр больше не возражал: слуги меня знают. Когда мы подходили к этой якобы безлюдной комнате, до меня донеслись голоса, и я остановилась.

— Ах! — воскликнула я. — Кто же там разговаривает? Похоже, это д’Аламбер. Наверное, он, как и я, решил навестить больную. Но вот и другой голос: это Мармонтель! Вот еще чей-то: это Дидро! А вот еще: это председатель! Вот как! Здесь собралась целая компания?

Сомнений больше не было. Я вошла, толкнув дверь, прежде чем Вьяр успел ее отворить. Мой приход произвел такое же впечатление, как явление головы Медузы: все внезапно умолкли и остолбенели. Я предвидела, что они попытаются разбежаться. Как ни в чем не бывало я вновь толкнула открытую створку двери и встала перед ней, загородив проход. Сюрприз получился неплохим.

— Ну, моя королева, — сказала я как можно более спокойно, — стало быть, вы в кровати? Как ваше здоровье?

— Немного лучше, сударыня, вы необычайно добры! Вьяр, да подведите же маркизу ко мне, дайте ей стул, она стоит и тратит силы.

— Незачем, я не хочу здесь оставаться. Я вижу, что пришла не напрасно, ибо эти господа, в пылу своей неуемной дружбы, одолевают вас. Больная нуждается в покое, и я надеюсь, что они последуют за мной.

— Но, сударыня… — пролепетала Жюли.

— Мадемуазель, я не вижу, но слышу; вы знаете, что у меня превосходный слух, и я еще не окончательно превратилась в Кассандра. Надо мной уже достаточно посмеялись.

Я была в ярости, в страшной ярости, уверяю вас. Я долго сдерживалась и теперь вышла из себя. Все это поняли.

— Боже мой! Сударыня, — произнес д’Аламбер со смехом, — давайте не будем сердиться, прошу вас. Вы принимаете какой-то пустяк близко к сердцу. Мадемуазель де Леспинас желает побыть в своей комнате; мы зашли к ней на часок, прежде чем отправиться к вам. Не стоит горячиться из-за такой ерунды.

— Вы полагаете, господин д’Аламбер?

— Вы ведь сама доброта, вы такая умная женщина!

— Быть доброй в подобных обстоятельствах значит быть глупой; именно потому, что я умна, мне не хочется, чтобы меня больше дурачили. Довольно.

— Дурачили! Кто же?

— Барышня, вы, д’Аламбер, да вы все, господа, вы злоупотребляете моей немощью и глумитесь над моим несчастьем. Это гнусно!

— Успокойтесь, маркиза, — продолжал председатель, — все это не стоит вашего внимания. Ваши друзья коротали время у мадемуазель в ожидании того, когда вы начнете принимать, и все, в том числе я, собирались вскоре вновь принять участие в пленительной беседе с вами, без которой не сумели бы обойтись.

Я задыхалась от гнева, однако мне удалось сдержаться и ответить председателю менее резко, но это не ввело его в заблуждение: он знал меня достаточно хорошо, чтобы почувствовать назревающую ссору и попытаться отвести от себя угрозу, что было непросто.

— Поскольку мадемуазель де Леспинас нездоровится, господа, повторяю: прошу следовать за мной. Вы лишь усугубите болезнь Жюли и лишите ее последних сил, из-за чего ей трудно будет оправиться, вы же сами потом будете от этого страдать, ведь вы так ее любите! Господин д’Аламбер, вашу руку!

— Охотно, сударыня!

Он не посмел мне отказать, но все смотрели друг на друга многообещающе, я это чувствовала. Тот, кто сам это не пережил, не догадывается об одном: слепые чувствуют чужие взгляды в сложных ситуациях, подобно тому как женщины чувствуют взгляды своих любовников. Уж это-то хорошо известно каждой из них.

Д’Аламбер и остальные последовали за мной, за исключением Мармонтеля, оставшегося возле этой девицы. Когда мы пришли в мои покои, я уже приняла решение. Все ошибки Жюли, ее оплошности, ее невнимание ко мне и небрежное отношение к своим обязанностям пришли мне на память одновременно; я почувствовала, что нас больше ничто не связывает, а также поняла, что она не любит меня и остается в моем доме лишь потому, что ей это выгодно и она к этому привыкла; я больше не колебалась.

— Господа, — сказала я, — раз уж вы так дорожите обществом мадемуазель де Леспинас, вам придется отныне встречаться с ней в другом месте.

— Как, сударыня! Возможно ли такое? — вскричал председатель.

— Да, сударь, и будь вы мне хотя бы другом, вы первый дали бы мне этот совет.

— Ради Бога, сударыня, подумайте, что вы собираетесь сделать; я вас знаю, мне известно, что вы непреклонны, идете на поводу своих первых порывов и никогда не меняете своих решений. Но в данном случае речь идет о вашей давней подруге, прожившей у вас десять лет, об интересной, любимой всеми особе, которую вы можете ввергнуть в жесточайшую нужду, если прогоните ее с глаз долой. Пусть ваше сердце задумается, сударыня, и не даст волю запальчивому разуму.

— Я не нуждаюсь в советах, председатель, и действую по собственной воле, а не по чужим подсказкам. Мадемуазель де Леспинас уедет отсюда завтра утром; я так хочу, я так желаю, и я запрещаю ей впредь показываться мне на глаза. Можете передать ей это от меня.

— Мы не принимаем это решение всерьез, сударыня.

— И напрасно, господин д’Аламбер; я добавлю кое-что еще, от чего также не отступлюсь: друзья мадемуазель де Леспинас отныне будут моими врагами, я так решила. Надо выбирать, причем выбирать немедленно. Тот, кто будет продолжать с ней встречаться, больше меня не увидит.

— Это неслыханное тиранство! — вскричал раздосадованный д’Аламбер. — Если вам угодно из-за каких-то химер прогнать сироту, если вы настолько жестоки, чтобы выпроводить ее, зная, что у нее нет другого приюта, кроме вашего дома…

— Перестаньте, сударь!.. У нее есть ваш!

Философ процедил сквозь зубы нечто резкое и не очень учтивое; я могла не расслышать этих слов и не услышала их или, по крайней мере, не показала вида, что поняла сказанное. Это не избавило меня от вспышки гнева.

— О сударыня, это правда, вы не ошибаетесь. У мадемуазель де Леспинас есть дом стекольщицы, подобно тому как д’Аламбер обрел его прежде нее; мадемуазель де Леспинасс — брошенный ребенок маркизы д’Альбон и герцога де Пикиньи, подобно тому как д’Аламбер — брошенный ребенок графини де Тансен и Детуша-Канона. Бедные люди подбирают жертв вашего распутства — вашего, знатные дамы; это обычное дело, и это ни для кого не секрет.

Я слушала его слова, побледнев, и понимала, что теряю этого человека. Раз д’Аламбер решился говорить со мной в таком тоне, значит, он не желал меня больше видеть.

— Сударь, — сказала я ему в ответ, — вы проявляете неуважение к моему дому, ко мне и моим близким.

— Будьте покойны, сударыня, ноги моей здесь больше не будет, но, расставаясь с вами, я не должен позволять оскорблять дорогую мне женщину, которой уже десять лет принадлежат все движения моей души; мы говорим вам прощальные слова, а во время последнего прощания человек не скрывает своих мыслей.

Мы были одни; все разбежались, видя, что объяснение принимает серьезный оборот; я это заметила и не пыталась их удержать. Председатель остался в прихожей; он не мог уйти от меня просто так, он бы не посмел.

Итак, я могла дать волю своим чувствам и не отказала себе в этом удовольствии. Д’Аламбер спокойно выслушал мои жалобы и ответил как решительный, но почтительный человек. Первоначальная вспышка гнева миновала; когда я поставила ему в упрек связь с мадемуазель де Леспинас, он дал мне понять, что я не вправе относиться к этому строго.

— К тому же, — прибавил он, — мадемуазель де Леспинас мне не любовница, а подруга. Я нежно ее люблю, это так, однако наше чувство столь же чисто, как и глубоко, не осуждайте его.

Я вспомнила о г-же де Шон; но я вспомнила также о ручье и лужайке, обо всем, что мне было известно, и поняла, что от меня таились еще с того времени. Следует также сказать, что с тех пор философ неизменно старался преподносить эту связь всему свету как образец добродетели и невинности, чтобы она вызывала всеобщее восхищение; он и Жюли трубили об этом на всех перекрестках; к счастью, им никто не поверил.

— Вы окончательно все решили, д’Аламбер? Подумайте как следует, иначе мы больше не увидимся.

— Мы больше не увидимся, сударыня; позвольте выразить вам мое почтение и поблагодарить за доброту. Я вас никогда не забуду.

И не сказав больше ни слова, он ушел.

XI

Эта сцена стала городской новостью, и о ней говорили повсюду. Мадемуазель де Леспинас, как вы понимаете, быстро раскаялась в том, что она вынудила меня ее прогнать, и передала мне просьбу ее принять; я твердо решила этого не делать. Жюли настаивала, и я ответила, что встречусь с ней позже.

Она прислала мне следующую записку:

«Вы установили мне срок, сударыня, когда я буду иметь честь Вас видеть; этот срок представляется мне слишком долгим, и я была бы очень рада, если бы Вы изволили его сократить. Мое самое заветное желание — заслужить Ваше расположение; соблаговолите же даровать его мне и в качестве драгоценнейшего доказательства его удостойте меня позволением самой вновь засвидетельствовать Вам почтение и преданность, которые я буду питать к Вам до конца своей жизни и с которыми имею честь кланяться и т. д…»

Если бы я совершила все те ошибки, в каких меня обвиняли, то, по-моему, мне не написали бы такие слова. Я ответила:

«Я не могу согласиться принять Вас так скоро, мадемуазель; разговор, состоявшийся между нами и ставший причиной нашего разрыва, пока еще слишком жив в моей памяти; мне трудно поверить, что Вы желаете со мной встретиться вследствие Ваших дружеских чувств; невозможно любить тех, кто, как ты знаешь, тебя ненавидит и презирает, кто беспрестанно унижает и подавляет твое самолюбие; это Ваши же собственные выражения, и они являются следствием того влияния, которое вот уже так долго оказывают на Вас те, кого Вы считаете своими истинными друзьями. Эти люди, в самом деле, могут быть таковыми, и я от всего сердца желаю, чтобы они и впредь осыпали Вас всеми теми благами, каких Вы от них ожидаете: удовольствиями, богатством, уважением и т. п. — Зачем я Вам понадобилась теперь? Какую пользу я могла бы Вам принести? Мое общество было бы Вам неприятно, оно лишь напоминало бы Вам о первоначальной поре нашего знакомства и последующих годах, а обо всем этом лучше забыть. Тем не менее, если впоследствии Вы будете вспоминать об этом с радостью и если эти воспоминания будут вызывать у Вас некоторые угрызения совести и сожаления, я не стану проявлять жестокое и неоправданное упрямство, ведь я отнюдь не бесчувственная женщина и довольно хорошо распознаю истину; искреннее раскаяние могло бы меня растрогать и пробудить во мне тот интерес и ту нежную любовь, которые я к Вам питала. А покамест, мадемуазель, оставим все как есть и довольствуйтесь пожеланиями, которые я высказываю ради Вашего же благополучия».

Мадемуазель де Леспинас и ее защитники не преминули распустить слухи, что я ропщу на Жюли, что я ее ненавижу и беспрестанно унижаю. Мне передали эти слова, и я намекнула на них в своем ответе. Философы дружно ополчились на меня, все, за исключением Вольтера, который расточал всем им похвалы, а сам насмехался за их спиной и называл их болванами. Таким образом, они вступились за своего собрата и его звезду и поносили меня изо всех сил; дело дошло до того, что мы с Жюли окончательно стали врагами по вине тех, кто нас подстрекал.

Госпожа де Люксембург довольно охотно, следуя собственной прихоти, служит и нашим и вашим. Она меня ни в чем не винила, но, чтобы угодить всем, послала мадемуазель де Леспинас в подарок очень красивую мебель для гостиной. Для этой особы сняли маленькую квартирку на улице Бельшас; все так старались, что выхлопотали у г-на де Шуазёля пенсию для Жюли и, таким образом, спасли ее от нужды.

После смерти председателя я доподлинно узнала, что он вздумал в одно прекрасное утро отправиться в парадном облачении к даме своего сердца, чтобы просить ее руки. К счастью, он явился к ней в ту минуту, когда там был д’Аламбер; в противном случае барышня несомненно поймала бы его на слове, ведь она страстно желала выйти замуж. Председатель собрался с мыслями, припоминая разного рода губки бантиком и пальчики веером, которые были приняты в его молодости.

— Мадемуазель, — начал он, — вы стали жертвой величайшей несправедливости со стороны очень дорогой мне особы; прошу вас верить, что я совершенно к этому непричастен.

— Это нам известно, председатель; свидетельство тому — ваше присутствие здесь, ведь если бы госпожа дю Деффан об этом узнала, она бы навсегда с вами рассталась.

— Прошу прощения, маркиза не рассталась бы со мной. Госпожа дю Деффан уже не может обходиться без того, чтобы меня не мучить, а я не могу обходиться без того, чтобы не мучить ее. Поэтому я пришел предложить вам способ все уладить.

— В способах все уладить, председатель, мы больше не нуждаемся.

— Не может быть, чтобы мадемуазель де Леспинас в этом не нуждалась; она любила госпожу дю Деффан и, если бы мадемуазель де Леспинас согласилась стать моей женой, маркиза приняла бы ее с моей помощью и…

— Бесполезно продолжать, сударь, это невозможно.

— В таком случае, дорогой д’Аламбер, женитесь на мадемуазель, и это правильно, ведь вы любите ее уже десять лет.

— Мадемуазель не собирается выходить замуж, — ответил философ, — я не понимаю, откуда у вас такие мысли.

Право, я и сама этого не понимаю. Такой умный, такой тактичный человек, который держал в руках всех, кто его окружал! Председатель сказал Пон-де-Велю, что он вовсе не желал, чтобы его предложение приняли, и зашел так далеко лишь для того, чтобы побудить д’Аламбера последовать его примеру. Это нелепая причина; я предпочитаю считать, что этот человек потерял рассудок.

В конце концов ухажера выпроводили, осыпая его похвалами и выражая ему благодарность, о чем эта клика всегда вспоминала.

Д’Аламбер жил на улице Мишель-ле-Конт, в доме стекольщицы; представьте себе, какой путь он проделывал каждый вечер с улицы Бельшас. И нередко он проделывал его дважды в день. Жюли очень гордилась его любовью, а также обществом, собиравшимся в ее доме и приходившим туда до конца ее дней, хотя она не делала ничего, чтобы удержать своих друзей, так как ее положение было в высшей степени непрочным.

Она стала близкой подругой г-жи Жоффрен и царила на ее ужинах по средам, куда из женщин допускали ее одну. Ум мадемуазель де Леспинас вполне заслуживал подобной награды, и к тому же этого желал д’Аламбер; таким образом, барышня была окружена свитой и в своем доме, и в чужих домах. Все это продолжалось так или иначе, пока ее покровитель не заболел гнойной лихорадкой, которой его врач Бувар был вначале сильно обеспокоен. Философ ютился у стекольщицы в маленькой, весьма опасной для его здоровья комнате; г-н Ватле немедленно предложил д’Аламберу место и покои в своем доме на бульваре Тампль, и, как только больного туда перевезли, Жюли водворилась у его постели в качестве сиделки, не заботясь о том, какие разговоры об этом начнутся.

А разговоры свелись к тому, что ее поступок сочли превосходным. То, что погубило бы любую другую женщину, подняло репутацию сироты на небывалую высоту. Философы восхваляли ее на все лады. Ее сравнивали с самыми выдающимися праведницами, восклицали, что она попирает предрассудки и следует природе, ухаживая за своим другом на глазах у всех.

— Это бесподобная девушка! — кричали повсюду Лагарп и Мармонтель.

Вольтер написал д’Аржанталю, что все это чрезвычайно трогательно и д’Аламбер очень счастлив, а также что отныне он окончательно возомнит себя сыном г-жи де Тансен и возьмет компаньонку г-жи дю Деффан в экономки. Вольтер был единственным здравомыслящим человеком в этом стаде.

В конце концов д’Аламбер выздоровел и, похоже, не собирался ни расставаться с Жюли, ни возвращаться к стекольщице; голубки нашли себе другое пристанище, где они могли жить вдвоем, и заявили urbi et orbi[12], что отныне всегда будут вместе.

Это также было принято без возражений. Чета стала принимать гостей и разъезжать повсюду. Всякий раз, когда они появлялись в обществе, философы млели; все готовы были преклоняться перед ними за их добродетели и естественное поведение.

Однако Жюли было этого мало, ей требовалось еще больше. Философские беседы и пленительный ум д’Аламбера не вполне удовлетворяли пылкую душу и живое воображение мадемуазель де Леспинас; вероятно, шалости друга доставляли ей удовольствие, она смеялась над его необычайно забавными остротами, вдвойне забавными в устах подобного человека. Однако барышня не чувствовала себя счастливой, и в ее жизни не хватало настоящей любви.

Как-то раз по воле случая Жюли познакомилась у г-жи де Буффлер с одним из самых очаровательных и самых безупречных светских людей — г-ном де Мора, сыном испанского посла г-на Фуэнтеса. Все женщины его обожали и гонялись за ним; кавалер обладал лицом и фигурой Аполлона, а также необычайным умом, внешним величием и необычайными дарованиями.

Мадемуазель де Леспинас не преминула безумно влюбиться в г-на де Мора и не скрывала это от него; он же вначале не обращал на нее внимания, ибо ее внешность отнюдь не была яркой, скорее напротив. Жюли удалось добиться, чтобы он ее выслушал, и с этого часа победа была ей обеспечена. Молодой испанец никогда еще не встречал более неподдельного обаяния, чем у этой странной девицы; за один вечер он влюбился в нее до умопомрачения и, когда она решила вернуться домой, отвез ее туда в своей карете и стал умолять позволить ему приезжать к ней.

— Надо поговорить об этом с господином д’Аламбером, — ответила Жюли, — я никого не принимаю, сударь, не спросив у него разрешения, и не потому, что он меня принуждает, но потому, что я обязана это сделать.

— Кем же он для вас является, мадемуазель? Не слишком ли неделикатно об этом спрашивать?

— Вовсе нет, сударь, и все, кто нас знает, скажут вам: он мой друг.

— И ради друга вы принимаете эти необычные меры предосторожности?

— Мы еще встретимся у госпожи де Буффлер, сударь, и поговорим подробнее, а теперь позвольте мне вас покинуть.

С каждым днем молодой маркиз де Мора все больше и больше увлекался мадемуазель де Леспинас. Он был гораздо моложе Жюли, которой в ту пору шел тридцать четвертый год. Их любовь была похожа на роман, что для обоих было вполне естественно.

Бедняга д’Аламбер об этом не догадывался. Он видел, что настроение его подруги в корне изменилось и, покорно принимая ее прихоти и даже вспышки гнева, спрашивал себя и других, в чем он провинился, чем заслужил подобное отношение.

— Я же так ее любил! — восклицал он повсюду.

Жюли сделала философа поистине несчастным. Он, как обычно, смирился; только стекольщица возмущалась и желала знать причину горя своего приемного сына.

— Господи! Что он такого нашел в этой паучихе, ради которой бросил меня, а она теперь над ним издевается? Я поговорю с этой красоткой, и ей придется меня выслушать.

В самом деле, стекольщица отправилась к мадемуазель де Леспинас и как следует ее отчитала, заявив даже, что та оторвала ее сына от занятий и что с тех пор, как д’Аламбер с ней познакомился, он не делал больше ничего полезного (хотя это было не так).

Жюли извинялась как могла, всячески оправдываясь, но умалчивая о главном. Между тем г-н де Мора продолжал добиваться ее благосклонности и шел прямо к цели, о чем нетрудно было догадаться. Барышня, по своему обыкновению, безумно к нему привязалась. Самое интересное, что испанец привязался к ней еще сильнее, он совсем обезумел и даже обещал на ней жениться. Человеку свойственно гораздо меньше дорожить тем, в обладании чем он уверен; поэтому, как только мадемуазель де Леспинас увидела, что окончательно покорила г-на де Мора, она стала еще больше кичиться этим перед другими, но, в сущности, охладела к нему. Об этом романе можно было бы писать бесконечно; к сожалению, у меня нет времени и придется многое опустить, иначе мои мемуары получились бы такими же длинными, как «Энциклопедия».

Родители г-на де Мора узнали об этой связи и отозвали сына, так как у них были другие планы относительно его женитьбы. Маркиз и Жюли откликнулись на это душераздирающими криками, которые разнеслись повсюду и не долетели только до д’Аламбера; философа милосердно от них избавили, что меня удивляет.

— Я вернусь, моя дорогая подруга, и ничто нас не разлучит, — говорил ей маркиз. — Я сам поговорю с родителями, скажу им, как сильно вас люблю, скажу, что вы собой представляете, и они не станут больше противиться моему счастью. Но самое главное, что вдали от вас мне несомненно суждено умереть, а они не желают моей смерти.

И в самом деле, у безупречного молодого человека было очень скверное здоровье — природа обделила его только этим. Его поразила та смертельная грудная болезнь, которая никого не щадит, особенно если она усугубляется сильными огорчениями.

Последние мгновения, проведенные влюбленным возле своей богини, были отданы непрерывному созерцанию ее. Он смотрел на Жюли часами напролет и, когда она порой спрашивала, зачем он это делает, отвечал:

— Я хочу запечатлеть в своей памяти ваше лицо вплоть до мельчайших черточек, чтобы беспрестанно видеть вас и чтобы ваш образ оставался совершенным, когда меня здесь не будет.

Наконец, он уехал! И тут, как водится, страсть Жюли вспыхнула с новой силой. В тот же вечер она позвала д’Аламбера и с величайшим пафосом рассказала ему, что безумно любит г-на де Мора, а г-н де Мора умирает от любви к ней.

— Боже мой! — воскликнул перепуганный философ. — Теперь вы будете любить его гораздо сильнее, чем меня, не так ли?

— Нет, совсем иначе, вы это знаете; но мне очень жаль этого молодого человека, ибо я его убиваю. Он должен писать мне каждый день; прошу вас, позаботьтесь о том, чтобы мне незамедлительно доставляли почту с юга. Я слишком дорожу этими письмами. Вы обещаете, не так ли?

— Обещаю.

Бедный философ, всецело уверенный в добродетели и любви этой женщины, в которой он не посмел бы усомниться, самолично выходил навстречу почтальону. Если приходило письмо — а они приходили без перерыва, — он с сияющим видом поднимался к мадемуазель де Леспинас и вручал ей послание, даже не позволяя себе бросить взгляд на штемпель. Дождавшись, когда она кончит читать, он спрашивал:

— Вы довольны?

Иногда Жюли изволила отвечать: «Да», а порой он получал резкую отповедь.

Все это продолжалось больше года.

Любовь маркиза не иссякала, но его здоровье с каждым днем ухудшалось; он угасал вдали от своей дорогой Жюли. Она страдала почти таким же недугом; к тому же в ее случае лезвие точило ножны: эта пламенная душа не могла существовать в своем теле, не испепеляя его.

Однажды маркиз написал, что родители собираются его женить и что если его не спасут от их тирании, то он пустит себе пулю в лоб. Получив это сообщение, Жюли стала ломать голову в поисках спасительного средства. Это было непросто. Родители знали о ее власти над сыном и всячески с ней боролись. Тем не менее она придумала одну уловку, и д’Аламберу вновь пришлось сыграть в этом ведущую роль.

— Друг мой, — сказала она ему, — господин де Мора умирает. Его семья, закосневшая в своих предрассудках, не желает этого замечать. Единственный оставшийся способ спасти маркиза — помочь ему вернуться сюда; вы один можете оказать нам эту услугу. Поезжайте к Лорри, он ваш друг и ни в чем вам не отказывает. Госпожа де Фуэнтес собирается ему написать, чтобы посоветоваться относительно здоровья своего сына. Нижайше попросите его распорядиться, чтобы к нему привезли больного, которому совершенно противопоказан испанский климат и о котором к тому же он не в состоянии что-либо сказать на таком большом расстоянии. Лорри вам в этом не откажет.

— Я не знаю, душа моя, это тяжелая ответственность.

— Она стала бы еще более тяжелой, если бы вы позволили этому несчастному погибнуть; вы стали бы винить себя в его смерти, и я не простила бы вас.

— Хорошо, я поеду.

И он отправился к врачу. Лорри молча его выслушал, а затем, немного помедлив, спросил, не послала ли его к нему мадемуазель де Леспинас.

— Да, именно она.

— И вы хотите, чтобы я дал этот совет?

— Безусловно.

— В таком случае, мой бедный д’Аламбер, я так и сделаю.

Он дал этот совет; письмо пришло в Испанию и было подкреплено мольбами больного; он заявил родителям, что им предстоит решить его судьбу и что если он снова не увидит мадемуазель де Леспинас, то через месяц его не станет.

Маркиза отпустили; он был при смерти и, тем не менее, решил отправиться в путь; ему дали многочисленную свиту, врача-цирюльника, как водится в Испании, одного из тех, кто играючи отправляют своих пациентов на тот свет. Господин де Мора совершал очень короткие переезды и останавливался, когда уставал, а такое случалось часто.

Прибыв в Бордо — до порта было рукой подать, — больной оказался не в состоянии двигаться дальше и написал своей инфанте, что он останется отдохнуть там несколько недель. Невозможно представить себе нечто более знойное, чем письма молодого человека, чахнувшего день ото дня, разве что письма самой Жюли. От этой переписки воспламенялась бумага. Причем барышне предстояло вскоре писать об этом еще более огнедышащие строки.

Господин де Мора, невзирая на тщательный уход, невзирая на уверенность вновь увидеть в конце путешествия свою любимую богиню, скончался в Бордо. Он отнюдь не ожидал того, каким образом его стали оплакивать, а также того, что творилось тем временем в Париже.

XII

В ту пору в свете появился некий маркиз де Гибер, еще молодой человек благородного происхождения, довольно хорошо принятый в обществе, при этом очень фатоватый, чрезвычайно тщеславный и самовлюбленный, считавший себя самим совершенством, позволявший окружающим льстецам говорить ему комплименты и охотно превозносивший самого себя при всяком удобном случае.

Гибер проник в компанию философов, чьи взгляды он разделял, и они, не гнушаясь скромными дарованиями маркиза, с удовольствием приняли его в свои ряды в качестве вывески и примера благодаря имени, которое он носил.

Этот господин сочинял трагедии и трактаты о военной тактике; он был воином и поэтом одновременно. Он читал стихи кстати и некстати, а также без устали рассказывал о своих подвигах. Маркиз был педантом, хвастуном и фатом одновременно, хотя каждое из этих трех свойств, даже взятое по отдельности, делает человека несносным. Однако у Жюли было относительно него другое мнение.

Мадемуазель де Леспинас познакомилась с Гибером у г-жи де Шуазёль в то время, когда умирал г-н де Мора и она выставляла напоказ свою скорбь, которую в свете относили на счет ее угрызений совести. Люди настолько вознамерились все прощать этой особе, что даже ставили происходящее ей в заслугу; обычно говорили вот что:

— Бедная мадемуазель де Леспинас в отчаянии: господин де Мора умирает оттого, что она была слишком строга с ним. Она не может себе этого простить и печалится. Как это деликатно и красиво!

Заметьте, такое говорили ханжи.

Что касается философов, то они хранили молчание из уважения к д’Аламберу, их божеству, и для того, чтобы не признаваться всей Франции, что его одурачили.

Господин де Гибер, подобно другим, восхищался возвышенной скорбью Жюли и бесконечно разглагольствовал по этому поводу, чем производил на героиню впечатление. Она принялась непомерно превозносить маркиза, ибо, одним словом, он ее очаровал, очаровал до такой степени, что она забыла безупречного человека, доведенного ею до смерти.

С этого времени сердце Жюли стало разрываться на части между угрызениями совести и надеждами. Гибер отправился в Пруссию с военной и литературной миссией; ему предстояло даже посетить Россию; перед отъездом он не забыл обменяться с этой ветреной особой клятвами и признаниями, но так и не получил от нее обещания часто писать.

Мадемуазель де Леспинас рассказала ему о своем горе; маркиз знал об истинной причине его, а также о ее связи с г-ном де Мора. Она сказала ему:

— Он умирает, и, когда его не станет, я тоже умру.

Гиберу хотелось, чтобы Жюли жила; он поклялся, что будет любить ее так же сильно, как ее любили прежде, и вернет ей все то, что она потеряла.

— Да, — ответила она, — я люблю, чтобы жить, и живу, чтобы любить.

— В таком случае живите и любите меня.

Мадемуазель де Леспинас позволила себя уговорить и приняла эту новую любовь; началась переписка. Таким образом, дама поделила свое сердце на три части, как говорят лавочники: одна из них принадлежала д’Аламберу, которого приходилось обманывать, и он как нельзя лучше подходил для этой роли; другая — бедному угасавшему Мора, которому Жюли писала, что желает последовать за ним, если он умрет, или будет жить ради него одного, если он сумеет превозмочь свои недуги; наконец, третья — великолепному Гиберу, который, словно Deus ex machina[13]этой комедии, сначала требовал комплиментов и лести, а затем — заверений в том, что он вернул эту страдалицу к жизни.

Она проделывала все это с искусством и ловкостью женщины, которая заводит романы чуть ли не с тех пор, как появилась на свет.

Господин де Мора умер, а Гибер вернулся. Этот победитель, чтобы вполне утешить несчастную, окончательно занял место покойного и стал любовником мадемуазель де Леспинас из сострадания к ней.

Жюли же, напротив, отдалась этому чувству с воодушевлением и пылом, с избытком превосходившими ее прежние увлечения. Она испытывала к новому любовнику гораздо более сильную, более неуемную страсть, чем к его предшественникам.

Маркиз же всячески этим забавлялся. Сначала он просил Жюли держать их связь в строжайшем секрете и во всеуслышание объявил себя близким другом д’Аламбера, а также его учеником. Гиберу необычайно льстила дружба с этим редким умом, и он не решался ее лишиться. Он желал быть с Жюли из тщеславия, кичась этим чувством перед самим собой, а не перед другими.

Исходя из этого, маркиз уделял ей четверть часа один раз в два-три дня, но каждое утро ему требовалось от нее письмо, в котором она вновь и вновь должна была повторять, что он самый гениальный человек своего времени и что «Коннетабль», бездарная трагедия, принадлежащая его перу, — это шедевр.

Д’Аламбер снова оказался как нельзя кстати: он превозносил повсюду достоинства своего соперника, объявляя его, по меньшей мере, равным Вольтеру, и утверждая, по словам его подруги, что маркиз — самый ученый, самый отважный, самый благородный и самый талантливый поэт из всех дворян королевства.

Однако при всем этом Гибер мало отдавался той безумной любви, которую он внушал бедняжке.

Помимо маркизы у него было в то же самое время еще две-три любовницы, которых он отнюдь от нее не скрывал; в конечном итоге он женился на юной барышне, которую любил так, как способен был любить. Вначале Жюли его возненавидела, а затем простила и стала обожать еще более страстно. В ее сердце шла борьба сожалений, угрызений совести, отчаяния и поверженных желаний, что в конце концов убило несчастную: человеческая природа оказалась не в силах это вынести.

Погубив свою любовницу, Гибер принялся хвастаться этой смертью. Он написал в присущем ему напыщенном витиеватом стиле похвальное слово мадемуазель де Леспинас под названием «Элиза», где поведал по этому поводу все то, о чем его вовсе не просили. Он выставлял напоказ скорбь, напоминавшую скорбь г-на де Лозена после кончины Мадемуазель; однако это был совсем иной случай.

Эта смерть открыла несчастному д’Аламберу глаза и привела его в отчаяние. Жюли оставила завещание, которое никто не понял. Д’Аламбер стал ее душеприказчиком; он должен был распорядиться всем завещанным ею имуществом, раздать такому-то и такой-то все то, что она им оставила. Покойная не запечатала своих бумаг и наказала другу их перебрать и рассортировать. Увы! Ветреница не сожгла свою переписку, и он узнал, что у него на глазах она обманывала его на протяжении десяти лет, что у нее за это время было два любовника, один за другим, а он ничего не видел.

Свет еще не видывал столь пристыженного философа!

Д’Аламбер этого не скрывал. В его кругу люди ничего не скрывают. Он написал об этом, чтобы развеять все сомнения. Затем философ удалился в свою квартиру в Лувре, и его характер коренным образом изменился. Он думал только о Жюли, утратил свою всегдашнюю веселость, от него осталась одна тень. Когда бедняге напоминали о прегрешениях Жюли, о печальных минутах, которые он пережил по ее вине, он отвечал:

— Да, она изменилась, а я нет; она уже не жила ради меня, а я всегда жил ради нее. С тех пор как ее не стало, я больше не знаю, для чего живу. Ах! Почему мне не дано снова пережить какой-нибудь момент горечи, один из тех, которые она так хорошо умела предавать забвению! Что мне теперь остается? Возвращаясь домой, вместо Жюли я встречаю только ее призрак. Эта квартира в Лувре сама по себе могила, и я вхожу туда с неизменным ужасом.

Вот во что любовь превратила выдающегося человека, философа высокого полета. Мне принесли портрет д’Аламбера, подаренный им этой жестокой женщине, внизу которого стояли следующие строки:

Промолвите порой, на образ сей взирая:

«Кто так любил меня из всех любимых мной!»

— Увы! — беспрестанно восклицал философ. — Никто меня не понимает и уже не поймет!

Можно сказать, что с тех пор д’Аламбер влачит жалкое существование и больше никогда не станет тем, кем он был прежде.

Я заметила, как, вероятно, замечали и многие другие, что в любовных связях все складывается не так, как следует, а шиворот-навыворот. Вот вам ряд примеров.

Очаровательный г-н де Мора обожал мадемуазель де Леспинас, лишь отчасти отвечавшую ему взаимностью или, точнее, изменявшую ему с Гибером, который и вовсе ее не любил!

Д’Аламбер лишился веселого нрава, здоровья и ума ради этой особы, обманывавшей его и сделавшей из него всеобщее посмешище! Бьюсь об заклад, что, будь она порядочная женщина, он, скорее всего, оплакивал бы ее месяца три, а затем очень быстро бы утешился.

Лучший способ быть любимым — мучить людей и делать их несчастными. Таким образом вы заставляете их беспрестанно и поневоле думать о вас, а потеряв вас, они уже не знают, чем занять оставленное вами место.

В этом мире все дело привычки: любовь, радость, боль, благополучие, даже нужда; в противном случае как те, кто все время страдает, могли бы выносить свои страдания?

Стало быть, необходимо усвоить хорошие привычки или передать их другим, только и всего.

После смерти мадемуазель де Леспинас меня часто осуждали за слова, которые я произнесла и в которых я не раскаиваюсь, так как они выражают мои мысли.

— Ах! — воскликнула я. — Лучше бы она умерла на десять лет раньше; в таком случае я не потеряла бы д’Аламбера!

Конечно, я сожалела о д’Аламбере, которого мне не в чем было упрекнуть, и не сожалела о неблагодарной особе, предоставившей мне разного рода свидетельства того, что она меня не любила. Д’Аламбер расстался со мной ради Жюли и по вине Жюли — стало быть, мне следовало сердиться не на него, а на нее.

Обо мне сложилось представление как о себялюбивой и холодной женщине, в отличие от этой необычайно пылкой и чувствительной барышни. Разумеется, мы не были похожи. Перечитывая написанное, я замечаю, что к концу стала судить ее более строго. Это вполне естественно, ведь я вспоминала ее прегрешения. Вначале я отмечала лишь хорошие стороны характера мадемуазель де Леспинас в ее отношениях с другими людьми. Следует также признать, что первые ее шаги подавали больше надежд.

XIII

У меня появилось желание, чтобы отчасти сменить тему, попутно коснуться некоторых второстепенных персонажей нашего времени, тех, что промелькнули в этом волшебном фонаре, а затем исчезли, при том что о них было сказано не все. Я знала этих людей и слышала то, что о них говорили другие, но отнюдь не сужу с чужих слов: нередко мое мнение противоречит светским толкам. Эти толки исполнены клеветы и злобы.

Временами мы ужинали у Ла Поплиньеров. Я редко там бывала, мне не нравятся люди такого сорта, от них за целое льё разило мещанским духом, несмотря на все их золото и бриллианты.

Супруга была дочь довольно посредственной актрисы Данкур. Ла Поплиньер влюбился в эту девицу и всего от нее добился, не собираясь идти дальше, хотя и обещал ей это. Красотка поехала к г-же де Тансен, имевшей привычку вмешиваться во все, и поведала ей о своем горе. Та дала ей слово заняться этим делом и заверила бедняжку, что кавалер на ней женится.

В самом деле, приближался срок возобновления договора на откуп. Госпожа де Тансен настроила соответствующим образом кардинала де Флёри, и он заявил Ла Поплиньеру, что не продлит его договор, если тот не женится на мадемуазель Данкур. Откупщику пришлось решиться на этот брак, но, как известно, он не доставил ему радости. Ужины Ла Поплиньера пользовались заслуженной известностью; у него не только был самый лучший повар той поры, но он собирал у себя самых прославленных людей искусства, а также приближенных ко двору, соблаговолявших посещать его дом. Мы встречали там великого музыканта Рамо; художника Латура, писавшего пастелью, умелого мастера, интересовавшегося только политическими расчетами; выдающегося механика Вокансона; Карла Ванлоо и его жену, одну из самых восхитительных певиц, которых мне доводилось слышать; Мариво, вечно старавшегося набраться ума и обретавшего его, лишь держа перо в руках, а также еще безвестного Гельвеция. Все мило беседовали, но внезапно происходила очередная семейная сцена, и гости забывали, о чем говорили.

Ла Поплиньер был ревнивцем, а его жена была очаровательной кокеткой и даже больше. Один из любовников красотки ее погубил, причем тот, кто любил ее меньше всех: герцог де Ришелье. Все знают историю с его поворачивающимся камином, из-за которого тайна этой связи была раскрыта. Маршал де Лёвендаль, маршал Саксонский, а также прочие влиятельные фигуры старались их помирить (я имею в виду мужа и жену), но безуспешно. Ла Поплиньер стоял на своем, его жена была изгнана из дому, получив двадцатитысячный пенсион, и с тех пор ей так и не удалось найти себе друга. Свет, прежде осыпавший даму комплиментами, заклеймил ее; она впала в нищету и глубочайшую меланхолию. Господин де Ришелье изредка встречался со своей любовницей, что не мешало всем восхищаться его деликатностью. Как-то раз случай привел меня к этой особе, и я не узнала ее.

Мы с г-жой де Рошфор искали загородный дом в Шайо для пожилой родственницы графини и ездили смотреть все дома, сдававшиеся внаем. Нам указали на один из них, съемщица которого была при смерти, но тем не менее, как нам сказали, его можно было осмотреть.

Мы вошли туда и все оглядели; жилище было скромным. Нас провели в спальню; мы уже собирались деликатно удалиться, как вдруг из глубины алькова чей-то голос окликнул меня по имени. Я обернулась.

— Не уходите, не сказав ни слова, сударыня! Мне недолго осталось жить, и я очень рада вновь увидеть давнюю знакомую, ведь ко мне уже никто не приходит, увы!

Я подошла ближе.

— Извините, сударыня, — сказала я, — но вы ошибаетесь. Я не имею чести вас знать.

Незнакомка печально улыбнулась:

— Я госпожа де Ла Поплиньер, сударыня, а вы даже не узнаете меня.

В самом деле, эта некогда столь красивая женщина выглядела ужасно. Ее лицо было покрыто гнойными нарывами, она испытывала жестокие муки, и от нее исходил невыносимый запах; я невольно отпрянула. Госпожа де Рошфор ретировалась.

— Это великолепный урок, сударыня, — прибавила умирающая, — ваши друзья-философы не смогут преподать вам ничего лучше.

Я решила ненадолго присесть, чтобы не огорчать несчастную; она была бесконечно благодарна мне за это и, когда я с ней прощалась, сказала:

— Если вам нужен этот дом, то ждать придется недолго, я скоро отмучаюсь. Он приятный и удобный, с дивным садом; я живу здесь одна около двух лет, с тех пор как заболела, совсем одна, понимаете? Мне хотелось встретиться перед смертью с господином де Ла Поплиньером, но он отказался. Только Бог прощает раскаявшихся грешников, люди же — никогда!

Я ушла, потрясенная увиденным, и с тех пор, всякий раз, когда я бывала у ее бывшего мужа, на его ужинах и столь блистательных празднествах, у меня перед глазами стояла картина страданий этой несчастной женщины, умиравшей в одиночестве.

В доме Ла Поплиньера с утра до вечера толпились люди всякого сорта. Хозяин устраивал представления: там показывали пьесы, ставили оперы, играли комедии во вкусе хозяина дома. Я помню день, когда представляли одну из таких комедий, столь непристойную, что многие женщины едва не ушли из зала.

Дело было в Пасси. Я сидела рядом с бароном Кауницем, послом королевы-императрицы. Мы долго над этим смеялись (не над императрицей, а над пьесой).

— Сударыня, — спросил мой сосед, — вы, по-видимому, не уйдете?

— Нет, сударь, я не из тех женщин, что боятся собственной тени, и спокойно смотрю, как она уходит.

Эти слова развеселили барона; он любил остроумные шутки; этот немец был милым чудаком, и он вполне заслуживает нескольких памятных строк о нем.

У посла были манеры и повадки розовощекого аббата во всем, что не касалось политики. Он проводил жизнь у зеркала, любуясь собой и напомаживая физиономию на манер Като и Мадлон. Он тщательно причесывался и наряжался, у него было множество всевозможных мазей, жиров и масел. К нему приходили побеседовать о важнейших европейских делах, а он встречал вас с лицом, намазанным яичным желтком, чтобы уберечься от загара, и при этом у него был такой серьезный вид, что невозможно было над ним смеяться, и визитеры задавали себе вопрос, не сон ли это.

Дом посла славился роскошью, застольем, винами и празднествами. Сам он почти не бывал при дворе и никогда не посещал большие компании, встречаясь лишь с мещанками и актрисками. Когда ему на это указывали, он очень весело отвечал:

— Я приехал сюда ради двух целей: заниматься делами моей государыни и доставлять себе удовольствие. То, как я занимаюсь делами императрицы, на мой взгляд, ее устраивает. Что касается моих утех, то мне незачем с кем-то советоваться на этот счет. Я знаю, чего хочу; знатные дамы наводят на меня скуку, они только и делают, что играют в трик или каваньоль. Я должен считаться лишь с двумя особами: королем и его любовницей; с ними я в ладу, а все прочее для меня нисколько не важно и меня не волнует.

В доме барона мы встречали также английского посла лорда Албемарля с его любовницей, прекрасной Лолоттой, которая была известна нам как графиня д’Эрувиль. С ней тоже связана одна очень странная история.

Лолотту звали в девичестве мадемуазель Гоше; она познакомилась с лордом Албемарлем, и они полюбили друг друга. Это он произнес слова, которые потом так часто повторяли; когда она смотрела на какую-то звезду, он сказал ей:

— Не смотрите на нее так пристально, моя дорогая, ведь я не могу вам ее подарить.

Красота Лолотты была яркой и в то же время приятной; эта женщина всем нравилась, и на нее обращали внимание даже в театрах, где ее внешность производила сильнейшее впечатление.

Лорд Албемарль умер, оставив ей неплохое состояние; потеряв любовника, она была в отчаянии, но не пала духом благодаря поддержке друзей покойного, которые все как один хранили ему верность. Между тем ее здоровье пошатнулось от этого страшного удара. Лолотту отправили в Бареж и, когда она проезжала через Монтобан, ее принял комендант города граф д’Эрувиль. Он проникся к этой особе невероятным уважением и любовью.

Как только Лолотта вернулась в Париж, она получила от графа письмо, в котором он сообщал ей, что его отравили вместе со всеми слугами, что он никому не верит, кроме нее, и заклинает ее немедленно приехать и привезти с собой врача.

Она сделала это не задумываясь. Господин д’Эрувиль несказанно обрадовался приезду красавицы и воспылал к ней еще более сильной страстью: она буквально свела его с ума. Лолотта спасла графу жизнь, а он уже не знал, для чего жить, если она не позволит ему посвятить свою жизнь ей. Лолотта долго отказывалась, но он стал просить так настойчиво, что она в конце концов уступила, при условии, что их брак останется в тайне.

Так оно и было до тех пор, пока Лолотта не стала матерью: тут радость отца себя выдала и мы обо всем узнали.

У бедного графа д’Эрувиля появилась впоследствии странная причуда, и он заставлял Лолотту разделять ее с ним: он всячески стремился ввести жену в свет и заставить всех своих родственников и знакомых принимать ее. Всякий раз, когда его приглашали обедать, он брал ее с собой, и, каждый раз, будучи в гостях, она подвергалась там оскорблениям; однажды такое произошло в доме Пон-де-Веля; я была свидетельницей этой сцены, но не принимала в ней участия.

Супруги приехали вместе; там собрались пять-шесть женщин со своими мужьями или любовниками. Лолотта была настолько красива, что это привело их в отчаяние. Едва увидев ее, дамы принялись строить невообразимые гримасы. Пон-де-Вель держался учтиво, но сдержанно; он явно ожидал какой-нибудь выходки. Я смотрела, как эти дамы перешептывались, а затем неожиданно встали и ушли одна за другой. Одна из них спросила, не желаю ли я к ним присоединиться.

— Ни в коем случае, — ответила я, — у меня нет чумы, и я не боюсь ни подцепить заразу, ни передать ее другим.

Дамы подали знак своим подневольным; некоторые последовали за ними, другие не двинулись с места; между тем из пятнадцати гостей осталось только семеро, а из женщин — я одна. Госпожа д’Эрувиль показалась мне вполне разумной и тактичной особой. Дама не проявила ни малейшей досады и даже не произнесла ни слова о том, что произошло, однако я заметила, что она не притрагивается к еде и очень бледна. Когда я ей об этом сказала, Лолотта ответила:

— Я очень мало ем, сударыня, и мое здоровье не в порядке. Я выезжаю в свет лишь для того, чтобы доставить удовольствие господину д’Эрувилю; если бы он желал сделать мне приятное, то оставлял бы меня дома.

— Сударыня, когда человеку выпадает честь быть супругом такой женщины, как вы, он счастлив и горд всем ее показывать.

Увы! Бедняга! Он так старался всем ее показать, что в конце концов потерял ее. Лолотта не смогла вынести постоянных унижений; она болезненно переносила их и умерла. Новость обсуждали в городе и у философов, друживших с покойной.

Философы сочинили надгробные речи и похвальные слова в стихах и прозе. Муж окружил себя ими, как и портретами умершей. Я же, не будучи ни философом, ни ханжой, иначе распорядилась бы жизнью Лолотты. Ей следовало сидеть дома и принимать там мужчин; все поспешили бы туда. На это отважились бы и некоторые женщины без предрассудков, которые привезли бы с собой других, и постепенно люди бы к ней потянулись, если бы она не показывала вид, что гоняется за ними; только при этом условии можно привлечь их к себе.

XIV

Еще один человек, которому я хочу уделить немного внимания — ибо я рассказываю обо всех, кто выделялся в мое время и кого я знала, — это кардинал де Бернис. Он занимал достаточно важное место в свете, чтобы пройти незамеченным. Вольтер привел его ко мне, когда он заканчивал семинарию Святого Сульпиция, не добившись там успеха, из-за чего отчасти потерял интерес к избранному призванию и обратился к поэзии.

Юноша подружился с Жанти-Бернаром, который вовсе не был милым и устраивал вечеринки, которые он называл праздниками роз; при этом гостей на них он принимал с мрачным видом гробовщика. Свет не видывал ничего более странного. Эти празднества происходили в каком-то павильоне, я уже не помню где, за городом, в июне. Хозяин запихивал в домик столько роз, сколько там могло уместиться, и украшал ими волосы приглашенных женщин; от этого аромата можно было упасть в обморок.

Затем он невозмутимо говорил пошлости, сравнивал каждую из этих дам с богиней, и на том все кончалось.

Итак, Жанти-Бернар был наставником и другом семинариста; он научил его составлять букеты Хлориде и обрел в его лице столь способного ученика, что юношу прозвали парнасской цветочницей. Непосвященные присовокупляли к этому прозвищу имя Б а б е т (так звали одну продавщицу цветов в те времена).

Молодой человек начал с того, что стал ходатайствовать перед Буайе, епископом Мирпуа, ведавшим распределением церковных бенефициев, о получении доходной должности. Тот ответил отказом, прибавив, что ему никогда ничего не добиться, пока он, Буайе, будет на своем месте.

— Я подожду, ваше преосвященство, — очень почтительно отвечал де Бернис.

Все узнали об этих словах и запомнили их.

Что же касается аббата, то все его средства к существованию сводились к доходу от должности каноника в Бриуде и маленького бенефиция в Булонь-сюр-Мер; этого хватало разве что на чистую воду.

И тут один его друг представил де Берниса г-же д’Этьоль, к которой начал проявлять большой интерес король. Аббата пригласили к ней в Этьоль, и будущий посол, будущий кардинал прибыл туда на небольшом перевозном судне и с узелком под мышкой. Госпожа д’Этьоль любила веселье, остроумные шутки, лесть и стишки; молодой человек ей понравился, а для такой женщины, как она, это было самое главное.

Де Берниса посвятили в тайную связь короля с этой новоявленной фавориткой, и он чудесно поладил с ними.

И вот, когда г-жа д’Этьоль перебралась во дворец, в числе первого, чего она добилась, были милости для ее подопечного: пенсион в размере ста луидоров из королевской казны, а также квартира в Тюильри. Она обставила его жилище за свой счет, к величайшему удовольствию аббата. Затем, поскольку он был славным дворянином, благодетельница сумела перевести его из маленького бриудского капитула в лионский капитул, где место каноника уже не было синекурой, не приносящей дохода.

Итак, аббат де Бернис неплохо устроился. Он был хорош собой, с чрезвычайно благородным лицом и необычайно проницательным взглядом. Он оказался при дворе под покровительством нового божества и сразу же встретил там радушный прием.

Одной из самых красивых женщин той поры была принцесса де Роган; она благосклонно относилась к ненавязчивым знакам внимания, и аббат, полагавший, что он вполне может ей понравиться, дерзнул попытать счастья. Для этого надо было иметь о себе очень высокое мнение, но женщины такие странные! Что касается меня, то все священники мира, даже если бы они обладали умом Вольтера и красотой Аполлона, тщетно пытались бы привлечь мое внимание — я и пальцем бы не шевельнула, чтобы их поманить. Я предпочла бы умереть мученической смертью, сгореть от своих неистовых страстей, нежели утолять их с обладателем митры или биретты. Но о вкусах не спорят.

Однажды утром принцесса де Роган получила очень красивый букет со стихами, которые были приколоты к каждому цветку и воспевали ее как Венеру, Минерву, Флору и Гебу (некоторые поэты того времени чудовищно злоупотребляли этим мифологическим хламом). Стихи были прочитаны всем гостям; их сочли восхитительными, и придворные начали на все лады расхваливать аббата. Госпожа де Роган запомнила эти похвалы и задумалась; влюбленный приобрел в ее глазах вес, которого до этого у него не было. Она позволила ему за ней ухаживать; это было уже немало.

Что произошло потом? Не знаю. Каким образом де Бернису удалось покорить принцессу, вызвать у нее подлинное чувство, граничащее с безумием? Не могу этого сказать. Несомненно одно: тремя неделями позже он стал ее постоянным официальным любовником, они все время проводили вместе, и она совершенно открыто, высоко подняв голову, возила его с собой повсюду.

В это время оказалось вакантным место посла в Венеции. Принцесса пошла к королю и попросила эту должность для аббата де Берниса; тут же явилась и г-жа де Помпадур (дамы сговорились между собой заранее). Людовика XV так обхаживали, что он не смог отказать. Однако, когда король остался наедине со своей любовницей, он стал всячески насмехаться над ней и г-жой де Роган за их интерес к этому аббатику.

— Он будет прекрасным послом, ваше величество, послом, от которого все женщины потеряют голову, а в Венеции это очень важно.

С г-ном де Бернисом в ранней молодости приключилось весьма серьезное происшествие; он с честью вышел тогда из положения, хотя оно было непростое, и вспоминал об этом, став могущественным человеком, что случается весьма редко. Следует приступить к рассказу издалека: это любопытная история.

Герцогиня Буйонская была одной из тех женщин, которую лучше всего может живописать знаменитый стих:

Сама Венера то, схватившая добычу.[14]

У герцогини было до крайности много любовников, и она не гнушалась ни одним мужчиной, каким бы он ни был. Требовалось лишь, чтобы он был красив и силен, а до остального ей не было никакого дела, и духовные достоинства кавалера отнюдь не входили в число качеств, которые ее привлекали.

Самый умный и образованный человек на свете, если он не был молод и крепок, не мог сравниться в глазах герцогини с каким-нибудь широкоплечим слугой.

В ту пору шла громкая слава о мужских доблестях графа Саксонского. Герцогиня возымела желание выяснить, стоит ли этому верить, и с присущей ей в такого рода делах с легкостью попросила передать об этом графу. Господин граф де Клермон был влюблен в нее, но очень быстро получил отставку за свою несостоятельность, по словам Пон-де-Веля.

Два брата, особенно д’Аржанталь, знались тогда со многими актрисами и постоянно участвовали в их дрязгах. Соперничество между Лемор и Пелиссье не давало им уснуть, а похождения то покинутой, то вновь любимой мужчинами Антье, которую обожал красавец Ла Мот-Уданкур — все женщины рвали его на части, — занимали их гораздо больше, нежели страдания г-жи де Парабер, которая рассталась с господином Первым и ухватилась за г-на д’Аленкура, а когда тот ее бросил, вцепилась в другого Ла Мота, жуткого урода.

В то время их приятелями по забавам были молодой г-н де Бельгард, аббат де Бернис, вырвавшийся из семинарии на свободу, и маленький аббат Буре, превосходный художник, которого бывший семинарист всюду водил с собой. Д’Аржанталь в шутку называл Буре казначеем компании, потому что, когда они сидели на мели, он расплачивался с девицами за себя и других, рисуя их портреты.

У г-на де Бельгарда также бывали приключения. Бедняга влюбился в некую даму, имя которой я забыла, и всячески старался ей понравиться; он был младший сын в семье, без гроша за душой, и страстно жаждал возвыситься. Дама слушала его признания, ничего ему не отвечая, а в один прекрасный день заявила, что ее не устраивают подобные речи и что такому человеку, как он, следует рассчитывать лишь на любовь уличных женщин.

— Уходите, — сказала она, — отправляйтесь в другие страны попытать счастья, которого вы не найдете в родных краях. Отправляйтесь на войну, дослужитесь до какого-нибудь высокого чина, и таким образом вы обретете благополучие. Тогда вы встретите женщину, которая выйдет за вас замуж. Нельзя ничего добиться без денег, а ваша семья вам их не даст; вот десять тысяч экю, вы их вернете мне, когда разбогатеете. Возьмите с собой также мои благие пожелания, мою дружбу, мое уважение и рассчитывайте на меня как на самую верную из ваших служанок.

Молодой человек согласился на отставку, взял десять тысяч экю и правильно сделал. Он отправился воевать в Польшу, вел себя по-прежнему и был замечен всеми благодаря своей отваге и привлекательной внешности. Дочь графини Авроры Кёнигсмарк, сестра графа Саксонского, безумно влюбилась в молодого военного, вышла за него замуж, и с ее помощью он добился высочайших почестей в этих варварских краях. Бельгард умер, будучи чрезвычайным послом польского короля в Париже. Уверяют, что он стал основателем очень знатного рода и его потомки, коль скоро они продолжат его дело, будут занимать важное место в истории. Он посвятил себя служению Империи: так недавно говорил д’Аржанталь.

Итак, аббат де Бернис был одним из друзей этого человека, как и оба сына г-жи де Ферриоль, а также аббат Буре. Д’Аржанталь влюбился в мадемуазель Лекуврёр, официальную любовницу маршала Саксонского, всячески доказавшую ему свою преданность: так, она продала свои бриллианты, чтобы купить ему Курляндское герцогство, и совершала другие Бог весть какие поступки. Это не мешало д’Аржанталю и другим милым молодым людям увиваться вокруг нее, подобно множеству пигмеев. Среди них были и оба аббата.

И вот все узнали о посягательствах в духе жены Поти-фара, предпринятых г-жой де Буйон по отношению к молодому воину, который по непонятной причине вел себя с ней жестоко.

— Госпожа де Буйон оказывает мне честь, полагая, что в этом виновата я, — говорила трагедийная актриса, — но я-то знаю, в чем дело. Граф Саксонский изменяет мне с кем попало; я не тревожусь по этому поводу, зная, что он ко мне все равно вернется. Я не стала бы волноваться из-за герцогини, как и из-за других, даже еще меньше. Ему не нравятся женщины такого сорта.

Вот это да, представьте себе!.. Женщины такого сорта! Это о принцессе Лотарингской, герцогине Буйонской! До чего же заносчивы эти театральные принцессы! Актрисы принимают свои роли и любовные связи всерьез и смотрят на нас свысока; хорошо еще, если они соблаговоляют относиться к нам как к равным. Говорят, сегодня эти особы стали еще более наглыми. Все идет наперекосяк и в политике, и в любовных делах. Я благодарю Бога, что уже немолода и жить мне осталось недолго.

Все сказанное мною не означает, что я намерена превозносить г-жу де Буйон и принижать ее соперницу. Я отнюдь не пристрастна и заявляю, что в тех обстоятельствах комедиантка вела себя прекрасно. Госпожа де Буйон была очень скверная женщина с разнузданными чувствами; она не останавливалась ни перед чем, чтобы удовлетворять свои желания и мстить за себя; в данном случае всем это было ясно. Герцогиня превращалась в сущую фурию, когда кто-нибудь посягал на ее любовников. Я иногда ее встречала среди гостей герцогини де Люин. Никто не любил эту особу, и ее принимали у себя из вежливости. Я избегала герцогиню: она меня пугала.

Несчастная Лекуврёр, напротив, была красива и добра. Она бесподобно играла почти все свои роли и была талантливее Клерон.

XV

Прошло несколько месяцев. Герцогиня становилась все более пылкой, по мере того как граф Саксонский делался все более неприступным; у них происходили объяснения, из которых кавалер выкручивался, умирая от смеха, а затем шел рассказать об этом в дом своей любовницы, где эти молодые сумасброды наперегонки потешались над герцогиней.

Я не знаю, какую оплошность совершил аббат де Бернис, однако его товарищи и особенно их инфанты охладели к нему; у него кончились деньги, и никто больше не давал ему в долг; бедняга вернулся в семинарию, чтобы покаяться, разжалобить начальство и попытаться получить какую-нибудь доходную должность. Спутник де Берниса аббат Буре не отваживался показываться без него в свете; этот человек безвестного происхождения, лишенный каких-либо покровителей и друзей, за исключением приятелей по развлечениям, оказался совершенно беспомощным и впал в полнейшую нищету, когда те его покинули. Время от времени он писал портрет какого-нибудь пекаря, чтобы раздобыть кусок хлеба, и какой-нибудь зеленщицы, чтобы положить на него что-нибудь сверху. Из-за поношенной одежды он не мог никуда ходить. Он прозябал в нищете и порой с вожделением поглядывал в сторону Сены, полагая, что лишь в ее объятиях обретет покой.

Герцогиня — я нижайше прошу у нее прощения за эти слова — была не только чудовищем, но к тому же еще и дурой. После того, как ее выставленные напоказ прелести подверглись очередному оскорблению, она пришла в неописуемую ярость и пообещала, что одолеет соперницу, что этой комедиантке не удастся больше одерживать над ней верх и что она, герцогиня, заставит себя уважать.

И вот эта знатная дама, совсем как во времена варварства, открыто посылает за двумя головорезами и сообщает им о своем решении. Ей нужна жизнь этой твари.

— Но, госпожа герцогиня, как это сделать? Невозможно убить такую особу незаметно, нас повесят.

— Я заплачу вам сколько угодно.

— А если нас повесят?

— Вам ничего не сделают: я попрошу вас помиловать.

— Как знать, сударыня, быть может, вашего влияния окажется недостаточно и вам самой придется оправдываться. Парламент не любит шутить. За это надо браться иначе.

— Как?

— Гораздо лучше прибегнуть к яду.

— Кто его подмешает?

— Не мы, мы к ней в дом не вхожи, но можно было бы испробовать какое-нибудь средство…

— Ищите и приходите снова, когда вы его найдете.

— В окружении актрисы, хотя бы среди тех, кто работает на кухне, найдется, должно быть, человек, который за деньги согласится потрудиться вместо нас. Мы все разузнаем.

Эти люди навели справки. У грабителей и разбойников тонкий нюх; они узнали об аббате Буре и указали на него герцогине; она ответила им, что они на верном пути и остается лишь продолжать в том же духе.

Аббат почти каждый день гулял в Тюильри; с коробкой пастелей в руках он гонялся там за удачей, надеясь встретить какого-нибудь честного буржуа или какую-нибудь красивую девушку, которые согласились бы заказать ему портрет. Порой, хотя и редко, такое случалось, причем люди пользовались нуждой художника и платили ему так мало, что этого не хватало даже на питьевую воду.

Однажды Буре увидел двух мужчин подозрительного вида, направлявшихся в его сторону. Бедняга не ел со вчерашнего дня и уже всерьез подумывал о реке. Незнакомцы подошли к нему и завели разговор о погоде, о том, чем он занимается, о невзгодах бедняков — словом, обо всем, что могло привести их к цели.

— Вы выглядите очень несчастным, — заявили они, — и, возможно, были бы не прочь заработать круглую сумму.

— Ах! Еще бы я был бы не прочь!

— Что бы вы для этого сделали?

— Что угодно! Только попросите.

— Что угодно? Без предрассудков?

— Что вы называете без предрассудков?

— Вы не понимаете?

— Нет.

— Стало быть, надо объясниться. Вы знакомы с Лекуврёр?

— Был знаком, увы!

— Вы могли бы попасть к ней в дом?

— Она хорошая женщина и, возможно, вспомнила бы, что видела меня прежде.

‘ Аббат тяжело вздохнул.

— Она вспомнит; к тому же вам дадут все необходимое, чтобы выглядеть прилично.

— Что надо будет ей сказать?

— Такой умный малый, как вы, не растеряется и сумеет поговорить с лицедейкой. Говорите все, что вам угодно. Только с одним условием: вы угостите ее конфетками, которые вам дадут.

— Что еще за конфетки?

— Не все ли равно… За каждую из них вам заплатят по тысяче экю.

— Это не яд?

— А вы думаете, что вам заплатили бы такие деньги за пилюли из хлебного мякиша?

— В таком случае, господа, не рассчитывайте на меня: я не тот, кто вам нужен для подобной затеи.

— Ну, конечно!.. Вы очень зелены, дружище, если полагаете, что вас отпустят с таким секретом. Мы подумали, что вы нам подходите, и теперь вам волей-неволей придется быть с нами; если не согласитесь, то сегодня же вечером лишитесь жизни. Выбор за вами…

Бедный аббат дрожал так, что на него жалко было смотреть; он стоял перед грозным выбором: преступление или смерть. Священник временно выбрал первое в надежде что-нибудь придумать, когда он скроется с глаз ужасных вербовщиков:

— Что ж, раз нет другого выхода, я согласен. Давайте ваши конфетки.

— Хорошо. Только помните, что вам от нас не сбежать, и это вовсе не пустые слова. Вы не получите ни су, пока не выполните задание, просим вас это запомнить, а если проговоритесь, то замолчите навеки. А теперь следуйте за нами.

И вот эти разбойники, нисколько не таясь, средь бела дня, привели свою жертву во дворец Буйонов и поднялись в комнату старшей горничной герцогини, куда они должны были явиться, как было условлено.

Госпожа Буйонская пришла к ним, все одобрила и собственноручно вручила аббату конфеты, сказав ему:

— Они сосчитаны; когда эта женщина умрет, принесите коробку обратно и вам заплатят за недостающее количество конфет.

Можно было не опасаться, что аббат сам попробует угощение; но, не будь преступник дураком, он должен был бы выбросить конфеты в Сену, принести обратно пустую коробку и потребовать восемьдесят или сто тысяч ливров. Все было задумано без всякого смысла.

— Когда мне следует выполнить поручение? — спросил аббат.

— В течение недели.

— Этого недостаточно, сударыня; я прошу три недели. Я не могу явиться к Лекуврёр в таком одеянии, меня не пустили бы на порог.

— Держи, — ответила герцогиня, бросая ему кошелек. — Оденься и поторопись.

Бедный малый ушел оттуда сам не свой, но свет еще не видывал столь нелепо задуманного преступления — очевидно, герцогиня лишилась рассудка. Поскольку аббат дал согласие, за ним даже не стали следить; он сохранял полную независимость и больше не встречался с сообщниками, которые, вероятно, пропили в каком-нибудь кабачке задаток, полученный ими от герцогини Буйонской, и во всеуслышание произносили в этом злачном месте имя убийцы.

Предававшийся размышлениям аббат мог передумать, мог предупредить жертву, мог… что он, в итоге, и сделал.

Нельзя было браться за дело необдуманно, тем самым погубив себя и не добившись успеха. Герцогиня, казалось, задалась целью не убить Лекуврёр, а оказаться в тюрьме по приказу короля или по воле своей семьи, а возможно, с их обоюдного согласия.

Буре не ел, не пил и не спал два дня, думая лишь о том, как избежать этого преступления, и в то же время трепеща от страха в свою очередь стать жертвой.

От отчаяния бедняге пришла в голову мысль посоветоваться со своим бывшим другом-семинаристом, с которым он иногда встречался; он пришел к аббату и предложил отправиться за город на прогулку — ему предстояло доверить приятелю слишком важную тайну, чтобы ее могла удержать какая-нибудь комната. Бернис стал колебаться; во искупление былых сумасбродств он пребывал в своего рода заключении: ему запрещалось куда-либо ходить и кого-либо видеть, в особенности женщин; при этих условиях по прошествии полугодовой епитимьи его ждал вожделенный бенефиций. Однако прогулка в сельской местности наедине с таким достойным человеком, как Буре, не могла быть сочтена пустой забавой. Аббат дерзнул отпроситься, и его отпустили после долгих расспросов и бесконечных нравоучений.

И вот друзья двинулись в путь. Берниса разбирало любопытство, и он все время допытывался, что случилось.

— Еще рано, еще рано, нас могут услышать!

Под проливным дождем они добрались до самой середины Саблонской равнины, и там, под красным зонтом — я часто слышала, как об этом рассказывал кардинал, — начали беседовать.

Буре во всем признался, и его друг стал бледен как смерть.

— Ах! Помилуй, мой бедный Буре, ты этого не сделаешь! Но что же с тобой будет?

— Я не знаю и прошу у тебя совета.

— Это нелегко… Мы молодые люди без гроша за душой, но мы не злодеи, и я уверен, что ты не притрагивался к деньгам этой мерзавки, как и к ее коробке с конфетами.

— Словно к святыням, не сомневайся! Однако пора принять решение.

— Друг мой, остается только одно: предупредить Лекуврёр.

— Если я появлюсь у нее в таком виде, лакеи примут меня за вора и выставят за дверь.

— Значит, идти надо не к ней. Я не могу в это вмешиваться; к сожалению, в моем положении малейшее соприкосновение с юбкой, особенно с юбкой актрисы, отдаляет меня от цели на десять лет, если не лишает ее навсегда. Я могу лишь давать тебе советы, и ты должен следовать им. Сегодня же вечером напиши анонимное письмо Лекуврёр, назначь ей свидание… в Люксембургском саду… возле… пятого дерева на главной аллее.

— Она не придет.

— Придет. Напиши еще, что это по крайне важному для нее делу и что она должна прийти одна или в сопровождении своего самого надежного друга.

— Кто это напишет?

— Любой писец в своей лавочке. Пусть кто-нибудь другой поставит адрес.

— Я сам его напишу измененным почерком; болтливость может стоить мне жизни!

— Ты не обратил внимание: за тобой следили?

— Я же говорил, что нет.

— Стало быть, эти люди — круглые дураки! Если бы я задумывал преступление, то взялся бы за дело иначе. А теперь надо возвращаться: отпущенные мне два часа скоро истекут. Делай, что я тебе посоветовал, и приходи ко мне после встречи с Лекуврёр.

Буре неукоснительно придерживался указаний друга; послание было написано и отправлено по почте. Лекуврёр получила его, когда вернулась домой с д’Аржанталем и актрисой по имени Ламотт. Они стали совещаться втроем. Ламотт придерживалась мнения, что не следует ходить на свидание; д’Аржанталь, напротив, считал это необходимым; любопытство внесло свою лепту, и дамы решились последовать совету кавалера. Час встречи приближался, и они отправились туда все вместе.

Аббат поджидал их, спрятавшись за деревом, опасаясь, как бы его не заметили, а также страшась, что актриса не придет; когда она появилась, у него потемнело в глазах и он был вынужден прислониться к дереву. Узнав священника, пришедшие вскрикнули от изумления.

— Аббат Буре! — воскликнула актриса. — Он в крайней нужде, этот юноша! Ему нужна помощь, следует его выручить, д’Аржанталь; это наш давний друг.

Д’Аржанталь уже открывал свой кошелек; каково же было его удивление, когда мнимый бедняк подошел к нему с раскрытой ладонью, полной золотых монет! Друг Лекуврёр вначале подумал, что аббат сошел с ума.

— Ах, мадемуазель, мадемуазель, — сказал Буре, — какая радость видеть вас снова!

— Эх, мой бедный аббат, вам следовало прийти ко мне домой; к чему эта таинственность? Почему вы выглядите как нищий, будучи обладателем золотых слитков?

— Мадемуазель, я не притронусь к этому гнусному золоту, оно жжет мне пальцы! Мне дали его, чтобы я вас отравил.

— Меня? Кто же?

— Герцогиня Буйонская.

— Ах, злодейка! Она не может простить мне Федру.

Я забыла вам рассказать, что немного раньше, в разгар их ссоры, в Комеди-Франсез произошел небольшой скандал. Лекуврёр исполняла роль Федры; г-жа де Буйон сидела в ложе театра.

Когда актриса произносила слова:

Ведь мне самой известно Мое предательство. Нет, я не так бесчестна,

Как те искусницы, что, ловко скрыв свой грех,

Глядят с невинностью бестрепетной на всех[15], —

она обернулась к г-же де Буйон и пристально на нее посмотрела.

Все в зале это заметили.

Взбешенная герцогиня решила упрятать соперницу в тюрьму Фор-л’Эвек. Скандал успокоили, но герцогиня затаила обиду, не уступавшую прежним вспышкам ревности; возможно, именно этот случай толкнул ее на преступление.

Аббат подробно рассказал о том, что произошло, предъявил конфеты и кошелек в качестве вещественных доказательств и поклялся всеми богами, что предпочитает умереть с голоду или быть зарезанным, нежели умолчать о подобной подлости.

Все слушали, оставаясь в замешательстве.

— Эта женщина умалишенная! — вскричала Ламотт. — Надо посадить ее в сумасшедший дом.

— В самом деле, д’Аржанталь, что делать?

— Единственный способ спасти вас обоих — это немедленно проводить аббата к начальнику полиции.

— Он прав; аббат, следуйте за мной, я вас к нему отведу.

— Мадемуазель, вы просите меня пожертвовать жизнью. Я наживу себе слишком могущественных врагов, которых мне, бедняге, не одолеть. Но если вы надеетесь таким образом спасти свою жизнь от опасности, я последую за вами без колебаний.

— Вы ошибаетесь, аббат: защита распространится и на вас, с вами не посмеют ничего сделать.

— Пойдемте, пойдемте, мадемуазель, и да услышит вас Бог!

Они сели в карету Федры и отправились к г-ну Эро, который принял посетителей, едва только услышав имя прекрасной актрисы. Ему поведали о случившемся; он выслушал все, бледный как полотно, и был почти убит этим рассказом.

— Дайте конфеты, аббат.

— Вот они, сударь, а вот и кошелек; отдайте его беднякам.

— Я не возражаю и начну с вас; по-моему, вы нуждаетесь в деньгах как никто другой.

— О нет, сударь, я бы к ним не притронулся, даже если бы речь шла о моей жизни.

Привели какого-то несчастного пса, умиравшего с голоду; ему дали одну конфетку, он сделал оборот вокруг своей оси и четверть часа спустя сдох.

— Ах! Вот что меня ожидало! — вскричала актриса, будучи на грани обморока. — Это чудовищно!

— Которая из двух дам Буйонских дала вам это поручение, аббат?

— Герцогиня, сударь.

— Это меня нисколько не удивляет.

Принцесса Буйонская, внучка великого Собеского и свояченица принца Чарлза Эдуарда Стюарта, не была способна на такой гнусный поступок.

— А теперь скажите, аббат, вы подтвердите это обвинение?

— В присутствии всего света, в присутствии самой герцогини. Что касается двух ее посланцев, то я дал вам их приметы, и если мерзавцев найдут, я узнаю их без труда.

— Я доложу обо всем королю и его высокопреосвященству; между тем с вас, мадемуазель, и с вас, аббат, не будут спускать глаз; не беспокойтесь на этот счет. Я сумею вас разыскать, если вы мне понадобитесь.

Начальник полиции отпустил посетителей. Лекуврёр называла Буре не иначе как своим спасителем и заявляла, что никогда его не бросит. Она поместила священника в своем доме, в небольшой антресоли, где он ни в чем не знал нужды, и аббат де Бернис не раз навещал его там тайком. Еще более поразительно то, что никто не разыскивал и не беспокоил аббата; герцогиня Буйонская, казалось, забыла и о своих замыслах, и о выбранном ею орудии мести. Если бы кто-то не проболтался о том, что произошло, все осталось бы в тайне. Однако слухи неведомым образом распространились, и несколько месяцев спустя эта история стала всеобщим достоянием.

Когда начальник полиции сообщил о случившемся кардиналу, тот страшно разгневался и заявил, что он привлечет герцогиню к ответственности, чтобы ее судили со всей строгостью закона. Друзья и родственники господ Буйонских умоляли его высокопреосвященство ничего не предпринимать и не предавать огласке событие, столь губительное для почтительного отношения к знати, которое и без того уже начали утрачивать низшие слои общества. Они так донимали кардинала, что он согласился молчать; однако, когда обо всем стало известно, кардинал послал за принцем Буйонским и сказал ему, что если герцогиня не оправдается, то он будет вынужден отдать приказ об ее аресте.

Принцу Буйонскому пришлось взять на себя эту печальную миссию и предупредить брата; тот явился вместе с ним к жене, и после долгих наставлений и внушений они уговорили ее отрицать свою вину ради чести их рода, пригрозив, что в противном случае близкие от нее откажутся и отправят ее у какой-нибудь монастырь со строгим уставом, откуда она не выйдет до конца своих дней.

Герцогиня стала возмущаться и утверждать, что она невиновна, а также потребовала тайного указа об аресте Буре, чтобы он доказал свое обвинение, которое она решительно опровергала.

Бедного аббата посадили в тюрьму; он отправился туда без возражений и уверял, что выйдет на свободу победителем.

Герцог и принц Буйонский навестили узника и попытались склонить его к примирению.

— Я выслушаю все предложения, — ответил он, — только из уст герцогини и в вашем присутствии, господа.

Аббату стали объяснять, что герцогиня не может с ним встретиться и на это нечего рассчитывать.

— Как вам будет угодно, господа, но в таком случае я буду отвечать только моим судьям, и никакие пытки на свете не заставят меня говорить с кем-либо другим.

Пришлось уступить ему и послать за герцогиней. Невзирая на свое умение глядеть с невинностью бестрепетной на всех, она не знала, как держаться, и растерялась. Аббат же не смутился и посмотрел на нее в упор:

— Итак, госпожа герцогиня, что мне следует теперь говорить?

— Говорите все, что вам будет угодно, сударь, — ответила г-жа де Буйон, постепенно приходя в себя, — только пожалуйста не упоминайте обо мне в своих речах и молчите о том, что касается меня; в противном случае вы можете в этом раскаяться.

Аббат отнюдь не испугался, напротив; поскольку герцогиня продолжала ему угрожать, он рассказал в присутствии ее мужа и ее деверя о том, что произошло между ним и герцогиней, пообещал повторить это перед лицом всей Франции, а также заявил, что для него не имеет никакого значения, наживет ли он себе врагов, сколь бы опасными они ни были: важно лишь, чтобы все узнали правду. Господа Буйонские молча переглянулись, спрашивая друг у друга совета; старший не мог говорить, настолько он был потрясен; его брат обратился от имени обоих к аббату Буре и предложил ему все, что тот пожелает, за отказ от своих показаний.

— Мне ничего не нужно.

— Но состояние, аббат, целое состояние! Мы достаточно богаты, чтобы вас обеспечить.

— Как! Заявить всему свету, что я лжесвидетель и клеветник? Нет, никогда! Это невозможно, мой отец меня проклянет!

— Вы можете представить благовидные, отнюдь не порочащие вас оправдания: например, любовь к мадемуазель Лекуврёр, побудившую вас сочинить эту небылицу, чтобы выдать себя за спасителя актрисы и добиться ее любви.

— Нет.

— Тогда скажите, что вы были не в своем уме.

— Тем более нет.

— Выбирайте: богатство или Бастилия на вечные времена.

— Ваша светлость, вы очень знатный вельможа, но у меня есть друзья, которые не позволят мне задержаться здесь надолго. Король справедлив и добр, он к ним прислушается.

Как ни старались господа Буйонские, аббат был неумолим.

— Вы слышали слова госпожи герцогини и слышали мои слова, — заявил он в заключение. — Вам известно не хуже меня, что она виновна, а я ни в чем не виноват; покарайте ее по своему усмотрению, это нисколько меня не касается, но не наказывайте меня. Если вы поможете мне выйти на свободу, я поклянусь именем Христа уехать из Парижа, вернуться в свою провинцию и никогда не обмолвиться словом об этом деле, не упоминать даже имени госпожи герцогини. Вы этого хотите?

Они ничего не ответили аббату, очевидно намереваясь держать его в тюрьме до самой смерти, но Лекуврёр была начеку. Видя, что ее спаситель не возвращается, она написала отцу аббата с просьбой приехать и обивать вместе с ней все пороги, чтобы вызволить его сына из Бастилии.

Тот приехал; в ту пору кардинал ставил себе в заслугу строгость по отношению к знати, и все об этом знали. Буре-отец пошел прямо к нему и во всеуслышание потребовал восстановить справедливость; это случилось в галерее, когда король выходил из церкви после мессы, и те, кто хотел, это услышали.

Это был смелый поступок, и он полностью себя оправдал. В тот же день его высокопреосвященство передал господам Буйонским, что если они не намерены давать ход судебной тяжбе, то он прикажет отпустить этого человека, ибо его нельзя было больше держать в тюрьме.

Господа Буйонские и не думали давать ход тяжбе! Общественное мнение как знатных, так и простых людей было не на их стороне. К тому же решительное поведение аббата не обещало им безоблачных дней: он мог все рассказать, и поневоле надо было согласиться, чтобы его освободили.

Госпожа де Буйон затаила одну мысль; она знала, где найти тех безвестных убийц, и рассчитывала прибегнуть к их помощи, чтобы заставить несчастного молчать. В течение двух месяцев, пока отец аббата оставался в Париже, никто не угрожал Буре, но он совершил ошибку, не уехав со стариком, и две недели спустя исчез; все поиски были тщетны, и пропавшего без вести не смогли найти.

XVI

Мадемуазель Лекуврёр была безутешна, и граф Саксонский тоже. Он без всякого стеснения, во всеуслышание называл герцогиню отравительницей и убийцей и старался, чтобы об этом узнали господа Буйонские, ибо питал надежду, что они вызовут его на дуэль. Они этого не сделали, и такое понятно: разве племянники и наследники г-на де Тюренна стали бы отстаивать подобное дело!

Время шло, а Буре все не могли разыскать. Лекуврёр была настороже, убежденная в том, что попытка покушения рано или поздно должна повториться; однако она ошибалась. Подобные уроки слишком хороши, чтобы наученный горьким опытом человек снова стал подвергать себя опасности; к тому же досточтимый деверь г-жи де Буйон предупредил невестку, что если она примется за старое, то не отделается так просто и родные быстро с ней расправятся, чтобы уберечь свое имя от правосудия палача.

Тем не менее герцогиню, хотя и опасаясь ее, принимали везде. Над этим происшествием подшучивали: во Франции подшучивают над чем угодно! Некоторые конфеты стали называть карамельками госпожи Буйонской, а под Новый год продавали игрушки госпожи Буйонской — человечков с сюрпризом, которые показывали язык и строили гримасы.

Когда начальник полиции вызвал торговцев, чтобы сделать им внушение, они очень почтительно и простодушно отвечали: поскольку госпожа герцогиня попала в большую моду, они подумали, что ее имя может принести удачу их промыслу. Что на это скажешь?

Несколько месяцев спустя Лекуврёр играла Роксану; она была очень красива в этой роли. Госпожа де Буйон, сидевшая в своей ложе рядом со сценой, подчеркнуто громко аплодировала. В конце спектакля, пока шла маленькая пьеса и актриса переодевалась, ярая соперница Адриенны попросила передать ей, что она желает ее видеть и поздравить с успехом.

— Что это значит? — вскричала исполнительница роли Роксаны. — Неужели визит вложу госпожи герцогини ценится теперь не на вес золота, а на вес мышьяка, как посещение спальни Лавуазен?

— Не ходите туда, — посоветовал присутствовавший при этом граф Саксонский.

— Передайте госпоже герцогине от меня нижайший поклон, — отвечала посланцу Адриенна, — и попросите принять мои извинения; я не одета и не могу предстать перед ней в таком виде.

Посланец ушел, чтобы передать этот ответ, означавший вежливый отказ. Однако г-жа де Буйон не сдавалась. От нее явился второй ходатай, которому было поручено сообщить, что госпожа герцогиня примет Лекуврёр, даже если та в неглиже, и не требует, чтобы она была одета.

Однако актриса вышла и из этого нового затруднения:

— Поблагодарите, пожалуйста, госпожу герцогиню и потрудитесь ей передать, что если она столь снисходительна и готова простить мне небрежный вид, то публика мне бы этого не простила. Тем не менее, идя навстречу желанию госпожи де Буйон, я буду иметь честь выйти к ней и поклониться, когда она будет уходить.

Хотя актриса не могла уяснить себе эту прихоть герцогини, она отправилась в условленное место и стала ждать свою заклятую противницу, пытавшуюся ее убить. То была странная встреча. Друзья Лекуврёр держались немного поодаль, готовые прийти ей на помощь, если потребуется. Среди них были д’Аржанталь с графом Саксонским и многие другие.

— Ах, душенька, поздравляю! — воскликнула герцогиня, с необычайно любезным видом приближаясь к актрисе. — Вы были великолепны, невозможно представить себе ничего прекраснее. Как чудесно вы изображаете ревность!

— Это гадкое чувство, сударыня, и часто оно заводит дальше, чем мы хотим, — с улыбкой ответила Адриенна. — Признайте, что это так: вот я это признаю, после того как только что задушила Аталиду.

Стрела, несомненно, попала в цель, однако герцогиня не показала виду, и ее лицо осталось столь же приветливым.

— Вы лучшая актриса в своем амплуа, мадемуазель: никто еще не изображал страсть столь превосходно. Продолжайте играть так же ради нашего удовольствия и вашей славы, и рассчитывайте на мою поддержку.

Герцогиня Буйонская ушла; больше они ничего друг другу не сказали. После этого всякий раз, когда Лекуврёр выходила на сцену, г-жа де Буйон сидела в своей ложе и напоказ рукоплескала. Д’Аржанталь рассказывал нам, что в доме актрисы все время смеялись над герцогиней и звали ее не иначе как «прислужница Сатаны» из-за конфет, которые она приготовила с дьявольским умыслом.

Некоторое время спустя Адриенна должна была играть Иокасту в «Эдипе» Вольтера. Д’Аржанталь и Пон-де-Вель приехали ко мне узнать, не желаю ли я отправиться в театр с ними, г-жой де Парабер и мадемуазель Аисее. Разумеется, я согласилась: мне очень нравится театральное искусство.

Роль Иокасты большая и трудная. Когда мы приехали в театр, д’Аржанталь заявил нам, что он только что был в гримерной Лекуврёр, что утром актрисе слегка нездоровилось, но теперь силы вернулись к ней и она чувствует себя на подъеме, поэтому мы останемся ею довольны.

И в самом деле, вначале Адриенна играла замечательно и ее голос звучал великолепно; зрители часто ей аплодировали, а г-жа де Буйон, по-прежнему на своем посту, рукоплескала ей громче всех.

Однако в середине второго акта актриса начала ослабевать. Временами она бледнела и черты ее лица искажались.

— Ах! — сказала я г-же де Парабер. — У нее страдальческий вид.

— Верно, мне ее очень жалко, — подхватила мадемуазель Аиссе.

По мере того как действие подходило к концу, Адриенне, казалось, становилось все хуже; мы послали д’Аржанталя справиться о ее здоровье, но он так и не вернулся.

— Она явно больна, — сказал Пон-де-Вель, когда пьеса закончилась.

Каково же было наше удивление, когда Лекуврёр снова вышла на сцену в маленькой пьесе «Флорентиец», где она была очаровательна, мила, резва и остроумна, как жизнерадостная здоровая девушка; это нас окончательно успокоило.

Следует заметить, что после ссоры с г-жой де Буйон Лекуврёр стала в Париже героиней и все проявляли к ней интерес.

Между тем д’Аржанталь велел передать нам, чтобы мы его не ждали; во время спектакля у его подруги открылся ужасный кровавый понос; она ходила чистой кровью и совершенно обессилела, но решила вновь появиться в маленькой пьесе, чтобы люди не говорили, как в прошлый раз, что ее отравили.

— Сейчас, — прибавил лакей д’Аржанталя, — мадемуазель лежит как мертвая, до того она изнемогла, и хозяин повез ее домой вместе с господином графом Саксонским и господином де Вольтером; вероятно, они проведут там всю ночь и, возможно, завтра утром ее уже не будет в живых.

Как только эта новость стала известна, вновь пошли разговоры о яде. Со всех сторон к дому любимой актрисы посылали слуг справиться о ее здоровье, причем от герцогини Буйонской они приходили даже чаще, чем от других. В конце концов ее лакеи перестали туда ходить, поскольку толпа угрожала расправиться с ними без всякой пощады, а сама герцогиня была вынуждена прятаться, иначе бы ей пришлось плохо. Долгое время потом она не появлялась в театре, ибо ее оттуда выгнали.

У Лекуврёр сделались судороги, хотя обычно при таких заболеваниях их не бывает. Затем ей стало лучше, и все решили, что она спасена. Д’Аржанталь с сияющим лицом спешно явился сообщить нам об этом.

— Четыре месяца назад это милое создание составило завещание, ожидая того, что с ней произошло. Я душеприказчик мадемуазель Лекуврёр, и, если бы Бог у нас ее отнял, я не стал бы обращать внимание на толки и взялся бы за это дело.

— И правильно бы сделали, сударь: воля покойных священна. Словом, ее отравили?

— Врачи уверяют, что нет. Сильва и Бьерак согласны в этом. Я не совсем доверяю Сильве, он придворный, но вам известна искренность Бьерака; он утверждает, что во всем виновата болезнь Адриенны.

— Ходят слухи, что ее отравили с помощью промывательного, перед тем как она вышла на сцену.

— Это ложь; что до остального, одному Богу это известно. На графа Саксонского было жалко смотреть; он не отходил от Адриенны ни на минуту, мы с Вольтером тоже, и я снова еду к ней. Слава Богу, она спасена! В противном случае я не знаю, что стало бы с графом.

Однако бедняжка вовсе не была спасена! Она скончалась в тот же вечер, когда этого меньше всего ожидали; больная угасла как свеча, так что все решили, будто она спит, и ни о чем не подозревали. Ее голова лежала на плече Вольтера. Любовник дотронулся до ее руки и почувствовал, что она холодна; он издал страшный крик:

— Она мертва! Она мертва!

Пришлось силой отрывать графа от ее тела, и на протяжении более чем полутора месяцев он был сам не свой.

Труп красавицы вскрыли и обнаружили, что ее внутренности покрыты язвами. Вольтер при этом присутствовал. Он уверяет и клянется, что актрису не отравили, что это клевета и семья Буйонских готова это доказать. От них ничего не потребовали, но герцогиня благоразумно старалась не показываться в свете и правильно делала.

Д’Аржанталь, как он меня и предупреждал, стал душеприказчиком и раздавал завещанные вещи, получив лично великолепное античное изваяние Мельпомены, которое некий англичанин привез с раскопок в Афинах; оно было главной частью какой-то скульптурной группы.

На этом все кончилось. Аббат де Бернис, как я говорила, учился в семинарии и был почти что ребенком; вместо занятий гуляка ходил к жрицам Венеры, до тех пор пока его снова не посадили под замок; в конце концов он закончил учение и стал, как мы видели, нищим аббатом и рифмоплетом.

О Буре же больше ничего не было слышно. Аббат де Бернис помнил о друге и, едва лишь войдя в силу, приступил к поискам молодого человека. Герцогиня Буйонская умерла, и об этом происшествии все уже забыли. Может быть, беднягу убили? Или он умер в тюрьме? Аббат рассказал эту историю королю и г-же де Помпадур; он вызвал у них участие, и был отдан приказ искать Буре во всех французских тюрьмах.

Начали с Бастилии, поскольку она была ближе всего, и обнаружили в одной из камер самой мрачной башни какого-то узника, ставшего просто номером и находившегося там около двадцати лет; приметы этого человека, относящиеся ко времени заключения его под стражу, совпадали с приметами аббата Буре, однако он был записан под другим именем.

Заключенного допросили, чего никогда прежде не делали: о нем забыли, и никто не желал слушать его жалоб. Прежде всего его спросили, кто он.

— Аббат Буре, несчастный аббат Буре, невиннейший из людей, которого осудили, не дав сказать ему ни слова!

Несчастному велели рассказать свою историю. Подлинность его личности признали и выяснили, что в тайном указе об аресте значилось другое имя, а бедного аббата задержали по приметам и отправили в эту тюрьму. В то же время было велено обращаться с ним мягко, ни в коем случае не пытать его, а также предоставлять ему все, в чем он нуждался. Узника посадили в светлую камеру, а не в подземную темницу; ему приносили хорошую еду, позволили писать и брать в библиотеке книги, при условии что он будет показывать все им написанное, а заказанные им книги будет просматривать комендант.

У аббата было все, кроме свободы, но он не имел права ни с кем разговаривать. Несчастный без конца просил, чтобы его допросили и не оставляли умирать, так и не объяснив, за что его посадили в тюрьму. Никто не слушал Буре: было приказано держать его в одиночной камере и обращаться с ним по-прежнему.

Королю и г-же де Помпадур доложили об этом допросе, а также рассказали обо всем аббату де Бернису, который узнал в заключенном своего старого друга и поклялся, что освободит его.

Король немедленно отдал соответствующий приказ. Аббата Буре отпустили на свободу; оказавшись за воротами Бастилии, он замер в растерянности, не зная, что делать дальше. Бывший узник несказанно удивился, увидев, что от кареты какого-то князя Церкви, стоявшей невдалеке с опущенной подножкой, к нему подошел лакей, держа шляпу в руках, и почтительно спросил, не соблаговолит ли он сесть в экипаж его высокопреосвященства.

— Я? — спросил Буре. — Это не за мной… Вы ошиблись.

— Простите, господин аббат, его высокопреосвященство вас ждет, уверяю вас; посмотрите: он подает вам знак и выражает нетерпение.

Аббат подошел к роскошной карете, волоча ноги и согнувшись до земли, и принялся рассыпаться в поклонах.

— Эй! Иди же сюда, аббат! Тебя очень трудно дозваться; раньше, на Саблонской равнине, ты бегал быстрее, думая, что за тобой по пятам гонятся убийцы.

Буре поднял голову и узнал аббата де Берниса, хотя прошло двадцать лет и тот был в красной сутане.

— Помилуйте! — воскликнул бедняга, снимая шляпу.

— Это я, дружище, слава Богу! Это я разыскал тебя в твоей дыре… Мы никогда больше не расстанемся. Я отвезу тебя в Венецию, куда меня назначили послом, но прежде я представлю тебя его величеству, который не подозревал о несправедливости, совершенной от его имени.

— Ты защитишь меня от госпожи де Буйон?.. Ах, простите, ваше высокопреосвященство, простите…

— Мы добрые старые друзья, Буре, и никаких высокопреосвященств, когда мы остаемся одни.

Он взял аббата с собой, и они до сих пор неразлучны.

Безусловно, аббат де Бернис совершил благородный поступок, и я решила о нем рассказать, чтобы вы лучше узнали этого человека.

XVII

Одним из литературных друзей-чудаков аббата де Берниса, до того как он возвысился, был добряк Панар, которому не уделяли должного внимания, хотя он его заслуживал. Это был странный человек, и я хотела с ним встретиться, так как слышала о нем, а также о Галле, его Пиладе; оба они были самыми необычными в Париже поэтами-пьяницами.

Галле был бакалейщиком и страдал водянкой; он только тем и занимался, что пил, пел, а заодно придумывал каламбуры и забавные игры.

Мысль о смерти вызывала у него не столь сильное беспокойство, как пустая бутылка, и, будучи чуть ли не в агонии, этот человек продолжал смеяться и шутить.

Он сказал викарию, который его соборовал:

— Вы мне намазали обувку, и совершенно напрасно, сударь: меня унесут воды.

И в то же самое время Галле сочинял стихи, которые все тогда распевали на мотив «В сопровождении других»:

Примите песенку мою,

Я много вам еще спою.

Не сосчитать их, как святых;

Но, друг Колле, так близок миг,

И ждет меня уж некий гробовщик В сопровождении других.[16]

Этот человек умер через четверть часа после того, как написал последнюю строчку данного куплета, смеясь курносой в лицо.

Такое напоминает мне старого виконта де Селля на смертном одре, которого я навестила за час до того, как он скончался. Он был волокита и шутник. Умирающий, лежа в постели, был похож на призрака; я понимала, что он уже не поправится, но хотела вселить в него надежду.

— Полноте, полноте, сударь, это пустяки, вы еще одержите над болезнью верх.

— Да, лишь бы только низ был в порядке.

То были его последние слова.

Что касается Панара, то он был человеком совсем другого рода; он никогда не думал ни о чем земном. Прошлое, будущее, еда, жилье — все это нисколько его не занимало.

— Это касается моих друзей, — говорил он.

В самом деле, об этом заботились его друзья.

Мармонтель рассказывал мне, что в те времена, когда им издавался «Меркурий», он, если ему требовались какие-нибудь стихи, шел за ними к Панару.

— Пошарьте в коробке из-под париков, — советовал тот.

Именно туда Панар бросал листки со стихами, написанными им в кабаке, и нередко эти листки были в винных пятнах. Когда его в этом укоряли, он отвечал:

— Это печать гения.

Некоторые из его песенок прелестны. Все они сочинялись экспромтом за столом, а затем автор о них забывал; их собрали после его смерти.

Потеряв своего друга Галле, Панар очень долго грустил и, когда с ним говорили о его скорби, отвечал:

— Ах! Она очень сильная и глубокая! На протяжении тридцати лет я проводил с этим другом все свое время! На прогулках, в театре, в кабачке — мы всегда были вместе! Я потерял Галле, и мне уже ни петь, ни пить вместе с ним. Он умер, теперь я один на свете и не знаю, что со мной будет. Вы знаете, что он умер в Тампле?

И тут бедняга заливался слезами.

— Я ходил на его могилу плакать и стенать. Что за могила! Моего друга положили под водостоком, а ведь он начиная с сознательного возраста не выпил ни одного стакана воды.

Временами добряка Панара приглашали к знатным дамам якобы на ужин, а на самом деле ради удовольствия его послушать. Когда бедная г-жа де Майи, любившая выпить, была в фаворе, она поспорила с королем, что способна пить наравне с Панаром и докажет это, пригласив его на трапезу. Королю не терпелось узнать, как она с этим справится. Поэт удрал бы при одном лишь имени графини, ведь он избегал хороших манер, как воды.

Как-то раз г-жа де Майи изменила свой облик вместе с г-жой де Винтимий, от которой я все это и слышала, и они отправились за Панаром в какой-то кабачок у Менской заставы, где он обычно находился.

Их сопровождал г-н де Ришелье в праздничном наряде рыночного грузчика и Пари-Дюверне, переодетый угольщиком.

Дам же с их мощными прелестями можно было принять за торговок рыбой.

Жители предместья вовсю смеялись над томным герцогом, тонким и хрупким, как щеголь, важно расхаживавшим в своей белой шляпе. Они спрашивали его, сколько мешков он поднимает в один раз, и, поскольку мнимому грузчику не пристало сердиться, он добродушно отвечал:

— Я всего лишь помощник, я еще наберусь умения.

— Малыш, — сказал какой-то из этих славных людей, зажав между пальцами одну из рук герцога, — с такими орудиями можно быть только цирюльником либо дамским парикмахером.

— Что ж, я стану цирюльником.

— По рукам! Если у тебя нет учителя, то я его найду. У меня есть славный брат-брадобрей, который трудится в заведении под вывеской «Коронованный цыпленок», и он ищет подмастерье; это тебе подходит?

— Конечно, подходит! А где этот «Коронованный цыпленок»?

— В двух шагах отсюда, черт возьми! Давай пропустим по рюмке вина, а потом пойдем.

— Дело в том… со мной моя кузина, она пришла сюда по делу… Мы живем не в этом квартале и кое-кого ищем.

— Кого же? Я всех здесь знаю.

— Панара, сочинителя песен Панара.

— Я вас к нему провожу; это мой лучший друг, мы каждый день пьем вместе, он славный малый!

Незнакомец взял его за руку и отвел на другой конец зала. Панар пил там и пел. Житель предместья крикнул ему:

— Панар, тебя спрашивают.

— Кто?

— Эти дамы и эти господа, — напыщенно произнес мужчина, не предполагая, насколько точно он выразился.

— Что им от меня нужно?

— Господин Панар, — сказала г-жа де Майи, подходя ближе, — мы читали ваши песни, мы их пели и нарочно приехали из Версаля, чтобы вас увидеть и отобедать с вами.

— Правда?

— Да, чистая правда.

— Вы не привередливы, милашки, и в этих делах смыслите. Итак, вы хотите, чтобы мы отобедали. Когда и где?

— Сегодня же, и где захотите.

— Прямо здесь. Доверьтесь мне, здешнее вино достойно королевского погреба. Вы платите?

— Само собой разумеется.

— И не будете скрягами, также само собой разумеется; вы не напрасно потратите деньги, будьте покойны.

И вот все пошли за Панаром, который отвел их в помещение, похожее на кабинет и выходившее окнами в живописный сад. В этой комнате стояли колченогие скамейки и источенный червями стол, изрядно залитые местным вином, то есть вином, которое эти достойные люди изготовляли из вишен и множества разного рода добавок. Вонь кругом была невыносимая. Госпожа де Майи держалась стойко, а г-жа де Винтимий вышла в сад: ей было не по себе.

Господин де Ришелье боялся, что ему тоже станет дурно и предложил отобедать на свежем воздухе, на что все единодушно согласились. Добряк Панар был здесь как у себя дома, все его знали; он заказал угощение как постоянный посетитель заведения и вино — как завсегдатай погреба. Провожатый, разумеется, присоединился к пиршеству.

Панар был очень мил; он пил так, что мог посрамить любого вояку, сочинял куплеты, мадригалы и повторял припевы, а все посетители кабачка подпевали ему хором; дамы были в восторге от стоявшего кругом шума и охотно предпочли бы такое пиршество дворцовым ужинам. Я не стала бы принимать участия в подобных забавах: терпеть не могу такого рода удовольствия, мне нравится лишь утонченное остроумие.

Спорщица выиграла пари. Король расплатился с ней учтиво, по-королевски.

Из всех светских людей г-н де Ришелье более всего подходил для такого рода проказ. Вслед за герцогом или, точнее, одновременно с ним такие же выходки стала позволять себе и его досточтимая дочь. О ней гуляло множество слухов, вероятно ложных. Я доподлинно знаю одно: ее любовь к графу де Жизору, сыну маршала де Бель-Иля, самому приятному и самому красивому придворному кавалеру. Эта любовь имела печальный конец: графа убили на войне. Госпожа д’Эгмонт все время его оплакивала, и с тех пор у нее не было ни одного серьезного увлечения.

Я не стану терять время, рассказывая вам подробно о маршале де Ришелье: в наше время любой сборник занятных рассказов изобилует историями о деяниях и подвигах этого человека. На протяжении шестидесяти лет он оставался необходимым повсюду. Я знала герцога, как знали его все, но никогда не любила и не уважала его. Он был умен, честолюбив, коварен и от природы был наделен дерзостью и отвагой. Что касается его сердца, чувств и великодушия, об этом нет нужды говорить — они были недоступны пониманию. Я говорю о г-не де Ришелье в прошедшем времени, однако он еще жив и будет жить долго. Маршал на год старше меня, и я уверена, что он меня переживет. Он только что женился или собирается жениться; я не знаю точно, улажено ли это дело, о котором мне рассказывали.

Человек, о котором я почти ничего не говорила и о котором все же хочу рассказать, — это Фонтенель. Я часто с ним встречалась и любила его, так как он был очень хорошо воспитан. Люди утверждали, что Фонтенелю был свойствен эгоизм, что он ни для кого ничего не делал и сберегал себя тем, что брал у других все, что мог.

Будучи сыном одной из сестер обоих Корнелей, он питал глубочайшее почтение и восхищение к своему дядюшке, великому автору трагедий, и относился к его соперникам с величайшим презрением. И в первую очередь предметом его неприязни был Расин; более того — он его ненавидел.

Фонтенель был щедро наделен умом, причем блестящим умом. Его мудрость отнюдь не походила на мудрость наших любезных записных философов; он редко осуждал людей и хотел видеть их совершенными, при условии что это совершенство обойдется не слишком дорогой для него ценой.

Не принося своим друзьям особой пользы, он в то же время им не вредил, а это уже немало в наше время. Знаменитый случай со спаржей, о котором столько говорили, вполне правдив. Фонтенель объяснял свое поведение тем, что он не поверил, будто болезнь приятеля очень опасна; я не знаю, честное слово, можно ли считать это оправданием.

Как-то раз он обедал дома с одним из своих друзей, таким же чревоугодником, как он, и сказать так не будет преувеличением, ибо Фонтенель был одним из самых утонченных чревоугодников из всех, каких я знала: мы часто обсуждали с ним обеденное меню. Уже появилась ранняя спаржа, ее трудно было достать, и сотрапезникам предстояло угоститься ею на славу. Их вкусы немного не совпадали: Фонтенель любил спаржу под соусом, а его друг любил ее с маслом. Чтобы прийти к согласию, они договорились, что часть спаржи будет приправлена одним способом, а часть — другим.

И вот, в тот миг, когда оба садятся за стол, друг Фонтенеля — заметьте, я знаю его имя, я прекрасно его знаю, оно вертится у меня на языке — словом, друг Фонтенеля краснеет, затем бледнеет, затем желтеет и падает как подкошенный; все начинают суетиться и кричать, зовут на помощь, уверяют, что он уже не придет в себя, что он умер; тем временем Фонтенель устремляется на кухню и говорит кухарке:

— Всю спаржу подать под соусом!

Вот все, что он увидел в событии, которое должно было его потрясти.

Тем не менее у Фонтенеля случались весьма серьезные увлечения, и о них мало кто знает; одно из них было почти романом, в который я оказалась вовлечена через много лет после того, как он закончился. Я познакомилась с дочерью писателя — монахиней из Шайо; она жила в том же монастыре, что и дочь госпожи герцогини Беррийской и г-на де Риона. Девушки нежно любили друг друга и все время были вместе. Дочь Фонтенеля, мадемуазель де С***, была на десять лет старше своей подруги, однако та ее опекала и очень заботилась о ней. Господин герцог Орлеанский обеспечил свою внучку довольно неплохим вступительным взносом, при условии что она будет обычной монахиней и ни во что никогда не будет вмешиваться. Когда я ее видела, это была красивая особа, чрезвычайно гордившаяся своим происхождением, отнюдь не набожная и терзавшаяся от того, что ее держат в заточении. Прежде чем перейти к ней и ее любопытной истории, закончим рассказ о Фонтенеле и его любовной связи, которой никто от него не ожидал.

Маркиза де С*** была красивая и романтичная женщина, сумасбродка и провинциалка; она жила в прекрасном замке вместе с мужем, невероятным ревнивцем. Дама читала все, что печаталось круглый год, в особенности сочинения Фонтенеля, который был в то время еще молод, а выглядел еще моложе.

Эта женщина задавала работу своей голове, забивая ее всяким вздором; и вот она влюбляется в Фонтенеля, которого никогда не видела. Надо жить обособленной жизнью в деревне, чтобы иметь подобные фантазии!

Маркиза не придумала ничего лучше как написать кумиру, не подписывая письмо и умоляя ответить; она дала ему адрес своей кормилицы, в которой была уверена. Фонтенель ответил, восхищенный посланием, которое было превосходно написано, и попросил свою поклонницу переписываться с ним и впредь, что она не преминула сделать. Их почтовая связь продолжалась непрерывно и была очень активной; маркиз при всей своей ревности ни о чем не догадывался. Да и кто мог бы такое вообразить?

Два-три месяца спустя писем оказалось уже недостаточно; оба признались друг другу в любви, и это чувство было взаимным; влюбленные решили встретиться.

Но как это было сделать? Фонтенель не колебался; он переоделся коробейником, явился однажды вечером в замок и попросил его приютить. Дом был открыт для людей такого рода, которых хозяин не опасался; никого другого не пускали даже на порог. Торговец попросил оказать ему любезность и представить его госпоже, чтобы он мог предложить ей свой товар; разумеется, такая возможность была ему предоставлена. Маркиза не было дома: обманщику несказанно посчастливилось.

Кормилица-наперсница идет к влюбленному и впускает его к хозяйке; он бросает свой короб, падает к ногам маркизы, обращается к ней еще более красноречиво, чем в письмах, и на словах добивается тех же признаний и обещаний, какие уже были получены им прежде на бумаге.

То были минуты восторга и любовного порыва со всем, что из этого следует, но вот внезапно слышится конский топот: возвращается муж! Что делать с кавалером? Фонтенеля хотят выпроводить, но вместо этого запирают в кладовой без окон и дверей, за исключением одного выхода, ведущего в спальню его возлюбленной; к тому же все забывают о коробе!

Муж приходит, как обычно подозрительно озирается по сторонам и видит, что жена в смятении, кормилица тоже; ревнивец выходит из себя. Маркиза настолько растерялась, что не могла сказать ни слова, хотя муж допрашивал ее с пристрастием. Кормилица сохранила присутствие духа в большей степени и помогла хозяйке выйти из положения.

Женщина встала на колени и принялась кричать, что она одна виновата, и гнев хозяина должен обрушиться на ее голову, а не на ее дорогое дитя. Затем, не переставая лить слезы и причитать, она призналась, что, несмотря на строгий запрет господина маркиза, впустила коробейника, и, в ту минуту, когда хозяин вошел, они как раз собирались выбрать всякие безделушки и страх перед его гневом довел их до того состоянии, в каком они теперь находились.

Это объяснение не вполне удовлетворило ревнивца, но немного успокоило его; он стал задавать вопросы, и тем временем обе женщины успели прийти в себя. Куда подевался коробейник? Что ему было нужно? Как он выглядел? Женщины на все ответили и в конце концов рискнули показать Фонтенеля.

— За кого меня примет этот человек, сударыня? Вы ставите мою репутацию на карту. Впрочем, я очень рад был бы узнать, что лежит в этом коробе. Зовите вашего коробейника.

Фонтенеля извлекли из кладовой. К счастью, он все слышал; к счастью, он был очень умен и превосходно умел притворяться; к счастью, самое главное, что его короб был настоящим. Мнимый торговец вошел с непринужденным видом, объявил, что он нормандец (это было правдой, и его выговор это подтверждал), наговорил целый ворох поразительных небылиц и под конец выложил свой товар, расхваливая каждую вещь, подобно купцам в лавочках Дворца правосудия. Писатель отлично сыграл свою роль; муж был обманут и купил у него разные побрякушки; хуже того — он за них заплатил. Над этим потом долго смеялись.

Таким образом Фонтенель встречался с дамой в течение двух-трех лет, не менее двадцати раз в год, невзирая на опасности и облачаясь во всевозможные одежды. Как-то раз он просидел два дня в той же самой кладовой и его вытащили оттуда полуживым от холода. В другой раз, когда она находилась в беседке, ему удалось лишь поцеловать ей руку, в то время как муж говорил с ней снаружи. В итоге они только сильнее любили друг друга.

Их связь привела к беременности маркизы; это пришлось скрывать; однако все закончилось благополучно благодаря одному услужливому медику; маркиза притворилась больной, и врач уложил ее в постель на четыре-пять месяцев. Над ней все время витала угроза смерти. Если бы муж догадался, что происходит, он несомненно убил бы изменницу: то был дворянин старого закала, из тех, что не шутят, когда дело касается чести, и в таких случаях долго не раздумывают.

Родившуюся девочку поместили в монастырь сразу же после ее рождения; одна из монахинь, подруга матери, взяла на себя заботу о малышке и воспитала ее. Дочь маркизы никогда не покидала эту обитель, и там я с ней и познакомилась. Фонтенель часто навещал девочку и не скрывал, что он ее отец; но ни она, ни кто-либо другой никогда не слышали имени маркизы. Он называл ее не иначе как «эта С***», прибавляя, что у нее другой инициал. Тайна строго сохранялась. Дама эта умерла молодой и так никогда и не видела своей дочери.

Девушку звали сестра Жозефина; она не отличалась красотой, но была столь же умна, как ее отец, и мне редко приходилось встречать более интересную собеседницу. Аббатиса и монахини относились к ней с большим уважением. Она приобрела еще больше влияния благодаря дружбе с молодой принцессой, о которой мы сейчас поговорим, если вам угодно, и которая была особой совершенно другого рода.

XVIII

Госпожа герцогиня Беррийская, как известно, родила дочь от своего состоявшегося на самом деле брака с графом де Рионом. Она очень просила своего досточтимого отца разрешить ей узаконить ребенка, но тот не желал ничего слушать, хотя обычно ни в чем ей не отказывал.

Девочку перевезли из Люксембургского дворца в Мёдон, где был куплен дом для нее, кормилицы и всего одного слуги, которого ей дали; управляла там всем гувернантка г-жа Дюмениль. Девочку окрестили Мари Филиппиной де Рион и заявили об этом во всеуслышание. Никто не мог им это запретить, однако о матери ничего не говорилось.

Герцог де Сен-Симон и другие строгие царедворцы внушили господину регенту, что это позор и что он не должен допустить появления на глазах у всех этой лжепринцессы под именем своего отца, что следует держать ее вдали, в безвестности, чтобы помешать ей заговорить, если только такое возможно. Регент сказал об этом своей дочери; та разгневалась и не желала ничего слышать.

В одно прекрасное утро девочку похитили вместе с кормилицей, и никто не знал, что с ними стало. У госпожи герцогини Беррийской было не такое уж сильное материнское чувство; она долго кричала в присутствии своего отца, но в глубине души не особенно переживала на этот счет и, когда он сказал ей: «Я об этом позаботился, будьте спокойны, ребенок ни в чем не будет нуждаться!», она и в самом деле успокоилась. С г-ном де Рионом дело обстояло иначе. Этот ребенок был залогом его успеха, живым доказательством союза с королевской династией. Девочка была нужна графу. Он принялся донимать принцессу, и она вновь подняла этот вопрос. Госпожа Беррийская не знала, что сделали с Мари Филиппиной, и, когда она вывела отца из терпения, он объявил ей о своем решении.

Малышка находилась в каком-то весьма удаленном монастыре; регент назначил ей содержание, но, если бы герцогиня попыталась забрать дочь оттуда, если бы она начала уделять ей хоть малейшее внимание, он отправил бы девочку еще дальше и не стал бы ей больше помогать.

— То же самое будет со всеми детьми, которых вы произведете на свет, — добавил он. — Примите это к сведению.

Это заявление повлекло за собой сцену, во время которой дочь сказала отцу:

— Я не знаю, почему вы преследуете моих детей; они, вне всякого сомнения, скорее принадлежат к роду Бурбонов, чем аббат де Сен-Фар или шевалье Орлеанский.

То были двое бастардов ее досточтимого отца, причем второй из них был признан его сыном.

Вскоре принцесса умерла. Господин регент, будучи в отчаянии, пожелал обнять свою внучку; он велел привезти ее в Пале-Рояль и отдал на попечение г-жи Шелльской, которая некоторое время держала ее у себя и даже хотела оставить навсегда, в память о своей сестре. Девочку забрали у нее, когда той было пять лет.

Но было уже слишком поздно: Филиппина де Рион знала о своем происхождении и гордость пустила ростки в ее сердце. Затем ее отправили в Шайо и объявили, что она станет монахиней. Господин герцог Орлеанский виделся с ней в день своей смерти, утром; он часто с ней встречался.

Будучи ребенком, она привыкла к послушанию и не смела никому перечить, но, взрослея, начала позволять себе больше смелости. Девушка стала красивой, стала умной, как мать, стала кокетливой и носила монашеское покрывало, словно царский венец.

— Я принадлежу к королевскому роду, — нередко говорила она, — я родственница короля, и ужасно несправедливо держать меня здесь взаперти; с моими кузинами-принцессами так не поступают.

Подобные мысли зрели в этой юной головке. Как я уже говорила, она очень привязалась к дочери Фонтенеля; обе девушки сочиняли романы и придумывали себе приключения, которые не выходили за ограду монастыря.

Однако их фантазиям не всегда было суждено заканчиваться подобным образом.

С Филиппиной обращались отнюдь не строго, особенно после того как она произнесла монашеский обет; девушке позволяли бывать в приемной, куда к ней приходили разные дамы. Я приезжала туда с г-жой де Парабер и таким образом познакомилась с этой особой. С тех пор как Филиппина не могла приносить отцу никакой пользы, он перестал проявлять к ней интерес, однако иногда навещал ее. Молодую монахиню, принимавшую посетителей, освободили от многих обязанностей; она ходила на клирос, лишь когда ей этого хотелось, и могла свободно разгуливать в пределах монастырского сада, обнесенного оградой.

Как-то раз она ради забавы забралась на небольшую лестницу над прачечной и обнаружила, что ее ступени ведут на чердак, незарешеченное окно которого выходило в соседний сад, где ее восхищенному взору предстал великолепный дом. Девушка испытала несказанную радость и с тех пор каждый день, пользуясь своей свободой, стала проводить здесь по нескольку часов и дышать вольным воздухом, проникавшим на чердак сквозь маленькое окно.

В этом доме жил очень красивый молодой дворянин, богатый сирота, воспитанный странным образом. Его отец рано умер, и безутешная мать прожила много лет в этом прибежище, не видя ни единой души. Все считали, что она уже давно умерла: она не писала даже своим ближайшим родственникам, и после ее смерти сын, не получивший никаких знаний, за исключением тех, что он черпал в материнской любви, остался совершенно один; юноша был не в состоянии управлять своим имуществом и не имел представления ни о чем, кроме замкнутого пространства, где он жил.

Молодой человек был робкий и унылый; он стал мизантропом. Он отталкивал от себя тех немногих людей, которые к нему тянулись, и жил как отшельник, ничего не зная и не видя; между тем он был невероятно богат.

Он также читал романы, также думал о любви, счастье и свободе, не находя и даже не изыскивая средств все это обрести.

Филиппина уже давно заметила затворника, прежде чем он посмотрел в ее сторону. Но вот их взоры встретились, и юноша был покорен.

Бедная девушка, смущенная, испуганная и очарованная, убежала.

Всю ночь она думала о красивом молодом человеке, который в свою очередь думал о ней не меньше. На следующий день, едва заслышав звон колокола к заутрене, он уже расхаживал по саду, и, как только Филиппина сумела ускользнуть, она на цыпочках подошла к заветному окну, вытянула шею и увидела соседа, стоявшего на часах.

Это свидание на расстоянии было серьезным поступком для людей, не подозревавших, куда такое их заведет, и прислушивавшихся лишь к голосу своего сердца. И вот молодые люди начали игру, продолжавшуюся очень долго; она заключалась в том, чтобы видеть друг друга, стараясь оставаться незамеченными. Они отваживались посмотреть друг на друга и, едва встретившись взглядом, поспешно отступали.

У Филиппины была отдушина, которой был лишен молодой виконт де ла Салетт: она рассказала о своем открытии сестре Жозефине и взяла ее с собой, чтобы узнать мнение подруги о достоинствах своего избранника. Мнение оказалось вполне благоприятным, но дочь Фонтенеля сочла своим долгом высказать некоторые соображения по поводу опасности этих встреч и необходимости их прекратить.

У Филиппины было достаточно оснований опровергнуть этот строгий выговор. Она заверила подругу, что больше здесь не появится, коль скоро у подруги нашелся повод для возражений, хотя самой ей казалось, что тут явно нет ничего плохого, ибо она стала монахиней против собственной воли и произнесла обет только устами, а ее сердце и душа никогда с этим не смирятся.

Дидро почерпнул из этой истории первоначальный замысел своей «Монахини»; автор многое прибавил и приписал Филиппине непристойные помыслы, которых у нее не было, хотя ей было от кого их перенять.

Отныне молодая монахиня стала таиться от своей подруги, вероятно, знавшей правду, но закрывавшей на нее глаза — по крайней мере, она в этом почти призналась. Девушка каждый день ходила на чердак и до такой степени расхрабрилась, что начала улыбаться виконту и принимать цветы, которые он ей бросал, а также получать от него письма и отвечать на них; наконец они заговорили; она узнала, как зовут незнакомца, и назвала ему свое имя, рассказала о своей злополучной судьбе, желании уйти из монастыря и даже отчасти призналась ему в любви. Восторг молодого человека не знал границ; дело дошло до того, что он стал подниматься к этому окну; по вечерам Филиппина убегала из своей кельи, чтобы с ним встретиться. Они разговаривали ночи напролет, причем он стоял на лестнице, а она находилась на чердаке; нечего было и думать о том, чтобы стать ближе: окно было слишком узким и позволяло лишь вести беседу.

Как же быть дальше? Влюбленные уже не могли на этом остановиться, любовь не останавливается на полпути, не утолив своей жажды; они строили всевозможные безумные планы, подсказанные им молодостью.

Филиппина придумала верное средство; замысел был дерзким, но он должен был удаться, и он удался.

Господин де Рион, как я говорила, иногда приезжал в монастырь, хотя и редко; всякий раз он вместе с дочерью сожалел о суровых мерах по отношению к ней и выражал желание видеть ее в свете.

Девушка решила привлечь отца на свою сторону. Будучи далеко не святошей, г-н де Рион одним из первых начал провозглашать принципы освобождения, с тех пор вошедшие в большую моду. Таким образом, отказ от монашеского обета был для него пустяком, и Филиппина прекрасно это знала, он даже отчасти внушил дочери эти идеи. Она решилась все сказать графу и попросить у него содействия, а также заявить, что если он ее выдаст, то она этого не переживет.

Данное решение свидетельствовало одновременно и о неопытности девушки и о ее хитрости. Она ставила на карту все, ибо если бы отец отказался быть с ней заодно, то он стал бы ее врагом. Она ждала его с нетерпением. Едва увидев графа, Филиппина отвела его в один из уголков приемной и тут же рассказала ему о своем романе.

Господин де Рион побледнел, несмотря на присущие ему цинизм и самоуверенность.

— Вы не понимаете, что говорите, дочь моя. Как! Уйти из монастыря? Бежать с этим молодым человеком? Этому не быть, ибо вы погибнете!

— И все же, сударь, это произойдет, и вы мне даже поможете, ведь вы не желаете моей смерти; а если я останусь в монастыре, то, чувствует мое сердце, меня здесь ждет смерть! Стало быть, здесь я еще вернее погибну.

В жилах этой девушки бурлила дьявольская кровь ее матери, этой бешеной принцессы.

Господин де Рион размышлял; он смотрел на красавицу в расцвете лет, слушал ее слова и узнавал неукротимый характер, доставшийся ей от герцогини Беррийской; он был в восторге и в то же время трепетал.

В этот решающий миг его осенила одна мысль:

— Я не отказываюсь оказать вам услугу, дочь моя, однако мне следует сделать это с толком; поэтому я прошу у вас хотя бы месяц на размышления; вы дадите мне отсрочку, не так ли?

— Целый месяц! Это слишком долго, сударь, я умираю от нетерпения.

— Это очень мало, когда человек должен добиться успеха, а я его добьюсь; дайте мне время.

Филиппина долго упрямилась и в конце концов согласилась, но с одним условием: отец должен был часто ее навещать, говорить с ней и докладывать о том, как продвигаются его усилия. После этого граф простился с дочерью и отправился к председателю Эно, старшему секретарю королевы, к которому ее величество относилась с большим уважением и охотно прислушивалась. Рион рассказал ему эту историю, попросил передать ее королеве и попытаться заручиться ее поддержкой.

Он объяснил Эно, что это его дочь, одного лишь его, что ей не пристало вносить какую-либо смуту в королевскую семью, и, если Филиппина выйдет замуж за богатого и очень знатного дворянина, это не причинит никакого ущерба крови, которая течет в ее жилах.

Председатель спешно поехал в Версаль, чтобы побеседовать с королевой и передать ей просьбу г-на де Риона. Добрая и набожная государыня выслушала его, причитая:

— Монахиня поневоле! Ну уж нет, мы этого не потерпим. Мы наведем справки об этом дворянине; если сведения нас устроят, можно будет легко добиться освобождения ее от монашеского обета и устроить этот брак. Господи! Эта девочка совершила кощунство; еще немного, и она безвозвратно погубит свою душу. Я тотчас же поговорю с королем.

Она так и сделала. Людовик XV знал о существовании этой юной девицы, и ему не было до нее дела, но, узнав обо всем, он разделил мнение королевы и полностью одобрил ее намерения. Кроме того, король решил разыграть небольшую комедию и отдал соответствующие распоряжения. Граф де Рион узнал о воле его величества через председателя и немедленно отправился к дочери.

Он сообщил ей, что все готово, и на следующий день, вечером или, скорее, ночью, у монастырской ограды поставят лестницу, что виконт будет ждать ее по другую сторону, и они уедут вместе. Девушка несказанно обрадовалась. Она поспешила к заветному окошку и бросила записку, которую юноша живо подобрал; узнав обо всем, он пришел в такой же восторг.

Все шло по плану, однако, когда Филиппина спустилась с последней ступени лестницы, она увидела не виконта, а полицейского с королевским указом в руках; полицейский задержал ее, посадил в карету и повез неизвестно куда без всяких объяснений. Карета ехала долго, а затем остановилась у небольшой калитки; Филиппину высадили, заставили подняться по довольно крутым ступенькам и наконец привели в комнату, где ее ждала пожилая женщина, весьма добродушная на вид. Девушка возмущалась, спрашивая, чего от нее хотят, и, главное, спрашивая о виконте. Ей ничего не отвечали, и она пришла в неописуемую ярость; более того, она обезумела, и пришлось всю ночь не спускать с нее глаз.

Утром Филиппину попросили позволить одеть ее в белое платье с покрывалом, которое не носят в монастырях ее ордена, и сказали, что вскоре она встретится с одной важной особой, от которой зависит ее судьба. Девушка долго не соглашалась, но ее заверили, что это единственный способ приблизиться к виконту, и тогда она подчинилась. В этом одеянии она была сущей красавицей и походила на господина регента как две капли воды.

Когда Филиппина была готова, за ней пришли и повели ее по бесконечным то темным, то освещенным коридорам, пока она не оказалась в очень большой, сияющей позолотой комнате, а затем в другом, еще более роскошном зале, где перед ней предстал еще молодой, очень красивый, просто одетый человек без всяких знаков отличия, у которого вырвался изумленный жест, когда он ее увидел.

— Ах! Какое сходство! — воскликнул он.

Девушка смотрела на него с величайшим удивлением.

— Мадемуазель, — сказал незнакомец, — вы только что запятнали себя подлинным преступлением; монахиня, которая отказывается от своего обета и убегает из монастыря, не может рассчитывать на прощение и должна провести оставшуюся жизнь в покаянии.

— Моя жизнь не будет долгой, если это так, сударь.

— За вами будут неусыпно следить, мадемуазель.

— Я не знаю, кто вы такой, сударь, но вы явно не священник, а то, о чем вы говорите, касается только моего церковного начальства. Пусть меня отведут к нему. Прощайте.

— Постойте, мадемуазель. Вы действительно дочь графа де Риона?

— Я дочь госпожи герцогини Беррийской, внучка регента и родственница короля.

— Даже если бы вы об этом не сказали, вас бы тут же узнали, коль скоро хотя бы раз видели вашу досточтимую матушку.

— В таком случае, сударь, если вы в этом совершенно уверены, вы не должны обращаться со мной как с прочими. Я знаю, я понимаю, что собой представляю. Вследствие пустых государственных интересов, хотя они того не стоят, меня с самого рождения держали в заточении, не позволяя даже из-за краешка приподнятой занавески взглянуть на мир, к которому я принадлежу и который я желаю увидеть либо умереть.

— Ну прямо вылитый характер вашей матушки, мадемуазель; это видно и по вашим глазам. Стало быть, вы полюбили бы человека, который вернул бы вам свободу и отдал бы вас в руки виконта, чтобы он сделал вас счастливой на ваш лад?

— Ах, сударь, этот человек стал бы мне отцом в большей степени, нежели тот, кто меня предал.

Незнакомец улыбнулся и потянулся было к звонку, но остановился:

— Скажите, где вы желаете жить? Вам понравилось бы при дворе?

— Нет, сударь. Дочь госпожи герцогини Беррийской не чувствовала бы там себя на своем месте, она не желает там появляться и никогда не появится. Мыс виконтом будем жить в провинции и за границей.

— Хорошо, очень хорошо!

— Значит, он придет?! — вскричала Филиппина.

Незнакомец утвердительно кивнул и улыбнулся.

— И мы больше никогда не расстанемся?

— Вы уже достаточно наказаны?

— Ах, сударь, я была так несчастна!

Эти слова полностью оправдали Филиппину; по условному знаку дверь открылась и в одной из дверей показался виконт, в то время как очень нарядная дама чрезвычайно кроткого вида вошла через другую. Доброжелательный господин подошел к ней, очень почтительно протянул ей руку и подвел к креслу, на которое она села; между тем влюбленные смотрели только друг на друга.

— Сударыня, вы желали видеть нашу молодую пару и соблаговолили позаботиться об их счастье; позвольте же вам представить ваших подопечных, прежде чем мы вверим их судьбе. Мадемуазель де Рион, господин де ла Салетт, поздоровайтесь с королевой.

Сбитые с толку молодые люди довольно неловко поклонились; в приветствии Филиппины все еще сквозило высокомерие.

— Слишком любезно со стороны короля, — ответила Мария Лещинская, — уделять такое внимание моим желаниям, и я очень рада, что мы пришли с ним к согласию и можем совершить благое дело.

— Король! — в один голос вскричали влюбленные.

— Да, король.

— Ах, ваше величество! — продолжала девушка. — Простите меня! Но…

— … но вы дочь герцогини Беррийской и не хотите, чтобы кто-нибудь в этом сомневался. Вы заслуживали наказания и получили его посредством пережитого вами страха; теперь же вас ждет бракосочетание с виконтом, очень скоро, но не в нашем присутствии и не в дворцовой часовне; как вы прекрасно понимаете, это невозможно, но госпожа графиня де Брионн отвезет вас и виконта в Париж, и ваш союз будет освящен в ее домовой церкви.

— А вот и освобождение от монашеского обета, мадемуазель, — продолжала королева, — отныне вы свободны! Благодарите Бога, который уберег вас от святотатства.

— Затем вы отправитесь в свои владения, куда вам будет угодно; мои благодеяния будут сопровождать вас и впредь, но при одном условии: вы не произнесете больше имени вашей матушки. Бывают события, о которых следует забывать, и мезальянсы королевских особ, несомненно, из их числа. Я не хочу вас обижать, поймите, а лишь хочу просветить.

Король сказал также несколько благосклонных слов виконту и предложил ему службу, от которой тот отказался; прежде чем уйти, Людовик XV вручил девушке красивый вышитый бумажник, попросил разрешения ее поцеловать и с очаровательной, присущей только ему улыбкой сказал:

— Кузина, вот ваше приданое.

Филиппина, которая была крайне раздосадована последним наставлением и гордость которой не уступала гордости известной нам принцессы, сущей дочери Сатаны, положила бумажник на камин и отошла со словами:

— Ваше величество, вы запретили мне считать себя вашей родственницей, и я не могу принять от вас никакого приданого; к тому же господин де ла Салетт женится на мне не ради денег. Благодарю вас.

Услышав это, Людовик XV почти растерялся. Добрая королева взяла Филиппину за руку и, преподнеся ей вместе с освобождением от обета пару роскошных браслетов, сказала:

— По крайней мере, вы не откажетесь от портретов вашего отца и вашей матери, раз я вам их дарю.

То были портрет короля и портрет королевы в обрамлении великолепных алмазов.

Сердце Филиппины растаяло при виде такой любезности и столь трогательной доброты; со слезами на глазах она поцеловала руку Марии Лещинской.

— Стало быть, только я составлю исключение? — спросил король. — Только мне во всем откажут?

— Нет, государь, я принимаю дар своего отца и плачу ему тем же.

Девушка подставила королю щеку и сама взяла бумажник, которым она только что пренебрегла.

После этой короткой сцены позвали г-жу де Брионн; король с королевой вверили ей влюбленных и поручили о них заботиться как о собственных детях. Графиня увезла молодых людей; их поженили, как было решено, и они удалились в Бретань, в имение виконта, откуда больше не вернулись. Виконтесса умерла при родах своего первенца, который тоже не выжил, а ее муж исчез из поля зрения, и я не могу больше ничего о нем сказать.

В характере Людовика XV, на который часто возводили клевету, было немало привлекательных сторон. К тому же он очень любил господина регента, который всегда относился к нему безупречно, и, очевидно, он был рад доказать его внучке свою признательность.

XIX

Я обещала вам показать всех этих философов, даже второстепенных, или хотя бы выбрать среди них самых примечательных и интересных; от рассказа о некоторых я вас избавлю — они не пользовались ни особым доверием, ни особым влиянием, и мы не будем вести о них речь. Я собираюсь уделить внимание одному из этих людей, которого сильно занимала собственная слава; мой выбор пал на него и потому, что этот человек был знаком со всеми, и потому, что я уже упоминала о нем: это Мармонтель.

Он был страшно педантичным и скучным, точнее — наводящим скуку, ибо невозможно испытывать скуку, будучи столь довольным собой. Поэт приходил ко мне каждый день, когда у меня жила мадемуазель де Леспинас, как уже было сказано, но я всегда принимала его лишь из любезности, желая угодить другим. Мне он не подходил — в наших характерах не было ничего общего.

Мармонтель был заурядным человеком, провинциальным буржуа, который так и не сумел обтесаться; он употреблял в своей речи невероятные обороты, над чем все смеялись, а он и не догадывался об этом. Он прочно обосновался в домах самых знатных и высокопоставленных людей благодаря тому, что искусно пускал в ход лесть, благодаря покровительству г-жи де Помпадур, а также благодаря тому, что весьма вовремя сумел навлечь на себя гонения.

Таким образом провинциал стал своим во всех кругах. Вольтер называл юношу своим сыном и в то же время насмехался над ним за его спиной. Мармонтель всегда был исключительно нравственным человеком, а теперь он как никогда прежде изображает из себя такового, предъявляя в качестве доказательства своей нравственности жену, племянницу другого философа, аббата Морелле, а также своих многочисленных детей, больных чахоткой.

Поэт родился где-то в Лимузене; города не станут оспаривать друг у друга эту честь, как из-за Гомера; что ни говори, люди ужасно глупы! То был ничем не примечательный человек, сын какого-то лавочника, и его предназначали для духовного сана, чтобы иметь в семье аббата. В Мармонтеле до сих пор чувствуется нечто от церковника. Тонзура — это вечное клеймо, и священник-расстрига никогда не сможет отречься от своего первоначального звания.

Он впервые отличился в словесности, приняв участие в конкурсе литературной академии Тулузы, а также в конкурсах других академий юга Франции; он получил там награды, и это отвратило его от духовного сана. Чтобы завершить образование, он приехал в Париж и обрел покровительство Вольтера, не упустившего случая вырвать молодого поэта из стана фанатиков и превозносившего его со всех философских кафедр. Мармонтеля определили в качестве учителя в дом г-жи Аранк, и там я с ним познакомилась. Госпожа Аранк была пожилая женщина, очень богатая и светская; ее муж был раньше судовладельцем или кем-то в этом роде. Она принимала у себя приличных людей, многих литераторов, и Мармонтель оказался там очень уместен.

В то время он заканчивал свою скучную трагедию «Дионисий»; в театр ее взяли по протекции Вольтера, который был тогда в Сире, но написал, чтобы к его любимцу отнеслись благосклонно, и Мармонтелю посчастливилось вызвать размолвку между двумя актрисами: уже сходившей со сцены Госсен и дебютанткой Клерон — они поспорили из-за роли Аритии в этой бездушной пьесе. Клерон одержала верх; она так обрадовалась, что стала любовницей автора, не совсем открыто, а негласно, и навсегда осталась его подругой, что редко встречается, тем более у подобных девиц.

Мармонтель сразу же, неизвестно почему (ибо причины, которые он приводил, казались мне отнюдь не убедительными), стал врагом д’Аржанталя, и тот лишил своего противника всякого влияния, особенно на Вольтера, даже в театре, где д’Аржанталь был очень могуществен благодаря дружбе с актерами. Он проводил у них все свое время; мы встречались лишь урывками. Никогда не покидавший меня Пон-де Вель сожалел об этой его причуде, к которой г-жа д’Аржанталь всю жизнь оставалась безразличной.

Мармонтель написал в отместку стихи, облетевшие весь Париж; они начинались так:

Что за нелепый истукан?

То человек иль обезьян?

Д’Аржанталь, в самом деле, был некрасив, и ветряная оспа ужасно его обезобразила.

Пон-де-Вель так поносил «Тирана Дионисия», что вызвал у Клерон чуть ли не отвращение к этой трагедии, и, если бы не ее любовь к автору, она наверняка отказалась бы от этой роли; все это, впрочем, не помешало пьесе пользоваться успехом. Я была на первом ее представлении: зрители неистово аплодировали, кричали и топали ногами. Наконец, после того как опустился занавес, на сцену стали вызывать Мармонтеля — такой чести удостаивался только Вольтер после «Меропы». Мармонтель раздувался от гордости; тем не менее мы сочли «Дионисия» невыносимо скучным.

Клерон не ставила себе в заслугу верность; ее каприз прошел, но, как я уже говорила, она осталась подругой Мармонтеля и приготовила ему утешение. В этом кругу люди оказывают друг другу подобные услуги.

В Брюсселе жила некая мадемуазель Наварр; несомненно, она была одной из самых красивых и умных девиц нашего времени. У нее не переводились любовники, и одним из главных среди них был маршал Саксонский. Красавица оказалась в Париже во время триумфа «Тирана Дионисия» и увлеклась автором. Она говорила о своем увлечении довольно открыто; Клерон об этом узнала и рассказала своему бывшему другу; таким образом она не осталась у него в долгу.

И вот поэта пригласили к мадемуазель Наварр на обед — барышня быстро взялась за дело. У нее собрались сливки общества, однако ей захотелось побыть наедине с Мармонтелем, и она выпроводила гостей, как умеют это делать такие особы, по случаю ставшие принцессами.

По-видимому, беседа была трогательной, причем до такой степени, что на следующий день влюбленные уехали вдвоем в небольшую деревушку в Шампани, чтобы воплотить в жизнь одну из тех поэтических идиллий, пример которых редко являют современные нравы. Нам очень нравятся пасторали в наших операх, книгах и на картинах, но, в сущности, они нас нисколько не волнуют: мы не любители сельской жизни. Мадемуазель Наварр попросила хранить их отношения в строжайшей тайне и получила согласие. Умные люди умеют молчать до конца любовной связи из опасения ее лишиться, но потом отыгрываются за это сполна.

В то время Мармонтель прилежно ездил в гости к г-же Аранк (поэтому я так хорошо обо всем осведомлена), к Клерон и к г-же Дени, племяннице Вольтера. Госпожа Дени питала к философу определенную слабость, которую он не разделял, причем, как мне кажется, без всякого труда: выбор между ней и мадемуазель Наварр не вызывал никаких сомнений. Ветреник утаил свой отъезд от всех, и никто не знал, где его искать.

Мармонтель наслаждался упоительным романом со своей любовницей, но в их уединении оказалось множество неприятных сторон, о чем он впоследствии рассказывал. Девица, взявшая его в любовники от нечего делать, для развлечения, отчаянно скучала с этим занудой; она обращалась с ним как с игрушкой и в конце концов стала устраивать ему всевозможные сцены, изводя его постоянными недомоганиями, нервными припадками и капризами; они то штурмовали какие-то стены, невзирая на бдительность часовых, едва не ломая себе шею и становясь живыми мишенями, то получали письма от каких-то мнимых ревнивцев; испытаниям и неведомым болезням, грозившим свести красавицу в могилу, не было конца; словом, то был настоящий роман, эпизоды которого сочиняла мадемуазель Наварр, изо всех сил стараясь затем воплотить их в жизнь, чтобы развлечь себя, а заодно и своего любовника как можно более разнообразными ощущениями. Бедный поэт терял от этого разум и здоровье.

Однако она придумала еще кое-что получше. Ее отец был торговцем в Брюсселе; он уже давно смирился со слишком вольным поведением своей дочери и настолько махнул на нее рукой, что отправил ее в Шампань, чтобы она улаживала там его дела, которыми он не мог заниматься издалека.

Мадемуазель Наварр вынудила отца написать гневное письмо, в котором он грозил красотке и ее спутнику своим проклятием и всяческими бедами, если они не образумятся и не искупят свою вину перед опозоренным ими именем единственным способом, который он хочет и может от них потребовать.

Мармонтель пришел в страшное замешательство. Никому не могло прийти в голову жениться на мадемуазель Наварр, а ее любовнику тем более, ибо тогда он вряд ли был бы в состоянии ее удержать.

Поэт наотрез отказался от этого брака, приводя самые благовидные причины и мотивы, подобно судьям, когда они выносят смущающий их приговор. Мадемуазель Наварр разыграла очередную сцену: у нее не было ни малейшего желания выходить замуж за ничтожного рифмоплета без гроша за душой, поставить таким образом крест на всех надеждах и в столь раннем возрасте завершить свои похождения. Однако самолюбие ее было задето, и она решила развлечь себя местью.

И вот в одну из тех минут, когда человек думает только о том, что он делает и что он видит, она принялась кричать как бы в порыве страсти:

— Ах, мой милый Бетези!

То было имя ревнивого любовника, чьи письма внушали Мармонтелю сильное беспокойство. Вообразите, как его это порадовало!

Услышав такое, поэт словно обезумел, выбежал из комнаты, созвал слуг, приказал заложить карету и объявил, что желает немедленно уехать; затем он заперся в своей комнате. Убитая горем принцесса явилась с растрепанными волосами к возлюбленному, принялась кататься по полу и клясться, что если он не откроет дверь, то она разобьет себе о нее голову; поэт любил ее и потому открыл дверь. За этим последовала великолепнейшая сцена отчаяния, какую не часто можно увидеть даже в театре. Мадемуазель Наварр стояла на коленях перед Мармонтелем и просила у него прощения, клянясь, что на нее нашло затмение и она не то хотела сказать. Несчастному было суждено испытать острейшие и разнообразнейшие чувства, прежде чем ему даровали безграничное счастье, предоставив возможность простить грешницу.

То была вершина романа; красотка исчерпала все свои средства; несколько дней спустя она отпустила любовника и уехала в Брюссель. Поэт вернулся в Париж; они договорились встретиться, причем очень скоро, а до того времени должны были переписываться, и им следовало начать это делать немедленно. Письма следовали одно за другим, сначала очень нежные, затем очень холодные со стороны девицы, а потом она вообще перестала писать.

Мармонтель впал в уныние и предался всевозможным опасениям: он представлял себе, что его красавица заболела, попала в тюрьму, подверглась гонениям — ему приходило в голову что угодно, кроме того, что она могла ему изменить. Как можно обвинять столь безупречную особу? Однажды вечером в фойе Комеди-Франсез маркиз де Бранкас-Серест рассказал, что он недавно вернулся из Брюсселя. Мадемуазель Клерон тотчас же осведомилась, видел ли он там мадемуазель Наварр.

— Да, конечно, я ее видел, и она как никогда блистательна. Теперь эта особа приковала к своей колеснице шевалье де Мирабо: он ее боготворит и ничего кроме нее не видит.

Хотя мадемуазель Клерон уже не очень интересовалась брошенным поэтом, его несчастье отнюдь не вызывало у нее сожаления: женщинам нравится, когда за них мстят, особенно когда они сами же и виноваты.

Как только Мармонтель услышал это страшное известие, у него хватило духу лишь на что, чтобы уйти и поспешить домой, где он упал на кровать еле живой, в сильнейшей горячке.

Больше месяца бедняга провел в постели, не приглашая к себе никого из друзей; напротив, он велел говорить, что его нет, чтобы ему не мешали горевать. Этот роман наделал в Париже много шуму, о нем много говорили, и аббат де Латтеньян сочинил стихотворное послание мадемуазель Наварр, которое читали на собраниях литераторов. Нам не терпелось узнать, чем все это закончится.

XX

Итак, Мармонтель страдал дома в одиночестве, как вдруг однажды утром к нему в комнату поднялся привратник и сказал, что некий молодой человек, прибывший из Брюсселя, наотрез отказывается уходить, не повидав его. Волшебное слово «Брюссель» заставило философа открыть глаза, и он велел впустить посетителя.

То был красивый, совершенно незнакомый ему молодой человек с манерами дворянина; учтиво поклонившись поэту и не дожидаясь его вопросов, он произнес:

— Сударь, я шевалье де Мирабо.

Мармонтель едва не рухнул навзничь в проход за кроватью. Его соперник здесь, какая наглость! От этого бедняга лишился дара речи, хотя обычно такое ему было свойственно менее всего.

— Мое появление в вашем доме может показаться очень странным, я это сознаю, но я был другом вашего друга, покойного маркиза де Вовенарга, и я любовник мадемуазель Наварр.

— Сударь! — воскликнул Мармонтель, посчитав это заявление оскорблением.

— Немного терпения, сударь!.. Мадемуазель Наварр относится к вам с таким уважением и такой приязнью, что порой это вызывает у меня ревность. Перед моим отъездом из Брюсселя она взяла с меня слово, что я увижусь с вами и сумею добиться чести стать одним из ваших друзей.

Поэт успел тем временем прийти в себя; он рассудил, что будет выглядеть глупо, если станет набивать себе цену, и смягчился, если не вполне, то хотя бы отчасти; он радушно принял соперника и принялся его расхваливать, что повлекло за собой довольно долгую и очень приятную для обоих беседу.

Наконец шевалье встал и достал из кармана сверток, перевязанный, как положено, узкой розовой лентой.

— Сударь, — сказал он, — вот что мне поручили вам передать; это ваши письма, я их прочел, и они делают вам честь, но, поскольку мадемуазель Наварр желает получить свои письма обратно, она не смеет хранить ваши, несмотря на то что ей очень этого хочется; посему она поручила мне вам их вернуть.

Мармонтель попросил у шевалье уведомляющее письмо и, когда тот ответил, что у него ничего нет, сказал:

— В таком случае, сударь, хотя я всецело вам доверяю, я не могу отдать письма, однако есть способ все уладить, вы сейчас увидите.

Он взял сверток с розовой лентой, достал из письменного стола тщательно спрятанные благоухающие листы, показал своему преемнику почерк, дабы он убедился в их подлинности, и бросил все в огонь, с сожалением глядя, как огонь пожирает бумагу.

Шевалье счел поступок соперника великолепным, осыпал его комплиментами и ушел.

Окончательно брошенный, Мармонтель не мог с этим смириться; он по-прежнему чувствовал себя плохо и не работал, собираясь отдать Богу душу из-за какой-то мошенницы (я не знаю ни одного случая, чтобы кто-то сделал это из-за порядочной женщины). Друзья больного были обеспокоены и тщетно пытали его развлечь. Госпожа Аранк проклинала соблазнительницу, а г-жа Дени клялась испытывать вечную ненависть к любви, которая отняла у нее дядю, а теперь собирается навсегда отнять друга.

Однажды утром, в очень ранний час, когда Мармонтель еще спал, а служивший у него савояр еще не пришел, он услышал, как дверь открылась, и тотчас же оказался в тесных объятиях женщины, орошавшей его слезами; поэт обернулся и увидел мадемуазель Наварр в легком утреннем платье, еще более красивую, чем прежде.

— Ах, мадемуазель, — вскричал он, — вот до чего вы меня довели! Надеюсь, что теперь, вновь вас увидев, я смогу умереть.

Позади нее стоял шевалье де Мирабо. Это доконало беднягу. Мадемуазель Наварр продолжала плакать; она начала крайне трогательно скорбеть о своем романе с поэтом, обвинила себя в том, что едва не свела его в могилу, и, встав в самую трагическую позу, какую только могла вообразить, обратилась к исполняющему обязанности ее любовника, заявив ему, что он никогда не сможет дать ей того, что она потеряла из-за него, и что если он окажется неблагодарным, то его заслуженно ждут самые страшные муки.

Затем, утирая слезы, она бесцеремонно попросила больного угостить ее завтраком, и поэт был вынужден приказать слуге накормить ее.

Когда савояр вышел из комнаты, эта особа заговорила торжественным тоном, взяв за руку гостеприимного хозяина, не понимавшего, чего она добивается.

— Друг мой, — сказала она ему, — я называю вас так, ибо вы навсегда останетесь моим другом, — следует известить вас о том, что происходит в моей жизни. Мы с господином шевалье уезжаем в Голландию, где собираемся освятить свой союз в церкви. Во Франции мы столкнулись бы со слишком большими затруднениями, тем более, что господин маршал Саксонский в бешенстве и грозился мне отомстить; с вашей стороны я ничего не опасаюсь, напротив, вы слишком деликатны, чтобы меня обидеть, и я не простила бы себе, если бы что-нибудь от вас утаила.

— Как! — вскричал Мармонтель, будучи вне себя от изумления. — Господин шевалье на вас женится?

— Он не столь несговорчив, как вы, и достаточно сильно меня любит.

— И что вы собираетесь делать дальше?

— Шевалье поступит на службу в армию какой-нибудь державы, которая будет рада его принять; он станет генералом и сравняется с маршалом Саксонским, он победит его в сражении, и я буду отомщена.

Мармонтель был вынужден признать в глубине души, что шевалье, правду говоря, любит даму больше, чем он, и это помогло ему исцелиться.

В конечном итоге история приняла трагический оборот.

Шевалье и девица в самом деле поженились в Голландии, однако то ли Мирабо не соизволил стать генералом, то ли ни одна держава не торопилась удостоить его этой чести, так или иначе, он уехал с женой в Авиньон.

У новобрачного был брат, маркиз де Мирабо, по прозвищу Друг людей; вышеупомянутый друг людей был норовист, как лошадь, и изводил всех, кто к нему приближался. У маркиза есть сын, граф де Мирабо, о котором рассказывают нечто странное. Как бы то ни было, Друг людей терпеть не мог своего брата. Узнав о нелепом браке шевалье, он пришел в неистовую ярость (у него были на то основания) и стал преследовать его повсюду.

Супруги чувствовали себя во владениях папы в безопасности, но у маркиза были длинные руки: ему удалось получить у вице-легата ордер на арест брата. Он часто потом говорил, что хотел только разлучить его с этой мошенницей.

Мадемуазель Наварр рожала в то время, когда к ней пожаловали полицейские агенты и спросили, где ее муж. Она пришла в такое волнение, что родовые схватки у нее остановились; невзирая на ее крики, шевалье увели. И вот бедняжка осталась одна, причем в крайне опасном положении.

Уходя, старший полицейский заявил, чтобы ее утешить:

— Как только вы сможете ходить, вас отсюда вышлют: такие девицы, как вы, не могут оставаться во владениях святого отца.

Однако эта особа была замужем! Почему же священники не приняли во внимание таинство, совершенное ими же по установленным правилам?

Кажется, несчастная женщина родила мертвого ребенка, но в одном я уверена: она умерла, и родным стоило невероятных трудов добиться погребения по церковному обряду: все тамошние прелаты этому противились.

Друг людей гордился своим поступком; по его словам, он был очень рад избавить брата от прилипшего к нему ядовитого гриба.

Я не утверждаю, что брак шевалье был удачным, но хочу сказать, что если человека зовут Другом людей, то это еще не дает ему право пугать женщину и доводить ее этим до смерти.

Между тем Мармонтель волочился за женщинами, в то же время сочиняя трагедии; он стал любовником мадемуазель Верьер, бывшей любовницы маршала Саксонского, у которой была от него дочь по имени Аврора, тезка матери героя, графини Кёнигсмарк. Эта девица была воспитана на средства досточтимой дофины, и ее звали Авророй Саксонской; впоследствии она стала г-жой Дюпен. Я знала ее лишь понаслышке.

Что касается мадемуазель Верьер, то она хотела поступить на сцену и разыгрывала у себя дома мещанские комедии. Благодаря этому с ней познакомился Мармонтель. Узнав об их любовной связи, маршал поклялся, что больше никогда не увидит ни мать, ни ребенка, и сдержал свое слово.

Мадемуазель Верьер была очень красива и доказывала это многим людям всевозможными убедительными и красноречивыми способами. Принц де Тюренн отбил ее у Мармонтеля, и еще многие пошли по стопам принца Саксонского.

Самый неизгладимый след в жизни Мармонтеля оставили пребывание в доме г-жи Жоффрен и близкие отношения с ней. В связи с этим человеком я собираюсь рассказать вам об этом прославленном доме и его хозяйке, принимавшей в нем умных людей, которых она называла своими зверями, и потчевавшей их на протяжении многих лет скверными супами и хорошими советами.

Я бывала у г-жи Жоффрен лишь до того, как рассталась с мадемуазель де Леспинас; она встала на сторону Жюли и заявила, что не будет меня принимать либо станет принимать нас обеих, поскольку чрезвычайно привязана к этой девице и еще больше к д’Аламберу, ее любовнику, которого она не хочет огорчать.

— Очень хорошо, сударыня, — ответила я, — это меня не удивляет, и я от вас такого ожидала, ибо вы не маршальша де Люксембург, а ведь она тоже оказала мне подобную небольшую любезность.

Я привожу свой ответ, чтобы показать, как глупо я себя вела во время этого дурацкого происшествия; я даже не могла подобрать нужных слов, когда со мной о нем говорили.

Госпожа Жоффрен была одной из самых любопытных личностей нашего времени; будучи мещанкой по происхождению и характеру, она стала в свете влиятельной женщиной, хотя ее манеры были столь же мещанскими, как ее характер и происхождение. Она употребляла выражения, которые приводили нас в смущение и к которым завсегдатаи ее дома, почти все выбившиеся из грязи, относились не так, как мы. Они считали эти слова вполне уместными в ее устах, потому что сами часто к ним прибегали.

Насмотревшись на этих людей, я заметила, что у них не хватает такта вычищать свои мысли и слова. Почти все они не соблюдают правил приличия, будучи слишком высокого мнения о себе. Один Вольтер был довольно воспитанным человеком, да и то! Правда, г-жа де Шатле над ним немало потрудилась.

Я говорила, что г-жа Жоффрен являлась в дом г-жи де Тансен в последние годы ее жизни, чтобы с пользой для себя поживиться в ее салоне. Канонисса была слишком умна, чтобы этого не заметить, и однажды она сказала мне, указывая на гостью:

— Знаете ли, зачем приезжает сюда Жоффрен? Она приезжает, чтобы посмотреть, что можно присвоить себе из моего окружения.

Право, ей это удалось! Причем она присвоила себе самое лучшее.

Эта особа была богата; она выдала дочь замуж за одного дворянина, и та почти никогда не посещала ее собраний, считая их недостойными своего высокого положения. Что касается ее мужа, то он был полнейшим ничтожеством. Он сидел в конце стола и открывал рот лишь затем, чтобы есть и пить.

Заезжие вельможи почитали за честь и удовольствие оказаться в доме г-жи Жоффрен; о ее обедах шла слава по всей Европе. Один из этих иностранцев, не бывавший в Париже много лет и снова приехавший сюда, осведомился у музы новоявленного Парнаса, что стало с тем ужасно уродливым и глупым человеком, вечно сидевшим на одном и том же месте.

— Это был мой муж, — без всякого смущения ответила г-жа Жоффрен, — он умер.

Как-то раз этот славный г-н Жоффрен попросил что-нибудь почитать у Сен-Ламбера, и тот, чтобы от него отделаться, одолжил ему «Путешествия в Китай и Японию». Жоффрен возвращал владельцу том за томом, читая каждый по полгода. Сен-Ламбер давал ему то же самое сочинение пять-шесть раз подряд и однажды спросил, что он об этом думает.

— Превосходно, эта книга меня очень забавляет; жаль только, что автор немного повторяется.

Судите же о способностях этого человека.

По понедельникам г-жа Жоффрен принимала людей искусства, а по средам — литераторов. В основном то были всегда одни и те же лица, а затем, чтобы посмотреть на них, стали приезжать иностранцы. Госпожа Жоффрен могла называть гостей своими зверями, ибо показывала их как в зверинце. Я чрезвычайно любила эти собрания, куда меня допускали изредка, из любезности: эта особа не желала видеть у себя никаких женщин. Только мадемуазель де Леспинас удостоилась позволения бывать там каждую неделю из-за д’Аламбера, который не оставил бы ее дома одну.

Самое странное, что эта женщина, глупая как пробка, управляла застольем, состоявшим из весьма прихотливых людей. Она почти не говорила, но побуждала говорить других; ее ум был похож на кремень: сталкиваясь с умами гостей, он высекал из них искру, и они загорались. Хозяйка никогда не позволяла сотрапезникам заходить слишком далеко, и, если кто-либо из них давал себе волю, она немедленно пресекала это при помощи одного жеста и простых слов:

— Довольно! Все хорошо.

Все тотчас же умолкали и не роптали, даже если она удерживала на устах человека самую занимательную мысль из имевшихся у него в запасе.

Госпожа Жоффрен была доброй без всякой сентиментальности и доброжелательной без обаяния. Я никогда не смогла бы полюбить такую женщину; она и сама в этом признавалась: при всех своих выдающихся, прекрасных, даже блестящих достоинствах, она вовсе не была приятной. Эта особа и пальцем бы не шевельнула, чтобы поддержать кого-нибудь из своих друзей или оказать ему услугу, прежде чем не убедилась бы, что это не доставит ей никаких неприятностей, а главное, никаких хлопот.

Она была проста и в то же время тщеславна: стремилась сблизиться с сильными мира сего, очень гордилась знакомством с ними и знала, как им угодить, напуская на себя независимый вид. Не было ничего более странного, нежели ее благочестивые ухищрения; она ходила к обедне и скрывала это точно любовную связь; философы об этом знали и делали вид, что ни о чем не подозревают, чтобы не смущать свою мамочку.

Больше всего на свете г-жа Жоффрен обожала интриги и с наслаждением вмешивалась в чужие дела. Я никогда не допускала, чтобы она совалась в мои дела, вследствие чего она говорила, что я скрытная и потому нет никакой пользы со мной дружить, так как мои враги осведомлены на мой счет лучше нее.

Она знала свое место и говорила о себе то, что могли бы сказать и другие, — чтобы они молчали.

Однажды некий итальянский аббат явился попросить разрешения посвятить ей грамматику на двух языках.

— Мне, сударь, — ответила она, — посвящение к грамматике, да еще на двух языках! Мне, которая едва знает правила родного языка и делает ошибки в каждом слове? Вы слишком добры, я не могу на это согласиться.

Госпожа Жоффрен была превосходной рассказчицей, чрезвычайно веселой и естественной одновременно; она пользовалась малейшей возможностью, чтобы нас позабавить. Я не знала ни одной женщины, способной лучше нее незаметно привлечь внимание; она делала это с неподражаемым мастерством. Хозяйка не потчевала своих гостей рассказанной кстати историей, как г-жа Скаррон, чтобы они позабыли о жарком, но заставляла их забывать, что у нее очень скверный повар и в ее доме отвратительно кормят.

В общем, эти знаменитые ужины заслуженно пользовались славой, и я знаю мало вещей и людей на этом свете, о которых можно сказать то же самое.

XXI

Я уже рассказала почти обо всех завсегдатаях этого дома и описала почти всех его гостей — ведь это были почти те же самые люди, которые приходили ко мне. Однако я совсем не встречалась с художниками и музыкантами и плохо их знала. Моя слепота отдалила от меня живописцев, поскольку я не могла судить об их полотнах; что касается музыки, которую я тем не менее очень люблю, я не притязаю здесь на звание знатока.

По-моему, Гельвеций — единственный из этих прославленных людей, кому я еще не уделила внимания. Он написал необъятную книгу «Об уме», о которой столько говорили и до сих пор говорят, но она не вызвала у меня восторга. На мой взгляд, самое лучшее, что сделал философ — составил себе громадное состояние и осчастливил прелестную женщину мадемуазель де Линьевиль, которую мы до сих пор здесь видим и можем упрекнуть лишь в одном недостатке: она заполнила свой дом и свою постель ангорскими кошками, жирными и важными, как каноники. Что касается Гельвеция, то он был добрым, милосердным и благодетельным; он любил человеческий род и говорил о нем нечто чудовищное, хотя в мыслях у него было совсем другое. Сколько людей похожи на него: они считают своим долгом надевать на себя гнусную маску, чтобы скрыть свое прекрасное лицо!

После своих знаменитых обедов г-жа Жоффрен устраивала ужины в узком кругу, на которых подавали только сухие корки. Однажды кто-то говорил в моем присутствии об этих скудных трапезах и жаловался на злословие их завсегдатаев.

— Увы, сударь! — возразила я. — Куда ж деваться!.. Я не знаю, что бы вы ели в противном случае; единственный выход — подзакусить ближним своим!

Круг людей, посещавших эти ужины, был очень ограниченным. Госпожа Жоффрен принимала там лишь двух из своих мудрецов: Мармонтеля, жившего в ее доме, и Жанти-Бернара, который, как я уже говорила, вовсе не был милым. Там постоянно бывали дамы де Брионн, де Дюрас и д’Эгмонт, а также принц Луи де Роган, ухаживавший попеременно за всеми тремя. Все три дамы были очень красивыми, особенно г-жа д’Эгмонт — невозможно себе представить более привлекательную женщину, чем это прелестное создание.

Поскольку над крестильной купелью новорожденной стоял весь Юг, губернатором которого был ее отец, она получила странное имя Септимания; обычно ее так и называли, потому что это ей нравилось.

Я не бывала на этих ужинах, так как их не устраивали в мое время, и упоминаю о них лишь для того, чтобы поведать об этом странном обстоятельстве: три такие важные дамы ездили тайком к какой-то мещанке только для того, чтобы послушать сладострастное чтение «Нравоучительных рассказов» Мармонтеля и его незрелых трагедий. Они знали, что страшно себя компрометируют и совершают тяжкие грехи, в которых готовы были с наслаждением каяться. Вот что значит запретный плод!

Госпожа Жоффрен вела такую жизнь, пока Бог не призвал ее в свои райские кущи. Я не думаю, что она натворила много зла в этом мире, несмотря на все выходки и дела ее дочери-святоши. Как только г-жа Жоффрен заболела, дочь прогнала всех ее зверей и запретила им впредь появляться на пороге ее дома. Ее мать немного оправилась и снова стала устраивать приемы, но приходили к ней уже совсем другие люди; поскольку новые гости наводили на нее скуку и вызывали сожаление о прежних, она вообще закрыла свой дом под предлогом своего плохого здоровья.

Я уже много лет не видела г-жу Жоффрен и, тем не менее, сожалею о ней.

Мармонтель ударился в философию и проник в дом г-на де Вольтера, которого он навещал даже в Ферне. Поэт перестал приезжать ко мне, когда я выпроводила мадемуазель де Леспинас; поэтому я знала о его жизни лишь по слухам, ходившим о его трагедиях: «Аристомен» и «Клеопатра», а также его книгах: «Велизарий», «Инки» и «Нравоучительные рассказы»; все это длинная вереница посредственных сочинений, что не помешало ему войти в моду, вступить в Академию и заменить там д’Аламбера в должности непременного секретаря.

Во Франции посредственность всегда уверена в своей правоте.

Закончив разговор о г-же Жоффрен и Мармонтеле, перейдем к следующей истории, в которой перед нами предстанет другая клика не менее занятных философов; Вольтера я приберегаю на закуску. Эти люди, столько поучавшие других и без конца разглагольствовавшие об искоренении заблуждений и порочных нравов, были ничуть не лучше нас и не могли переделать самих себя. Все они шли на поводу у своих страстей, и если последствия их прегрешений не были столь губительными, как у королей, которых они ужасно бранят и хотят низвергнуть, то это объясняется тем, что буря в стакане воды не настолько страшна, как буря в океане.

Я не претендую на мудрость, но глубоко убеждена в одной истине: все люди одинаковы во все времена и во всех классах общества; ими, как и животными, движут инстинкты. Образование их смягчает, учит притворяться, но не меняет их сути. Только одно на земле оказывает подлинное влияние на души; это не разум, не политика, не философия, а религия. Для этого надо верить, а верить не всякий может. Вера лежит в основе всего, и наделенные ею люди сильнее любых болтунов и знаменитостей. Я никогда ничему так не завидовала, как способности верить, и, к сожалению, не в моей власти ее обрести.

Поблизости от г-жи Жоффрен, меня и мадемуазель Леспинас находилось другое гнездо этой страшной клики, которую недостаточно опасаются и к которой примыкает знать; власти относятся к ней терпимо, не видя, куда она хочет их завести. Речь идет о г-же д’Эпине, в домах которой, здесь и за городом, разворачивались события, достойные внимания историка, в особенности когда он изучает причины, а не последствия их.

Мыс г-жой д’Эпине скорее были просто знакомы, нежели дружили. Нас окружали разные люди, и единственное, что нас сближало, — это литераторы; во всем остальном она принадлежала к финансовому миру, с представителями которого я встречалась лишь от случая к случаю.

Госпожа д’Эпине написала свою историю, изменив в ней имена и придав ей форму романа. Эта история до сих пор не напечатана, но дама читала ее множеству людей, некоторые списки переходили из рук в руки, и один из них долго находился у меня; он попал ко мне от Сен-Ламбера, одного из самых известных участников тех событий.

Я приняла историю любезной женщины близко к сердцу из-за этого ужасного Жан Жака, столь же неблагодарного по отношению к ней, как и по отношению к другим, столь несправедливого и столь лживого по отношению к тем, кому не посчастливилось ему угодить, или к тем, кто его затмевает. Этот человек в моих глазах — сущий позор для философии и человечества. Я не сумею рассказать о Руссо всю правду, которая нам и так уже известна; к тому же он сам потрудился донести ее до нас в своей «Исповеди» с беспримерным цинизмом, который трудно понять, если вы не были знакомы с этим человеком.

Госпожа д’Эпине в ранней юности вышла замуж за своего кузена г-на де Ла Лива д’Эпине, одного из влиятельных королевских откупщиков, который был безумно в нее влюблен и женился на ней, несмотря на отсутствие у нее состояния.

Невеста была благородной, хорошо воспитанной девицей с блестящим умом и чувствительным сердцем, и она это доказала.

Страстно влюбленный г-н д’Эпине, очень вздорный человек, первым делом начал разбрасываться своим счастьем и своими деньгами, чтобы поскорее покончить и с тем и с другим. На свете много подобных сумасбродов. Его жена также приложила к этому руку; естественно, что она ответила на чувство столь пылко влюбленного мужа, но после первоначальных неистовых порывов начались ссоры вследствие тяжелого характера матери новобрачной, слишком строго относившейся к людям такого рода.

Господин д’Эпине, раздосадованный нравоучениями тещи, принялся рыскать по городу и за театральными кулисами; вскоре у него появились любовницы, и его жене не преминули сообщить об этом (от красивых женщин не скрывают измен их мужей). К тому же он перестал таиться и залез в долги, вследствие чего его состояние стало быстро таять.

Обо всем известили его отца г-на Ла Лива де Бельгарда; тот решил положить этому конец, отчитал как следует сына и отправил его в провинцию, пообещав расплатиться с его кредиторами.

Господин д’Эпине уехал, выказывая глубокое сожаление и угрызения совести. Жена его простила; она простила ему даже ту настойчивость, с которой он старался окружить ее поклонниками, беспрестанно подшучивая над ее благоразумием. В ту пору она еще любила мужа и скрывала его поведение от родителей. После его отъезда г-жа д’Эпине получила всевозможные доказательства прегрешений этого человека, которого она, тем не менее, по-прежнему обожала; ей непременно было нужно кого-нибудь обожать — так уж устроены подобные души.

Бедняжка упорно, несмотря на свое отчаяние и большой срок беременности, доставлявшей ей много мучений, продолжала исполнять роль всепрощающей жертвы; в конце концов она решила найти в смерти избавление от всех своих бед.

Однако она не умерла, а напротив, как бы заново родилась после возвращения г-на д’Эпине, который, казалось, стал совсем другим человеком и уверял, что питает к жене такие же чувства, как в день их свадьбы. Она постаралась ему поверить, убедила себя в его правдивости и позволила ему снова вывозить ее в свет, где познакомилась с двумя персонами, одной из которых суждено было оказать особенно большое влияние на ее дальнейшую судьбу.

Первая из этих персон — г-жа д’Арти, одна из внебрачных дочерей Самюэля Бернара, любовница господина принца де Конти и даже в большей степени его подруга, чем любовница. То была очаровательная, добрая, веселая, любезная и необычайно приятная женщина, с которой все искали знакомства.

Вторая персона — г-н де Франкей, сын г-на Дюпена, королевского откупщика, умный светский человек, один из тех, кого мужья и любовники не терпят в качестве друзей своих спутниц.

Затем появилась и третья персона: некая девица д’Этт, жившая с Валори. Женщины для женщин всегда опаснее мужчин, поскольку они меньше остерегаются друг друга. И вот г-жа д’Арти, несмотря на то что она была чрезвычайно любезной и доброй, начала вредить г-же д’Эпине, а мадемуазель д’Этт окончательно ее погубила, причем с полным пониманием того, что она делала. Муж г-жи д’Эпине продолжал распутничать, и в конце концов она стала его презирать; с того времени между ними все было кончено.

Тем временем золовка г-жи д’Эпине, мадемуазель де Бельгард, вышла замуж за графа д’Удето, знатного дворянина без гроша за душой, некрасивого и неприятного, которого невеста не могла полюбить и не полюбила. То была еще одна чувствительная женщина, о которой шли разговоры в свете, потому что ее нельзя было не заметить и она старалась быть замеченной.

Вскоре после этого замужества бедная г-жа д’Эпине убедилась, что ее здоровье страшно пошатнулось по вине мужа. Она так и не оправилась вполне от всех своих огорчений и в конце концов умерла от их последствий, которые ощущались ею на протяжении более тридцати лет; кроме того, ее грудь и желудок пострадали от лекарств, которые она принимала.

Вот каковы нынешние мужья!

Госпожа д’Эпине никогда ни о чем бы не узнала без помощи мадемуазель д’Этт, опытной и дерзкой девицы, у которой были свои виды на дружбу с ней; она оттеснила гораздо менее опасную г-жу д’Арти под предлогом того, что в окружении порядочной женщины не может находиться столь легкомысленная особа. Мадемуазель д’Этт стремилась подчинить молодую женщину своему влиянию и толкала ее на дурные поступки, чтобы впоследствии позволять себе что угодно.

Прежде всего она увезла г-жу д’Эпине в деревню, дабы оторвать ее от привычных лиц, и там стала часто приглашать к себе человека, избранного ею в качестве героя романа, нити которого она держала в своих руках, а именно г-на де Франкея.

Для начала мадемуазель д’Этт принялась без конца говорить о нем и всячески его расхваливать, чтобы произвести на нее впечатление; она уверяла подругу, что он очень влюблен, и сравнивала его с г-ном д’Эпине, столь непостоянным и недостойным, по ее словам, человеком.

Затем она принялась внушать молодой женщине мысль завести любовника в отместку мужу таким образом, чтобы ни ее совесть, ни достоинство нисколько от этого не пострадали.

Она приводила ей в пример известных при дворе и в городе женщин, не отказывавших себе в подобном удовольствии, хотя у них было на то меньше оснований, чем у нее, и тем не менее пользовавшихся таким же уважением, как и прежде.

Увидев, что подруга поддалась влиянию, мадемуазель д’Этт привела Франкея, чтобы он принимал участие в их беседах; поскольку г-жа д’Эпине встречала слово «любовь» с негодованием, она убедила ее, что это платоническая дружба, в которую верят мечтательные натуры и которую здравомыслящие люди считают самой невероятной из всех выдумок.

Госпожа д’Эпине поверила в сказанное ей и успокоилась, решив, что она нашла надежного друга, которому суждено уберечь ее от огорчений и защитить от опасностей; это заблуждение продолжалось до тех пор, пока однажды она не поняла, до чего досадно было бы этим ограничиться. И тут не без помощи мадемуазель д’Этт она преодолела роковой рубеж, разделяющий жизнь женщины надвое, и счастье любовника вознаградило ее за эту жертву.

Однако счастье оказалось недолговечным. Вскоре Франкей убедился, что, хотя он и не Франциск I, г-н д’Эпине без всякого умысла заставил его повторить историю с прекрасной Ферроньерой. Посудите, что это был за удар и как он отразился на душе чувствительной женщины! Она, так сказать, совсем потеряла голову, а мадемуазель д’Этт вследствие этого разочарования была окончательно посвящена в тайну, самую интересную часть которой от нее собирались утаить. Она воспользовалась этим с присущей ей ловкостью, и несколько дней спустя г-жа д’Эпине отдала ей десять тысяч ливров, одолжив их у своего свекра.

Однако дело было улажено легче, чем ожидали; Франкей отделался легким испугом; он повел себя благородно и великодушно; его полюбили как никогда и отныне не помышляли ни о чем, кроме счастья.

Отец Франкея г-н Дюпен, королевский откупщик, был владельцем прекрасного поместья Шенонсо; он женился вторым браком на Авроре Саксонской, дочери маршала, о которой я уже не раз упоминала. Та ладила со своим пасынком, и г-н Дюпен вел спокойную и приятную жизнь. Франкей познакомился в доме своего отца с Руссо и привез его в Эпине. Философ только появился в Париже, и его еще никто не знал; он был очень робким и держался неловко.

С присущей ей добротой г-жа д’Эпине пошла навстречу этой робости, превосходно приняла гостя, ободрила его и стала защищать от молодых женщин, которыми был полон дом; все они считали Руссо уродом и говорили, что у него вид болвана. Хозяйка же дошла до того, что стала утверждать, будто, напротив, он красив, привлекателен и станет известным человеком; в этом последнем своем утверждении она не ошиблась.

Все задавались вопросом, что представляет собой этот человек, появившийся неизвестно откуда, несомненно обладавший умом и талантом и умалчивавший о своем прошлом. Каждая из этих дам поочередно докучала ему расспросами, в особенности графиня д’Удето, очень умная и очень любопытная особа; Руссо же проявлял сдержанность, убежденный в том, что над ним насмехаются.

Одна лишь г-жа д’Эпине благодаря своей мягкости, приветливости и доброте сумела добиться от гостя некоторых признаний; он только что покинул венецианское посольство, где г-н де Монтегю приютил его из сострадания, а затем прогнал, обвинив в том, что он выдал посольский шифр, от чего Руссо в присущей ему манере изо всех сил отказывался:

— Заметьте, сударыня, он сказал не продал, а выдал.

— В самом деле, это более учтиво.

— Как это более учтиво, сударыня? Это совсем другое дело. Стало быть, Монтегю не посмел унизить мое достоинство, уличая в нечестной сделке, тогда как в слове «выдал», возможно, кроется уважительная причина.

— Не может быть никаких уважительных причин, когда речь идет об измене, господин Руссо.

— Но, сударыня, это не измена: если например, такое сделано на благо человечества, для того чтобы предотвратить какую-нибудь несправедливость или скверный поступок.

— Это все равно предательство, сударь, раз вам доверили тайну.

— Я не говорю, что я это сделал, а говорю, что мог бы такое сделать; я отстаиваю поступок, который мог бы совершить, с точки зрения философии.

— Если вы ко мне прислушаетесь, господин Руссо, то мы не будем больше об этом говорить, тем более не будем говорить это здесь ни одной душе; ваша точка зрения никому не понравится.

В самом деле, г-жа д’Эпине никому ничего не сказала и, поскольку все были заняты, разучивая комедию, на этом все и кончилось.

Комедия принадлежала перу Руссо и называлась «Безрассудное увлечение». Пьеса не была превосходной, но ее сочли таковой; г-жа д’Эпине снискала в постановке подлинный успех и упивалась им благодаря Франкею, который радовался вдвойне за нее и за себя.

С этого времени Руссо получил доступ в дом, где его принимали в качестве друга. Молодого человека всячески ублажали, оказывали ему деликатнейшие знаки внимания, предупреждали любые его нужды, желания и лелеяли его как избалованного ребенка.

Господин д’Эпине продолжал сумасбродствовать, выставляя напоказ своих любовниц. Его жена под влиянием мадемуазель д’Этт и Франкея решилась на развод; она хотела даже затеять бракоразводный процесс, но мать со свекром ее отговорили, и было решено разойтись полюбовно, чем г-н д’Эпине был вполне доволен. Он принялся разъезжать повсюду с красавицами и больше не стеснялся. Госпожа д’Эпине осталась с двумя детьми, которых она обожала и хотела сама воспитать, особенно дочь, для которой были написаны ее «Беседы Эмилии».

Вскоре г-н де Жюлли, деверь госпожи д’Эпине, женился на женщине, которой суждено было сыграть важную роль в жизни его невестки и поведение которой послужило причиной серьезнейшего происшествия. То была легкомысленная особа, не отказывающая себе в земных радостях. Муж ее обожал, ничего кругом не замечал и оставался в убеждении, что она Дева Мария: таковы прелести супружеской жизни. Немного погодя эта хорошенькая дамочка влюбилась в оперного певца Желиотта и, нисколько не таясь, взяла его в любовники. Госпожа д’Эпине, нуждавшаяся в молчании родственницы, также была вынуждена молчать и даже оказывать любовникам некоторые услуги, что крайне ей претило из-за рода занятий кавалера. Эта бедная женщина совершала одну глупость за другой, причем то были ужасные, чудовищные глупости!

Госпожа д’Эпине не могла ни в чем отказать Франкею. Как-то раз он предложил ей познакомиться с мадемуазель Кино, бывшей актрисой; у нее был прелестный дом, где она принимала писателей и артистов, проявляя по отношению к ним необыкновенную щедрость. Франкей прибегнул к помощи г-жи де Жюлли, и вместе они уговорили г-жу д’Эпине поехать к мадемуазель Кино. Актриса была женщина легкого нрава, но она состарилась, и о ней уже забыли. В ее доме царил дух вольности, который, очевидно, должен был вызвать у молодой женщины, принадлежавшей к финансовому миру, тревогу; в этом отношении мещанок легче напугать, чем нас. Мадемуазель Кино называли Нинон нашего в р е м е н и; то был довольно сомнительный комплимент, не находивший одобрения за стенами ее салона.

Госпожа д’Эпине каждый день ездила туда обедать, причем без своего любовника, что еще более странно. Она по-прежнему проявляла слабость и шла на поводу у своего увлечения. Там она встречала Сен-Ламбера и Дюкло, а также принца де Бово, не чуждого богеме. У г-жи д’Эпине сохранился рассказ о беседе, состоявшейся во время одного из таких обедов; я приведу его здесь в качестве образца тогдашних бесед в подобной среде: вам подобного увидеть никогда уже не удастся. Возможно, это несколько легкомысленно и странно, но все это правда, а истина — главное качество в такого рода свидетельствах, ведь это написано для тех, кто не знал той эпохи, несравненной эпохи, подобной которой, ручаюсь, уже никогда нс будет.

XXII

Прежде всего пора немного рассказать о Дюкло и Сен-Ламбере. Я хорошо знала обоих и, чтобы описать их, не нуждаюсь ни в чьих воспоминаниях.

Дюкло был, несомненно, умным человеком и, что еще более несомненно, разносторонне образованным, но он был дрянным господином, по выражению Пои-де-Веля. Злой, завистливый, желчный, каверзный и неуживчивый, он всех ссорил и никогда не был никем доволен. Вес это читалось в его глазах, а его уста, казалось, брызгали хулой; он высмеивал то, что шло вразрез с его привычками или интересами, и обливал великих людей грязью, досадуя, что не может с ними сравняться.

Тем не менее он был обласкан двором; вес оказывали Дюкло услуги, что не мешало ему быть врагом тех, от кого он это добро получил. У него было змеиная натура: холодная, подлая и ядовитая; я всегда терпеть не могла этого человека. Он платил мне тем же и вздумал отзываться обо мне в очень странной манере, полагая, что тем самым сильно меня уязвляет. Поскольку я отказывалась его принимать, он не признавал мой салон и голосом, похожим на звук сломанной трещотки, говорил:

— Знаете ли вы н е к у ю госпожу дю Деффан, у которой собираются какие-то дворянчики и бездарные писаки?

Этими дворянчиками были сливки французской знати, а бездарностями — Вольтер, д’Аламбер, Монтескьё и другие.

Не взыщите!

Что касается маркиза де Сен-Ламбера, то он был и по сей день остается военным на ниве словесности и, безусловно, умным и порядочным человеком. Его очень любили дамы, свидетельством чего стали г-жа дю Шатле и г-жа д’Удето, не считая прочих. Маркиз написал поэму «Времена года» и множество длинных и коротких стихов, на которые он не скупился. Он был своим человеком при дворе в Люневиле и особенно хорошо ладил с г-жой дю Шатле, любовником которой ему удалось стать под носом у Вольтера и которая вздумала в сорок четыре года родить от него малютку!

Я никогда не забуду, как наш великий человек сообщил мне эту новость в первый раз, когда я его встретила после смерти Эмилии.

— Ах, сударыня, — сказал он. — Приезжайте разделить со мной горе; я потерял нашу прославленную подругу. Я в отчаянии, я безутешен!

Я прекрасно, лучше чем кто-либо, знала, как Вольтер устал от этой дамы, изводившей его своими капризами. Тем не менее, похоже, его скорбь была искренней, и он горько плакал.

— Вы знаете причину смерти Эмилии, — прибавил он, — вам известно, что этот дикарь, этот зверь вместе со своим чудовищным ребенком убил ее!

— Увы! Да, — отвечала я с серьезным видом, — этот Сен-Ламбер забыл, что муза, что Урания никогда не годилась на роль кормящей матери.

Вольтер посмотрел на меня, не зная, шучу я или это поэтический образ, подсказанный обстоятельствами. Видя участливое выражение моего лица, он поверил в мою искренность.

— Вы верно говорите, да, вы верно говорите, сударыня; а этот дуралей еще считает себя поэтом! Стало быть, он не иначе как парнасский осел.

В этих словах, очевидно, был намек на «Орлеанскую девственницу». В тот момент, когда он вконец впал в гнев и отчаяние, вошел Пон-де-Вель; он прочитал нам один из тех игривых рассказов, к которым у него было пристрастие. Вольтер тут же забыл об осле, о своей подруге, о своих сожалениях и принялся громко хохотать. Таков был этот человек, которого я знала на протяжении шестидесяти лет.

Теперь вернемся к ужину г-жи д’Эпине и к беседе, которую там вели.

После множества всяких разговоров речь зашла о целомудрии и голосе природы.

— Только природа права, — заметил Дюкло.

— Да, если вы ее не испортили; тем не менее она с давних пор трудилась над тем, что называют целомудрием.

— Но не над тем, что именуют этим словом в наши дни, в нашей среде. Существуют дикие народы, у которых женщины ходят голыми, и, тем не менее, они этого не стыдятся.

— Говорите сколько угодно, Дюкло, но я считаю, что в человеке есть ростки целомудрия.

— Я тоже так думаю, — сказал Сен-Ламбер, — и они развились благодаря времени, чистоте нравов, страху перед ревностью и многим другим обстоятельствам.

— А затем и воспитание приложило руку к тем возвышенным добродетелям, что именуются манерами.

— Господин Дюкло, были времена, когда наши праотцы ходили голыми, как сейчас дикари, — это не подлежит сомнению.

— Да, мой принц, все вперемешку: жирные, пузатые, толстощекие, невинные и веселые… Давайте выпьем.

— Нет сомнений, что это платье, которое везде ко двору, единственное, данное нам природой, — продолжала мадемуазель Кино.

— Будь проклят тот, кто первым додумался напялить на себя одежду вроде той, что мы носим.

— То был какой-нибудь гнусный горбатый карлик, тощий и безобразный, ибо человек не станет таиться, если он хорош собой.

— Мадемуазель, хорош человек или нет, он не стыдится самого себя.

— Господин маркиз, я с вами согласен. Ей-Богу, когда меня никто не видит, я нисколько не краснею.

— Как и тогда, когда на вас смотрят. Вот так пример для сравнения: стыдливость Дюкло!

— Право, он не хуже любого другого. Бьюсь об заклад, что среди вас нет ни одного, кто в страшную жару не сбрасывает с себя все одеяла на пол одним движением ноги. И тут уж прощай, целомудрие, прекрасная добродетель, которую по утрам пристегивают к себе булавками.

— Многие добродетели — чистейшие выдумки.

— Мой принц, только всеобщая нравственность нерушима и священна.

— Короче, господа, это указ на все времена о наслаждении, нужде и страдании. Однако вначале, если вернуться к нашим баранам, то есть, к одежде, которой они нас обеспечивают, люди одевались потому, что им было холодно.

— А почему не из чувства стыда? — спросила г-жа д’Эпине.

— Стыда перед чем? Перед тем, что мы собой представляем? Что такое стыд? — осведомился Дюкло.

— Могу вам пояснить, что я под этим понимаю, лишь сказав, что не нравлюсь себе всякий раз, когда стыжусь. В такие минуты я испытываю… тягу к одиночеству и потребность спрятаться.

— А вот я не таков, я признаюсь во всех своих недостатках.

— Когда видите, что их все равно нельзя утаить, милый Дюкло.

— Полноте! При желании все всегда можно утаить.

— Ах, господа! — вскричал Сен-Ламбер. — Природа! Разве это не самая прекрасная, не самая несравненная из владычиц? Разве не следует прислушиваться к ее голосу, когда она взывает к нам, и воздавать ей должное всеми нашими влечениями и наслаждениями? Почему же в таком случае молодой человек и девушка скрывают свою любовь? Почему самая восхитительная из всех человеческих связей не является самой почитаемой? Почему священники и друзья новобрачных не ведут их к брачному ложу на лоне природы? Дивные ароматы витали бы вокруг этого храма Гименея, там слышалась бы необычайно приятная музыка, исполнялись бы чувственные и величественные гимны во славу богов, призываемых во имя человека, которому предстоит родиться. В таком случае молодая супруга не предавалась бы жалким боязливым мыслям, исторгающим у нее нелепые и смешные слезы, а преисполнялась бы сознанием величия этого божественного акта… Представьте себе это зрелище.

— Бесподобно, великолепно! Это достойно Анакреонта и Пиндара! Это подлинная поэма!

— Черт побери! Будь это так, я бы каждый день ходил на свадьбу.

Затем они принялись бесконечно долго обсуждать невероятные непристойности, которые я, разумеется, не стану здесь пересказывать. Для этой своры философов не было ничего святого. Особенно для Дюкло — вот уж циник так циник!

— Желание сродни жажде обладания, — продолжал он, — страстно влюбленный мужчина похищает женщину, подобно тому, как собака выкрадывает кость и носит ее в зубах, пока не сможет съесть ее в каком-нибудь уголке. Как я уже говорил, ревность — это источник целомудрия.

Они продолжали вести разговоры в том же духе всю ночь. Вот что это за общество, вот во что оно превратилось: пустословное и продажное, оно ищет в природе оправдания собственных прегрешений и старается проявлять ум, лишь выставляя свой педантизм. В пору моей молодости все было иначе. В эпоху Регентства разврат был веселым, забавным и не нудным: ему не нужно было искать оправдания. Ныне все грешат с серьезным видом и развратничают, скучая; прежде чем совершить грех, его предваряют рассуждениями, словно парламентские указы; это полный упадок нравов, и те, кто будет жить после нас, увидят еще и не такое!

XXIII

Госпожа д’Эпине вернулась в деревню: то ли в свой милый дом в поместье Ла-Шевретт, то ли в замок Эпине, расположенный по соседству с Ангеном и Монморанси. Дюкло обосновался у нее как у себя дома; он приезжал к ней каждый день и, по своему обыкновению, как везде, распоряжался там, словно хозяин. Госпожа д’Эпине пришлась ему по вкусу, и он ни с того ни с сего признался ей в любви. То было одно из тех признаний, в результате которых мы либо устремляемся к вершине счастья, либо оказываемся на краю пропасти. Остается либо взобраться наверх, либо сломать себе шею. Дама узнала об этом чувстве с крайним удивлением и отвергла его как можно мягче, чтобы не обидеть поклонника, однако он не захотел ничего слушать. Дюкло приставал к ней с расспросами и терзал ее до тех пор, пока она не призналась ему в своем чувстве к Франкею и в том, что состоит с ним в любовной связи.

Госпоже д’Эпине советовали остерегаться Дюкло, подобно тому как Дюкло советовал ей остерегаться мадемуазель д’Этт и Руссо. Таким образом, она совершенно напрасно поставила себя в зависимость от него, доверив ему свою тайну. И все же Дюкло соблаговолил ее простить, но при одном условии: она не станет никому рассказывать о любви, в которой он ей признался; дама дала слово, не подозревая о том, что с этой минуты она нажила себе врага, который не даст ей ни минуты покоя и тирания которого окажется тем более ужасной, что у нее были основания его бояться.

Я не помню, говорила ли я, что Франкей был женат, но он не любил свою жену и совсем не жил с ней. Естественно, что это являлось помехой, а вскоре для любовников последовало еще одно затруднение: возвращение г-на д’Эпине; бедная женщина была вынуждена согласиться на это из-за детей, а также во исполнение последней воли своего старого отца. Между любовниками было даже условлено, что они перестанут видеться в ее доме.

Госпожа д’Эпине с огорчением узнала, что Франкей начал пить, и убеждалась в этом воочию, когда встречала его у друзей. Он сильно охладел к своей возлюбленной и реже искал с ней встречи, хотя вскоре снова стал бывать в ее доме. Господин д’Эпине взялся за старое с малышкой Розой и не выказывал ни малейшей ревности по отношению к жене. Умник Дюкло изводил и тех, и других, распространяя слухи и подавая их по-своему при содействии Руссо, не столь шумного, но не менее опасного. Таким образом, г-жа д’Эпине оказалась между двух зол, в равной степени грозных.

В это самое время невестка г-жи д’Эпине познакомила ее с молодой г-жой де Версель, очень привлекательной и пользующейся большим вниманием в обществе; вскоре г-жа д’Эпине заметила, что красавица весьма нравится Франкею и его отнюдь не отталкивают. Она почувствовала первый ощутимый укол ревности: до тех пор у нее были лишь опасения. Дюкло не преминул поставить любовницу в известность и приукрасил историю всевозможными цветистыми измышлениями своей фантазии.

Госпожа д’Эпине, придя в отчаяние, решила действовать лаской по отношению к г-же де Версель, чтобы услышать свой приговор из ее собственных уст. Она пригласила соперницу в свой прекрасный замок Эпине, который ее муж продолжал украшать самым невероятным образом.

Госпожа де Версель приехала; дамы долго беседовали с глазу на на глаз и подружились: одна с добрыми намерениями, другая — по расчету; молодая соперница простодушно рассказала той, которая хотела ее понять, о своей жизни, о своих пристрастиях и желаниях. Она говорила г-же д’Эпине о любви так, словно это чувство было ей знакомо, и г-жа д'Эпине вся затрепетала, полагая, что речь идет о Франкее.

Хозяйка замка произнесла его имя, и юная Версель улыбнулась. Тогда она стала настойчиво допытываться, влюблен ли Франкей в ее соперницу; та ответила, что все именно так, но об этом не следует говорить, поскольку она дала влюбленному обет молчания.

— Он любит меня до умопомрачения, совершает ради меня безумные поступки и клянется, что это сведет его в могилу.

— А вы?

— Я!.. Я нисколько его не люблю, уверяю вас, ну нисколько!

— Ах! Вы возвращаете меня к жизни!

— Как это?

— Без сомнения, он просил вас хранить это в тайне только потому, что бросил меня ради вас.

— Ах! Вот изверг! Я очень рада, что не послушалась его. Нет, нет, я люблю вовсе не его; я позволяла ему говорить лишь для того, чтобы забыть о пагубной страсти, с которой мне приходится бороться.

— Почему? Разве вас не любят?

— Меня любят слишком сильно. Однако… меня нельзя любить.

— Вас, такую красивую, такую очаровательную!..

— Любезная госпожа д’Эпине, человек, которого я люблю и который любит меня, — это любовник моей матери! Теперь вы понимаете, почему я его отвергаю? Прошлым летом мы терпели адские муки, так как были вынуждены постоянно видеть друг друга, не поддаваться искушению и скрывать от матушки то, что оба чувствовали. Ах! Я не в силах передать вам эту пытку, вы и так меня понимаете. Теперь я обрела спасение и не желаю больше с ним встречаться, ибо не устояла бы.

Вы понимаете, что эти обоюдные признания сблизили двух женщин, а Франкей остался ни с чем; в отместку он пустился во все тяжкие, как это подобает светскому льву, и потворствовал г-ну д’Эпине в его развлечениях, вследствие чего мое мнение о нем изменилось в худшую сторону.

Некоторое время спустя г-жа д’Эпине познакомилась с человеком, которого ей было суждено любить всю оставшуюся жизнь, с тем, кто должен был заменить Франкея и исцелить ее от причиненных им страданий.

Все знают о ее связи с бароном Гриммом, которая длится до сих пор и, очевидно, будет продолжаться до конца их дней. Госпожа д’Эпине встретила этого человека у г-жи де Ла Поплиньер: Руссо и Франкей представили ей Гримма, попросив разрешения привезти его в ее дом; она поспешила согласиться, так как ей необычайно понравилось с ним беседовать. Руссо по-своему очень любил Гримма; он стал расхваливать барона, которого уже давно знал.

— Вот человек, которого вы можете принимать, — заявил он, — он не похож на окружающих вас кукол. Оставляя в стороне Дюкло, я не хотел бы знаться с такими пустоголовыми и ветреными людьми.

Гримм родился в Регенсбурге, в семье протестантского пастора; в ту пору он еще вовсе не был бароном; он приехал во Францию попытать счастья и вскоре привлек к себе внимание небольшой брошюрой о музыкальных спорах в «углу короля» и в «углу королевы». Эта брошюрка называлась «Маленький Пророк из Бёмишброда». Она имела бешеный успех, ее рвали из рук, и г-н Гримм тотчас же прославился.

— Как только этот богемец вздумал быть умнее нас? — произнес Вольтер.

Эта шутка стала для Гримма аттестатом. Отныне он считался умным человеком.

Гримм пользовался необычайным благоволением графа фон Фризена, одного из лучших людей своего времени.

Граф фон Фризен был молодой, любезный, благородный и богатый; пройдя у него выучку, Гримм узнал свет и уже никогда не забывал полученных уроков. Он настолько хорошо усвоил светские манеры, что все поневоле принимали всерьез его баронский титул и его внушительный вид, и никто уже не принимал его за сына пастора из Регенсбурга.

Гримм был некрасив, у него был кривой нос.

— Однако его нос всегда смотрит в нужную сторону, — отвечала г-жа д’Эпине, когда ей указывали на этот небольшой недостаток ее друга.

Чрезвычайно опрятный и чистоплотный барон вызывал у Руссо досаду; философ в изумлении задавался вопросом, чего хорошего можно ждать от человека, который по утрам два часа подряд чистит ногти щеточкой.

Граф фон Фризен умер и оставил Гримма без крова над головой, успев, однако, препоручить его господину герцогу Орлеанскому; тот исполнил волю покойного и дал молодому человеку работу. Затем Гримм уехал с господином маршалом д’Эстре в Вестфалию и стал одним из его двадцати восьми секретарей. Эта великолепная кампания оставила след в памяти тех, кто принимал в ней участие. Трудно представить себе вереницу экипажей этого штаба.

Над Гриммом часто насмехались и обвиняли его в том, что он притворяется в своих чувствах. О нем известен один анекдот, который рассказывали повсюду после кончины графа фон Фризена; несчастный якобы так убивался, что его увезли во дворец Кастри, дабы избавить от зрелища этой смерти. Каждый день он разыгрывал там в саду сцены со слезами, пока находился в поле зрения обитателей дома, но, когда его никто не мог видеть, живо прятал носовой платок в карман и, забывая о соседних домах, откуда за ним следили, доставал книгу, чтобы не терять время напрасно.

Гримм был безумно влюблен в мадемуазель Фель, которая отвергла его и жестоко над ним издевалась, что приводило его в ярость; он никогда этого не забывал.

Сейчас Гримм занимает нечто вроде дипломатической должности у какого-то государя и состоит в переписке с русской царицей, рассказывая ей о том, что происходит в Париже. Он теперь важная особа: к нему ездят на поклон, он же ездит, во-первых, к своей любовнице и, во-вторых, к барону Гольбаху, на его знаменитые ужины, а затем уже во все другие дома, иногда даже ко мне, хотя и очень редко. Я уже не принимаю у себя подобных людей, а ему очень скучно с моими гостями. Славословлю же я его немного. Госпожа д’Эпине и Гримм почти сразу же нашли общий язык. То была не безумная страсть, как в случае с Франкеем, а очень нежное, очень самоотверженное и очень спокойное чувство, одно из тех, которые длятся долго, потому что им не злоупотребляют, — наподобие моего чувства к Формону, председателю или Пон-де-Велю. Я всегда предпочитала таких людей другим. Ларнаж, напротив, был склонен прожигать жизнь.

Именно тогда с г-жой д’Эпине приключилось одно весьма серьезное происшествие, ускорившее ход событий и прогремевшее по всему Парижу; оно едва окончательно не погубило ее. На основе этой истории можно написать трогательную драму.

Госпожа де Жюлли бросила Желиотта; женщины, которые связывают себя с такими людьми, обычно держат их при себе недолго. Она нашла ему замену в лице шевалье де Вертийяка, превосходного дворянина с хорошими манерами, и влюбилась в него не на шутку, что ей дорого обошлось. Этот прекрасный союз продолжался около двух лет, а затем г-жа де Жюлли умерла от оспы. Госпожа д’Эпине усердно за ней ухаживала до самой ее смерти.

Когда больная почувствовала, что близится ее смертный час, она отдала своей невестке какой-то ключ и сказала ей, когда они остались одни:

— Господин де Жюлли любит меня, как в первый день нашей совместной жизни, и всецело мне доверяет; я не хочу причинять ему горе и прошу вас, дорогая сестра, открыть мой секретер. Вы найдете там две связки писем; это письма шевалье, а письма Желиотта я сожгла. Сделайте одолжение, бросьте эти связки в огонь, чтобы от них не осталось ни следа.

— Немедленно?

— Нет, такое было бы для меня слишком тяжело. Сделайте это, как только я умру, прежде чем позвать кого-нибудь из моих близких; обещайте мне это, а также поклянитесь жизнью ваших детей, что если у моего мужа возникнут подозрения, то вы развеете их любой ценой; я была бы в отчаянии, будь его скорбь отравлена.

Умирающей было обещано все, что она хотела. И тут в комнату вошла одна из горничных. Четверть часа спустя больная испустила дух.

— Ступайте, — сказала г-жа д’Эпине, — никому ничего не говорите, я хочу немного помолиться возле тела бедной усопшей; я сама сообщу обо всем деверю, чтобы облегчить его страдания.

Ее оставили одну, и она поспешила исполнить волю г-жи де Жюлли, а затем принесла деверю печальную весть, которая повергла его в страшную скорбь. Муж везде стал превозносить добродетели покойной, ее любовь к нему и счастье, которое она ему давала; он превратил ее в Пенелопу, став посмешищем в глазах света.

После смерти отца оба брата готовились вести между собой судебную тяжбу, и нотариус передал счета г-же де Жюлли. Эти документы свидетельствовали не в пользу г-на д’Эпине; они ясно доказывали, что он задолжал Жюлли более ста восьмидесяти тысяч ливров. Когда высохли первые слезы, бумаги стали искать повсюду, но нигде не могли их найти.

У г-жи д’Эпине спросили, не видела ли она эти документы; она ответила, что ей ничего о них неизвестно.

— Однако, — повторял Жюлли, — я отдал бумаги жене, точнее, нотариус вручил их ей в моем присутствии, и она положила их у нас на глазах в свой письменный стол. Вы сами, сестра, вернули мне по ее поручению ключ; стало быть, вы открывали секретер последней; невероятно, чтобы вы не заметили этих бумаг.

Госпожа д’Эпине устала доказывать, что она ничего не видела, как вдруг в разговор вмешалась горничная и рассказала хозяину о том, как г-жа д’Эпине получила из рук г-жи де Жюлли ключ от ее секретера, как тотчас же после кончины больной все слуги были отосланы и как в течение четверти часа, прежде чем объявить о смерти родственницы, она оставалась под предлогом молитвы наедине с телом усопшей.

— Когда я вернулась в комнату, я увидела, что весь камин забит пеплом от сожженных бумаг, — прибавила девушка.

Услышав это обвинение, г-жа д’Эпине сильно покраснела и смутилась. Все повернулись в ее сторону, а деверь спросил, правда ли это.

— Да, сударь, — ответила она, трепеща, — это истинная правда: по распоряжению госпожи де Жюлли я сожгла бумаги, лежавшие в ее секретере, но явно не те, что вы ищете.

— Что же эго были за бумаги, сударыня?

— Не знаю, я их не читала: мне указали место, и оставалось только забрать их оттуда.

— Если вы не читали этих бумаг, откуда вам известно, что наших там не было?

— Документы нотариуса не похожи на какие другие, их нельзя ни с чем спутать. Гербовую бумагу легко узнать.

— Тем не менее все это очень странно.

— И это плохо для госпожи, очень плохо, — прибавил нотариус, — таким образом господин д’Эпине отделался от почти двухсоттысячного долга, да еще после того как его досточтимая супруга сожгла документы при вышеуказанных обстоятельствах; повторяю, это очень плохо.

Понятно, что г-жа д’Эпине не могла дать других объяснений, однако при дворе и в городе ни у кого не было сомнений, что она ловко украла у своего деверя двести тысяч франков, к тому же перед трупом женщины, которую она очень любила и которая верила ей, как сестре.

XXIV

В свете поднялся ропот. Бедная г-жа д’Эпине уже не осмеливалась нигде показываться. Везде ее встречали с холодным выражением лица; некоторые собирались закрыть перед ней двери, и даже кое-кто из ее друзей от нее отвернулся. Дюкло не преминул воспользоваться случаем, начав злословить и пакостить. Он собирал повсюду грязные слухи, а затем пересказывал их самой г-же д’Эпине. Она плакала с утра до вечера. Ее муж отмалчивался; вероятно, он не был раздосадован таким исходом, но не мог этого показать.

Франкей, которому она пожаловалась, сказал, выслушав ее сетования:

— Все, что я в состоянии сделать вследствие наших общеизвестных отношений — это оставаться беспристрастным.

Гримм, напротив, поступил иначе. Он один встал на защиту г-жи д’Эпине, еще не будучи в ту пору ее другом.

Однажды он обедал у г-на фон Фризена, где собралось много мужчин и совсем не было женщин. За десертом кто-то рассказал историю г-жи д’Эпине, приукрасив рассказ множеством соображений и заявив, что муж заплатил жене за эту проделку изрядную сумму наличными, причем без ущерба для себя. Гримм высказал свое мнение по этому поводу вначале довольно спокойно; но затем, когда негодяи докричались до того, что и она сама, и ее муж повели себя в одинаковой степени бесчестно и нечего опасаться возвести на них клевету, какие бы обвинения в их адрес ни выдвигать, благородный рыцарь не на шутку рассердился, опроверг эти толки в целом и в частности, заклеймил клеветников презрением и прибавил, глядя на одного из гостей, злобствовавшего больше других, что порядочные люди, как правило, так не спешат порочить своего ближнего.

Этот человек вспылил; противников постарались развести, и они умолкли, но затем, подав друг другу знак, спустились в сад и обнажили шпаги; оба были легко ранены. После этого Дюкло принялся рассказывать повсюду, что Гримм — любовник дамы; сплетник выходил из себя, он говорил столь убедительно, что так все и получилось. Госпожа д’Эпине не могла поступить лучше, желая вознаградить своего защитника.

Однако положение оставалось неопределенным, и обвинение тяготело над г-жой д’Эпине до тех пор, пока волею случая документы не были найдены; и вот как это случилось.

Шевалье, любовник г-жи де Жюлли, посчитал своим долгом выразить мужу соболезнования; но в момент кончины любовницы его не было рядом, он находился очень далеко от Парижа, и печальное известие дошло до него лишь спустя долгое время. Шевалье слегка запоздал с ответом, не совсем понимая, как взяться задело; в итоге последовала почти трехмесячная задержка, и за этот период клевета широко распространилась. В конце концов его письмо прибыло по назначению. После положенных в таком случае слов любовник писал, что незадолго до своей смерти г-жа де Жюлли доверила ему какие-то важные бумаги, чтобы он показал их некоему сведущему человеку, на которого можно было положиться. Когда шевалье уезжал, этого человека не было в городе, и г-жа де Жюлли решила встретиться с ним после его возвращения. Он также писал, что если родным покойной нужен совет его знакомца по поводу их спорных дел, то он высылает его адрес и к нему можно обратиться.

Господин де Жюлли сел в карету и поспешил к этому стряпчему. У него находились именно те бумаги, о которых шла речь! Господин де Жюлли забрал их, помчался к невестке, рассказал ей обо всем и принес свои извинения, поспешив сделать достоянием гласности как эти извинения, так и полное ее оправдание.

Только одно не давало ему покоя: что за бумаги велела сжечь его жена? Госпожа д’Эпине вышла из затруднения, списав эту тайну на дела благотворительности, которые ее родственница хотела утаить. Такое было возможно.

— Вы правы, ибо, будь у моей жены интрижки, пришлось бы изобличить всех праведных дев.

— О да, без сомнения.

— Речь идет о благотворительности, не иначе как о благотворительности: она была такой милосердной! Другого мнения быть не может, и нам следует его придерживаться.

Таково суждение мужа, довольного своей женой.

Гримм был близким другом барона Гольбаха. Этот дворянин из Пфальца жил в Париже с юных лет; он славился своими ужинами, но не такими, как у г-жи Жоффрен или у меня, хотя нередко там можно было встретить одних и тех же людей. На этих ужинах обсуждались серьезнейшие вопросы философии и религии. Барон Гольбах открыто исповедовал атеизм; гости отчасти разделяли его взгляды, и трудно себе представить, о чем только не говорилось за этим столом. Собравшиеся за ним люди стремились к непостижимым тайнам и обольщали себя, объясняя их вмешательством случая — единственного бога, которого они признавали. Они называли себя вольнодумцами; никогда и нигде еще не произносилось столько глупостей.

Барон Гольбах потерял свою первую жену, которую он очень любил, и, как я тогда говорила, должен был ее оплакивать тем более, что у него не было надежды когда-нибудь снова с ней встретиться, поскольку он верил только в небытие.

Руссо продолжал бывать в доме барона; он делил свой досуг между этим обществом и Дидро, который был в ту пору его сердечным другом. Руссо никогда не желал знаться с друзьями своих друзей, и это понятно: его настраивали против них те же самые друзья. Дюкло и Руссо перемывали г-же д’Эпине косточки, при этом лицемерно выдавая себя за ее верных друзей. Дидро, серьезный, немного жестокий и циничный, но порядочный в смысле честности человек, необщительный и непривычный к свету, опасался общества к р и в л я к, где он мог оказаться неуместным и где не говорили о философии с утра до вечера.

То был странный гений и, безусловно, один из самых выдающихся людей нашего времени. Этот безбожник и вольнодумец написал одновременно одним и тем же пером «Письмо о слепых в назидание зрячим» и «Нескромные сокровища», да и, пожалуй, «Монахиню». За первое из этих сочинений ему пришлось три месяца отсидеть в тюрьме в Венсене; но эти три месяца у него не пропали. Невозможно быть большим растлителем во всех смыслах слова, чем этот человек. Я не ханжа и не святоша, но, разумеется, не считаю, что можно одобрить этого рода взгляды, тем более преподанные невеждам, да еще с таким волшебством стиля, который скрывает подлинную суть подобных воззрений и делает их опасными.

Кроме того, у Дидро имелся уголок философии в качестве отдушины, а его частная жизнь была странной, однако, в отличие от других, он не придавал своим любовным делам особого значения; в связи с этим приключилась одна история, которая наделала шуму в Париже и над которой так насмехались, что я не в силах этого передать. Эти великие философы были посмешищем для шутников, в то время как они же внушали здравомыслящим людям тревогу и развращали простых людей.

Дидро был женат на этакой весьма вульгарной кухарке; я употребляю слово «кухарка» применительно к ее манерам, ибо она не происходила из этого почтенного сословия, столь необходимого в жизни и столь любезного чревоугодникам. Эта женщина держала мужа в домашнем рабстве и в строжайшем повиновении. Она обращалась с ним как с маленьким мальчиком и приложила руку к тому, чтобы он стал мизантропом. Дидро был небогат; он ютился в очень темном и очень грязном углу дома, где у него имелся еще один уголок для работы, но даже там его не оставляли в покое. Мегера приходила туда десять раз в день и донимала мужа, упрекая в том, что он недостаточно зарабатывает своей писаниной и что ему стоило бы заняться другим ремеслом.

Будучи философом, Дидро отличался терпением, особенно с женой, у которой это хладнокровие вызывало новые приступы ярости; он опускал голову и молчал, но, как только ему удавалось вырваться из дома, убегал оттуда и спешил в другую свою семью, которую ему удалось завести в городе, по примеру богатых вельмож. Беднягу и там заставляли злиться, но то был привкус запретного плода, добавлявший жизни остроты. Любовница Дидро не была ни более красивой, ни более знатной, чем его жена, однако она присвоила себе больше прав, поскольку родила двух детей и страшно этим гордилась. Она очень настойчиво заставляла ее одевать, тогда как г-же Дидро с большим трудом удавалось время от времени вытягивать из своего супруга-в а р в а р а нижнюю юбку или чепчик.

Однажды так называемая г-жа Дидро тайком привела двух своих малышей к жилищу философа и, взяв их за руки, принялась расхаживать вокруг дома. Она хотела поговорить с любовником и надеялась, что он, возможно, выйдет на улицу. Стояла чудесная погода; дама облачилась в новое платье; ее дети тоже были в своих самых нарядных платьях; прохожие разглядывали эту троицу, и, поскольку все в этом квартале их знали, местные кумушки говорили:

— Поглядите-ка на семейку господина Дидро, до чего же она славная!

Одна из соседок, более дерзкая и злая, чем другие, зашла в дом и сообщила г-же Дидро о пришедших; этого было более чем достаточно, чтобы та пришла в ярость; даже не дослушав до конца, она выскочила на улицу, чтобы собственными глазами убедиться, что ей нанесли оскорбление.

Соперницы были знакомы; они тотчас же смерили друг друга испепеляющими взглядами, присущими исключительно взбешенным женщинам. Публика сразу поняла, что должно произойти, и приготовилась полюбоваться этим восхитительным поединком. Образовался круг, что, естественно, раззадорило обеих героинь; г-жа Дидро не говорила ни слова, а соперница смотрела на нее насмешливо, выставляя напоказ своих отпрысков, которыми она так гордилась.

— Что ж, они хороши! Давай, хвались ими, — начала первая амазонка.

— Бьюсь об заклад, ты не сможешь показать то же самое! — отвечала другая.

— Ей-Богу, если б я хотела показать такое, то постаралась бы привести кого-нибудь покрасивее твоих. Напрасно эти заморыши щеголяют своими ратиновыми одеждами, все равно они похожи на обезьян.

— Они похожи на твоего мужа, который их сотворил, старая нахалка!

— Моего мужа? Думаю, ты хочешь сказать: на твоего любовника. Очень мило с твоей стороны так меня оскорблять.

— Оскорблять тебя! Разве он тебе больше не муж?

— Если и муж, то потому, что так уж вышло, тогда как тебя никто не тянул за уши. Лучше помолчи, потаскуха!

— Я вовсе не потаскуха, а мать семейства, тебе же никогда ею не быть.

— Я не знаю, что меня удерживает!..

— Никто тебя не держит, иди сюда!

— Ты села на шею моей семье и пришла поносить меня в моем же доме! Мерзавка, я тебе сейчас покажу.

— Покажи! Я жду.

— Ну, подожди.

Жена Дидро заходит в дом, очень скоро возвращается с горшком грязной воды и швыряет его в голову своей воинственной противнице. В мгновение ока мать и дети преобразились: от их прекрасных нарядов не осталось и следа: они были забрызганы жиром и нечистотами, и к ним было противно притронуться.

Невозможно описать ярость матери. Ее дети вымокли до нитки, ее дети были облиты грязью! Ее дети, дети философа! Не раздумывая больше, она бросилась на соперницу, и к величайшему удивлению зрителей, начался великолепный бой. Никто не пытался разнять этих фурий, все были несказанно рады посмотреть на драку. Головные уборы, косынки, шитье — все живо закружилось вихрем вокруг амазонок, а затем разметались и их волосы. Женщины кричали как сумасшедшие и ругали друг друга последними словами. Одна из них внезапно, в пылу борьбы, вздумала произнести имя ветреного Париса, виновника их ссоры. Тотчас же соперница подхватила это имя, и обе принялись наперебой звать мужчину, который прятался в доме, стыдясь того, что послужил поводом для драки посреди улицы.

Они грубо, с обоюдного согласия, окликали беднягу, требовали, чтобы он явился на их защиту, и, в конце концов, объединившись, чтобы его одолеть, стали грозить ему в окно кулаком; их ярость обернулась против философа, и они доконали Дидро (это слово из их лексикона), называя беднягу трусом, заставляющим женщин драться из-за него, вместо того чтобы встать на их защиту, и предпочитающим рыться в книжках, а не наводить порядок в своей семье.

В довершение всего ставни окрестных домов стали ликующе хлопать; свет не видывал подобного зрелища к вящей славе философии. Это продолжалось до тех пор, пока соперницы не устали кричать. Они расстались с миром, негодуя на мужчину совместного пользования, которому, несомненно, пришлось с лихвой заплатить за испорченный наряд, вырванные волосы и прочие издержки сражения.

Вообразите, как смеялись над беднягой и как злословили враги «Энциклопедии». Руссо сказал по этому поводу:

— Философам пристало бы заводить баб для естественных нужд и ни в коем случае не позволять им повышать голос, ибо эти особы говорят и делают только глупости.

Никем из мужчин не помыкают так безбожно, как философами; я не знаю ни одного из них, кто бы мог похвалиться, что поступает по-своему хотя бы раз в месяц. У Гримма множество нелепых привычек, которые г-жа д’Эпине не замечает; говорят, что он пользуется румянами и белилами, из-за чего его прозвали Белым тираном. Дюкло не преминул привлечь к этому внимание, а также разжечь пыл ненависти и ревности у Руссо, который был не прочь завладеть этой крепостью, но не для того чтобы его одаряли — этого человека нельзя упрекнуть в алчности, — а чтобы его еще больше превозносили. Дюкло возвещал повсюду, что он добился благосклонности г-жи д’Эпине, и в то же время пытался убедить ее, что Гримм питал нежную страсть к баронессе Гольбах, которая только что умерла.

В конце концов г-жа д’Эпине и Гримм объяснились; в итоге Дюкло прогнали прочь, как до этого поступили с мадемуазель д’Этт; эти друзья по несчастью сплотились против той, милостью которой так долго пользовались, хотя вначале они были друг с другом на ножах. Теперь главной целью Дюкло и Руссо было внушить Дидро, что г-жа д’Эпине оказалась недостойной своего друга и грозит сделать его несчастным, а посему следует любой ценой вырвать беднягу из ее объятий.

Дидро, обладавший сильным характером, попытался оказать на Гримма влияние; он долго уговаривал друга и в конце концов отступился, ясно видя, что его усилия тщетны.

В это самое время г-жа д’Эпине предоставила Руссо маленький сельский домик под названием Эрмитаж, чтобы он жил там со своей Терезой и ее матерью, старухой Левассёр. Невозможно описать, что представляли собой эти женщины. По сравнению с ними г-жа Дидро была герцогиней. Старуха Левассёр напоминала хозяйку злачного места на рынке Невинно Убиенных, а Тереза — одну из ее красоток; обе были грязными, грязнее самого философа, а это что-нибудь да значит. Втроем они поселились в этом славном уголке, и философ тут же принялся плести против женщины, которая его приютила, самые подлые интриги.

Стоит заглянуть в «Исповедь» Руссо! Это гнусная книга, она не идет ни в какое сравнение с правдой. Госпожа д’Удето, открыто вступившая в связь с Сен-Ламбером, обосновалась по соседству; и вот эта сумасбродка стала все дни напролет бродить по лесам, слушая страстные признания нашего педанта, не вполне их поощряя, но позволяя себя обожать, а также накапливая против своей невестки чистейший яд, сочившийся из уст человека, которого та осыпала благодеяниями. Сен-Ламбер ни о чем не подозревал; Дидро позволял Руссо настраивать себя против возлюбленной Гримма, которого тогда не было в Париже (дело было во время Вестфальской кампании), и он не мог защитить даму; из этого воспоследовали пересуды и злые толки, распространившиеся повсюду.

Я уделяю много внимания этим сплетням, чтобы показать, что представляют собой люди, ставшие родоначальниками философской школы, люди, стремящиеся все разрушить и учредить новую религию с новыми принципами; при всем величии их задачи вы убедитесь в убожестве их ума, а также в ничтожестве их сердца и воли.

В обществе их считают спасителями рода человеческого, учителями, чьим заветам надо следовать; глядя на них вблизи, будет нетрудно составить о них представление.

Говорят, что я легкомысленная женщина и лишена философского склада ума; возможно, это и так, но я наделена здравым смыслом, вижу истину и была бы несказанно рада, если бы сумела раскрыть глаза другим.

XXV

Вот так проходило время в бытность Руссо в Эрмитаже. Он заплатил за гостеприимство неблагодарностью, опять-таки следуя правилам философии. Я, правда, забыла сделать исключение для Вольтера и отметить его превосходство над всеми этими людьми. Вольтер находил мало понимания утех, кто был с ним знаком, и совсем не находил его у тех, кто знал его лишь по книгам. Вольтер был насмешником, издевавшимся над целым светом; он смеялся над всем и вся, а также над самим собой, когда у него не было другого объекта. Надо было видеть, как он нанизывает какого-нибудь серьезного философа на вилку и режет его на мелкие куски, причем так, что тот ни о чем не подозревает и делает все это с поклонами мамамуши и бесконечными комплиментами. Мы с д’Аржанталем часто были свидетелями подобных расправ. Покончив с бедолагой, Вольтер не говорил ни слова, но поворачивался к нам, и от его лица исходили светоносные стрелы — это единственное выражение, к которому я могу прибегнуть, лишь оно передает то, что мне довелось видеть и чувствовать много раз.

Он был добрым, поистине добрым и благодетельным; ни один из его собратьев не мог с ним сравниться. Я вспоминаю одно его меткое высказывание по поводу Руссо, когда тот напечатал «Письма с горы», Вольтер был тогда в Ферне или в Делисе; когда философ обнаружил, что в этом сочинении брошен камень в его огород, он пришел в страшную ярость — такую, что, казалось, должен был начать крушить все кругом.

— Я пошлю слуг в логово этого дикаря, этого старого шута! Я прикажу забить его палками до смерти. Он не заслуживает другой мести, и моему перу незачем состязаться с подобным ничтожеством.

— Говорят, он собирается к вам пожаловать, — заметил кто-то.

— Помилуйте! Разве такое возможно? Он не посмел бы, мы с ним не знакомы.

— Очевидно, это не так.

— Что ж, пусть приезжает! Я накормлю его ужином и скажу: «Вот отличный ужин, а это лучшая постель в доме. Сделайте одолжение, примите и то, и другое, и будьте счастливы в моем доме».

В этом забавном случае — весь Вольтер.

Барон Гольбах, которого г-н Гримм представил г-же д’Эпине, начал расхваливать Ла-Шевретт, где никто больше не жил: любовный треугольник обосновался в Эпине, где строители творили чудеса. Дидро, как всегда по наущению Руссо и Дюкло, заявил барону, что если тот туда поедет, то его ноги там не будет. Он рвал и метал, опять-таки по милости своих распрекрасных друзей.

Боже мой! Какие свиньи эти философы!

Однако дальше всех в этом отношении пошел Руссо. В одно прекрасное утро он написал своей благодетельнице крайне оскорбительное письмо, где обвинял ее в том, что она сочинила анонимное послание, послужившее двумя днями раньше поводом к раздору между г-жой д’Удето и г-ном де Сен-Ламбером. Вот как и почему это произошло.

Маркиз получил письмо без подписи, извещавшее о любовной связи графини с Руссо. Сен-Ламберу сообщали, что его обманывают, что любовники смеются над ним и целыми днями встречаются в лесу Монморанси. Жан Жаку даже приписывали еще более дерзкие вольности, с чем любовь г-на де Сен-Ламбера не должна была мириться.

Госпожа д’Удето была необычайно умна, но некрасива: она страдала косоглазием, чего я всегда терпеть не могла, и у нее были неправильные черты лица. Запомнились ее милые стихи о герцогине де Лавальер, которая совсем не старела. Вьяр утверждает, что я их еще не приводила, и мне следует этому верить. Вот они; это экспромт:

Природа столь мудра и осторожна,

Что красоту ее лица и стать

Года щадят, поскольку невозможно

Шедевр такой прелестный вновь создать.1

Графиня д’Удето была и по-прежнему остается милой женщиной. (Я до того привыкла смотреть на себя как на покойницу, что поневоле употребляю прошедшее время. Мне кажется, что я пишу с того света.) Она относится к Сен-Ламберу так же, как в первый день их любви. Следовательно, ее чувство было прочным и глубоким, раз оно сохранилось после стольких лет.

Легко понять, как сильно был уязвлен маркиз.

Он не смог удержаться и выказал свою обиду г-же д’Удето, а также сообщил ей о брошенном в ее адрес обвинении, против которого она стала резко возражать, будучи невинной жертвой ложного доноса.

Графиня призналась только в прогулках и беседах, но ни в чем другом, так как ничего больше и не было, не считая одного обстоятельства, о котором она умолчала, чтобы не повредить Руссо, и о чем рассказала позже, когда все осложнилось.

Руссо не признавался ей в любви, будучи уверен, что получит отказ. Он довольствовался тем, что слушал признания молодой женщины о Сен-Ламбере, в то же время прибегая к любым средствам, чтобы вытеснить его из ее души. Философ полагал, что если он в этом преуспеет, то у него появится неплохой шанс. И вот он вообразил, что г-жа д’Эпине без ума от маркиза, а тот склонен ответить на ее чувство. Он рассчитывал на ревность, и это доказывает, что Жан Жак не был большим знатоком человеческого сердца. Разумеется, он не добился ничего и даже не сумел убедить г-жу д’Удето в этой выдуманной страсти.

Когда анонимное письмо было получено и маркиз с графиней объяснились, они вместе сообщили Руссо о случившемся; он решительно обвинил г-жу д’Эпине в гнусном доносе, подлинным автором которого, разумеется, была его Тереза; эта особа огласила криками всю долину и рассказывала повсюду об измене своего любовника. Ни г-жа д’Удето, ни г-н де Сен-Ламбер не считали нежную Эмилию способной на подобную низость. Поэтому они выжидали и хранили молчание; однако Руссо заявил, что все происшедшее нельзя оставить просто так и что он покажет этой женщине, каково возводить напрасное обвинение на порядочного человека.

Философ написал оскорбительное письмо, о котором я говорила, в ответ на другое, чрезвычайно любезное письмо своей благодетельницы. Жан Жак упоминает об этом письме и кичится им в своей отвратительной «Исповеди», где он показывает себя способным на все. Никто никогда не сумеет сказать о нем больше дурного, чем он сказал о себе сам.

Госпожа д’Эпине была слишком доброй, и ее доброта оборачивалась слабостью; она простила своего обидчика и даже согласилась с ним встретиться; она согласилась оставить ему Эрмитаж, где он продолжал сумасбродствовать и злобствовать. Право, то было безумие со стороны хозяйки, и она сама виновата в своем несчастье. Руссо смешал ее с грязью и снова попытался поссорить с золовкой: он так старался, что та выставила его за дверь. В отместку Жан Жак принялся, как всем известно, порочить ее, а затем рассорился одновременно с г-жой д’Эпине, г-жой д’Удето, Гриммом, Сен-Ламбером и Дидро, которому он всячески вредил и которого под конец публично оскорбил в одном из своих сочинений.

А ведь все эти люди делали Руссо добро, причем некоторые из них осыпали его милостями; он же сумел их отблагодарить, постаравшись причинить им как можно больше вреда. Вскоре мы увидим Жан Жака в другом обществе, куда его забросила судьба и где он повел себя таким же образом; если на философа и там смотрели отчасти с жалостью, невзирая на его поведение, то лишь потому, что слишком высокое положение его новых друзей делало их недосягаемыми для его оскорблений.

Госпожа д’Удето потеряла всякий стыд. Она не могла жить вдали от Сен-Ламбера и обратилась к его командирам с просьбой отослать его к ней. Нетрудно понять, насколько эта связь привлекала к себе внимание и как много о ней сплетничали. Графине не было до этого никакого дела: она продолжала жить по-прежнему и держала при себе любовника, страшно гордившегося страстным чувством, которое он внушал ей; они презрительно относились к клевете и прочим мерзостям неблагодарной твари по имени Руссо.

Что касается г-жи д’Эпине, тяжело болевшей уже много лет, то она вздумала поехать в Женеву и показаться Троншену, составившему себе европейскую известность благодаря Вольтеру Троншен с присущим ему талантом лечил ее, но не добился успеха, ибо ее болезнь была неизлечима. Несчастная едва не испустила дух у него на руках. Господин Гримм отправился за больной и привез ее обратно. Госпожа д’Эпине до сих пор не умерла, хотя по-прежнему продолжает умирать и живет лишь благодаря опиуму. Она совсем не выходит из дома; Гримм поселился у нее, они живут одной семьей. Я не знаю только, умер или жив г-н д’Эпине.

Госпожа д’Эпине никогда не была красавицей, как я уже говорила; ее манерам недостает благородства, это мещанка в полном смысле слова. Она такая же сплетница, как и ее друзья-философы, но держится естественно и любезно, в ней нет ни капли педантизма.

Изредка я встречаю эту особу; она всегда окружена философами, которых я, признаться, избегаю, так как слишком хорошо их узнала.

XXVI

Вчера я читала или, точнее, слушала, как Пон-де-Вель читал несколько глав из этих мемуаров, в том числе ту часть, где я говорю о Фонтенеле. Пон-де-Вель никак не мог поверить в его роман с маркизой, утверждая, что это невозможно, ибо всем известно, что Фонтенель — бессердечный человек и никогда никого не любил. Он приводил мне в доказательство слова самого Фонтенеля, обращенные к Дидро, когда тот заговорил с ним однажды о любви:

— Что до меня, сударь, то я поставил на ней крест еще восемьдесят лет тому назад.

Все это правда, и тем не менее поэтичная связь Фонтенеля с этой дамой столь же правдива. Я признаю, что такое было в его жизни всего один раз, но все же было, и ребенок у них тоже был, ибо ребенок этот жив, теперь это старая монахиня. Услышав эти доводы, Пон-де-Вель вынужден был согласиться со мной.

— Я ни за что бы не поверил, что Фонтенель такой мечтатель, — в качестве извинения прибавил мой друг, — ведь это чистая поэзия и ничего больше; во всем этом не было ни капельки сердечных чувств.

— Эх, мой милый, — ответила я ему, — насколько мне известно, у вас тоже нет сердца и вы на такое даже не притязаете. Но разве это помешало вам в молодости делать глупости из-за всяких пустышек, не стоивших маркизы? В нашей душе всегда найдется уголок, о котором мы умалчиваем, и он лучше всего остального в нас, тем более когда речь идет о любви. Если Фонтенель и тяготел до крайности к злословию, то это не означает, что в нем не было ничего хорошего: взять хотя бы благодарность этого человека по отношению к его дядюшке Корнелю, который его воспитал, — эта капелька добра говорит о многом.

После того как Руссо покинул Эрмитаж, окончательно рассорившись с философской братией, которая была приведена им в сильное смятение, он отправился в Монморанси, где был принят с распростертыми объятиями маршалом де Люксембургом и, в особенности, маршальшей, а также всей французской знатью, приезжавшей в этот восхитительный замок. Жан Жак одержал верх над своими противниками и сокрушил их с высоты своего нового положения. Ни один из его недругов не был вхож в этот блестящий великолепный круг, где царил Руссо и где я очень часто его встречала, смиренного и угодливого. Вам нужно доказательство?

У Жан Жака была черная уродливая собачка, которую он назвал Герцогом из ненависти к богатым вельможам.

Руссо облаивал их издали, подобно тому как эта шавка тявкала на прохожих, не приближаясь к ним. Оказавшись в Монморанси, хозяин дал песику другое имя: из Герцога он стал Турком. Поскольку я наблюдала, как Руссо хвастался прежней насмешливой кличкой собаки, то не удержалась и как-то раз обратила на это внимание других; философ мне не ответил. Он не смел отрицать очевидное, сказанное во всеуслышание, да и вообще соображал на четверть часа позднее, чем другие, а иногда эти четверть часа обращались в вечность.

После выхода в свет «Савойского викария» Руссо был вынужден покинуть свой приют и укрылся в Швейцарии, где, слава Богу, он снова натворил достаточно глупостей и мерзостей, чтобы его оттуда выдворили. Затем Жан Жак отправился в Эльзас и в конце концов вернулся к нам в Париж. Господин принц де Конти принял его в Тампле; этот вельможа не опасался скандалов и хотел во что бы то ни стало прослыть покровителем литераторов. На этом приеме философом, облаченным в причудливый армянский наряд, завладел английский историк г-н Юм и увез Жан Жака в Англию. Руссо не задержался и в этой стране и отбыл оттуда по тем же самым причинам. Стоило видеть, как он разделался с г-ном Юмом за то, что тот неосмотрительно сделал ему добро! Именно тогда г-н Уолпол, возмущенный поступками этого человека, написал Жан Жаку Руссо знаменитое письмо от имени короля Прусского. Письмо это облетело весь свет и привело Жан Жака в бешенство, как и, если верить слухам, короля философов, который призывал их к себе всех одного за другим, по мере того как прежние ему наскучивали. Этот король был странным зверем, своего рода немного Жан Жаком; он никогда ничем не был доволен и отличался непомерной гордыней, вследствие чего ему было столь же трудно угодить. Вольтер проявлял к нему интерес: они не выносили друг друга с обоюдного согласия и манерничали друг перед другом.

Господин Уолпол спокойно вернулся в Англию, не обращая внимания на жалобы Жан Жака, который оставался тогда совсем один и был лишен всяких связей среди литераторов. История ссоры философа с бароном Гольбахом, последним другом, который у него оставался, довольно забавна. Мне рассказал ее сам барон Гольбах во время одного из своих редких визитов.

Однажды в доме барона давали обед; на нем присутствовали Дидро, Сен-Ламбер, Мармонтель и кто-то еще, а также некий священник, питавший страсть к стихосложению; он только что прочел собравшимся трагедию собственного сочинения. Перед этой замысловатой пьесой была произнесена речь о театральных композициях, которую крайне просто вкратце пересказать.

— Трагедию и комедию, — говорил кюре, — очень легко отличить друг от друга. В трагедии речь идет об убийстве; в комедии речь идет о женитьбе. Стало быть, остается узнать, состоится ли свадьба в комедии и произойдет ли убийство в трагедии. Поженятся или не поженятся? Убьют или не убьют? Кто-то женится, кого-то убьют — вот вам и первый акт; никто не женится, никого не убьют — вот и второй акт. Затем случается новое происшествие, новый способ убийства или женитьбы — вот вам и третий акт; возникает препятствие, мешающее жениться или убить — вот и четвертый акт. Пора завершать дело, и в пятом акте кто-то женится и кого-то убивают, так как все когда-то кончается.

Нетрудно понять, как отнеслись к подобным рассуждениям в таком собрании: беднягу подняли на смех и принялись над ним издеваться. Только Жан Жак молчал и сидел тихо, не говоря ни слова и не смеясь. И вот внезапно он вскакивает и бежит к простаку, вырывает у него тетрадь и кричит с неописуемой яростью:

— Все, что вы говорите, лишено здравого смысла; ваша трагедия — дрянь! Все здесь над вами смеются. Возвращайтесь к своей пастве, в свой приход — это самое лучшее, что вы можете сделать.

И тут кюре тоже выходит из себя; оба осыпают друг друга градом ругательств, и, несомненно, дело дошло бы до драки, если бы их не разняли.

Руссо удалился, негодуя больше осмеянного автора, и с тех пор неизменно отказывался встречаться с кем-либо из своих бывших друзей, как они ни старались его задобрить. Он винил их во всех своих бедах, в которых мог винить лишь себя одного, и расправлялся с ними в своих сочинениях посредством клеветы и колкостей; это было очень неразумно для противоборства с врагом: ему следовало просто-напросто сказать правду, и таким образом он бы скорее их изобличил. На самом деле, друзья могли бы отплатить Жан Жаку той же монетой, и все они стоили друг друга.

В конце концов этот человек, изгнанный отовсюду или добровольно обрекший себя на изгнание, нашел пристанище в Эрменонвиле, у одного из своих ревностных почитателей — г-на де Жирардена. Там для Руссо заранее приготовили домик, а на Тополином острове, где Жан Жака похоронили согласно его желанию, воздвигли памятник в честь этой бесцветной Юлии из «Новой Элоизы», самой скучной из героинь, когда-либо порожденных человеческой фантазией, не считая Клариссы, конечно.

Философ поселился в этом прекрасном месте вместе со своей Терезой, уже ставшей г-жой Руссо; он женился на ней, уступая увещеваниям своих знатных друзей. Они оказали ему странную услугу: гениальный человек унизился до кухарки!

Вьяр говорит мне, что теперь эта особа вторым браком выходит замуж за какого-то садовника. С Богом! Достойный конец венчает дело.

Руссо собирал в этой глуши растения и не желал никого видеть, кроме приютивших его хозяев; он привязался к их сыну, десятилетнему мальчику, и часто брал его на прогулки. Однажды утром философ, как обычно, взял ребенка с собой и молча водил его повсюду. Жан Жак пристрастился к прогулкам у г-жи Дюпен, в Шенонсо, где он делал первые шаги во Франции в качестве секретаря. А по поводу г-жи Дюпен, мне вчера передали остроумное высказывание ее невестки, г-жи де Шенонсо, одной из близких подруг Жан Жака (для нее он написал «Эмиля»).

После смерти мужа г-жи де Шенонсо г-жа Дюпен обсуждала с невесткой сумму оставленного той наследства и тряслась над каждым су, как истинная богачка. Госпожа де Шенонсо — это урожденная мадемуазель де Рошшуар. Назвав некую цифру, г-жа Дюпен заявила:

— Этого должно вам хватить, вы же не собираетесь бывать при дворе.

— Сударыня, — возразила невестка, — если есть особы, которым платят за то, чтобы они ездили ко двору, то есть и другие, которым платят за то, чтобы они туда не ездили.

Итак, однажды утром Руссо собирал растения в лесу, как вдруг ему стало плохо; он вернулся домой и, немного поговорив с милейшей Терезой, окончательно слег. Женщина позвала кого-то из замка. Госпожа де Жирарден поспешила на помощь, но философ попросил ее оставить его наедине с женой. И тогда он пожаловался на колики, попросил открыть окно, поглядел на природу, на солнце, сказав по этому поводу несколько фраз, а затем воскликнул:

— Бог! Высшее из существ!

После этого Жан Жак упал в объятия Терезы, и та рухнула, не ожидая, что на нее свалится такая тяжесть. Больного подняли, он пожал жене руку, и с ним все было кончено.

Смерть унесла Руссо в тот же год, что и Вольтера, всего лишь несколько месяцев спустя. Оба противника почти одновременно отправились на Небо держать ответ. У меня не укладывается в голове одно: сентиментальное преклонение г-на и г-жи де Жирарден, а также толпы зевак перед могилой Жан Жака. Руссо похоронили без священника, разумеется, на Тополином острове, который назвали Элизиумом, и ныне это место паломничества.

Я бы еще могла понять, если бы, в крайнем случае, лет примерно через сто кто-либо из страстных приверженцев учения Руссо отправился на поиски его могилы и принес бы к ней более или менее бесхитростные дары, но чтобы мы, его современники, те, кто был с ним знаком и кому известно о гнусном характере этого чудовища, этого клеветника, порочившего женщин, так пресмыкались перед его тенью!..

У этого человека было лишь одно достоинство: чарующий стиль и удивительное мастерство писателя, способное пленять воображение. Его «Элоизу» объявили опаснейшей книгой, наподобие яда, от которой следовало уберечь молодых женщин и в особенности юных девиц. На мой взгляд и по мнению почти всех, кто внимательно прочел этот роман, это один из самых развращающих и в то же время самых скучных плодов воображения.

То, что происходит после грехопадения Юлии и отъезда Сен-Прё, невозможно читать. Это одни лишь высокопарные фразы и голые нравоучения, как на кафедре. Чтобы дочитать до конца, требуется пытливый философский ум. Я заявляю, что девицы, развращенные «Новой Элоизой», вполне могли обойтись и без этой книги, чтобы себя погубить, — они, безусловно, и прежде уже были испорченными; я бы давала читать этот опус, чтобы отвратить людей от романов; лучше было бы послушать проповедь, если бы не все тот же стиль, с которым мало кто дерзнет состязаться и, главное, с которым мало кому удастся сравниться.

Из всех философов я больше всего не выношу Руссо, потому что он, конечно, дурной человек, проповедующий то, чему сам не следует, и, несомненно, проповедующий дурные взгляды, свидетельство чему — его слова некоему отцу, который, полагая, будто таким образом он значительно вырастет в глазах философа, стал хвастаться, что воспитывает своего сына в духе Эмиля.

— Тем хуже для вас, сударь, и для вашего досточтимого сына! — ответил учитель.

Как известно, я, к сожалению, не святоша; хотя мне нередко хочется стать набожной, у меня нет необходимых для этого качеств, но в то же время я терпеть не могу показного безбожия и особенно не люблю всякую неискренность, а философы — неискренние люди. В определенный период своей жизни, не разделяя безоговорочно их теорий, я отличалась так называемым философским поведением и, главное, хотела, чтобы философы были последовательными в собственных поступках. Поэтому Вольтер, исповедовавшийся и причащавшийся в Ферне, казался мне каким-то отклонением, и я не могла не написать ему об этом. Он воспринял мое замечание довольно болезненно, но я никогда не умела скрывать своих мыслей.

Так или иначе Вольтер был на голову выше своих сподвижников, которых я называю его челядью. Он обладал бесподобным умом; он вращался в кругах, на которые другие смотрели лишь издали; если же их туда и впускали, то не иначе как в качестве шутов или диковинных зверей. В приличном обществе всегда с большим удовольствием принимали талантливых людей всех мастей, потому что те старались быть там приятными; что касается собственно философов, это другое дело: все они надоедливы и скучны. Конечно, Дидро и д’Аламбер — это выдающиеся, мощные умы; д’Аламбер, несомненно, превосходил своего друга веселым нравом и живостью, но он не умел вести себя среди людей, и нередко мне было невыносимо видеть его таким. Что касается маркиза де Кондорсе, этого существа двойственной природы, не говорите мне о нем: я всегда его не выносила.

XXVII

Вьяр отыскал мои записи, относящиеся к поездке в Сире, и я с радостью собираюсь о ней рассказать. Я находилась там в то же самое время, что и г-жа де Граффиньи, автор «Перуанских писем». Эта бедная женщина была ужасающе несчастна: ее выдали замуж за человека, который ее бил и несколько раз едва не лишил жизни; в конце концов, с героическим терпением промучившись несколько лет, она развелась с ним в судебном порядке. Злодей был камергером герцога Лотарингского, но это не помешало отправить его в тюрьму, где он и умер: он причинил кому-то вред и чуть было не задушил одного из своих слуг.

Госпожа де Граффиньи была небогата; более того, она была очень бедна и неудачлива во всех отношениях. Она отомстила за себя, взяв в любовники Леопольда Демаре, лейтенанта из полка д’Эдикура и сына музыканта. Это не стало подспорьем для семьи, но немного ее утешило: любовь является большим утешением, когда она не причиняет нам непомерных страданий.

Госпожа де Граффиньи приехала в Сире одновременно со мной или на следующий день и взялась записывать для меня все примечательные события за время нашего визита; мое зрение было тогда уже слишком слабым, чтобы я могла писать. Это те самые записи, которые сохранил Вьяр, и мы будем им следовать в своем рассказе. Уверяю вас, то был странный дом!

Госпожа дю Шатле меня не любила; я написала ее портрет, и, как вам известно, он получился весьма достоверным. Однако прекрасная Эмилия предпочитала приукрашенные портреты и, если они были не слишком лестными, всегда находила их недостаточно похожими. Мы держались друг с другом настороже; Эмилия встречала меня медоточивыми речами и приторными улыбками, но я знала, чего они стоят.

Вольтер питал ко мне подлинное уважение; этого было достаточно, чтобы г-жа дю Шатле меня возненавидела; все вызывало у нее недоверие, и если она не рассорила его со старыми друзьями, такими как Тирьо, Формоном и д’Аржанталем, то лишь потому, что ей это не удалось.

Я приехала ночью, по ужасным дорогам. Меня не ждали так поздно; тем не менее, заслышав крики моих форейторов, г-жа дю Шатле вышла в короткой накидке, а вслед за дамой тут же появился и Вольтер. Оба встретили меня с изъявлениями восторга, но лишь один из них радовался искренне.

— Ах, сударыня, — вскричал поэт, — наконец-то вы здесь, теперь уж мы побеседуем вдоволь!

— Можно подумать, что мы не беседуем, — заметила г-жа дю Шатле.

— С вами, сударыня, — ответил Вольтер, — мы всегда витаем в облаках, а с госпожой дю Деффан возвращаемся на землю, и это тоже неплохо — порой это необходимо, хотя бы для того, чтобы дать передышку своим крыльям.

— Госпожа дю Деффан устала, — перебила его хозяйка, чтобы прервать разговор, — она позволит мне отвести ее в спальню, ибо нуждается в отдыхе.

Вольтер начал подшучивать над здешними дорогами, в то же время поднимаясь на третий этаж по довольно крутой лестнице; с подсвечником в руке он сопровождал меня вместе со своими и моими слугами, тащившими сундуки; то была странная процессия в этом замке и в столь поздний час.

Меня провели в какой-то огромный зал, рассыпаясь при этом в извинениях; право, это было уместно, ибо я никогда не жила в таких скверных условиях, причем мне еще отвели превосходные покои, остальные были настоящими сараями.

— Наши комнаты для гостей не готовы, — сказала мне красотка Эмилия, — невозможно все сделать сразу. Когда вы приедете к нам снова, мы примем вас лучше.

В комнате сильно дуло сквозь щели в дверях и окнах, разделенных на три части, как это принято было делать в старых домах. Стены были увешаны гобеленами со всевозможными фигурами: одни в роскошных одеждах, другие в пастушеских и крестьянских нарядах. В алькове красовались прекрасные ткани, как и во всех других комнатах: то были платья бабушек г-на дю Шатле либо почтенных старых дам семьи Бретёй.

Мебель также была очень древней, причем лишь самая необходимая. Кроме того, к этим покоям относились прихожая, кабинет и кладовая для одежды — вот и все.

Я не говорю о камине, где можно было разместить целую семью.

Вид из окон был не особенно красив: гора полностью закрывает обзор.

«К тому же (я дословно переписываю слова г-жи де Граффиньи), все, что не относится к покоям г-жи и г-на де Вольтера, пребывает в отвратительном запустении».

Меня оставили одну; я спала как убитая, не думая о том, что нахожусь в храме, притом в храме кумира нашего времени! На следующий день я проснулась поздно; г-н дю Шатле попросил засвидетельствовать мне свое почтение и извинить его за то, что он не пришел сам: его мучила подагра. Я ответила, что навещу больного, когда спущусь вниз; мне передали, что он этого не допустит, и мы встретимся за чашкой кофе, который подают в одиннадцать часов в парадном зале.

Какой странный муж и какую странную роль он играл!..

Госпожа дю Шатле явилась наверх в ситцевом платье и переднике из черной тафты; ее темные волосы были приподняты на затылке и падали вниз отдельными прядями, как у маленьких детей. Вольтер следовал за ней, напудренный и чопорный, словно он находился в Париже или в Со. Поэт тотчас же завел со мной речь о д’Аржантале и двух детях Лекуврёр, опекуном которых тот согласился стать. Он спросил, видела ли я их и что говорят об этих ангелочках Пон-де-Вель и другие наши друзья.

По правде говоря, я ничего об этом не знала; о них давно не было слышно, но Вольтер помнил обо всем, даже о том, что все уже забыли.

Он учтиво подал мне руку и повел в парадный зал; г-жа дю Шатле шествовала впереди.

— Устраивает ли вас наш распорядок дня, сударыня? — спросила она. — От одиннадцати до полудня мы пьем кофе со сладостями. Мы не обедаем, но ужинаем в восемь часов, а иногда и позже. Если в промежутках между трапезами у вас возникнет потребность в чем-либо, то вам всегда подадут угощение, но мы, люди работающие, ничего не едим, это мешает мыслить.

Я всегда предпочитала ужин другим трапезам, и поэтому согласилась с их распорядком.

В нашем обществе оказалась также толстая кузина Вольтера г-жа де Шанбонен. Она проводила в Сире почти все время — ее домик был расположен по соседству. Эта женщина была очень бедной, и Вольтер в свое время решил женить ее сына на г-же Миньо, но та предпочла г-на Дени с его нелепым именем. Как известно, он был начальником интендантской службы Шампанского полка.

Вольтер жил в боковом строении, являвшемся частью дома и имевшем общий с ним вход.

Первой в его покоях была квадратная, довольно простая комнатка; она служила передней и вела в спальню, стены которой, альков и все прочее были обтянуты темно-красным бархатом с золотой бахромой — по крайней мере, зимой. Летом драпировку заменяли китайской тафтой с вышитыми фигурами. Лепные украшения, зеркала, столы привлекали гораздо больше внимания, чем обои; на все это можно было смотреть целый день.

Невозможно описать, сколько там было фарфоровой посуды, китайских безделушек, изумительных лаковых изделий, стенных часов с фигурками уродцев, и прочих замысловатых изделий подобного рода. На одном из столов стояла шкатулка, полная великолепного столового серебра; рядом с ней — ларчик для колец, в котором, как у какой-нибудь щеголихи, лежали дюжина, а то и пятнадцать перстней с бриллиантами и гравированными камнями.

К спальне Вольтера прилегала галерея длиной около сорока футов, по одну сторону которой тянулись окна, разделенные консолями или пьедесталами под индийским лаком, на которых стояли скульптуры Венеры Фарнезской и Геракла; напротив стояли два больших застекленных шкафа: один с книгами, другой с физическими инструментами; между ними виднелось нечто вроде очень легкой печи, которая была спрятана под основанием статуи Амура со знаменитой надписью:

Кто б ни был ты, пади пред ним:

Был, есть иль будет он владыкою твоим.[17]

Галерея была обшита деревом и покрыта бледно-желтым лаком; стенки панелей и перегородок были оклеены индийскими бумажными обоями, как и в комнате; я любовалась бесчисленными фарфоровыми изделиями, ширмами, гротескными статуэтками, а также дверью, выходившей в сад и сделанной в виде грота с раковинами. Что касается стульев, то они были отвратительными, и это нисколько меня не удивило: Вольтеру было все равно, на чем сидеть — на скамье или в кресле с подушками.

Что до покоев г-жи дю Шатле — расскажу и о них, чтобы сразу покончить со всеми описаниями, — то они были намного более красивыми и ухоженными, чем покои Вольтера. Спальня была обшита деревом и покрыта бледно-желтым лаком, а также украшена светло-синей тесьмой. Альков был обрамлен восхитительными индийскими бумажными обоями. Кровать, все предметы обстановки, вплоть до домика собачки, были отделаны голубым муаром, а деревянные части кресел, угловые шкафы — словом, все предметы мебели — были покрыты желтым лаком, как и лепные украшения.

Застекленная дверь вела в библиотеку — подлинную сокровищницу! Чего там только не было: зеркала, картины Паоло Веронезе и многое другое.

Будуар был просто чудо: с драпировкой небесно-голубого цвета (цвета Урании); с потолком, расписанным Мартеном, и стенами, украшенными живописью Ватто: там были «Пять чувств», а также «Гуси брата Филиппа», «Полученный и возвращенный поцелуй» и «Три грации». Угловые шкафы, лакированные Мартеном, изобиловали дорогими вещами, в числе которых следует упомянуть янтарный письменный прибор, вместе со стихами присланный королем Пруссии вышеупомянутой Урании. Застекленная дверь этого будуара вела на террасу, откуда открывался изумительный вид.

Рядом находилась кладовая для одежды, обшитая панелями серого цвета с металлическим отливом, с мраморным полом; она была великолепна! А какие сокровища там таились: табакерки из золота и панциря черепахи, самоцветы и часы, футляры и вазочки, бриллианты, брелоки и россыпи драгоценных камней! Все это, или по крайней мере большая часть этого, было подарено Вольтером, ибо дю Шатле не были богаты; и я с удивлением смотрела на эти роскошные вещи, зная, что прежде г-жа дю Шатле была весьма бедна. Госпожа де Граффиньи так мне все это расписывала, что у меня слюнки текли и я жалела, что до сих пор этого не видела.

В столовом убранстве поражало количество невероятно красивой серебряной посуды. На каминном зеркале, в галерее (напротив меня, когда мы сели за стол) находился портрет г-жи дю Шатле с символическими знаками музы Урании и украшениями красивой женщины, если верить, что она и в самом деле была той и другой. Хозяйка очень долго рассказывала в присутствии Вольтера, изображавшего жестами восторг, о подарках короля Пруссии и о том, как принимали его посланца. (В ту пору Фридрих был лишь наследным принцем.) Затем речь зашла о книгах, над которыми работал наш друг. Некоторые из них прекрасная Эмилия запрещала Вольтеру продолжать писать по неизвестным мне причинам или, точнее, по причинам, о которых я забыла и которые были связаны с какими-то незначительными событиями того времени. Разумеется, тем самым она также показывала свою власть, чтобы всем было ясно, что она держит его в руках.

В первый же день мне, как и г-же де Граффиньи, подарили книгу Ньютона, ибо нам поневоле приходилось говорить об астрономии, математике и прочих высоких материях; г-жа дю Шатле обрывала своего друга, когда он начинал слишком распространяться о поэзии, и вновь принималась рассуждать о своей алгебре, исчислениях, механизмах и исследованиях. Вольтер, желая ей угодить, участвовал в беседе, пока не начинал умирать от скуки; в таком случае он отшучивался. Его любовница была полной невеждой во всем, за исключением геометрии; она задавала вопросы, способные озадачить самого серьезного и основательного человека, но поэт отвечал ей с поразительной любезностью.

Что касается любезностей, то тут не все было гладко; так, однажды вечером Эмилия сказалась больной и заявила, что ложится в постель, а нам следует пройти в ее комнату, где Вольтер будет читать «Меропу».

— Но прежде, — прибавила г-жа дю Шатле, — он должен переодеться; мне не подобает пускать его к себе, когда он в таком одеянии.

— Напротив, мне кажется, что он прекрасно выглядит. На нем красивое белье, красивые кружева; у него все в полном порядке.

— Не считая того, сударыня, что мне нездоровится; этот сюртук подбит ватой, а другие нет; я нарочно его надел; если я переоденусь, то целый месяц буду кашлять.

В ответ Эмилия надула губы и заявила, что он хочет ее разозлить. Вольтер уступил; он позвал своего камердинера, но того не оказалось в замке. Мы вздохнули с облегчением и решили, что он спасен; ничего подобного, г-жа дю Шатле продолжала стоять на своем. Несчастному следовало идти и потрудиться самому, так как другого выхода не было. В конце концов у Вольтера лопнуло терпение; он очень резко сказал г-же дю Шатле несколько слов по-английски и ушел к себе. Когда за ним послали, он передал, что у него начались желудочные колики и он совсем не придет.

— Ах, сударыня, — сказала мне Эмилия, — сходите к нему сами и успокойте его.

Я застала Вольтера в обществе его кузины; он был в прекрасном расположении духа и много смеялся, не думая ни о нас, ни о своих коликах. Когда я пришла, он завел речь о Формоне и председателе; мы весело рассказывали друг другу забавные истории — словом, непринужденно беседовали, забыв о всяких заботах, как вдруг пожаловал г-н дю Шатле, явившийся за нами по поручению жены.

— Пойдемте же, сударыня, — сказал, вздыхая, невольник.

Мы и в самом деле туда пошли; но Вольтер забился в угол, и его снова стали мучать колики и дурное настроение.

Господин дю Шатле не выдержал и ушел. И тут снова началась бурная перепалка на английском языке; несколько минут спустя Вольтер взял «Меропу» и прочел нам два действия. После этого последовала необычайно язвительная критика со стороны дамы; она наговорила ему такого, чего он не потерпел бы ни от одной другой женщины, причем в ее упреках не было ни слова правды. Я встала на защиту Вольтера, и самое интересное, что в ответ на это он на меня ополчился.

Ссора закончилась обоюдным недовольством, от которого наутро не осталось и следа, а затем гроза грянула опять.

Господин дю Шатле относился к подобным сценам со спокойствием и благодушием, которые трудно себе представить, если вы сами этого не видели. В начале очередной ссоры он сказал мне с важным видом:

— Ну вот, опять начинается! Они только и знают, что ссорятся. Госпожа дю Шатле отравляет бедному Вольтеру жизнь, не считая того, что она измучила его Ньютоном и заставила наговорить кучу слащавых пошлостей, недостойных такого умного и значительного человека. Они лишены здравого смысла; полагают, что я этого не замечаю, но я все вижу.

Что ж, несчастному мужу приходилось наблюдать странные сцены и он отличался ангельским терпением. Вы так не думаете?

XXVIII

Мы могли всецело распоряжаться собой и находились в своих комнатах с половины первого до восьми-девяти часов вечера. В первые дни Эмилия старалась скрашивать мое одиночество; я заметила, что это ей вовсе не по душе, и отпустила ее, чтобы она вернулась к своим любимым задачам, к которым у нее была подлинная страсть. Госпожа дю Шатле проводила за этим занятием дни и ночи напролет. Однако уединенный образ жизни меня не устраивал; так что Вольтер, который прекрасно это понимал, ускользал, чтобы составить мне компанию; мы вели с ним нескончаемые беседы, приводившие меня в восторг.

Когда Вольтер уходил, ко мне присоединялись г-жа де Граффиньи и г-жа де Шанбонен; мы совершали прогулки пешком или в коляске и старались убить время с помощью чтения.

В один из первых же дней моего пребывания в замке, после ужина, Вольтер показал нам волшебный фонарь. Мне не доводилось видеть ничего более забавного: поэт великолепно копировал савояра и делал это с присущим лишь ему неподражаемым остроумием. Сперва мы увидели всю придворную компанию, г-на де Ришелье, его фавориток и прочих; у короля еще не было фавориток; впрочем, автор не посмел бы их задеть, но со своим героем он не церемонился.

Затем последовала история аббата Дефонтена во всех подробностях; то была сатира в духе Ювенала, без всяких иносказаний. Мы увидели аббата в пору его старомодных амурных дел; он расточал дивные витиеватые комплименты трубочистам, которые слушали краснобая с широко раскрытыми глазами, не понимая его выспренных речей.

Затем мы увидели Дефонтена, осужденного на смертную казнь и спасенного Вольтером, которого он отблагодарил опять-таки старомодным пинком ногой, причем со словами, способными поднять мертвого из могилы. В конце концов Вольтер обжег себе руку фонарем, из-за чего получил внушение от своей любовницы, которая громко кричала с четверть часа подобно школьному учителю, бранящему проказников; поэт же не произнес ни слова.

Эмилия заставила его молчать, чтобы прочесть нам рассуждения некоего англичанина об обитателях Юпитера. Книга была написана на латыни; она переводила ее с листа, подобно тому как легко разбиралась в понятиях геометрии, в других разделах математики, а также во многом другом; чтица слегка запиналась, но говорила достаточно бойко, не нарушая общий смысл текста.

Вообразите эту ученую даму и представьте себе, до чего она была смешной.

Во время моего пребывания в Сире туда пожаловал аббат де Бретёй, главный викарий Санса и брат Эмилии; меня тотчас же отозвали в сторону и попросили никому об этом не писать: это было неимоверной глупостью, учитывая, что он являлся не только священником, но и братом хозяйки. На самом деле, его приезда не ожидали; но аббат и прекрасная Эмилия очень любили друг друга, к тому же он не отличался щепетильностью; это был священник-вольнодумец, весьма тяготевший к философии и склонный разделять взгляды своей сестры.

Гостя решили развлечь театральной постановкой, и мне довелось снова увидеть «Надутого», этот низкопробный фарс, который нам некогда показывали у г-жи дю Мен. Меня избавили от участия в спектакле из-за моего плохого здоровья, а главным образом из-за того, что у меня значительно ухудшилось зрение. Поэтому меня никто не беспокоил.

Госпожа дю Шатле уступила свою роль мадемуазель Хрюшки малышке дю Шатле, которой было двенадцать лет. Так оно было лучше. Что до остального, то мы провели время или, точнее, вечер, разговаривая и смеясь, а также читая вслух. Незачем говорить, что Вольтер был превосходным рассказчиком, да и аббат де Бретёй тоже был неплохим шутником. Я запомнила одну поистине забавную побасенку, с которой он нас познакомил.

Супруга испанского посла — я уже не помню, кто именно, но, кажется, это была маркиза де Лас Минае, — словом, эта дама только что приехала в Париж; она была очень некрасивой и отнюдь не привлекательной во всех отношениях. Эта особа дружила с г-жой де Бранкас.

Однажды супруга посла вернулась домой и принялась расспрашивать у нескольких гостей, пожаловавших к ней на обед, кто та молодая особа, которую она только что видела в карете, с неким господином, сидевшим на переднем месте. Рассказчица так точно ее описала, что вес узнали в незнакомке герцогиню Моденскую, в ту пору находившуюся в Париже после того, как она покинула своего мужа и свое герцогство.

Испанке также сказали, что кавалер сопровождал эту знатную даму, чтобы она не роняла своего достоинства.

На следующий день супруга посла явилась к г-же де Бранкас и заявила ей в присутствии двух-трех дам, выражение лиц которых вы можете себе представить:

— Сударыня, вы моя подруга; ответьте, пожалуйста, сколько мужчин мне следует поместить себе на переднее место, чтобы не уронить своего достоинства.

Вольтер же рассказывал нам об оплошностях своего камердинера, переписывавшего его стихи.

Вот как этот дурень запомнил портрет Агнес, и вот что он с удовольствием повторял:

Зубов навыкате сияет ровный ряд,

А белые глаза, как угольки, блестят,

Сияя изо рта румяного, такого,

Который тянется от уха до другого.1

Кроме того, слуга вносил поправки в стихи, казавшиеся ему неудачными, да еще какие поправки! Вольтер написал:

Поверьте мне, мой сын, увидев, как я сед:

Печальный опыт мой — плод долгих, трудных…

Автор забыл дописать слово «лет». Глупец поправил его:

Поверьте мне, мой сын, увидев, как я сед:

Печальный опыт мой — плод долгих, трудных бед.

Такое продолжалось постоянно, но Вольтер отличался удивительным терпением и нисколько не сердился.

Господина дю Шатле, г-жу де Шанбонен и ее сына называли в Сире кучерами из-за того, что они обедали в полдень, когда остальные только заканчивали пить кофе. После дневной трапезы муж спал как сурок; к счастью, это никого не волновало. Он постоянно ужинал с нами, не говоря ни слова, разве что затем, чтобы помирить Эмилию с Вольтером, а затем снова шел спать. Этот человек, думавший только о еде, являл собой разительный контрасте возвышенными умами, которые никогда ничего не ели и питались лишь своим чистейшим духом.

Поистине, надо думать, что г-н дю Шатле был полным ничтожеством, коль скоро он мирился с навязанным ему положением в доме.

Мы, естественно, внимали чтению «Орлеанской девственницы», прослушав, по меньшей мере, пять-шесть песен, вместе с аббатом де Бретёем, который безропотно этому покорялся. Я не собираюсь тратить время на литературную оценку сочинения, которое все знают не хуже меня. Вольтер читал поэму всем подряд; ее списки передавались из рук в руки, и автор приходил в ярость из-за того, что о ней говорили. Это было в его духе: обвинять других в собственных ошибках.

Госпожа дю Шатле не всегда была разборчивой в средствах, когда хотела удовлетворить свое любопытство. Так, в Сире не платили за доставку писем, это правда, но нельзя было быть полностью уверенным в том, что их не распечатывали. Бедная г-жа де Граффиньи убедилась в этом на собственном опыте: кто-то вскрыл ее переписку с одним из ее друзей, г-ном Дево, секретарем короля Станислава, находившимся в Люневиле, и обнаружил там шутливые замечания в адрес хозяйки дома, по поводу того, как она важничала; кроме того, там были обнаружены насмешки над слабостями великого человека, после чего г-же де Граффиньи учинили страшный скандал и принялись допрашивать ее отвратительным образом; несчастной пришлось отвечать на крайне несправедливые обвинения; ее назвали шпионкой и наговорили ей множество тому подобных гадостей.

Ее обвиняли в том, что она якобы распространяла списки «Орлеанской девственницы»; это было ложью, и лучшее опровержение заключается в том, что у нее не осталось копии. Эту клевету выдумали, прочитав и превратно истолковав одну из фраз г-на Дево относительно поэмы Вольтера. Госпожа дю Шатле без всякого стеснения устроила г-же де Граффиньи базарную сцену, и дело едва не дошло до рукоприкладства; Эмилия размахивала письмом перед лицом дамы, нисколько не скрывая, что вскрыла его, а ведь это отнюдь не благовидный поступок! Она распалилась не на шутку, и Вольтер бушевал не меньше ее; словом, они делали друг друга несчастными, но Эмилия была куда злее своего любовника. Поэт выходил из себя лишь после того, как ему очень долго досаждали: в таких случаях он никого не щадил.

Это напомнило мне одну сцену, свидетельницей которой я была у г-жи де Люксембург и которую я никогда не забывала.

Госпожа дю Шатле заслуженно славилась своей исключительной бездарностью в поэзии; серьезные люди, как правило, из-за такого не переживают. Но эта особа хотела все знать и объять необъятное. Она написала или, возможно, заказала следующие стихи для дочери маршальши, а затем прочла их ей за ужином:

Воспеть легко вас, милая Мадлон,

Ведь каждый смертный вами вдохновлен.

Апостолов святых не оскорбляя,

Скажу: в те дни, когда встречаю вас,

Вы праздником дарите всякий раз,

И мне не снится ни одна другая.1

Все пришли от этих строк в восторг. Вольтера там не было: он и Эмилия несколько дней были в ссоре. Когда поэт пришел, гости уже сидели за столом; от этого он еще больше помрачнел.

Эмилия показала ему стихи, он прочел их и, возвращая, сказал:

— Они написаны не вами.

Между тем эти стихи не были так уж хороши, чтобы она ни в коем случае не могла их сочинить.

Госпожа дю Шатле рассердилась и сказала Вольтеру какую-то жуткую глупость, на которую он обиделся.

— Вы могли бы, по крайней мере, заказать что-нибудь получше, ибо меня обвинят в том, что я разукрашиваю ваши сочинения, а я не могу взять на себя подобную пошлость.

Любовница тут же дает ему отпор, рассвирепев больше прежнего; и вот снова ссора, угрозы, исступление; она задевает Вольтера за живое, он хватает нож и потрясает им, подобно героям своих трагедий, а затем, обернувшись к ней, кричит:

— Не смотри на меня так своими дикими косыми глазами!..

Мы были там и все слышали, мы присутствовали при этой сцене! Как могут женщина и мужчины подобных достоинств забываться до такой степени!..

Словом, их жизнь была адом; этот земной рай в Сире, о котором писали такие чудеса, был населен бесами и наполнен пытками. Если бы г-жа дю Шатле не умерла, не знаю, чем бы все это закончилось. Вот почему Вольтер, оправившись от первоначального удара, оплакивал ее только на словах. Легко было заметить, что сквозь его слезы проступает радость от того, что он обрел свободу, не потерпев ущерба от разрыва и не оставшись с уязвленным самолюбием из-за Сен-Ламбера, которого он так и не простил, хотя любезничал с ним, называя его своим милейшим Тибуллом. Вольтер был добрым, превосходным человеком, но гордецом: если его задевали, то можно было не сомневаться, что его поразили в самое сердце, и нередко он впадал в оцепенение. Отсюда эти низкие, столь недостойные великого человека выпады против нападавших на него пигмеев.

Во время моего пребывания в Сире я наблюдала, как начиналось знакомство с этим любезным Сен-Ламбером, который находился тогда в Люневиле подле короля Станислава и был большим другом бедной Граффиньи, состоявшей с ним в переписке. Сен-Ламбер хотел приехать в Сире; Вольтер отнюдь не возражал, а прекрасная Эмилия колебалась: она боялась незваных гостей и избегала общества. Пришлось дать ей обещание, что Сен-Ламбер будет сидеть в своей комнате, как мы, и не станет отвлекать ее от трудов. Кавалер, в самом деле, пожаловал, но когда я уже уехала; он слишком поспешил, на свою беду, и с тех пор они с Эмилией больше не расставались.

Госпожа дю Шатле написала в своем саду следующие стихи, но я не вполне ручаюсь за полную достоверность в том, что касается авторства:

В уединении мне незнакома скука,

Когда с возлюбленным средь книг, картин, бесед Покоя и любви усвоена наука.

Вот ныне жребий мой. Его счастливей нет!*

Я бы зареклась от подобного счастливого жребия, после того как насмотрелась на него вблизи.

Комедию тогда так и не сыграли, поскольку г-н де Бретёй спохватился, возможно слишком поздно, что об этом станут сплетничать в свете. Нам показали кукольное представление, в котором Полишинель и его жена одержали блестящую победу; при этом Вольтер радовался как ребенок. Он беспрестанно повторял, смеясь до слез:

— Это превосходная пьеса; жаль, что не я ее написал.

Помещение театра было довольно маленьким и не столь красивым, как остальная часть замка, где жили хозяева. Декорация изображала дворец с колоннами и апельсиновыми деревьями между ними. В глубине зала находилась ложа, отделанная бархатом; перила, на которые опирались зрители, тоже были обшиты бархатом. Все это было не так уж красиво, однако там можно было ставить не только кукольные спектакли; вот тому свидетельство: после отъезда аббата де Бретёя в этом зале играли «Заиру», «Блудного сына» и «Дух противоречия» (я узнала об этом впоследствии, ибо меня там уже не было).

Госпожа де Граффиньи пребывала тогда в глубочайшей печали. Лишившись всех средств после развода с мужем, она пребывала в Сире без денег и не знала, куда деваться. Поэтому ей пришлось терпеть оскорбления и унижения прекрасной Эмилии, которая знала о положении своей гостьи и оттого была лишь еще более жестокой.

В довершение всех бед несчастная женщина получила тогда же, в Сире, послание от своего любовника Демаре, извещавшее, что он к ней охладел, не желает с ней больше жить и она не может впредь на него рассчитывать. Я узнала обо всем этом позже, в Париже, где снова встретилась с этой особой и где она сумела после всех своих страданий обрести некоторую известность на ниве словесности после того, как ею были опубликованы «Перуанские письма». Это примечательное сочинение благодаря изображенной в нем страсти, а также манере письма. Читая его, понимаешь, что автор и любил, и страдал.

У Вольтера — я не устану это повторять — было золотое сердце, а его странности объяснялись лишь особенностями характера и тщеславием. Он много раз доказывал свою безупречную доброту; вот еще одно тому подтверждение.

По приказу короля и за его счет несколько ученых отправились в Лапландию. Один из них, секретарь г-на Клеро, отважился влюбиться в некую лапландку и обещал на ней жениться. Как водится, он забыл сдержать свое слово и очень быстро ретировался, и без того чересчур довольный тем, чего добился. Однако, по-видимому, возле полюса живут настойчивые люди: барышня прибыла в Париж вместе со своей сестрой, чтобы призвать обманщика к ответу. Тем не менее горе-жених держался стойко и упорно отказывался жениться; он так стоял на своем, что сестрам пришлось отступиться.

И тогда нашлись люди, которые попытались собрать для обеих девушек небольшую сумму и в качестве утешения определить их в монастырь. Вольтера же такое не устраивало; он затеял сбор пожертвований, дал деньги сам и заставлял давать их других; с превеликим трудом ему удалось собрать для этих несчастных нечто вроде приданого, что позволило им вернуться домой и выйти замуж; несомненно, это показалось им более существенным утешением, чем монастырь. Когда г-жа дю Шатле начала спорить с Вольтером по этому поводу и превозносить монастырь в ущерб браку, он заявил:

— Хотел бы я на вас посмотреть, если бы вы там оказались.

— Эх, сударь, разве меня столь щедро вознаграждают за узы Гименея, чтобы я их прославляла? Вы забываете о господине дю Шатле.

— Неблагодарная! — воскликнул Вольтер присущим ему многозначительным тоном, и этим все было сказано.

Я находилась в Сире, когда произошла эта история с лапландками и этот спор. Помнится, мы читали тогда «Книдский храм», по поводу чего я сказала:

— Ба! Да это апокалипсис любви.

Господин де Монтескьё узнал об этих словах и сильно на меня рассердился; он был в обиде до тех пор, пока мы не объяснились.

У г-жи дю Шатле был очень красивый голос, но она пела дурно, так как делала это с жеманством и закатывая глаза, что ее не красило. Словом, то была женщина, основательно, но не мило одаренная природой. Она благотворно повлияла на Вольтера в том смысле, что в ее доме и благодаря ей у него появились суждения и манеры, отнюдь не свойственные прочим философам. Он избавился в Сире от мещанских привычек и светских слабостей, но не избавился от слабостей своего характера, скорее даже напротив: они усилились.

Я уезжала из Сире, насмотревшись на сцены этой домашней жизни и не особенно очарованная увиденным. Мне бы не хотелось там жить. Я не понимала, для чего г-жа дю Шатле избрала себе подобную судьбу и так плохо играет свою роль. Если бы я была на ее месте и подобным же образом не скрывала своей связи с Вольтером, я бы оставляла без внимания все эти мелочи и обращалась с ним иначе. Вести себя с любовником как мегера, тем более в данном случае, значит действовать очень неумно. Вы делаете его несчастным и сами становитесь еще более несчастной, чем он. Вероятно, даже своим несчастьем можно дорожить, но от этого оно становится лишь более ощутимым: человек, который любит, чувствует его еще сильнее.

Я относилась к Вольтеру с искренним восхищением и подлинной нежностью. Поэт был легкомысленным во всем, но его дружба была надежной; этот человек не бросил бы меня, будь он на месте д’Аламбера, когда произошла та история с его барышней. Теперь вот д’Аламбер сидит один, как сыч, в своем углу в Лувре, а если бы он остался со мной, то мой дом был бы его домом до самой смерти. Он этого не захотел.

XXIX

Я подхожу ко времени своего знакомства с г-ном Уолполом. Существует одно обстоятельство, о котором я упоминаю вскользь и о котором буду говорить очень мало, хотя оно является для меня главным, — это моя слепота. Я с этим смирилась, но не люблю возвращаться в ту пору, когда еще была зрячей; я избавляю себя от этих болезненных воспоминаний — у меня их и без того хватает. Окидывая взглядом свою жизнь, я вижу в ней множество бед и огорчений, немало ошибок, от которых я не отрекаюсь, и привязанностей, уничтоженных смертью или забвением.

Так произошло с двумя моими подругами.

Госпожа де Фламаран, прекраснейшая из женщин, которых я знала, уже умерла!

Госпожа де Рошфор, которая была не столь безупречной, еще жива; она меня оставила, и мне пришлось с этим смириться; она не просто бросила меня, а предала, и при каких обстоятельствах!

Больше всех из мужчин я любила в первую очередь Ларнажа; он был для меня лишь тем, о чем уже было сказано, и в конце концов я перестала с ним встречаться, хотя он продолжать питать ко мне прежнее чувство и время от времени мне писал. Ларнаж был в высшей степени нелюдимым человеком, даже отчасти не в своем уме, уверяю вас; он слишком серьезно воспринял свое положение внебрачного сына узаконенного принца и беспрестанно спрашивал, почему его не узаконят так же, как отца. Ларнаж так всем надоел своими разговорами, что его прогнали из Со; он докучал г-же де Мен, а для нее это было преступление, равносильное посягательству на жизнь короля. Герцог Менский, пока он был жив, выплачивал бедняге пенсию, и тот умер вскоре после кончины принца. Я получила от него вместе с письмом, заключавшим в себе последнюю волю моего друга, очень красивый перстень, принадлежавший его августейшему отцу, который унаследовал эту вещь от Людовика XIV или г-жи де Ментенон. Кольцо до сих пор у меня, и я постоянно его ношу; я передам его по завещанию г-ну Уолполу.

Я упомянула о Ларнаже, но не он был в первую очередь властителем моих дум, а Формой. Вы помните, как мы с ним познакомились в лесу Виль-д’Авре. Затем я очень долго его не видела, и вот, в одно прекрасное утро, Вольтер привез его ко мне. Формой мне понравился, я часто об этом говорила; он тоже думал обо мне; я была свободной и праздной, я скучала…

С первого же дня Формой принялся за мной ухаживать, и я его отнюдь не отталкивала; повторяю, он мне нравился, а это немало значило.

Не знаю, все ли похожи на меня, но я часто испытываю странные чувства.

Некоторые люди мне нравятся, но я совсем их не люблю; рассудок говорит мне, что не следует их любить, что они того не заслуживают, что они не стоят любви, и все же я ищу с ними встречи; когда эти люди рядом, я довольна; они зачаровывают меня, словно змеи; я даже испытываю по отношению к ним нечто вроде нежности; их ум или умение вести разговор заставляют меня забыть об их характере, и, когда они уходят, я досадую на себя за эту слабость и кляну воспоминание о нашей встрече, не дающее мне покоя до тех пор, пока я не увижу их опять и вновь не попадусь в их сети.

Напротив, есть другие люди, о замечательных качествах которых мне известно, люди безупречные и каждый день доказывающие мне свою преданность; люди, любимые мною, — по крайней мере мне так кажется: я люблю их если не сердцем, то разумом, рассудком. Однако в их голосах, движениях, лицах (я видела это, когда еще не ослепла) и, главное, в их характерах все же присутствует нечто неприятное, что меня отталкивает. Словом, я очень люблю этих людей, когда они далеко от меня; мое чувство к ним — полная противоположность тому, что я испытываю к другим.

Порой я говорю г-же де Шуазёль:

— Вы знаете, что я вам нравлюсь, но не чувствуете этого.

Точно так же я отношусь к этим людям.

Формой куда больше принадлежал к числу первых, нежели вторых. Он обладал скорее обманчивым очарованием, нежели подлинным достоинством. Любовь прекрасно может обходиться без уважения, что бы там ни говорили, и мы очень часто страстно любим то, что презираем. По-читайте-ка «Манон Леско», эту бессмертную книгу, которой не воздали должное в полной мере и о которой так редко говорят.

Итак, я полюбила Формона, который меня тоже очень любил и до, и после своей свадьбы; он уезжал в Руан к жене, проводил с ней некоторое время, а затем возвращался ко мне. Это продолжалось все время, пока мы любили друг друга, или, как говорила кузина Вьяра, пока мы любились. В один прекрасный день мы почувствовали, что наши отношения становятся натянутыми; мы бы поссорились, если бы продолжали доказывать, что обожаем друг друга; будучи умным человеком, Формой предупредил меня об опасности. Мне хотелось сделать то же самое; мы понимали друг друга без слов, и, получив его письмо, я подумала, что отправила бы ему точно такое же послание. После этого он стал моим самым близким дорогим другом и занял в моем доме место председателя Эно, с той лишь разницей, что этого я никогда не любила по-настоящему. Когда-то он просто вызывал у меня интерес, а потом разонравился и наскучил, но я по привычке не прогоняла его, пока он заходил ко мне посидеть у камина.

Пон-де-Вель, давно ухаживавший за мной, воспользовался отставкой Формона и подготовил почву для нашей долгой дружбы, которая недавно угасла вместе с его кончиной. Теперь я совсем одна; кроме г-на Уолпола, с которым я почти совсем не встречаюсь (нас разделяет море), у меня уже никого не осталось.

Формой умер первым, и я оплакивала его всем сердцем;

затем ушел председатель;

затем, наконец, Пон-де-Вель.

Я знаю, что по поводу кончины последнего ходят дурацкие слухи, и хочу рассказать, как все было на самом деле.

Пон-де-Вель был болен, и я трижды в день посылала кого-нибудь справиться о здоровье своего друга, а также сама навещала его столь же часто и почти не отходила от него.

Однажды мне так нездоровилось, что я не могла выйти из дома; Деврё дежурила у постели шевалье. Мыс ней ездили к Пон-де-Велю по очереди, что не мешало д’Аржанталю и его родным тоже ухаживать за больным. Несколькими днями раньше я взяла в дом еще одну горничную, оказавшуюся круглой дурой; не зная, что с ней делать, Деврё поручила ей заботиться о моей старой собаке, умиравшей от старости, — ей исполнилось четырнадцать лет. Однако в тот день, о котором идет речь, было условлено, что эта служанка станет наведываться в дом Пон-де-Веля каждые два часа, справляться у Деврё о его здоровье и сообщать мне об этом.

И вот ко мне приезжает мадемуазель де Соммери и спрашивает, как дела у Пон-де-Веля. Как раз в эту минуту пришло время звать служанку; я звоню этой тупице, и она является.

— Ну, — говорю я ей, — как здоровье больного?

— Не знаю, сударыня, — отвечает она.

— Как это вы не знаете? Ступайте к нему сейчас же и живо возвращайтесь. Боже мой, мадемуазель, — прибавила я, — как тяжело иметь дело с такими дурами! Вот женщина, которой нечего делать и которая все забывает.

Служанка вернулась бегом, вся запыхавшись:

— Сударыня, он чувствует себя очень хорошо.

— А! Тем лучше!

— Ему гораздо лучше, чем вчера.

— Вы его видели?

— Сударыня, он лежал на диване и узнал меня.

— В самом деле?

— Да, сударыня; едва меня увидев, он завилял хвостом.

— Что вы такое говорите, мадемуазель?

— Сударыня, я говорю вам о здоровье Медора.

Горничная решила, что речь идет о собаке! Вместо того чтобы посмеяться над этим, безусловно, нелепым недоразумением, все кругом стали говорить, что служанка не могла поверить, будто я проявляю заботу о друге, ведь я такая эгоистка, и она отозвалась на тайное привычное веление моего сердца. Вот как меня порочат плакальщики мадемуазель Леспинас.

Это еще не все, мне приписали и кое-что другое. Философы беспощадны по отношению к тем, кто их знает и терпеть не может.

В день кончины Пон-де-Веля я будто бы ужинала у г-жи Марше и будто бы отвечала тем, кто говорил мне об этом печальном событии:

— Увы! Он умер сегодня вечером в шесть часов; в противном случае вы бы не встретили меня здесь.

Это столь же бесчувственно, как и ужасно глупо. А ведь признавая, что я такова, никто не станет говорить, что я другая. Если бы я не сожалела о своем давнем друге, то искусно бы притворилась, что оплакиваю его, и не кичилась бы своей черствостью. Чем меньше бы я чувствовала, тем больше бы выставляла свои чувства напоказ. Правда же заключается в следующем.

Я не ужинала у г-жи Марше, подобные слухи распространяет эта лиса Лагарп. В тот вечер меня туда приглашали. Я написала г-же Марше, чтобы извиниться, и, когда она приехала ко мне несколько дней спустя, сказала ей все, что думаю об этом преувеличенном отчаянии, которое улетучивается за один день.

Я говорила, что подлинная скорбь долговечна и мало что меняет в наших привычках, поскольку она стихает благодаря самим этим изменениям; я говорила, что можно было бы встречаться с людьми в день кончины своего друга точно так же, как и месяц спустя, если бы не правила приличия; я говорила, что тот, кто плачет громче всех, забывает об утрате первым, и, будучи уверенной в своей правоте, не отказываюсь от своих слов.

Теперь, помимо г-на Уолпола, любовь к которому я поддерживаю с помощью переписки, я назову кое-кого из своих приятелей и приятельниц, которые приезжают ко мне на ужин каждое воскресенье, не считая других дней, в частности по средам:

маршальша де Люксембург, маршальша де Мирпуа, г-н и г-жа де Караман, г-жа де Валантинуа, г-жа де Форкалькье, г-н и г-жа де Шуазёль, дамы де Буффлер и г-жа де Лавальер; что касается мужчин, они задерживаются у меня ненадолго — вот и весь мой ближний круг. Я встречаюсь со всеми приезжими иностранцами: мне их представляют, даже когда они этого не просят. В этом отношении я стала влиятельной женщиной; мой салон в монастыре святого Иосифа приобрел вес в свете, и общественное мнение прислушивается к тому, что там говорят.

Однако у меня больше нет друзей, увы!

Теперь я хочу вернуться к г-же де Рошфор и рассказать, какую злую шутку она со мной сыграла.

Эта особа знала, подобно всем завсегдатаям моего дома и даже лучше их, о моей связи с Формоном; ей было известно, насколько я дорожу этим человеком и ни за что на свете не соглашусь с ним расстаться, но ей было известно также, что я, как и она, как и все женщины нашего времени, любила веселиться, любила знаки внимания и хотела, чтобы меня окружала многочисленная свита.

В это время в Париже находился один швед, граф Крейц, с которым я часто виделась; г-жа де Рошфор вообразила, что он мне нравится и что я вполне могла бы состоять с ним в тайной связи. С другой стороны, она ревновала ко мне Формона (по крайней мере, я всегда так думала) и попыталась нас разлучить, сообщив моему другу, что я ему изменяю. К счастью, Формой верил только мне; к счастью, у него была благородная душа, и он был возмущен этой двуличностью. Мой друг начал с того, что все рассказал мне.

С тех пор я перестала знаться с г-жой де Рошфор, расставшись с ней без объяснений и оскорблений; она догадалась о причине разрыва и ни о чем меня не спрашивала.

Только что мне снова попался под руку портрет Пон-де-Веля, с поразительной достоверностью написанный г-ном Уолполом.

Он довершит то, что я рассказываю о бедном шевалье; я приказываю Вьяру переписать этот портрет, и мы больше не будем возвращаться к Пон-де-Велю.

«Господин де Пон-де-Вель является автором “Наказанного фата” и “Угодника”, а также “Графа де Комменжа” (ошибочно приписанного г-же де Гансен, которой он передал это сочинение), “Осады Кале” и “Превратностей любви”. И все же не думайте, что это какой-то очень милый старичок; Пон-де-Вель может быть таким, но редко таким бывает. Он обладает другим, очень забавным даром совершенно иного рода: талантом пародировать. В этом искусстве ему нет равных; он сочиняет слова на танцевальные мотивы; так, он подобрал один из таких танцевальных мотивов к сказке “Дафнис и Хлоя ”, сделав ее в десять раз непристойнее оригинала, но автор так стар и так превосходно исполняет свои пародии, что его согласны слушать в самом избранном обществе. Лучше всего ему удаются характерные танцы (к которым он подобрал слова, передающие любые оттенки любви). При этом Пон-де-Вель совершенно лишен способности поддерживать беседу; он говорит лишь изредка и не иначе как о серьезных вещах, да и то очень скупо. Это странный и мрачный человеку преисполненный восхищения к собственной стране как к единственной, где его могут оценить по достоинству. У него холодный, отталкивающий вид и взгляд, но, когда его просят декламировать и хвалят его сочинения, его глаза тотчас же начинают сверкать, и черты лица проясняются».

Все это чистейшая правда; на мой взгляд, невероятно, что можно с такой легкостью и таким изяществом писать на чужом языке. Мы, французы, на такое неспособны; мы так привыкли видеть наш язык распространенным повсюду, что никакой другой нам не нужен. Я как-то раз сказала, что французский язык придумали в Вавилонской башне, чтобы привести народы к согласию, когда они перестали понимать друг друга. С тех пор он продолжает жить, и нет на свете такого места, где бы его не понимали.

XXX

Когда меня одолевает бессонница и я провожу ночи напролет на ногах, я разговариваю с Вьяром; мы начинаем вспоминать, и я прошу его делать записи, из которых складываются эти мемуары. Однако мы придумали кое-что получше и, с тех пор как мне пришла в голову эта мысль, ежедневно записываем то, что со мной происходит, то, что я слышу, и с кем я встречаюсь. Мы будем продолжать эти мемуары с помощью данного дневника: читатель найдет здесь городские новости и события в среде высоко просвещенных людей; что касается двора, я не стану о нем писать — найдется немало людей, которые сделают это не хуже меня.

Это не значит, что я не пользуюсь при дворе доверием и что за столько лет мне не удалось занять там подобающее место, как другие знатные дамы, но двор никогда меня не привлекал. Мне выпала честь навещать королеву Марию Лещинскую в ее покоях; она принимала меня довольно часто. Председатель Эно, управляющий двора королевы, внушил ей желание со мной видеться; она была доброй и милой. Что же касается описания прочих августейших особ: королей, принцев и фавориток, я не стану за это браться, ибо недостаточно хорошо их знала, чтобы о них говорить, и воздержусь от рассказа о том, что мне не известно.

У меня были в Версале могущественные союзники — герцог и герцогиня де Шуазёль. Герцог занимал пост министра; то был умный, способный, хотя и имевший склонность прожигать жизнь, но безупречно честный и порядочный человек. Его жена — воплощенная доброта и любезность. Хотя она гораздо моложе меня, я называю ее своей бабушкой, потому что последняя до нее герцогиня де Шуазёль, как известно, и в самом деле приходилась мне бабкой; она вышла замуж за герцога де Шуазёль вторым браком: моя матушка родилась от ее первого брака с председателем Брюларом. Они (г-н и г-жа де Шуазёль) беспрестанно осыпают меня милостями, и я их нежно люблю. Благодаря им я знаю закулисные тайны двора, но у меня нет желания бросать тень на этих людей. В моем возрасте каждый день — это подарок, и, если меня постигнет внезапная смерть, я, по крайней мере, могу быть уверена в том, что останется после меня.

Одна из самых очаровательных моих подруг — маршальша де Люксембург. Прежде эта дама была герцогиней де Буффлер, и одному Богу известно, какую жизнь она вела в молодости! Я не думаю, что можно предаваться развлечениям в большей степени. Я знаю герцогиню на протяжении сорока лет: она уже немолода. О ее похождениях можно было бы написать книгу, и это прекрасно известно каждому.

Тем не менее есть одна история, о которой никто не слышал, ибо герцогиня никому ее не рассказывала, хотя это одно из самых занятных ее приключений. Я принимала в нем участие, но никогда об этом не говорила; такое вас не удивит, если вы правильно оценили мой характер. Словом, вот эта история.

Герцогиня де Буффлер была красива как ангел; она была создана для наслаждений и в этом отношении являла собой совершенство. Красота, ум, грация — все было при ней. Правда, она не была доброй; не следовало ни огорчать, ни обижать ее, ни попадать в зависимость от нее. В подобных случаях она была беспощадной и не выбирала ни выражений, ни действий. Муж предоставлял ей полную свободу, и больше всего на свете она любила неожиданные развлечения и обожала гулять по ночному Парижу, переодевшись в какой-нибудь необычный наряд. Эта дама вместе с молодыми господами охотно поколотила бы ночной дозор и устраивала массу розыгрышей парижанам, над которыми она смеялась, словно маленькая девчонка.

Господин де Люксембург стал ее любовником задолго до кончины герцога де Буффлера, и я никогда не понимала этого выбора. Она не скрывала от любовника, что у него есть соперники; это отнюдь не волновало его, лишь бы он был хозяином в те вечера, которые они проводили вместе.

— То, что происходит здесь в мое отсутствие, совершенно меня не касается, — говорил он своим уведомителям и советчикам.

Так ему было удобнее. Многие мужчины и даже женщины были тогда такими же; они легко относились к жизни.

Однажды вечером я была очень уставшей: накануне я была на бале и весь день препиралась с Формоном, который не был столь покладистым, как г-н де Люксембург. Я раздосадовала его; от этого мне стало грустно, и я легла спать.

В половине двенадцатого до меня донеслись какие-то звуки из прихожей; я уснула вся в слезах, подобно маленьким детям, и рассердилась, услышав разбудивший меня шум; сначала я решила, что вернулся Формой, осознавший свою вину, чрезвычайно этому обрадовалась и возгордилась, намереваясь заставить его очень дорого заплатить за прощение, как вдруг открылась дверь. Передо мной предстали женщина и трое мужчин с факелами в руках, в тщательно надвинутых на глаза капюшонах; я увидела, что они с трудом удерживаются от смеха.

— Что это? — спросила я. — Не иначе как привидения!

— Да, привидения, явившиеся за вами, чтобы увести вас в царство теней; вы должны встать и следовать за ними.

— У меня нет желания отправляться к Миносу, — ответила я, — я еще не готова держать перед ним ответ.

— Мы отчитаемся перед ним за вас, прекрасная маркиза, а вы будете вольны потом опровергнуть наши слова; пойдемте же.

Я узнала голоса герцогини и г-на де Люксембурга; что касается двух других мужчин, то это были принц де Бово и его родственник, молодой гвардейский офицер, которого он звал шевалье де Фравакур. Молодого человека часто путали с г-ном де Флавакуром; отрицая это, он стыдливо говорил:

— Я не имею чести быть… обманутым мужем.

Надо было видеть его при этом! То был настоящий паяц.

Эти господа вошли в мой будуар; я облачилась, как и герцогиня, в костюм гризетки: ситцевое платье, фартук из зеленой тафты и чепчик с крылышками. Кроме того, я захватила с собой длинную накидку и капюшон; и вот мы впятером садимся в фиакр и, хохоча во все горло, отправляемся на поиски приключений; при этом мы смотрим по сторонам и останавливаемся перед каждым освещенным домом.

В этот час почти все дома были темны, но извозчики были приучены к такого рода забавам и служили нам ищейками.

Вскоре мы оказались на улице Симона Франка, по сути своего рода проулке, где нашим глазам предстало множество домишек мастеровых и множество глухих ворот; это место было просто создано для развлечения, на поиски которого мы отправились.

— Вот как! — воскликнул г-н де Люксембург. — Стало быть, сегодня вечером нигде не ужинают? Нам придется повернуть на улицу Каде, а это было бы очень скучно.

У герцога был прелестный маленький домик на улице Каде, где устраивались великолепные ужины и где мы часто собирались, чтобы посмеяться и повеселиться. Я не знаю, что происходило там в другие дни или, точнее, прекрасно знаю: об этом легко догадаться.

И вот кучер останавливается посреди улицы Симона Франка, выходит из экипажа, подходит к его дверце и говорит, указывая на огонек в одном из окон:

— Посмотрите, господа, я не нашел ничего лучше этого.

Принц смотрит туда и отвечает с многозначительным видом:

— Придется этим довольствоваться; положитесь на меня.

Он забирается на сиденье, а оттуда на крышу кареты, что позволило ему заглянуть внутрь комнаты, где не было ни гардин, ни ставней. Принц увидел двоих: молодого человека и девушку, которые ужинали наедине за столом, уставленным яствами. Девушка была красива и напоминала настоящую гризетку, а молодой человек казался ряженым: он походил на дворянина, невзирая на свой скромный наряд. Что касается дома, то это была просто трущоба, но ужин был отменным, что еще больше укрепило принца в его предположении. Самое трудное было туда войти, но подобные мелочи не смущали наших господ. Принц постучал в окно, и парочка встрепенулась, причем кавалер привычным жестом потянулся к шпаге, которой у него не было.

— Что ж! — сказал наш вертопрах. — Это человек благородного звания, я был в этом уверен.

Он снова постучал; окно открылось, и оттуда показалась неприветливая физиономия.

— Что вам нужно? — спросил незнакомец.

— Помощь моей сестре, которой стало плохо, и еда для меня и моих товарищей.

Мужчина колебался:

— Где она, ваша сестра?

— В этом фиакре, у порога вашего дома; откройте же, умоляю вас! Она очень страдает.

Мы прекрасно слышали этот разговор.

— Моя королева, — сказала я герцогине, — вы притворитесь этой больной сестрой, я на такое неспособна, поскольку мне не удастся сохранить серьезный вид; кроме того, я умираю с голоду.

— Я тоже, — ответила она, — это была скверная выдумка принца. Но ничего! Главное — войти, а потом я живо стану здоровой.

Между тем переговоры продолжались.

— А что, если вы грабители! — произнес, наконец, выжидавший мужчина. — Кто мне поручится за вашу честность?

— Грабители не приезжают в карете. К тому же что, черт возьми, мы могли бы у вас взять? Там, внутри, лишь старая рухлядь и тряпье: едва ли наберется на двадцать ливров. Поторопитесь, моя сестра стонет все сильнее.

С минуту любовники перешептывались; наконец, молодой человек соглашается, берет свечу и спускается вниз; тем временем г-н де Бово тоже выходит из кареты; дверца распахивается, герцогиня закрывает глаза и позволяет отнести себя в дом; я шла позади, опустив глаза, чтобы не рассмеяться, а шевалье замыкал шествие. Мы поднялись по безобразной деревянной лестнице, в каждой ступеньке которой зияла дыра, и вошли в комнату, где нас встретила молодая и красивая особа; перед нами предстал жарко пылающий огонь в очаге, несколько соломенных стульев и накрытый стол с пирогом, птицей и прекрасной рыбой; рядом с этими кушаньями стояло несколько бутылок шампанского, бордо и мадеры, а также фрукты, ликеры и кремы; словом, там было все.

В то время как шевалье и хозяин дома окидывали друг друга взглядом, шевалье выказал легкое волнение, которое он тотчас же в себе подавил; хозяин же был совершенно спокоен. Он сказал нам несколько путаных фраз и принялся хлопотать возле герцогини, искуснейшим образом лишившейся чувств: невозможно было не поддаться на этот обман. Господин де Люксембург окружил ее нежнейшей заботой, называя своей курочкой и кошечкой; я не решалась к ним подойти, задыхаясь от смеха. Гризетка искренне приняла этот обморок за настоящий и совала даме уксус чуть ли не в глаза, чтобы она скорее очнулась.

— Мне думается, вы славные молодые люди, — произнес г-н де Бово, — и мы сейчас раскроем вам наш секрет. Эта девушка не моя сестра, а любовница моего друга; вот он; мы помогли ему ее похитить, так как ее родители отказываются их поженить. Девушка согласилась на похищение, но, покидая родительский дом, испытала потрясение, которое легко понять. Мы прибыли из Бельвиля и сделали большой крюк, чтобы сбить ее близких со следа. Когда мы только что проезжали через предместье Сен-Мартен, нам померещились коннополицейские стражники; барышня сильно перепугалась и снова упала в обморок. Мы бросились сюда в поисках убежища и просим вас дать нам приют, а также позволить разделить с вами эту прекрасную трапезу, ведь мы в дороге уже два или три часа и умираем с голоду.

— Разумеется, сударь…

— Вы влюблены, вы молоды, вы должны проявить сочувствие; сжальтесь над этими бедными молодыми людьми, которых жестокая родня обрекает на ночные уличные скитания.

Эта небылица была преподана с наглостью и правдоподобием, которые посрамили бы самого Превиля, если бы в ту пору он уже радовал бы зрителей своей игрой на сцене. Как только речь зашла о похищении, наши хозяева переглянулись, покраснев и улыбнувшись: очевидно, они разбирались в подобных делах.

— Мы не оставим вас в беде, — заявили они, — эта красивая барышня приходит в себя, сейчас мы все вместе поужинаем и выпьем за нашу любовь. Только отошлите вашу карету на другой конец улицы; неизвестно, что может случиться, и как бы она не привлекла сюда любопытные взгляды.

Мы заметили, что хозяева не просят назвать наши имена, хотя им это следовало сделать в первую очередь; вероятно, на то имелись свои причины. Господа пошли отдать распоряжения кучеру, и тот отправился на стоянку в предместье Сен-Мартен, возле указанного ему дома. Он не беспокоился, так как хорошо нас знал.

Мы весело расположились за столом. Герцогиня окончательно пришла в себя и заверила всех, что чувствует себя хорошо. В той комнатушке было очень мило: за неимением подсвечников мы поставили свечи в пустые бутылки; вообразите, как мы дурачились и до чего нам было смешно!

Герцогиня была в восторге: она так любила веселье! Дама клялась, что еще никогда так не забавлялась и что ей здесь лучше, чем во дворце с пышным убранством. После четвертой бутылки каждый стал рассказывать свою историю. История наших новых знакомцев полностью подтвердила догадку принца: они скрывались здесь уже неделю и знали, что их разыскивают.

Любовник был унтер-офицером французской гвардии; шевалье встречался с ним тем же утром в доме своего полковника, но молодой человек оставил это без внимания.

Он принадлежал к семейству очень богатых буржуа, не соглашавшихся на его брак с неимущей девицей и поклявшихся преследовать их повсюду.

Парочка полагала, что их никто не найдет в этой дыре. Любовник приходил сюда только ночью, изменив свой облик. Поскольку у военного водились деньги и он любил хорошо поесть, он приносил провизию с собой. Ему оставалось ждать своего двадцатипятилетия еще несколько лет, но ни он, ни его возлюбленная не думали, что за это время их чувства могут измениться.

Увы! Как же они были молоды!

XXXI

Мы были в восторге и до того дурачились, не выходя из своих ролей, что забыли обо всем на свете. Шумели мы так, как могут это делать семеро молодых людей, которым кровь ударила в голову и которым ничто не мешает веселиться всласть. Внезапно на улице послышался какой-то звук, заставивший наших влюбленных, у которых были серьезные основания для страха, насторожиться; они жестом призвали нас к молчанию.

— Что это, Боже мой? — сказала прекрасная Мадлон (так звали девушку).

— Полноте! — ответил г-н де Люксембург. — Это просто прохожие; не будем обращать на них внимания и продолжим пить.

— Вовсе нет, вовсе нет! Кто-то шепчется под окном, это наши или, быть может, ваши враги. Давайте потушим свет и помолчим.

Мы, три дамы, были одеты почти одинаково: короткие юбки, туфли с пряжками и без задника, чулки в рубчик, зеленые фартуки, ситцевые платья с белой подкладкой, шиньоны, маленькие круглые чепчики с крылышками — излюбленный наряд гризеток. Герцогиня сидела спиной к двери, девушка — в конце стола, а я — напротив. Это пояснение необходимо, чтобы понять то, что вскоре последовало.

Без сомнения, кто-то тихо переговаривался на улице; хозяин пошел посмотреть, но крутом было темно; он вернулся и шепотом попросил нас не разговаривать, прибавив, что, очевидно, любопытствующие должны вскоре уйти. Однако шум не стихал, и герцогиня сказала мне, склонившись над столом:

— Для полного счастья недостает лишь какого-нибудь приключения.

Едва она произнесла эти слова, как окно распахнулось настежь от мощного удара кулаком, и трое солдат во главе с кем-то вроде буржуа ворвались в комнату, крича:

— Именем короля!

Наши хозяева, сидевшие в конце стола, как я уже говорила, тотчас же укрылись в соседней комнате — они знали о ее существовании; герцогиня же устремилась на лестницу, расположенную за ее спиной. Я так растерялась, что не успела даже пошевелиться; с этой стороны стола я была одна рядом с хозяевами; наши кавалеры сидели по другую его сторону; все вскочили, повинуясь первому порыву, но никто не знал, куда бежать, за исключением г-жи де Буффлер, которая, как уже было сказано, ощупью спускалась по лестнице. Захватчики собрались зажечь свет, в то время как герцог, принц и шевалье, опомнившись от изумления, подошли к ним и потребовали объяснить причину столь неожиданного вторжения.

— Именем короля, никакого сопротивления! — послышался чей-то голос. — Нам поручено арестовать некую Мадлон Шен и препроводить ее к мадлонеткам.

— Это очень грубо, господа, — вмешался г-н де Бово, не называя себя и оставляя за собой право начать действовать на следующий день под своим настоящим именем, если бы ему не удалось ничего добиться теперь в своем необычном наряде.

— Не мешайте нам исполнять приказ, сударь; позвольте зажечь свечу, чтобы видеть, что мы делаем. Мы сохраняем полнейшее спокойствие, меры предосторожности приняты, эта особа от нас не уйдет.

В эту минуту показался четвертый человек: он поднялся по лестнице, упиравшейся в окно, но в комнату не залез.

— Эй, вы, — сказал он, — дело сделано; не теряйте время попусту, она в наших руках.

— Вы уверены?

— Черт побери! Я схватил ее на лестнице и все благодаря нашему предусмотрительному решению войти одновременно через окно и дверь.

— Куда вы ее дели?

— Слышите, как она кричит? Ее увозят в фиакре; мы застали извозчика спящим на улице Сен-Мартен и реквизировали карету именем короля; он сделал свое дело, мы тоже, уходим!

— Как? Любовник не оказал сопротивления?

— Его там не было. Пошли скорей, я же говорю, что все кончено.

Солдаты собрались удалиться; их проводник уже ушел.

— Признаюсь, я ждал большего от унтер-офицера, — произнес герцог, — и раз он не защищает свою подружку, я не знаю, для чего нам ссориться из-за них со стражей. Ступайте, храбрецы! Только не сломайте себе шею, непобедимые воины, — это было бы прискорбно.

Солдаты не заставили уговаривать себя и проделали обратный путь через то же окно; мы смотрели им вслед; между тем принц раздувал огонь, чтобы зажечь свечу.

— Я досадую на себя за то, что счел этого унтер-офицера смельчаком, — заметил шевалье, — нельзя позволять так спокойно похищать красивую девушку… Но куда, черт возьми, подевались дамы? Неужели на этот раз они и в самом деле лишились чувств?

— Я здесь, — откликнулась я, все еще не отойдя от испуга.

— А герцогиня?

— Герцогиня!

— Герцогиня, где вы?

Она не отзывалась, и тут загорелась свеча. Принц поднял ее, чтобы лучше осветить комнату; он увидел герцога, шевалье и меня.

— Ну вот! А где же герцогиня? — спросил нс на шутку обеспокоенный г-н де Люксембург.

— Должно быть, она где-то спряталась вместе с унтер-офицером, пока увозили малышку, — прошептал мне на ухо шевалье.

Герцог принялся шарить повсюду: в укромных уголках, под столом. Все происходило необычайно стремительно и, безусловно, не продолжалось так долго, как я вам это рассказываю; нас застигли врасплох в полном смысле слова. Эти господа продолжали искать и звать герцогиню, но все было тщетно. Мы открыли дверь в соседнюю комнату и вошли туда; там стояла кровать под балдахином, два стула и сундук. Сундук открыли, постель перетряхнули, заглянули под кровать — ничего! И тут мне показалось, что занавески колышутся, и я обратила на это внимание г-на де Люксембурга.

— Черт побери! Это так. Бьюсь об заклад, что она стоит за шторами и дрожит, принимая нас за грабителей.

Тяжелое сооружение отодвинули на середину комнаты и приподняли занавески; за ними, в своего рода алькове, обнаружили унтер-офицера, который держал в своих объятиях плачущую женщину и кричал громовым голосом:

— Не подходите, вы ее получите только через мой труп!

— Что я вам говорил! — пробормотал шевалье.

— Проклятье! Чувства этого господина переменчивы, — заметил принц, — теперь он ведет себя как лев.

Герцог кинулся к нему как тигр, держа в руке свечу; он и унтер-офицер бросали друг на друга грозные взгляды; наконец, молодой человек узнал герцога и сказал своей испуганной спутнице:

— Это наши друзья, можешь больше не бояться.

Женщина подняла голову. Мы узнали Мадлон Шен, все еще не смеющую поверить в свое спасение.

— Помилуйте! — воскликнула я. — А где же герцогиня?

— Где герцогиня, мерзавец? Что вы сделали с госпожой де Буффлер? — вскричал г-н де Люксембург, со страшной силой дергая молодого человека за руку.

— Но, сударь, я не понимаю, что вы хотите сказать, я совсем не знаю эту даму и никогда ее не видел.

— Возможно ли такое?! Женщина, которую увезла стража, — заметил шевалье, невольно смеясь, — это герцогиня, это она!

— Нет, это невозможно! Она спряталась в доме, она не дала бы так просто себя похитить, а позвала бы нас на помощь. Давайте искать, давайте искать! Показывайте нам путь, — продолжал г-н де Люксембург, подталкивая хозяев вперед.

Мы устремились за ними и обшарили лачугу от подвала до чердака, но все оказалось тщетным. Наконец мы увидели, что входная дверь открыта, и я подобрала с пола перчатку, лежавшую на нижней ступеньке лестницы.

Сомнений больше не было: герцогиня де Буффлер отправилась к мадлонеткам! Господин де Люксембург отнесся к этому серьезно; двое его спутников украдкой смеялись; мне тоже очень хотелось рассмеяться — шутка была бесподобной!

Влюбленные же не могли опомниться от того, что они слышали, и поверить в свое спасение волею случая, бросившего знатную даму в лапы сыщиков с площади Мадлон.

Как догнать герцогиню? Где она? Что с ней сделали? Солдаты определенно забрали нашу карету; стало быть, предстояло возвращаться домой пешком в столь поздний час, а я жила так далеко отсюда! От этой мысли мне стало не до шуток. И все же пора было уходить. Нетерпеливый герцог предлагал разбудить начальника полиции и заставить его вернуть нам г-жу де Буффлер.

— Конечно, — согласился принц, — но сначала надо переодеться; в противном случае, даже если мы догоним герцогиню, от этого не будет проку ни для нее, ни для нас.

Он заверил молодых людей в своей поддержке, назвал им свое имя и приказал унтер-офицеру явиться к нему на следующий день, добавив, что тот останется им доволен.

В самом деле, г-н де Бово, будучи прекрасным человеком, дал Мадлон приданое, успокоил родных будущего супруга и определил его на превосходное место в ведомстве по сбору соляного налога, вследствие чего его доходы удвоились.

Как видите, он сделал этих людей счастливыми и благодарными. Такое редко случается!

Мы последовали за г-ном де Люксембургом. Он мчался со всех ног; улица Каде была гораздо ближе наших домов; мы зашли к нему и начали совещаться. Герцог сбросил с себя маскарадный костюм; у него были запасы одежды, и принц тоже стал рыться в них; затем было приказано подать карету, и мы поехали в дом начальника полиции. Было решено, что мне, разумеется, не стоит показываться: хватало и того, что на одну из нас была брошена тень. Мои спутники заставили, чтобы их приняли. Я уже не помню, кто был в то время начальником полиции; но, так или иначе, выслушав наше объяснение, он не смог удержаться от смеха; однако это не помешало ему отправить верхового полицейского к мадлонеткам, поручив ему доставить туда письмо, требующее выдачи узницы. Мы последовали за полицейским, но он прибыл туда раньше нас.

В ту пору я не подозревала, что г-н де Люксембург питает столь сильное чувство к женщине, на которой ему было суждено впоследствии жениться и которая властвовала над ним всю жизнь. Поистине, влюбленный был не в себе, и, когда нам вернули герцогиню, он упал в карете к ее ногам, заливаясь слезами.

Что касается г-жи де Буффлер, то она, смеясь и плача, бросилась мне на шею.

— Я жаждала приключений, — сказала она, — и мое желание исполнилось.

Затем она рассказала нам о том, что произошло, и о причине случившегося.

Герцогиня страшно боялась грабителей, это была своего рода мания, с которой она не могла совладать; увидев, что кто-то ломится в окно, дама сразу же решила спасаться бегством, и дверь, находившаяся за ее спиной, показалась ей наилучшей возможностью обрести путь к отступлению; к тому же она была убеждена, что мы все последуем ее примеру, чтобы не ввязываться в драку с кем бы то ни было: то ли с ночным дозором, то ли с разбойниками.

Испуганная женщина наметила определенный план: ускользнуть, добежать до кареты, стоявшей на улице Сен-Мартен, забраться внутрь и дожидаться нас. Не успев спуститься ощупью и до середины крутой лестницы, она услышала внизу шум: кто-то выламывал дверь столь же легко, как окно (в этой лачуге все еле держалось). Герцогиня оказалась между двух огней! Она попыталась подняться вверх, но упала; за ее спиной показался человек с фонарем; она растерялась и закричала, что в сочетании с ее платьем гризетки не оставило у бравых солдат сомнений в личности этой особы. Бедняжке заткнули рот, чтобы она замолчала; какой-то верзила схватил ее в охапку, словно перышко, и побежал.

— Черт побери! — воскликнул он. — Эта девка корчит из себя знатную даму; все караульное помещение может пропахнуть ее духами.

Герцогиню посадили в нашу карету и крикнули кучеру:

— Трогай! Именем короля! К мадлонеткам!

Вообразите смятение бедной герцогини. Солдаты вынули у нее изо рта кляп; она была в таком отчаянии, что назвала свое имя и стала обещать им золотые горы, если они изволят отвезти ее домой; стражники на это не согласились, так как не поверили ей. Напротив, они смеялись над пленницей и по-всякому ее обзывали.

— И все же они не обращались со мной непочтительно, — с героическим видом добавляла г-жа де Буффлер, — и, не окажись я у мадлонеток, мне бы не пришлось на них жаловаться. К тому же я считаю, что и там можно неплохо устроиться.

XXXII

Я не хочу ввязываться в споры и вдаваться в подробности истории графа де Лалли, упоминание о котором нахожу в своих записных книжках за 66-й год. В этом деле были свои причины и следствия, о которых я дала себе слово не говорить, так как они затрагивают общественные интересы и правительство. Однако я не могу умолчать о гибели этого человека, о слухах, ходивших в свете по этому поводу, и о том, какое впечатление эта история произвела на всех.

Граф де Лалли был приговорен к смерти (справедливо или несправедливо — этого я не касаюсь), невзирая на пересмотр дела по требованию его досточтимого сына, который добился впоследствии восстановления чести отца. То был человек с неприятным характером; у него было мало друзей. Перед казнью узник совершил несколько попыток самоубийства: вначале нанес себе в двух пальцах от сердца удар ножкой циркуля, спрятанного в его одежде, а затем попробовал проглотить маленькую железную зубочистку; в конце концов, из опасения, что он проглотит собственный язык, ему заткнули рот кляпом. Приговор должны были привести в исполнение ночью, но из-за этих его попыток самоубийства было решено ускорить казнь, вследствие чего черная карета, в которой предстояло везти смертника к эшафоту, не была готова, и его посадили в двухколесную телегу. Граф вел себя как одержимый. Исповедник не стал вынимать у него изо рта кляп ради собственного спокойствия, из опасения, что осужденный может его укусить.

Сначала палач промахнулся и дважды приступал к делу. Зрители в толпе так радовались мучениям смертника, что хлопали в ладоши; они боялись, как бы его не помиловали. Всем известно, что графа де Лалли обвинили в лихоимстве в бытность его в Индии и в притеснениях подданных короля, находившихся в его подчинении. Я не могу больше ничего сказать об осужденном; мы с ним не были знакомы, но хорошо осведомленные люди, облеченные соответствующими полномочиями, уверяли меня, что он и в самом деле был виновен. Бог вынес этому человеку приговор, и люди тоже: старухе не пристало это оспаривать. Он обладал огромным мужеством и удостоверенной, неоспоримой доблестью. Графа превосходно защищал Пондишери, но он был надменный, скупой и коварный.

Я упоминала дам де Буффлер в числе моих близких знакомых; одна из них была любовницей принца де Конти, и я прозвала ее идолом Тампля; этот вельможа был великим приором Франции и обитал в Тампле; любовница жила там вместе с ним. Госпожа де Буффлер была очень умная женщина, но с большими претензиями, и думала только об одном: как бы женить на себе господина принца де Конти; однако это ей так и не удалось.

Другая г-жаде Буффлер была любовницей короля Станислава в Люневиле; она отличалась таким же недюжинным умом, как первая, и, главное, она была мать шевалье де Буффлера, этого баловня амуров и муз, которого мы все обожали (в молодости он и в самом деле был очень красив). Мне пришла на память песенка, которую его матушка сочинила экспромтом во время ужина в моем доме; я хочу поскорее ее записать, пока не забыла, что было бы досадно; вы увидите, что сын многое взял от матери. Ее спросили, чем она занималась всю неделю, начиная с прошлого воскресенья, когда мы вместе ужинали. Она тотчас же, не задумываясь, ответила стихами, будто прозой:

В воскресенье любезной была я,

В понедельник была я иной.

Я во вторник была озорная,

В среду стала по-детски простой.

Хоть в четверг я умом богата,

Отдалась парню в пятницу я И в субботу была виновата.

В воскресенье дружок изменил мне,

И померкла вся радость моя.[18]

Очаровательный шевалье де Буффлер родился в Люневиле в 1737 году. Он был обречен носить сутану, так как король Станислав пожаловал ему бенефиции с годовым доходом в сорок тысяч ливров; подобное богатство следовало принять и даже беречь. И вот, представьте себе этого юношу с его милым, живым лицом, которого отдали в семинарию Святого Сульпиция; конечно, бедняга отнюдь не годился для такого занятия. Тем не менее он оставался там до тех пор, пока амурные дела не увели его из монастырских стен, подобно тому как голод выгоняет волка из леса.

Шевалье познакомился с неким молодым человеком, покинувшим семинарию еще раньше, ибо он также не был создан для подобного призвания. Этот юноша был сын отставного военного, долгое время служившего в Индии под началом г-на де Лалли. Несостоявшийся священник часто навещал своего приятеля в его заточении и расписывал достоинства одной своей юной родственницы, в которую он сам был влюблен. Девушку звали Алиной; она была родом из Прованса и провела все свое детство в Индии вместе со своими родителями.

Аббат де Буффлер, наслышанный о красоте и прелести Алины, пожелал с ней познакомиться; он попросил приятеля познакомить его со своей родней, и тот, придя в восторг от возможности похвалиться столь знатным другом, пригласил его провести следующее воскресенье в Шеврёзе, где у отца бывшего семинариста был загородный дом. Самое трудное заключалось в том, чтобы отпроситься в семинарии. Ведь надо было уехать в субботу вечером, ночевать в другом месте, о Господи, и к тому же в обществе молодого человека, который не любил себя до такой степени, что отказался от радостей, связанных с приобретением духовного звания.

Вскоре аббат кое-что придумал; он написал своей тетушке послание с просьбой приехать за ним в семинарию и в общих чертах изложил план, которому она должна была следовать и от которого он заклинал ее не отклоняться, обещая подробнее рассказать о своих намерениях при встрече. Графиня исполнила желание молодого человека и приехала забрать его в субботу утром, полагая, что он предпочел бы уехать на два дня вместо одного. Более того, она объявила, что вернет племянника не раньше вторника.

В то время Буффлеру было восемнадцать лет; он был самым привлекательным и милым юношей во всей Франции. Тетушка выслушала его нехитрый рассказ, когда они сели в карету.

Эта дама не отличалась строгостью по отношению к себе и была не менее снисходительной к другим. Она оказалась настолько любезной, что выделила племяннику для поездки в Шеврёз своих слуг и лошадей:

— Я не хочу, чтобы вы ехали туда, как святоша, мой милый мальчик, и предлагаю вам взять с собой вашего друга — это будет ему приятно.

Аббат был более чем доволен. Представьте себе радость обоих друзей, вырвавшихся на свободу, ведь им предстояло провести без надзора три-четыре дня, разъезжая в прекрасном экипаже и имея возможность важничать сколько заблагорассудится.

Молодой человек предупредил своего отца; когда они с другом приехали, их приняли с большой помпой и чествовали, словно победителей. Буффлер смотрел только на прекрасную Алину; он был поражен в самое сердце стрелой амура и нашел девушку еще более прелестной, чем ожидал.

Что касается красавицы, то юный священник тотчас же ей понравился; она покраснела, встретившись с ним взглядом, и приветствовала его робким восхитительным реверансом; почти весь день молодые люди пребывали в смущении и не разговаривали друг с другом. Вечером, после ужина, они осмелели. Дело было в июне, и вся округа благоухала. Как известно, долина Шеврёза великолепна, а это особенно хорошо обустроенный уголок и в самом деле был земным раем. Целый вечер все гуляли среди роз. У девушки был красивый голос, и ее попросили спеть; Алина заставила, чтобы ее немного упрашивали, а затем согласилась; ей было уже не так страшно, поскольку к этому времени стемнело и ее не было видно.

Аббата переполняла любовь. Оказавшись в своей комнате, куда проводил его друг, он бросился ему на шею и, совсем как ребенок, с полными слез глазами, заявил:

— Друг мой, я люблю, я обожаю вашу прекрасную кузину!

— О! Мне очень досадно это слышать, сударь, ибо я тоже люблю Алину; к тому же вы знатный вельможа и скоро станете священником; вы не можете на ней жениться.

— Я не буду священником и, если она меня полюбит, женюсь на ней, хоть я и знатный вельможа.

— Ах! Возможно ли это? — воскликнул добрый малый, уже готовый пожертвовать собой, коль скоро от этого зависело счастье его друга и счастье кузины. — Однако полюбит ли вас Алина? Да, полюбит; несомненно одно: меня она не любит!

Вместо того чтобы лечь спать, приятели всю ночь строили планы и придумывали, как воплотить их в жизнь. У Куртуа (так звали друга аббата) время от времени случались вспышки ревности, но он тотчас же гнал это чувство прочь, упрекая себя за то, что думает только о своей персоне, вместо того чтобы думать о других.

На рассвете молодые люди отправились в сад и собрали огромный букет цветов, еще влажных от росы; затем Буффлер поднялся к себе и написал свои первые, крайне непритязательные и смиренные, но очень нежные стихи. Он вложил их в букет, сходил за лестницей и оставил свое душистое послание на подоконнике прелестницы.

Сделав это, аббат спрятался в беседке вместе со своим наперсником и стал ждать пробуждения красавицы.

Этот миг вскоре настал. Алина тоже не сомкнула ночью глаз; она подошла к окну, и тут же ее взгляд упал на цветы. Девушка покраснела и улыбнулась одновременно. Сад казался ей безлюдным; даже птицы едва виднелись среди листвы; восходящее солнце улыбалось сквозь ветви деревьев; все вокруг излучало красоту и сияние; она жадно вдыхала пьянящие ароматы, исходящие в это прекрасное летнее утро отовсюду.

Алина полагала, что она совсем одна; девушка взяла в руки букет, понюхала его, осмотрела со всех сторон и заметила записку, спрятанную под розой; она покраснела и уронила цветы. Очевидно, ее обуревали противоречивые чувства, и этой борьбе было суждено закончиться чтением мадригала; так оно и случилось. Письмо не было запечатано, и следовало быть трижды дурой, чтобы оставить его без внимания; даже самая добродетельная женщина не стала бы лишать себя такого удовольствия.

Алина прочитала эти строки дважды; она впитывала в себя слова первого в ее жизни любовного послания, ибо дерзость ее кузена еще не простиралась столь далеко, чтобы он отважился ей писать. Затем девушка опустила голову, уронила руки и задумалась.

Молодые люди все видели. Буффлер не смел дышать из боязни, что его услышат, а Куртуа очень тихо вздыхал; он не признавался себе, что огорчен, ибо прекрасно понимал эту пантомиму и причину этой задумчивости своей кузины.

— Кузина вас любит, — сказал юноша аббату.

— Увы! Я не знаю, не смею в это поверить; кажется, она не рада тому, что прочла.

— Она слишком долго размышляет и, стало быть, это ее не рассердило; кроме того, я хорошо знаю свою кузину: у нее совсем другое выражение лица, когда она недовольна.

— Ах! Если бы вы оказались правы!

Прошло добрых полчаса, прежде чем красавица пришла в себя и занялась своим туалетом, однако она не напевала, как обычно, расхаживая по комнате, а была по-прежнему очень задумчива.

Когда Алина спустилась в сад, к ее корсажу был приколот один из подаренных цветков. Юный аббат подпрыгнул от радости.

Четыре дня, которые молодые люди провели вместе, вызывали у них сплошной восторг. Они еще не объяснились, но каждое утро на окне красавицы появлялся букет; она брала его в руки, тотчас же находила стихи и прочитывала их; влюбленный, притаившийся в укрытии, радовался своему счастью и наслаждался им, а его друг радовался своей жертве. Я не взялась бы утверждать, что Алина не догадывалась об их присутствии: у юных девиц такое тонкое, такое верное чутье!

Когда настала пора уезжать и возвращаться в эту ужасную семинарию, Буффлер решил, что он умрет от горя. Он не смог удержаться от слез и поклялся, что скоро вернется, даже если бы ему пришлось штурмовать монастырские стены; никто в Шеврёзе ни на миг в этом не усомнился.

Алина также старалась не расплакаться, но две прекрасные светлорозовые слезы все же скатились по ее щекам, после того как они долго дрожали на бахроме ее черных ресниц.

Я почти дословно переписываю письмо Буффлера, повествующее об этом романе; у меня нет способности сочинять подобные слащавые банальности и так их расписывать. В ту пору, когда я познала любовь, все делалось по-другому.

XXXIII

Буффлер вернулся в семинарию, как бедная птица с подрезанными крыльями. Он проводил все время в саду, с тоской глядя на окружавшие его очень высокие и хорошо защищенные стены. Семинаристу позволяли выходить из них, лишь имея надежное поручительство; он уже совершил несколько проказ, из-за которых на него смотрели косо; все знали о способностях молодого аббата, готовили его к высокому церковному сану и не хотели, чтобы он покинул семинарию.

Между тем г-жа де Буффлер относилась к племяннику не слишком строго; она навещала юношу, привозила ему книги, ноты, лакомства и, когда он принимался чересчур жаловаться на судьбу, тихо говорила, обнимая его:

— Мужайтесь, дитя мое! Это время закончится, вы уйдете отсюда, подобно другим, и будете делать то, что вашей душе угодно.

В этих чрезвычайных обстоятельствах, впервые, когда семинарист действительно нуждался в свободе, он написал своей тетушке, попросив ее приехать, что она и сделала; он объявил г-же де Буффлер, что ему нужен двухнедельный отпуск для задуманного им небольшого путешествия.

Госпожа де Буффлер ответила, что это довольно большой срок и он должен обратиться к своему начальству, а она поддержит его просьбу.

— И только, сударыня? У вас не найдется для меня более обнадеживающих слов? Теперь я знаю, что мне остается делать.

— И что же?

— Скоро увидите.

Буффлер взял перо, немного подумал и написал дюжину стихотворных строк; тетушка смотрела на племянника, ничего не понимая.

— Что вы там пишете?

— Письмо.

— Кому?

— Одной важной особе, которая за меня поручится, я в этом уверен.

— Кто это? Если я знаю этого человека, то возьмусь передать письмо.

— Вы его знаете, но я не отдам вам письмо, я вам больше не доверяю.

— Дитя мое, это очень плохо.

— Правда?

— Да, это очень плохо.

— Вы по-прежнему меня любите?

— Я люблю вас, как сына.

— Точно?

— Да.

— Читайте же и поклянитесь мне отдать это принцу, а это передать моей матушке.

Тетушка прочитала стихи, сочла их прелестными и растроганно сказала:

— Клянусь.

Мы сострадаем горестям, какие сами испытали!

Эта женщина достаточно любила на своем веку, чтобы не сочувствовать тем, кто был влюблен.

Она передала стихи племянника господину принцу де Конти. Он нашел их очень милыми и послал одну из своих карет в сопровождении личного камердинера, которому доверял, в семинарию за молодым аббатом, чтобы отужинать вместе с ним. Принцу не посмели отказать, и влюбленный уехал, пребывая в полном восторге.

Буффлер часто бывал в Тампле и был знаком с его высочеством; он поблагодарил принца со всем пылом владевшей им страсти. Господин де Конти расспросил юношу; принц был очень добр и держался чрезвычайно просто; к тому же высшая французская знать с давних пор привыкла относиться к родственниками короля как к равным, а Буффлер был слишком уверен в своем благородном происхождении, чтобы позволить себе робеть в беседе с принцем.

— Итак, аббат, — спросил принц, — стало быть, вы скучаете в семинарии?

— Да, сударь, притом основательно.

— А прошлой зимой вам там нравилось.

— О! Так это было зимой!

— Да, зимой птицы привыкают сидеть в клетке, а летом щебечут о своей любви; говорят, вы влюблены.

— Я не давал никому права изобличать меня в этом.

— Как! Даже графине?

— Никому, ваше высочество.

— Буффлер, я буду вашим доверенным лицом.

— Это большая честь, сударь, хотя мне пока нечего поверять вам.

— Полноте! А долина Шеврёза, а прекрасная Алина!

— Кто вам сказал?..

— Вы покраснели! Значит, меня не обманули. Послушайте, как бы вы отнеслись к другу, который дал бы вам резвого скакуна, лакея, сто луидоров на карманные расходы, туго набитую дорожную сумку и трехнедельный отпуск с правом распоряжаться им по своему усмотрению?

— Ах, ваше высочество, я стал бы благословлять этого человека.

— В таком случае благословляйте меня, ибо дело сделано. Я перехватил письмо вашей досточтимой матушки — все матери беспокоятся за своих детей, когда те далеко, — и послал вместо него свое. Мне известно, куда нередко заводят желания, подавленные затворничеством, и вы больше не узник; завтра утром слуга и две оседланные лошади будут ждать вас во дворе, готовые подчиняться вашим приказам; дорожная сумка в вашей комнате, а вот кошелек и отпускной билет; остается лишь получить право распоряжаться всем этим, и я вам его даю.

Молодой человек чуть не сошел с ума от радости. Он совсем потерял голову, чего не случалось с ним прежде, и пришел в себя лишь за бокалом шампанского; у него был сияющий вид.

— Этот молодой человек далеко пойдет, — произнес принц, выходя из-за стола, — но он откажется от духовного звания; Буффлер скорее создан быть мушкетером, чем носить сутану.

На следующий день Буффлер встал на рассвете и, наспех одевшись, вскочил в седло. Будучи вне себя от радости, он мчался галопом до самого Шеврёза, до милого домика, где его ждали, не надеясь увидеть, с утра до вечера. Алина первой заметила молодого аббата; она вскрикнула и быстро отошла от окна в глубь комнаты. Куртуа и другие обитатели дома пошли встречать влюбленного, хотя девушка жаждала видеть его сильнее всех.

Аббат тотчас же рассказал о своей удаче, отпуске и о том, как он счастлив.

— Друг мой, — сказал честный Куртуа, — будьте счастливы, Алина вас любит. Вы увидите, какой бледной она стала за время вашего отсутствия; бедняжка не отходит от окна и носит на груди ваши розы, успевшие увянуть.

Славный малый перечислил все эти приметы любви, испытывая боль в сердце и не скрывая своих чувств от счастливого соперника. Свет не видел еще подобной любви.

Буффлер рассеянно отвечал на приветствия домочадцев; он выслушал и принял их к сведению. Наконец, появилась Алина: она была прекраснее ангела, и на ее лице читалось испытываемое ею волнение. Девушка молча поклонилась своему возлюбленному: до чего же многозначительным был этот поклон!

Немного оправившись от первого смущения, молодые люди стали строить чудесные планы на период каникул аббата. Было решено устраивать прогулки и увеселения; был составлен список соседей, которым отдавали предпочтение; словом, г-ну де Буффлеру всячески старались доказать, с каким почтением и с какой благодарностью все относятся к его визиту.

Уже на следующий день после приезда молодого человека возобновились цветы, записки, стихи, комплименты и стыдливый румянец; вскоре дело дошло до рукопожатий, а затем до признаний и поцелуев; я не знаю, на чем бы остановились влюбленные, если бы не бдительность Куртуа, согласившегося уступить другу место, которое ему не удалось занять в сердце Алины, но не желавшего видеть, как ее сначала обесчестят, а затем, возможно, и бросят.

Итак, Куртуа встал между этой парой и ни на минуту не оставлял их одних. Они страшно на это злились, в особенности Буффлер; что касается малышки, то у нее было благородное сердце и здравый ум; она уже поняла, как вести себя в сложившемся положении. И вот они втроем принялись говорить о своих замыслах и о том, что следует предпринять для их осуществления.

Аббат уверял, что готов порвать свою сутану, он уверял, что женится на Алине, а его мать не станет этому противиться.

Девушка вздыхала и отводила взгляд; Куртуа же верил в успех этих планов.

— Только подумайте, — говорила она возлюбленному, — чего вы требуете от вашей досточтимой матушки: смириться с тем, что вы отказываетесь от избранного ею призвания, и видеть, что вы женитесь на такой бедной мещанке, как я; возможно ли такое?

— Вы достойны быть королевой, и вы ею станете.

— Каким образом?

— Благодаря мне.

— Если дело обстоит таким образом, я согласна, лишь бы только моим королевством была эта долина. Ах! Если бы мы могли перенестись в Индию и взять с собой этот милый домик, эти луга, этот ручей, чтобы вновь обрести их вместе с нашими воспоминаниями в той прекрасной стране. Что за дивная мечта!

— Я воплощу ее в жизнь.

— Стало быть, вы чародей?

— Возможно.

— Да, вы станете Алиной, королевой Алиной, и все будут оказывать вам подобающее этому званию почтение.

— Она станет только королевой? — спросил Куртуа, по-прежнему внимательно следивший за тем, чтобы его пожелания были исполнены.

— Она станет маркизой де Буффлер, если Богу угодно, чтобы я жил, а мне не хочется умирать так рано!

Девушка лишь качала головой и молчала.

Аббат распалялся, и его мозг работал все более лихорадочно; в конце концов, воодушевленный своей любовью, этой дивной долиной и воздушными замками, которые они строили втроем под сенью деревьев, среди благоухающих цветов, он сочинил за неделю восхитительный рассказ «Алина, королева Голконды», который сам по себе, безусловно, стоит большего, чем все рассказы г-на Мармонтеля вместе взятые.

Радость Алины не знала границ, и так же велика была радость ее друзей. Аббат не мог опомниться от удивления: он никогда бы не подумал, что способен на такое сочинительство.

— Определенно выходит, — заметил он, — что я умный человек.

Это бесхитростное отношение к самому себе, без каких-либо притязаний и чванства, было и остается одной из отличительных черт г-на де Буффлера. Такое поражает, но для тех, кто знает этого человека, было бы удивлением видеть его другим.

Тотчас же были сделаны три-четыре копии «Алины». Одну из них послали г-ну де Вольтеру, который пришел от рассказа в восторг; другую — господину принцу де Конти, третью — королю Польши и четвертую — маркизе де Буффлер. Две последние копии сопровождались очень забавными письмами. Молодой человек спрашивал, представляется ли возможным упрятать в сутану ум, способный на подобные вымыслы, в то время как он томится в стенах семинарии. Он возлагал к ногам короля сорок тысяч ливров ренты, которой был обязан его милости, и просил взамен свободу.

Все с нетерпением ждали ответа. Король не скупился на похвалы, в которых звучали чистейшие ноты любви, но о свободе не было сказано ни слова.

— Ах! Если мне отказывают, я сам этого добьюсь, — заявил Буффлер.

— Нет, — возразила Алина, — вы ничего не добьетесь, сударь, и вот тому доказательство: ваш отпуск истекает послезавтра, а завтра извольте уехать и, перед тем как вернуться в семинарию, поклонитесь принцу и вашей досточтимой тетушке. Прежде всего изъявите покорность, а там будет видно.

Аббат попытался возражать, но это ни к чему не привело. Алина заявила, что она уйдет из дома, если он останется, и сумеет найти убежище, в котором он ее не найдет. Пришлось подчиниться. Расставаясь с Буффлером, девушка взяла с него слово позволить ей распоряжаться их общими делами, обещая довести их до благополучного разрешения.

— Однако, — прибавила она, — не предпринимайте ничего, не посоветовавшись со мной, и не поступайте наперекор мне.

Графиня де Буффлер относилась к этой любовной истории как к ребячеству; она заставила племянника рассказать о его романе во всех подробностях и, узнав о его обещании, расхохоталась.

— Вот как! — воскликнула дама. — Нам придется поостеречься, ведь мы будем иметь дело с мадемуазель Алиной и господином аббатом де Буффлером, двумя этими умниками! Давайте приготовимся к поражению, ибо нам его не избежать.

— Вы смеетесь над нами, сударыня, а мы слишком вас уважаем, чтобы отвечать вам тем же, но мы еще посмотрим, кто окажется прав.

XXXIV

Аббат покорно вернулся в семинарию и при этом отнюдь не роптал — ведь он дал слово Алине. Молодой человек вновь приступил к учению, но вместо канонического права и книг по богословию он читал трактаты о поэтике и литературные произведения, сочинял стихи, писал рассказы, думал о своей Алине и в письмах, адресованных королю и своей досточтимой матушке, изо всех сил возражал против принятия духовного звания.

Таким образом прошел целый месяц. Алина настояла на том, чтобы Буффлер оставался в заточении до тех пор, пока она не призовет его к себе, и не пытался бежать из семинарии. Юноша подчинялся, как послушный ребенок. По истечении этого бесконечного месяца он получил короткое письмо, открывшее перед ним двери рая: ему дозволяли вернуться в Шеврёз, и резвая лошадка вместе с лакеем снова были в его распоряжении в течение нескольких дней. Судите сами, воспользовался ли он этим подарком судьбы!

Буффлеру не было отказано в отпуске. Хотя с молодым аббатом обращались сурово, его не держали взаперти, и месяц затворничества, во время которого он не ступал за порог обители, пошел ему на пользу.

По дороге в Шеврёз влюбленный заглянул в Тампль. Алина встретила его с радостью, с восторгом; девушка разделяла пылкие чувства Буффлера, но не его надежды; всякий раз, когда он заводил речь о будущем, она принуждала его к молчанию лишь одной фразой:

— Я еще ничего не решила; ждите.

Покорность семинариста была поразительной. Он ждал отнюдь не терпеливо, но не жалуясь: так повелела королева!

Никому еще не приходилось видеть более целомудренной, более трогательной любви. Только поэтическое воображение шевалье и необычайно чистая душа Алины делали их способными на подобное чувство рядом со свойственными нам обычаями и нравами.

Все это продолжалось целый год. Никто не понимал, чем такое закончится. Влюбленные встречались редко; аббат оставался в семинарии по приказу своей богини, столь же решительно заявляя, что желает обрести свободу и никогда не станет священником. С другой стороны, маркиза по-прежнему хотела сохранить сыну бенефиций, приносящий сорок тысяч ливров годового дохода; и он и она продолжали упорствовать, и никто не видел выхода из положения.

Как-то раз Буффлер вновь находился в Шеврёзе; семинаристу никоим образом не запрещали видеться с Алиной из боязни разозлить его, вследствие чего с ним труднее было бы справиться. Влюбленные беседовали с глазу на глаз, притом серьезно, как обычно бывало в тех случаях, когда Алина пыталась вразумить молодого человека.

— Надо ли непременно оставаться в семинарии, чтобы иметь этот бенефиций? — внезапно спросила девушка.

— Увы, да, — уныло отвечал он, — иначе матушка так бы на этом не настаивала.

— Что ж, я навела справки, и думаю, что без этого можно обойтись.

— Вы ошибаетесь, моя прекрасная Алина.

— Я не ошибаюсь, и вы в этом убедитесь.

— Каким же образом?

— Станьте рыцарем Мальтийского ордена, после чего вы покинете семинарию и сохраните свои доходы.

— Рыцарем Мальтийского ордена? Рыцарем-монахом?

— Конечно.

— Что же мне это даст? Я все равно не смогу жениться.

— Дело не в этом.

— Напротив, это самое главное. Я хочу на вас жениться и ради этого готов послать к дьяволу сутану, бенефиции, мальтийский крест и все что угодно!

— Дьяволу это ни к чему, и вы лишь напрасно потратите время. Запомните хорошенько то, что я вам сказала: поймите, это способ все уладить.

— Я этого не желаю.

— Тогда сменим тему. Прошу только вас помнить об этом.

Несколько дней спустя маркиза де Буффлер получила следующее письмо:

«Госпожа маркиза!

Я не знаю, слышали ли Вы что-нибудь о бедной девушке из долины Шеврёза, которая любит господина аббата де Буффлера, как и он ее. Быть может, Вам говорили,

что я подстрекала его к неповиновению, но это совсем не так, поверьте. Напротив, г-н де Буффлер хочет на мне жениться, он хочет оставить ради меня избранное Вами поприще вместе с огромными преимуществами, которые оно ему обеспечивает. Я бы такого не потерпела и не потерплю, будьте покойны. У меня нет ни отца, ни матери, я совершенно свободна в своих поступках и вправе распоряжаться своим скромным достатком, который никто не может у меня отнять; поэтому ничто не будет меня неволить, и я никогда не внесу раздор и смуту в Вашу семью.

Однако, сударыня, я прошу покорно позволить Вам заметить, что г-н де Буффлер не годится для духовного звания, у него нет к этому ни склонностей, ни призвания, и ради денег Вы сделаете его скверным священником и несчастным человеком, в то время как легко можете с тем же успехом сделать из него доблестного дворянина.

Я посоветовалась с законником, сведущим в таких делах, и обрела уверенность, что если Ваш досточтимый сын вступит в Мальтийский орден, то он сохранит права на те же бенефиции и сможет избрать себе вполне подобающее ему поприще. Наведите справки, подумайте сами и, заклинаю вас, не обрекайте Вашего сына на злосчастье.

Я обращаюсь к Вам не ради себя: в любом случае у меня нет никаких притязаний, но я слишком люблю г-на де Буффлера и забочусь в первую очередь о нем, а уж потом о себе. Простите меня, госпожа маркиза, за то, что я осмелилась к Вам обратиться, и почтите это не за дерзость, а за свидетельство моей преданности, и будьте снисходительны.

Соблаговолите принять заверения в моем глубоком уважении и пр.

Алина Куртуа»

Получив это письмо, г-жа де Буффлер отнесла его королю Станиславу, и этот добрый человек с чудесным сердцем тотчас же проникся к девушке симпатией. Он понял, что перед юношей открывается новый путь и стал горячо убеждать маркизу принять это предложение.

— Если ваш сын будет делать глупости, когда он станет священником, вас ждут всевозможные неприятности, — сказал король, — а если он будет вести себя так же, будучи рыцарем Мальтийского ордена, это почтут только за шутку, и многие станут ему подражать; что же касается бенефициев, то мы их ему оставим. Я знаю, вы сейчас скажете, что многие аббаты отнюдь не щепетильны в своих поступках, однако я также знаю, что это уже начинает говорить не в их пользу; моя дочь набожна, дофин благочестив, его жена тоже, и будущее двора — в благочестии; поверьте, не направляйте вашего сына на этот путь. Совет этой малышки хорош. Как мы ее отблагодарим?

Госпожа де Буффлер ответила Алине очень любезным письмом и послала ей от себя и от Станислава дорогое украшение: портрет польского короля, вставленный в браслет и обрамленный драгоценными камнями. Девушка была рада и горда получить этот подарок, но она не стала показывать его возлюбленному и кичиться своим поступком. Когда Буффлер заговорил с ней о новых намерениях матушки на его счет и стал кричать, что на это нельзя согласиться, так как в любом случае он лишался возможности жениться, Алина притворилась, что впервые об этом слышит, и просто ответила:

— Нельзя отказаться от духовного звания по собственному желанию, это непозволительно, но можно отречься от рыцарского обета.

Буффлер услышал лишь последние слова и с восторгом ухватился за эту идею; он понял, что ему остается лишь уступить; это означало двинуться вперед, и позже ему суждено будет стать хозяином своей судьбы. Молодой человек согласился на все условия, ушел из семинарии, облачился в платье с крестом Ордена, и его стали звать шевалье де Буффлер.

На следующий же день после того, как семинарист отказался от сутаны, он, прежде чем произнести обет, отправился в Шеврёз, чтобы предпринять очередную попытку убедить Алину принадлежать ему; он был преисполнен решимости, в том случае если бы это ему удалось, жениться вопреки всем и вся на красавице и пожертвовать ради любви самыми многообещающими надеждами.

Девушка все понимала, ждала Буффлера, предвидя его настоятельные просьбы, и уже приняла решение. Как только молодые люди остались одни, он бросился к ее ногам и стал умолять его выслушать.

— Я вас слушаю и заранее обещаю выслушать до конца.

Алина и в самом деле выслушала все, пребывая в восторге оттого, что ее так любят; она смотрела на своего возлюбленного с радостью, которую была не в силах унять, и думала, что должна ответить на подобную любовь столь же значительной жертвой.

— Я знаю, как сильно вы меня любите, — сказала она ему в ответ, — и люблю вас не меньше, мой прекрасный рыцарь. Именно потому, что я так вас люблю, я никогда не стану вашей женой.

— Боже мой! Вот какова ваша любовь, жестокосердная! И вы еще смеете говорить, что любите меня!

— Я люблю вас больше, чем вы, вероятно, когда-либо сможете себе представить, и благодарю вас за то, что вы собираетесь сделать ради меня; я докажу вам свою признательность.

— Лишая меня последней надежды!

— Делая вас счастливым.

— Счастливым без вас! Возможно ли такое?

— Кто вам говорит, что без меня?

— А вы, что будет с вами, жестокая подруга?..

— Прежде всего вы должны обещать, что в назначенный день произнесете обет.

— Никогда!

— Если вы откажетесь, господин шевалье де Буффлер, то я клянусь — а как вам известно, я всегда выполняю свои обещания — я клянусь, что уйду в монастырь и вы никогда больше меня не увидите.

— Возможно ли это?

— Я не хочу и не могу быть вашей женой; не рассчитывайте на это, нет, не рассчитывайте на это, шевалье, мое решение бесповоротно. Я дала клятву вашей семье и не нарушу ее. Я была бы последней негодяйкой, если бы разрушила в угоду себе ваше будущее, если бы лишила вас состояния и почестей ради того, чтобы вынудить разделить со мной жалкий жребий… Но я готова посвятить вам свою жизнь; вскоре вы произнесете обет и откажетесь от брака; в тот же день я тоже от него откажусь; в тот миг, когда вы дадите присягу, я сделаю то же самое. Я никогда не буду ничьей женой, всегда останусь вашей подругой и охотно позволю вам распоряжаться моей судьбой.

— Как! Милая обожаемая Алина! Вы любите меня до такой степени, чтобы…

— … пожертвовать ради вас своей жизнью? Безусловно. Разве вы не хотели пожертвовать своей ради меня?

Шевалье испытывал бесконечную благодарность к этой очаровательной и доброй девушке, однако продолжал упорно стоять на своем, и, чем больше она выказывала себя достойной его, тем сильнее он жаждал на ней жениться. Алина противостояла ему с такой же твердостью и клялась, что скорее уйдет в монастырь, чем уступит его мольбам, и что они расстанутся навсегда.

Шевалье произнес обет и сохранил свои бенефиции; из всех привилегий духовного сана у него осталось лишь разрешение являться к обедне в стихаре и епитрахиле, надетых поверх гусарского мундира; Буффлер доставлял себе это удовольствие с самым невозмутимым видом, отчего всех присутствующих в церкви разбирал смех.

С тех пор Алина стала (по крайней мере, все так полагают) любовницей шевалье. Дом в долине Шеврёза принадлежал ей, и она стала жить в нем одна, расставшись со своими родными; Куртуа напрасно тратил время, делая ей внушения.

Несомненно одно: Алина была и по сей день остается подругой и добрым ангелом г-на де Буффлера. Он бегал, бегает и будет бегать за каждой юбкой, но неизменно возвращается к женщине, которая всегда его ждет, ни на что не жалуется, встречает так, словно они виделись накануне, и вдобавок утешает его, когда другие ему изменяют. Алина уже немолода, ибо описанные события происходили в 55-м году. За всю жизнь она не дала ни одного повода для малейшего упрека и осталась верна своей единственной любви. В наше время это еще большая редкость, чем философский камень.

Шевалье продолжал сочинять стихи, безумствовать и волочиться за женщинами; он пошел в армию и храбро там сражался. Он назвал одну из своих лошадей Принцем Фердинандом, а другую — Наследным Принцем, и, когда к нему приезжали гости, спрашивал у слуг, хорошо ли они поскребли Принца Фердинанда и Наследного Принца. Когда ему отвечали утвердительно, он говорил:

— Я велю скрести их каждое утро и смыслю в этом больше, чем наши маршалы.

Буффлер сохранил свое легкомыслие и всегда останется ветреником, как и большинство из нас, даже если доживет до ста лет. Господин де Сен-Ламбер называет его Великим Вуазеноном. Это более чем справедливо.

Господин Уолпол не понимает, почему наши умы остаются столь молодыми, даже когда мы достигаем преклонных лет. Наши французские головы устроены иначе, чем головы его соотечественников-островитян. Разве наши добрые вина не становятся с годами крепче? То же самое происходит и с нашими умами. Во всем виновато парижское солнце. Парижское солнце, то, что украшает беседу, — это камин; такое присуще только этому прекрасному городу — да хранит его Бог! — ибо, безусловно, ему нет равных.

XXXV

В этом году одна история наделала много шуму при дворе и в городе; она навлекла несчастье на бедную женщину, не сделавшую ничего дурного и уж во всяком случае, несомненно, провинившуюся не больше, чем ее соседки, которые спокойно лежат в постели и развлекаются тем, что злословят над другими.

Прежде всего следует сказать, что однажды вечером мы ужинали в доме маркизы де Бёврон. Между прочим, когда мы направлялись туда с г-жой де Форкалькье, задняя ось моей кареты сломалась, и мы опрокинулись, но никто не пострадал, даже кучер и трое лакеев, находившихся сзади. Лошади сами отправились в конюшню, а мы остались стоять в грязи перед домом г-на де Пралена; привратник отказался нас впустить под предлогом того, что это не понравится его светлости; нам не удалось даже получить стакан воды. И тут, к счастью, мимо, точно принцесса, проезжает г-жа де Валантинуа в карете, запряженной шестеркой лошадей; она видит наш опрокинувшийся экипаж, узнает его, спрашивает, где я, и забирает меня, чтобы отвезти к г-же де Бёврон, в доме которой это происшествие становится главной темой застольной беседы.

Некий господин и некая дама, которых я не стану называть (в подобных случаях я не выдаю знатных людей) не сели за стол вместе со всеми и уединились в дальнем конце покоев, в одном из будуаров, якобы желая там поговорить. Когда мы вышли из-за стола, эта дама бросилась навстречу г-же де Бёврон и, отозвав ее в сторону, воскликнула:

— Боже мой! Сударыня, только что со мной приключилось ужасное несчастье.

У нее был весьма растерянный и смущенный вид.

— В чем дело? Если вы разбили фарфоровую вазу, это не так уж страшно.

— Нет, сударыня, гораздо хуже!

— Вы испортили мой турецкий диван?

— Гораздо хуже!..

— Что же вы могли натворить? Скажите, я теряюсь в догадках.

— В вашем будуаре стоял очень красивый письменный стол!.. Нам захотелось взглянуть, каков он внутри, и мы попытались его открыть; мы вставили свои ключи в замочную скважину, и один из них там сломался.

— Ах, сударыня, если бы вы сами этого не сказали, я бы ни за что не поверила.

Госпожа де Бёврон не одна услышала это признание; хозяйку сопровождала графиня де Стенвиль, собиравшаяся передать ей слова графа Пауэра, которые облетели весь Париж и над которыми мы долго смеялись; граф, смешно говоривший по-французски, спросил председателя Эно:

— Что это за Сокриф, который отравился, когда пил или ел цикад?

Госпожа де Стенвиль, в девичестве мадемуазель де Клермон д’Амбуаз, была замужем за братом герцога де Шуазёля; она была красивая, добрая, но чересчур ветреная и кокетливая. Она была потрясена, услышав путаные извинения г-жи де ***, и принялась рассказывать повсюду эту историю, причем без всякого злого умысла, а исключительно по своему легкомыслию. Увы! Это обошлось ей очень дорого!

Вокруг графини вилось не меньше дюжины молодых и старых поклонников, и она с этим мирилась, не помышляя ни о чем другом; затем она позволила ухаживать за ней герцогу де Лозену, зятю маршальши де Люксембург, который был женат на самой очаровательной женщине на свете и, тем не менее, был отъявленным негодяем.

Он делал вид, что влюблен в нее до умопомрачения. Бедняжка Стенвиль поддалась на обман и полюбила герцога всем сердцем. Графиня была уже не первой молодости, имела двух дочерей и в любом случае ей не пристало связываться с подобным мерзавцем.

Об этой связи сплетничали, как сплетничают о чем угодно; одни осуждали даму, другие оправдывали, однако почти все не одобряли ее выбора.

Господин де Стенвиль, ревнивый и жестокий человек, ничего не подозревал и продолжал играть в каваньоль, всегда проигрывая и, по словам сведущих людей, ворча.

Госпожа де *** и ее достойный избранник узнали, что маркиза де Бёврон не разглашала их секрет, а г-жа де Стенвиль, напротив, с ними не церемонилась. Они пришли в бешенство и вознамерилась отомстить графине.

В одно прекрасное утро г-н де Стенвиль получил письмо, которое извещало о делах и поступках его жены и в котором подробно говорилось о том, что происходило между ней и г-ном де Лозеном. Хорошо осведомленные люди уверяли меня, что эти подробности не выходили за рамки приличий, но для ревнивца и этого было слишком много.

Сначала граф устроил жене несколько отвратительных сцен и запретил г-ну де Лозену переступать порог своего дома, а затем стал держать жену взаперти, под надзором слуг, что мог сделать только сущий болван, при всем том, что этот праведный судья был из рода Шуазёлей. Ему продолжали наговаривать на несчастную графиню, он не давал ей никакого покоя и в конце концов стал обращаться с ней очень дурно.

В итоге г-жа де Стенвиль все больше сожалела о г-не де Лозене и любила его еще сильнее. Герцог писал ей письма; один из слуг был посвящен в их тайну. Госпожа де *** и ее любовник, по-прежнему не терявшие бдительности и все так же жаждавшие мести, обнаружили эту эпистолярную связь и поставили в известность г-на де Стенвиля, и отныне участь бедной женщины была решена.

Граф пошел к королю, рассказал ему о своих семейных неприятностях и попросил у него указ о заточении без суда и следствия; отнюдь не щепетильный Людовик XV не решился удовлетворить просьбу ревнивца. Его величество посоветовал мужу подумать, объяснил ему, что скандал ничего не даст и что можно было бы под благовидным предлогом увезти графиню или отправиться вместе с ней в путешествие; король даже предложил графу возложить на него какую-нибудь миссию, но все было тщетно.

— Она опозорила меня перед всеми и будет публично наказана, — с величайшим почтением отвечал ему г-н де Стенвиль, не отступая от своего решения ни на шаг.

Королю пришлось уступить, однако он повелел тайно предупредить графиню, чтобы она постаралась отвести от себя удар.

Между тем маршальша де Мирпуа готовила костюмированный бал. При дворе и даже в городе только об этом и говорили; праздник обещал быть великолепным, с необычайно избранным кругом участников, в число которых входили самые красивые женщины и самые блестящие придворные господа.

Группа танцующих состояла из двадцати четырех дам и двадцати четырех кавалеров. Они были в нарядах китайцев, индийцев, весталок, одалисок и наложниц султана; всех танцующих разделили на шесть групп; господин герцог Шартрский и г-жа д’Эгмонт возглавляли первую из них. Репетиции проводились каждый день. Госпожа де Стенвиль танцевала с принцем д’Энненом, принцем-гномом, как говорил г-н де Лораге, и на нее в этой паре было жалко смотреть.

Между тем состоялось представление в пользу серьезно заболевшего Моле. Барон д’Эсклапон предоставил помещение своего театра, располагавшегося в Сен-Жерменском предместье, и Клерон, которая уже ушла со сцены, блистательно сыграла там в «Зельмире», скверной пьесе г-на де Беллуа, автора «Осады Кале». Весь цвет Франции собрался на этом спектакле. Госпожа де Стенвиль приехала туда в слезах и плакала все время, пока продолжалась пьеса. Она даже не старалась скрыть своих слез.

В то время Клерон была в большой моде, и ее приглашали во все дома. Актриса играла у г-жи де Вильруа и однажды показывала нам «Баязета»; я сочла ее игру бездарной: по моему мнению, своим исполнением она испортила пьесу.

Раз уж зашла речь об этой особе, поговорим о ней: тут найдется что сказать.

Я часто приглашала к себе Клерон для декламации, особенно, когда г-н Уолпол приезжал в Париж; ему нравится ее дарование, и он завидует, что у нас есть такая актриса. Сейчас Клерон живет за городом в уединении и ее нигде не видно; говорят, она слегка не в своем уме, но это меня не удивляет: по-моему, она всегда была сумасшедшей.

Актриса соблазнила маркграфа Ансбахского и обосновалась в его доме, где заправляла всем до тех пор, пока одна англичанка, леди Кревен, такая же сумасбродка, как она, не вытеснила ее из сердца любовника. Этот совершенно никчемный и крайне слабохарактерный человек приходится племянником великому Фридриху. Вольтер сравнивал маркграфа с желтокожим индусом, толстым и покладистым. Мадемуазель де Клерон ушла со сцены, чтобы исполнять у этого жалкого государя обязанности премьер-министра; она так старалась, что он едва не умер от горя. Вчера меня уверяли, что англичанка еще лучше справится с этой ролью, окончательно доконает беднягу и займет его место.

У Клерон был один поклонник, который покончил из-за нее с собой и стал призраком! Каждый вечер, ровно в одиннадцать, где бы она ни находилась, раздавался крик, выстрел из пистолета, либо звучали рукоплескания или же музыка. Это продолжалось примерно два с половиной года. Актриса в свое время отказалась прийти к этому человеку, и в одиннадцать часов вечера он наложил на себя руки. Самоубийца предупредил друзей, что из-за проявленной Клерон жестокости он будет преследовать ее после своей смерти так же, как преследовал ее при жизни.

Как видите, он сдержал свое слово. Об этом знал весь Париж; полиция сбилась с ног, разыскивая ловкого мошенника, выдававшего себя за призрака, но это ей не удалось: бездельника так и не нашли, и недалекие люди все еще продолжают говорить об этом злом духе, изводившем великую трагедийную актрису. Я слышала, как это рассказывали самой Клерон.

Пон-де-Вель утверждал с присущим ему тягучим выговором, будто этот человек являлся смеха ради, дабы все удостоверились, что хотя бы раз в жизни Клерон обошлась с кем-то жестоко. В самом деле, она говорила о самоубийце, принимая вид недотроги, отчего можно было умереть со смеху. Должно быть, этому растяпе пришлось очень сильно постараться, раз он так и не добился своего.

С чего бы мадемуазель Клерон быть такой добродетельной, в то время как стольким женщинам этого недостает?

Вернемся, однако, к госпоже де Стенвиль, которой, возможно, поневоле пришлось стать добродетельной.

Досточтимый муж графини был в бешенстве и на все лады возвещал о грозившей ей судьбе. Он не придумал ничего лучше как увезти жену накануне бала, о котором все только и говорили, и таким образом оставил ее место пустым, отчего должно было пойти еще больше сплетен.

Госпожа де Стенвиль ужинала у г-жи де Валантинуа; я тоже была там. То был просто водопад слез! Рядом со мной сидела герцогиня де Шуазёль, ее невестка; я поняла по голосу бедной графини, что она плачет.

— Бабушка, — сказала я ее невестке, — разве вы не можете утешить свою родственницу?

— Увы, нет; муж все время грозится ее проучить. Господин де Шуазёль просит брата успокоиться, но тот говорит, что справедливость должна восторжествовать, и вот-вот устроит какой-то скандал. Король предупредил нас, что у него выпрашивают указ о заточении без суда и следствия.

Господин де Лозен находился там же со своей супругой, поэтому г-н де Стенвиль был похож на настоящего дьявола: он устрашающе поводил глазами, вертелся вокруг герцога и его жены и следил за каждым их движением, даже за тем, куда они смотрят; наконец, терпение графа лопнуло и он показал жестом, что хочет уехать; спорить было бесполезно.

На следующий день мы узнали, что, вернувшись домой, г-н де Стенвиль устроил жене жуткую сцену, после чего она бросилась в комнату своих дочерей и стала кричать, цепляясь за их кровати:

— Не отбирайте у меня детей, сударь! Я не виновата.

— Напротив, вы их больше не увидите; я не желаю, чтобы вы подавали им пример и они стали такими же мерзавками, как вы. Попрощайтесь с ними, ибо вы сейчас поедете со мной в монастырь, куда будете заточены до конца своих дней; вы явитесь туда с такими прекрасными рекомендациями, что на вас наложат епитимью, и любовники до вас не доберутся.

— Как, сударь, возможно ли такое? Как! Вы увозите меня таким образом? Мне придется оставить семью, друзей, моих любимых крошек? О сударь, сжальтесь надо мной! Мучайте меня здесь сколько угодно, но не заставляйте отсюда уезжать, ради Бога, ради всего, что вам дорого!

— Я не из тех, кто закрывает глаза на измену жены; я не похож на нынешних мужей и не намерен терпеть, чтобы вы продолжали меня позорить.

— Но, сударь, я клянусь…

— Не клянитесь, сударыня, не усугубляйте ваши злодеяния ложью. Собирайтесь, я вам говорю! Карета подана, вот приказ короля, я спешу ехать.

— О Боже мой! Боже мой!

Несчастная упала на пол и забилась в страшных судорогах; она кричала так, что было слышно на улице, хотя при доме был просторный двор.

— Мои дети! Мои дети! — повторяла она.

Одна из горничных, любимица графини, хотела к ней подойти, но граф оттолкнул ее:

— Что касается вас, мадемуазель, то не усердствуйте подле хозяйки; мне известны ваши проделки в этом доме, и вам не удастся продолжать вести их в том же духе: полицейские ждут, чтобы препроводить вас в приют Святой Пелагеи.

Последовали новые вопли, и поднялся такой шум, что ничего уже нельзя было расслышать; в довершение всего граф повернулся к лакеям, выносившим сундуки, и сказал:

— Ни один из слуг, проживших здесь больше года, не останется ночевать в моем доме; они могут пройти к управляющему и получить у него расчет.

Никто еще не видел подобного горя. Пришлось силой отрывать г-жу де Стенвиль от постели ее детей, рыдавших, как она, и нести ее в карету. Горе матери было неописуемым, и все, кто это видел, ее жалели, за исключением мужа, казалось наслаждавшегося ее отчаянием.

Он посадил жену в карету или, точнее, положил ее туда, и четверка лошадей помчалась вскачь в Лотарингию. Когда несчастная пришла в чувство, она обнаружила себя наедине со своим мучителем: рядом с ней не было ни одной служанки; поскольку графиня умоляла вернуть ей любимую горничную, муж заявил, что впредь у нее не будет не только этой служанки, но и других, ибо она их портит.

Всю дорогу от Парижа до Нанси он выпускал бедняжку из кареты лишь в необходимых случаях, не позволяя кому бы то ни было к ней приближаться. Граф сам приносил жене еду, не разговаривал с ней и не допускал, чтобы она обменивалась с кем-либо хотя бы словом, даже с трактирщиками или возницами. Он привез графиню прямо в обитель дочерей святой Марии, передал ее в руки настоятельницы, наказал обращаться с ней чрезвычайно строго, и, не обращая внимания на усталость, отправился в обратный путь.

Госпожа де Стенвиль приехала в монастырь умирающей и три-четыре дня оставалась между жизнью и смертью, из-за чего монахини пребывали в большой растерянности. Славный король Станислав был еще жив; сестры знали, что он не станет пособником любого, даже законного насилия над женщиной, и решили известить обо всем г-жу де Буффлер, а та сообщила о случившемся королю.

Добрейший государь был растроган таким несчастьем; он попросил маркизу отправиться в монастырь и встретиться с бедной жертвой; она исполнила эту просьбу, не посмев ему отказать. Госпожа де Стенвиль была не в состоянии узнать гостью. Госпожа де Буффлер приказала от имени короля как можно лучше ухаживать за больной и объявила, что каждый день будет присылать слуг справляться о ее здоровье. Бедная узница выздоровела, к своему великому сожалению, ибо она беспрестанно призывала к себе смерть; как только она поправилась, монахини показали г-же де Буффлер полученный ими приказ, который запрещал графине сноситься с кем бы то ни было.

— Как! Даже со мной?

— Ни с кем, сударыня.

— Это мы еще посмотрим, — заявила маркиза.

И она тут же уехала, чтобы рассказать королю Станиславу о постигшей ее неудаче.

— Ах! — воскликнул тот. — Уж мне-то они не посмеют отказать! Я попытаюсь спасти эту бедную даму и помирить ее с мужем.

На следующий день он лично отправился в обитель дочерей святой Марии; монахиням поневоле пришлось принять важного гостя и устроить ему встречу с узницей, растроганной его добротой. Когда король заговорил о г-не де Стенвиле и своем желании помирить ее с мужем, дама воскликнула:

— О! Ни за что, ваше величество, ни за что! Я бы предпочла скорее умереть, нежели снова его увидеть. Я бы встретилась с моими дочерьми, если такое возможно; что же касается этого человека, то повторяю: ни за что, ни за что!

Графиня задумала кое-что другое и, на свою беду, сумела осуществить этот замысел. Монахини, видевшие, что их подопечная находится под покровительством короля Станислава, стали закрывать глаза на некоторые вольности, которые она пыталась позволить себе; они разрешили ей завести служанку, которая оказалась хитрой шельмой и доставила им много хлопот.

Она раздобыла для своей госпожи платье мещанки и денег; внезапно графиня вновь заболела; она отказывалась с кем-либо встречаться и не приняла даже г-жу де Буффлер, даже самого короля Станислава. Настоятельница вошла к больной несмотря ни на что и застала ее в постели; та была не в силах даже пошевелиться, и это еще больше усыпило всеобщую бдительность. Две ночи спустя, еще до рассвета, служанка, раздобывшая ключ от садовой калитки, открыла ее своей госпоже, и графиня, переодетая в мещанское платье, отправилась в город, к сестре служанки, в доме которой она переоделась в приготовленный ей мужской наряд и села в карету, стоявшую наготове.

Беглянка отправилась в путь и была уже далеко, прежде чем у кого-то возникли подозрения о ее бегстве. В течение двух-трех дней горничная никого не пускала в ее комнату, чтобы выиграть время, а затем, обманув всех, разыграла второе действие комедии. Со слезами на глазах, притворившись дурочкой, она пришла к настоятельнице и заявила, что нигде не может найти свою хозяйку и не знает, что с ней стало; кроме того, она сказала, что допустила оплошность, уснув прошлой ночью от усталости, и графиня, наверное, воспользовалась этим, чтобы выпрыгнуть в окно или броситься в колодец. В монастыре поднялся переполох. Не было ни одного сомнительного места, которое осталось бы необследованным; кроме того, сестры осушили все водоемы и обыскали самые глухие закоулки, но, разумеется, безуспешно. Нельзя было даже вообразить, что г-жа де Стенвиль сбежала: как бы она выбралась из монастыря?

О случившемся известили короля и г-на де Стенвиля; говорили, что тут замешан сам черт: массивные решетки и высокие стены исключали любую попытку побега. Никто не вспомнил о калитке, а если и вспомнил, то промолчал.

Между тем беглянка, переодетая юношей, прибыла в Париж, бросив на полпути свою карету и свое мещанское платье. Она остановилась в одной из гостиниц и написала оттуда г-ну де Лозену, что некий молодой человек, прибывший с важным поручением и не желающий появляться в доме герцога, хочет его видеть; посланец спрашивал, где и в какое время он мог бы с ним встретиться.

Господин де Лозен назначил встречу в своем маленьком домике, где он собирался в тот же вечер ужинать с девицами и друзьями. Бедная женщина о таком ничуть не догадывалась, полагая, что ее избранник пребывает в унынии, и горела желанием его утешить, поклявшись ему в вечной любви.

Она ждала минуту встречи с таким горячим нетерпением, что явилась на час раньше условленного времени. Слуги впустили переодетую даму, не подозревая о том, что затем должно было произойти, и попросили подождать; увидев накрытый стол с большим количеством приборов, она спросила, не ожидает ли господин герцог гостей.

— По меньшей мере дюжину человек.

Графиня испугалась, предположив, что среди приглашенных может оказаться кто-нибудь из ее знакомых; она не ошиблась; все мужчины были ей известны. Помимо прочего, подобная скорбь ее возлюбленного, выражавшаяся в ужинах в уединенном домике, не походила на ее горе.

По-видимому, этот человек, из-за которого она столько натерпелась, чересчур быстро забыл о своей любви и занялся другими делами.

Графиня попросила отвести ее в комнату, где она никого не встретит и где сможет поговорить с г-ном де Лозеном без свидетелей. Ее оставили в помещении наподобие кабинета, которое прилегало к обеденной зале и из которого можно было видеть и слышать все, что там происходило. После этого лакеи, поглощенные своими делами, о ней забыли.

Господин де Лозен прибыл с веселой компанией друзей. Госпожа де Стенвиль пришла в волнение, узнав его голос, и не смогла встать. Внезапная догадка пригвоздила ее к стулу: она подумала, что, оставшись на прежнем месте, за полчаса узнает о своем возлюбленном больше, чем за целую жизнь, проведенную в разлуке с ним и в неведении.

Гости предавались безудержному веселью; женские голоса перекрывали мужские крики и взрывы смеха. Господин де Лозен требовал подавать ужин, стуча кулаком по столу, как в кабаке, и звуки поцелуев примешивались к звону бокалов.

— Боже мой! Что это? — спрашивала себя бедная графиня.

Затем принесли кушанья; вверх полетели пробки, и девицы начали обмениваться со своими кавалерами бесконечными веселыми шутками.

Одна из них, которой г-н де Лозен делал трогательные предложения, ответила ему с заносчивым видом:

— Полноте, сударь! По вашей вине графинь отправляют в монастырь, а вас это ничуть не волнует; меня тоже могут упрятать в приют раскаявшихся грешниц, и вы даже не придете меня проведать.

Громкий хохот герцога заглушил прочие звуки.

— Ах, да! — воскликнул он. — Графиня, эта плакса, хныкалка и страдалица! Неужели мне надо было страдать вместе с ней? Муж графини оказал мне большую услугу, избавив меня от нее. Ах, до чего же надоедлива была моя красотка! Теперь она в Нанси, оплакивает в монастыре свои грехи, пусть она там и остается! Как ты превосходно поняла, я не собираюсь навещать ее там.

— Однако эта женщина была красивой, — продолжала девица.

— Она была бесцветной и невыразительной, милочка, и вдобавок корчила из себя героиню английского романа, что способно вызвать тошноту.

— Лозен, ты обманываешь нас, — заявил один из гостей, — ты выдаешь госпожу де Стенвиль за свою любовницу, а она ею не была — я это знаю, я в этом уверен; графиня совершила только одну ошибку: поверила твоим лживым словам и, в самом деле, тебя полюбила.

— Разве она не была моей любовницей? Возможно. Это так мало для меня значило, что я это не отметил и теперь об этом уже не помню; может быть, ты и прав.

Я не думаю, что кто-либо произносил более оскорбительные слова и что на свете существует более гнусный мерзавец, чем этот человек. Графиня все слышала! Дама застыла на стуле, чувствуя, что сейчас умрет; у нее не было сил пошевелиться, и она в полном отупении сидела до конца кутежа. Собравшиеся пили всю ночь, а затем вознамерились отправиться на бега, которые граф де Лораге и г-н де Лозен пытались устраивать по английской моде. Когда гости встали, собираясь уходить, к графине вернулась память; она вспомнила, что привело ее сюда, и решила не покидать дом герцога до тех пор, пока он не узнает, что ей, наконец, удалось разобраться в нем.

Госпожа де Стенвиль собралась с духом, вышла из своего укрытия, сделав вид, что она там заснула, и попросила позвать герцога, назначившего ей встречу.

— Стало быть, крепкий у вас сон, — заметил дворецкий, — ведь они так шумели, что и мертвые бы проснулись!

Господину де Лозену доложили, что его ждут, и он вспомнил об утренней записке. Он велел провести молодого человека в ванную комнату.

— Раз он так скрытничает, — прибавил он, — никто не должен приходить за ним сюда и беспокоить нас; вероятно, речь идет о каком-то любовном послании.

Слегка захмелевший, но не опьяневший, герцог вышел из-за стола и направился к графине, о которой он уже и думать позабыл.

Когда г-н де Лозен вошел в ванную, она стояла в тени, и он ее не узнал.

— Что вам нужно, мой милый? Я очень спешу. Вас чем-нибудь угостили? Мне жаль, что о вас забыли; по-моему, вам нездоровится.

Герцог подошел ближе и, едва посмотрев на гостью, отступил на три шага и громко расхохотался:

— Ей-Богу, это графиня. Ах! Вам следовало явиться раньше. Вас бы лучше приняли.

Эти слова, которые бедная женщина уже слышала, этот прием, столь непохожий на тот, которого она ожидала, оказали на нее такое действие, что она обрела прежние силы и чувство собственного достоинства; графиня не рассердилась, а лишь указала рукой на дверь кабинета, где только что находилась.

— Я была там, — сказала она, — и все слышала.

— В самом деле? — спросил мерзавец, не растерявшись. — Не стоило ради этого покидать ваш монастырь, не так ли, госпожа графиня? Что ж, мне больше нечего вам сообщить. И все же, даже не любя друг друга, можно славно проводить время: я и мой домик — к вашим услугам.

— Подлец! — с величайшим презрением бросила ему в лицо несчастная графиня. — Я хочу только одного: уйти отсюда и никогда больше вас не видеть. Где бы я ни оказалась, мне везде будет спокойнее, чем в этом гнусном месте. Дайте мне пройти.

— Как вам угодно, сударыня, я вас не задерживаю.

Он посторонился с шутливой готовностью и, позвав лакеев, приказал:

— Посветите сударь… то есть сударю.

Господин де Лозен проводил даму до дверей с нарочито насмешливым видом; она помчалась как безумная и в одно мгновение добежала до фиакра, который привез ее и ждал на протяжении семи или восьми часов; кучер, спавший после своего похода в трактир, не знал, сколько прошло времени.

Графиня была не в себе, и в ее висках бил набат; возница спросил, куда ее отвезти, но она не знала, невольно забыв свой адрес; кучер остановил экипаж возле дворца Стенвилей и вышел, чтобы открыть дверцу. Он увидел, что дама не откликается, и решил, что она уснула.

Очевидно, добрый малый вообразил, что клиент последовал его примеру и, подобно ему, очнется, когда выспится. Кучер решил не тревожить его сон, которым пьяницы так дорожат, снова забрался на козлы и задремал, не сомневаясь в том, что узнает, когда тщедушный молодой человек захочет выйти: он запер дверцу кареты и был уверен, что тот не сможет выбраться без его помощи.

На рассвете графиня открыла глаза, узнала собственный дом и ощутила единственную потребность, единственное желание: обнять своих детей, а затем умереть. Она позвала кучера, вышла и начала стучать в дверь до тех пор, пока не разбудила привратника, который ее не узнал и у которого она спросила, дома ли г-н де Стенвиль.

Хозяин уехал в Версаль на неделю.

Тогда г-жа де Стенвиль осмелела и осведомилась о старой няне, которой было поручено заботиться о ее детях, заявив, что ей якобы нужно передать этой женщине письмо от сына; гостье показали комнату няни. Госпожа де Стенвиль была в плаще и шляпе, надвинутой на лоб; в этом наряде, в ту минуту, когда о ней никто не думал, она не могла вызвать никаких подозрений, даже у тех, кто знал ее лучше всех. Между тем привратник сказал, что гостье следовало бы прийти немного позже.

Графиня поднялась по лестнице и вошла в комнату няни, которая вскрикнула от испуга; она назвала свое имя, и старушка подумала, что ей это привиделось.

— Дай скорее юбку, накидку и отведи меня к моим дочкам; я не хочу, чтобы они видели меня в таком виде, и знаю, что мне нельзя у них долго оставаться. Поспеши!

Няня не могла поверить своим глазам; она вообразила, что перед ней призрак хозяйки, ибо лицо той было ужасно бледным, и не посмела с ней говорить.

— Господи! Если ты не хочешь, чтобы я умерла, не повидав своих детей, поторопись же, няня!

Графиня быстро переоделась и устремилась в комнату двух малышек; расцеловав их чуть ли не в исступлении, она опустилась на пол в алькове, будучи не в силах держаться на ногах.

Два часа спустя спешно вернулся муж графини, извещенный о ее исчезновении гонцом настоятельницы; он рассчитывал задержаться дома ненадолго и снова отбыть в Нанси. Граф застал жену в горячке, в бреду и в смертельной опасности. На этот раз все решили, что она не выживет, но она выжила, и жестокосердный г-н де Стенвиль отослал ее обратно в монастырь дочерей святой Марии.

Господин де Лозен — один из тех молодых дворян, которые прониклись философскими взглядами и хотят изменить во Франции все, и эти люди добьются своей цели; но я не очень-то знаю, что они предложат взамен. Между тем они ничем не дорожат, помнят разве что имена своих отцов и, всякий раз, когда поступают дурно, как мы видим, превосходят в этом отношении всех других.

Однако у герцога хватило совести не слишком распространяться о последней своей встрече с графиней, и очень немногие об этом узнали.

XXXVI

Этот странный век не похож ни на какой другой, и я не знаю, куда он заведет грядущие поколения. Мы видим, как люди благороднейшего происхождения, прельстившись призрачными идеями, разумом и в особенности новизной, готовят розги, которыми их же должны высечь, и, возможно, даже ножи, которыми их должны убить.

Таков г-н де Лозен, о котором я вам только что рассказала; таков господин герцог Шартрский, причем в еще большей степени, чем остальные; таков молодой маркиз де Лафайет, отправившийся воевать со множеством других сумасбродов на стороне республиканцев Америки, образчик которых нам являет Франклин.

Франклин! Выдающийся ученый, очень порядочный человек, но в то же время редкостный педант и исключительный зануда.

Я еще вернусь к нему и г-ну де Лафайету, но сейчас, не знаю почему, меня занимает одна странная история, о которой мне хочется рассказать в первую очередь; точнее, я прекрасно знаю, почему она меня занимает: думаю, дело в том, что она вызвала много разговоров и навлекла серьезные нарекания на покойного короля.

Нам поведали эту историю уже на следующий день в доме г-жи де Рошфор, то есть в доме герцога де Нивернуа, благопристойной подругой которого была графиня. Некоторые женщины таят все под личиной дружбы, и таков же стиль этой особы; по-моему, такое страшно пугает г-на Уолпола, стоит ему вообразить, что его сочтут моим любовником. Он знает, что дружба почти всегда лишь ширма, и опасается, что его обвинят в любви к восьмидесятилетней старухе.

После ужина король заглянул к г-же Виктуар; вернувшись к себе, он позвал одного из камердинеров и, вручив ему письмо, сказал:

— Жак, отнеси это письмо господину де Шуазёлю, и пусть он тотчас же передаст его епископу Орлеанскому.

Жак исполнил приказ; г-н де Шуазёль был тогда у г-на де Пантьевра, и слуга отправился туда. Господина де Шуазёля известили о приходе гонца, он получил письмо короля и, увидев поблизости Каде, старшего лакея г-жи де Шуазёль, велел ему непременно разыскать епископа и немедленно вернуться, чтобы доложить, где он его нашел.

Каде стал искать епископа повсюду. По истечении полутора часов слуга вернулся и поклялся, что его высокопреосвященства нигде нет; он так колотил в дверь епископа, что чуть не выбил ее, но никто не отозвался, и ему пришлось уйти ни с чем.

Господин де Шуазёль принял решение самому преодолеть лестницу в сто восемнадцать ступеней и снова постучать в дверь прелата; герцог стучал с такой силой, что слуги побежали ему открывать в одних рубашках.

Господин де Шуазёль просит повидать епископа по поручению короля. Его высокопреосвященство лег спать в десять часов; он просыпается и кричит:

— Кто там?

— Это я, у меня письмо от короля.

— Письмо от короля!.. Господи! Который час?

— Два часа ночи.

— Я не могу читать без очков.

— Где же они?

— Ах! В моих штанах…

Министр отправляется на поиски штанов и очков и приносит все это епископу.

— Что может быть в этом письме? Может быть, умер архиепископ Парижский? В чем дело?

И тот, и другой не на шутку обеспокоены; епископ берет письмо и читает его.

— Не угодно ли, чтобы я избавил вас от этого труда? — спросил его г-н де Шуазёль.

Епископ решил, что благоразумнее будет прочесть это письмо самому, но это ему не удалось, и он вернул бумагу министру; тот прочел вслух:

«Господин епископ Орлеанский, мои дочери захотели айвового варении, причем в очень маленьких баночках: пришлите его. Если у Вас нет варенья, то я прошу…»

Далее шло изображение портшеза, причем рисунок был превосходным; затем, ниже, король продолжал:

«… немедленно послать за ним в Ваш епископальный город и отыскать его там; но только пусть оно будет в очень маленьких баночках. За сим, господин епископ Орлеанский, да хранит Вас Бог!

Подпись: Людовик».

Еще ниже стояла приписка:

«Портшез ничего не значит; он был нарисован моими дочерьми на листке, который подвернулся мне под руку».

Изумленные мужчины переглянулись, а затем г-н де Шуазёль рассмеялся. Епископ же не был в восторге от того, что его разбудили из-за подобного пустяка.

Тотчас же отправили гонца; айвовое варенье прибыло на следующий же день, но дочери короля уже и думать о нем забыли.

Король сам со смехом рассказывал эту историю, и вскоре она облетела весь свет; Бог весть, чего только об этом не говорили! Философы пришли от этого в ярость и ухали, как совы; я вспомнила, что девица Леспинас и ее кружок изливали свою желчь две недели подряд.

Теперь пора вернуться к Франклину и Лафайету, проповедникам и последователям новых учений. Господин Франклин всегда выглядел так, будто он собирался позировать художнику. Он носил бархатный темно-красный сюртук с золотистым отливом и белые чулки, надевал очки, ходил с распущенными ненапудренными волосами и держал под мышкой белую шляпу; то был его придворный и парадный наряд. Вероятно, белая шляпа являлась символом свободы. Этот человек без конца разглагольствовал, и я бы дорого заплатила за возможность присутствовать при его встрече с Вольтером, когда Франклин попросил почтенного старца благословить его сына, а этот насмешник встал, простер руки над головой малыша и произнес достопамятные слова. Я уверена, что Вольтер хохотал про себя и потешался над обоими.

Что касается маркиза де Лафайета, то в его случае все обстоит иначе, и я не могу понять причины его безрассудных поступков. Как говорил д’Аржанталь, какого черта ему было делать в Америке? Генерал снискал там бесспорную славу; по крайней мере, он старался ради высокой цели, но все это может лишь внести новую смуту в наше и без того неспокойное королевство. Когда Лафайет, увы, вернулся во Францию — это было не более двух месяцев назад, — он оказался в Версале, в доме у принца де Пуа, дававшего бал, но на бале не появился и отправился спать. Прежде всего ему не позволили встретиться с королем, а заодно запретили принимать кого бы то ни было, кроме своих родственников. Впрочем, из них состояло почти все светское общество. Лафайет отправился ужинать к и дол у, где я слышала, как он вещал о своих блестящих победах. И все же это скромный человек. Его считают мужественным, но в остальном весьма заурядным, и я думаю, что это мнение правильное.

Словом, Лафайет оставался явно незримым, по выражению Пон-де-Веля в «Наказанном фаге».

Сколько людей в наше время славятся лишь кстати произнесенными речами и достаточно бойким языком, заменяющим иные доблести. Так, покойный кардинал д’Эстре не хватал с неба звезд, но, тем не менее, завоевал славу умного человека благодаря своему умению порой говорить уместные слова.

Госпожа де Курсийон была красивая и в высшей степени жеманная женщина; она не позволяла ничему, тем более клевете, затронуть свое доброе имя и держалась с мужчинами с твердостью каменного истукана. Как-то раз эта особа беседовала с вышеупомянутым кардиналом, которому было в это время по меньшей мере девяносто лет; он воодушевился от прелести дамы, сказал ей об этом с необычайной любезностью и даже попытался поцеловать ее руку; она отдернула руку, напустила на себя важный вид и окинула старца суровым взглядом.

— Ах, сударыня, сударыня! — промолвил он. — Будьте осторожны, вы слишком щедро расточаете свою немилость.

Дама ничего не поняла: она была очень глупа. Надо быть дурочкой, чтобы щеголять своей неприступностью, коль скоро вы наделены красотой богини.

Тот же самый кардинал рассказал нам довольно забавную историю о неком сельском священнике, которого он знал.

Добрый кюре воспитывал крестьянского ребенка и дал ему имя Раймон. Когда священник был доволен мальчиком и хотел его похвалить, он звал его Раймончиком.

А этот Раймон был обжорой, даже когда его называли Раймончиком; он поедал фрукты в саду, и кюре все время бранил его, чтобы отучить от этой скверной привычки.

Однажды утром, перед службой, кюре прогуливался, собираясь с мыслями, и увидел Раймона, забравшегося на лозу мускатного винограда и всласть поедавшего ягоды. Священник, захвативший своего питомца с поличным, с размаху ударил его плеткой и приказал следовать за ним в церковь, чтобы прислуживать ему во время мессы. Взбешенный Раймон подчинился, но дал себе слово отомстить.

И вот кюре начинает службу:

— Dominus vobiscum[19].

Ответа не последовало.

— Dominus vobiscum, — повторяет раздосадованный священник. — Отвечай, Раймон.

Снова тишина.

— Dominus vobiscum. Отвечай же, Раймон.

— Et cum spiritu tuo[20], проклятый обманщик!

Эти слова прозвучали на всю церковь.

Кардинал, рассказавший этот анекдот, очень нас развеселил. Я заметила, что служители Церкви — прекрасные рассказчики, когда они стары, умны и много повидали на своем веку. В подобных случаях им присущи особое благодушие и снисходительность, оправдывающие любые человеческие недостатки.

Зато мне не приходилось слышать более скверной рассказчицы, чем некая англичанка, которая повидала полсвета и привезла из каждой страны кучу непомерных притязаний. Эту даму зовут леди Монтегю; она долго жила в Константинополе, и когда с ней заводят об этом речь, можно умереть от тоски: приходится кусать себе локти, чтобы не зевать. Черт бы побрал эту зануду! Прямая противоположность ей — г-жа Жоффрен: она ничего не знала, но была восхитительной рассказчицей. Ее дочь, г-жа де ла Ферте-Эмбо, похожа на Монтегю, разве что она менее образованна и чуть более глупа. Эта особа без умолку рассказывала о дарах своей матушки философам и ее расходах на них.

— Ах! — говорила она. — Мне приходится тратить более ста тысяч своих кровных экю на поддержку «Энциклопедии» и ее сотрудников. Матушка отдала бы им все, будь она жива.

Несомненно, госпожа Жоффрен занималась неблагодарным трудом. Взять хотя бы польского короля Понятовского, которого она кормила и холила, когда он жил здесь и был бедным дворянином; как только поляк взошел на престол, он пригласил эту даму ко двору, чтобы в свою очередь ее принять. Странное зрелище являла собой эта довольно заурядная мещанка, опекавшая образованных людей и даже коронованных особ. Чего только не увидишь в наше время!

Я, конечно, хорошо знала то, что принято называть светом: весь двор, хотя я там совсем не бывала, весь город, людей, которые были заметны и продолжают оставаться заметными, а также литераторов и художников; мне очень хочется поскорее разделаться с этими последними, сверяясь сегодня с моими записями, а затем скорее продвигаться вперед. Время не терпит; в моем возрасте человек не уверен в завтрашнем дне.

Вот почему я решила встретиться с Пироном, о котором столько слышала; он один утверждал вопреки мнению целого света, что г-н Вольтер — посредственный человек, и я находила его суждение весьма своеобразным. Вольтер боялся Пирона и избегал его: в самом деле, никому не удавалось сочинять такие эпиграммы, как этому сыну аптекаря. Он осыпал ими философов, а также Академию.

Ученое собрание отклонило кандидатуру поэта из-за его знаменитой оды, но «Метромания» открыла перед ним двери Академии; к сожалению, король отказался утвердить это назначение.

В связи с этим Пирон как-то раз произнес в моем доме слова, которые я запомнила:

— Вместо цветистых фраз, которые расточает новый член Академии, ему следовало бы просто сказать: «Большое спасибо!» На что последовал бы ответ: «Не за что!» В таком случае нам пришлось бы выслушивать гораздо меньше скучных речей, и это было бы подарком судьбы.

Пирон был слепцом, как и я; мы с ним обменивались соображениями и замечаниями по этому поводу. Поэт приезжал ко мне редко, лишь зная, что застанет меня одну; больше всего он ненавидел знать, с которой надо было церемониться. Его речь была непрерывным фейерверком острот, насмешек и даже недвусмысленных колкостей. Когда его упрекали за этот поток злых шуток, он отвечал:

— Я не могу сдержать себя, иначе мне придется кусаться.

Сам Вольтер тускнел рядом с Пироном. Вот почему он не любил этого человека с более блестящим, хотя и не столь разносторонним умом, и даже был несправедлив по отношению к нему. Судите сами, кем надо было быть, чтобы затмить Вольтера!

Пирон умер в 73-м году. От него у меня осталась палка, срезанная в его родных лесах, которую он называл хлыстом для дураков. Философ не выпускал ее из рук и сопровождал каждую свою насмешку взмахом этой дубины. Посылая палку мне, он сделал на ней такую круговую надпись:

«Бей, если только осталось кого бить!»

XXXVII

Человеком прямо противоположного склада был г-н Дора, родоночальник пресной поэзии и автор надушенных стишков, над которым шевалье де Буффлер столь остроумно подшучивал. Что касается меня, то этот человек казался мне невыносимым, из-за него я оказалась замешанной в одной истории; вот как это произошло.

Господин Дора был довольно красивый молодой человек; с тех пор он очень изменился (говорят, что он болен). Юноша нравился женщинам, и они это от него не скрывали.

Некая молодая дама, с которой мне приходилось часто видеться и которой я обещала не разглашать ее имя, рассказывая данную историю, влюбилась в этого поэта-голубя; она явилась ко мне поделиться своими любовными терзаниями и спросить у меня совета, что следует делать в подобных случаях, ибо кавалер, казалось, не обращает на нее внимания или, скорее, не осмеливается посмотреть ей в глаза. Я стала убеждать подругу избавиться от этого чувства и успокоиться, поскольку не представляла себе г-на Дора в роли ее любовника.

Дама не согласилась и привела мне в пример г-жу дю Шатле и Вольтера, на что я в свою очередь возразила, что г-ну Дора еще дальше до Вольтера, чем ей — до г-жи дю Шатле.

Гостья ушла от меня недовольной, и я это заметила. Однако она больше не заводила со мной разговора об этой безумной любви; я подумала, что она захвачена уже другой страстью и забыла об этом.

Следующим летом свекровь этой особы пригласила меня в свой загородный дом; мы нагрянули туда без предупреждения. Когда мы приехали, госпожа де *** начала рассыпаться в любезностях; я догадалась, что она недовольна нашим приездом, и не ошиблась.

Я поняла, что следует понаблюдать за ней, и это не составило особого труда: на следующий день неожиданно пожаловал г-н Дора, преисполненный ревностного пыла, словно новоявленный жених. По первым фразам молодого поэта и по его тону я догадалась, что он только лелеет надежды и делает первые шаги; я дала себе обещание, что он ничего не добьется. Однако следовало поспешить: я видела, что милая дама не намерена ждать.

Прежде всего я велела сопровождавшему нас Пон-де-Велю ни в коем случае никуда не отлучаться и ни на миг не оставлять их наедине друг с другом. Он мне это обещал и сдержал свое слово. Впрочем, мы отыскали бы влюбленных по следу: г-н Дора, по своему обыкновению, благоухал всеми ароматами Аравии.

Я увела вдовствующую госпожу де ***, которая была моей старинной подругой, в глубь сада и без всяких предисловий приступила к главному.

— Моя королева, — сказала я, — вам бы понравилось, если бы вашему досточтимому сыну наставили рога с помощью господина Дора? А ведь его позвали сюда не с другой целью, он здесь только за этим.

От удивления моя подруга отпрянула.

— Все обстоит именно так, — продолжала я, — и если вы не наведете порядок, то все свершится завтра утром. Я же никогда не простила бы себе, если бы краса и гордость знати оказалась бы замаранной стихами рифмоплета такого пошиба, и предлагаю вам свою помощь.

— Надо же было моему сыну уехать в Англию и оставить нам эту заботу! Что теперь прикажете делать? Стоять на страже день и ночь, превратиться в церберов? Ах, моя королева, вспомните-ка дни нашей молодости: если они захотят встретиться, то встретятся вопреки нашей воле.

— Поэтому я и не собираюсь мешать их встречам, напротив…

— И что же тогда?..

— А вот что, моя дорогая: главное — не допустить, чтобы они любили друг друга, и, если вам угодно мне поверить, добиться этого будет очень легко.

— Каким образом?

— Сейчас скажу, я уже наметила план. Ручаюсь, что завтра же поэт унесет ноги, а ваша досточтимая невестка окончательно исцелится.

— Сотворите это чудо, и вы будете лучшим из лекарей.

Мы без труда сговорились, а затем вернулись в гостиную, где Дора продолжал благоухать и расточать мадригалы дюжинами. Пон-де-Вель слушал и по-прежнему ничего не понимал. Эта сцена и то, что за ней последовало, были положены на музыку, о чем вам уже говорил г-н Уолпол; имитация получилась необычайно забавной, и он исполнял ее только в узком кругу.

Незадолго до того как мы сели за стол ужинать, дворецкий принес небольшую бутылку вина с Азорских островов, славящегося своими достоинствами, и пустил его по кругу, чтобы возбудить наш аппетит. Молодая женщина вообще не пила вина; мы с Пон-де-Велем отговорились; Дора хотел последовать нашему примеру, но хозяйка дома так настаивала, что поэт был вынужден попробовать вина и даже попросил налить еще из опасения обидеть даму.

— Это вино превосходно, не так ли? — спросила она. — Его привозят из нашего родового поместья, расположенного неподалеку от Мадейры. Раз оно пришлось вам по вкусу, его поставят на столе возле вас, и вы не будете пить никакого другого.

Дора, действительно, счел вино превосходным, хотя и с необычным вкусом; госпожа де *** заявила, что это объясняется местной почвой и в нем главная прелесть напитка. Поэт даже не думал с ней спорить.

Все сели за стол и стали беседовать; Дора читал свои стихи и, сам того не замечая, потягивал вино. Мы быстро разделались с ужином и почти тотчас же разошлись, сославшись на усталость, что несказанно обрадовало влюбленных.

Не прошло и десяти минут после нашего ухода, как в доме воцарилась тишина. Вскоре в коридоре послышались осторожные шаги, и смазанная маслом дверь бесшумно открылась. Пробил час любовного свидания, и Дора начал действовать.

Свекровь немедленно выходит и тихо крадется за кавалером, держа в руках хозяйский ключ, открывающий все двери и смазанный столь же тщательно, как и петельные крюки; она запирает дверь на два оборота ключа, после чего выйти из комнаты уже невозможно. В то же самое время вооруженный слуга становится на часах в саду, под окнами молодой герцогини. Влюбленных обложили со всех сторон.

Между тем красавица впервые собиралась согрешить и, как ей этого ни хотелось, она не смогла унять первоначальный порыв смущения и стыда — от этих чувств женщина не избавляется столь быстро, как полагают. Влюбленный, стоявший на коленях, заверял ее в своем страстном чувстве и верности, превозносил свой восторг и любовный пыл — словом, повторял то, что говорится в подобных случаях с незапамятных времен и будет говориться до скончания века.

Внезапно черты лица Дора искажаются невольной гримасой: крайне резкая боль поражает его в самый неурочный момент. Увидев, как он побледнел, герцогиня пугается.

— В чем дело? Что с вами? — спрашивает она.

— Ничего! Это от волнения, от радости, от затаенных чувств. У меня больное сердце, и такое со мной часто случается.

— Ах! Вам следует лечиться.

— Разумеется.

— Сейчас лучше?

— Нет, напротив.

Дора уже нс мог не понимать, что с ним; у этого явления одно название во французском языке: желудочные колики; страшные спазмы, казалось, выворачивали его внутренности наизнанку, грозя еще более страшными последствиями! Поэту казалось, что он стоит на краю бездны; он все больше бледнел и жестоко страдал; вскоре ему было суждено оказаться в чудовищном положении.

— Увы! Сударыня, — сказал он, думая только об одном: как поскорее уйти, — я вынужден вернуться к себе; я не в силах больше выносить эту пытку. Простите, я попытаюсь прийти в себя; позвольте надеяться, что завтра…

— О да, завтра! Да возвращайтесь же в вашу комнату и отдохните; ваше бледное лицо меня пугает.

Дора наспех целует даме руку, бормочет извинения и бежит к двери, не зная, успеет ли он до нее добраться. Он бросается на засов, отодвигает его, а затем пытается открыть дверь: тщетно, никакого движения, замочная задвижка не поддается, а ключа нет! Дама спешит к двери и в свою очередь пытается ее открыть, но ей это тоже не удается.

— Боже мой! Что делать? Нас заперли!

— Я не могу здесь оставаться, мне надо уйти.

— Я не хочу, чтобы вы здесь оставались, — продолжала герцогиня, которая уже начала отходить от любовной горячки, опасаясь скандала и испытывая страх перед своей свекровью. — Что я скажу завтра утром?

— А тем временем… Господи! Сударыня, я больше не могу сдерживаться, от этого можно сойти с ума!.. Ах! Окно!

Дора помчался к окну; комната находилась на втором этаже замка, над очень высоким первым этажом; расстояние до земли было немаленьким, но в довершение всех бед под окном мерно расхаживал часовой, и ствол его мушкета блестел в лунном свете. Этот путь к отступлению также был закрыт. Никакого выхода! Несчастные были заперты вместе и обречены на заклание духам ада!

И тут поэт заметил дверь в кабинет, суливший надежду найти там выход или, по крайней мере, обрести там возможность уединиться и облегчить свою нужду. Однако в кабинете не было выхода, в нем не было никакого сосуда и, кроме того, в этом уголке невозможно было закрыться. Герцогиня начинала догадываться, какой недуг поразил ее поклонника. Вскоре ее сомнения окончательно рассеялись, ибо настал миг, когда природа одержала верх и сокрушила все преграды.

Молодой человек упал в обморок от горя и стыда; что касается дамы, то она отошла к самому дальнему окну и поднесла к носу флакон с душистой водой, давая себе клятву, что больше с ней такого не случится.

Дора продолжал лежать на полу, благоухая духами и испуская запахи, способные обратить в бегство целую процессию капуцинов. Влюбленные молчали и не смотрели друг на друга; обоим хотелось провалиться сквозь землю. И тут вдовствующая дама осторожно повернула ключ в замке, отпирая клетку, и быстро удалилась к себе. Пленники ничего не услышали; между тем надо было что-то предпринять. Дора встал и вернулся к злополучной двери, которая на сей раз открылась сама собой. Уверяю вас, что поэт поспешил убраться и вскоре оказался в своей комнате.

Герцогиня не двигалась до тех пор, пока не услышала, как он ушел. Она не отдавала себе отчет в том, что произошло, почему внезапно возникли эти преграды и в чем причина этого несвоевременного недуга. Дама позвала служанок, чтобы уничтожить следы катастрофы, и сказала им, что ей стало плохо; они легко в это поверили, так как у них не было оснований предположить нечто другое.

Когда все собрались за завтраком, герцогине передали записку от г-на Дора, приносившего ей свои извинения и выражавшего сожаления: срочное письмо, прибывшее тем же утром с нарочным, якобы отзывало его в Париж, и он должен был немедленно уехать.

— Мне очень жаль, — сказала вдовствующая дама, — я была бы рада провести с ним несколько дней. Он просто очарователен: вы не согласны, дочь моя?

— Но, сударыня, я не знаю… может быть… я не обратила внимания.

После этого беседа сошла на нет.

С тех пор Дора и герцогиня больше никогда не встречались. Сталкиваясь, они избегали друг друга и делали вид, что незнакомы. Самое интересное, что после этого случая герцогиня прониклась к любви отвращением и оставалась самой порядочной из придворных дам. Постарев, она считает себя моей должницей и совсем недавно снова благодарила меня за этот урок.

Что касается Дора, то я не знаю, винил ли поэт меня в своей неудаче, но, так или иначе, он больше не появлялся в моем доме.

XXXVIII

Философы похожи на духовников, не слишком требовательных в вопросах морали. Так, г-н Дидро и его приспешники изо всех сил воспевают свободу, провозглашают ненависть к тиранам и ратуют за приход к власти республиканского правительства, которого они жаждут всей душой. Между тем, когда российская императрица скупила в несколько приемов библиотеку Дидро, состоящую примерно из сорока тысяч книг, причем в качестве главного условия оговаривалось, что владелец библиотеки будет беречь и хранить ее до конца своих дней, он весьма охотно принял эти благодеяния и начал превозносить великую Екатерину, называя ее философом (вероятно, для очистки совести).

Благодарность Дидро была столь велика, что он даже забыл о грешках царицы, которые были бы сочтены за ужаснейшее распутство, если бы какой-нибудь другой государь посмел даже подумать о таком. А вся эта свора вопила: «Осанна!» Я часто говорила об этом с Вольтером, который лишь улыбался и отвечал:

— Что поделаешь, сударыня! Надо прощать некоторые слабости человеческой природе.

Одна улыбка Вольтера говорила о многом и раскрывала мне его мысли. Ни у кого нельзя было увидеть более лукавой и красноречивой улыбки. Когда поэт был молод, его лицо излучало особое очарование, которое я не в силах передать. Статуя работы Пигаля, как меня уверяют, очень хорошо передает его черты. Увы! Не мне об этом судить.

Между тем Вольтер всячески помогал своей челяди, в том числе деньгами, и осыпал ее милостями. Так, он пригласил в Ферне Лагарпа с женой, детьми и всем его скарбом — словом, со всем его хозяйством, потому что этот человек едва сводил в Париже концы с концами. В качестве благодарности Лагарп похищает у поэта одну из песен его «Женевской войны», которую автор еще не собирался обнародовать, и распространяет ее повсюду со своими комментариями. Множество неприятных слухов доходит до почтенного старца; он наводит справки и узнает из достоверного источника, кому он обязан этой изменой.

Справедливо раздосадованный Вольтер высказал Лагарпу свои замечания и жалобы. В ответ гость, продолжавший жить в доме патриарха в Ферне, стал писать ему чрезвычайно нелюбезные и обидные письма, причем эти дерзости занимали по четыре страницы.

Господин де Вольтер этого не потерпел и прогнал неблагодарного человека, который его предал; таким образом слухи об этом низком поступке Лагарпа распространились среди философов. Почтенный старец опасался повредить своему ученику и отрицал его вину, перекладывая все на обстоятельства, но не уточняя, на какие именно.

На свете нет более желчного, злобного и гадкого человека, чем Лагарп. Этот найденыш, которого его спасители назвали именем улицы, где он валялся на мостовой, так и не смог простить обществу своего жалкого происхождения. Он хотел бы быть первым повсюду, он считает себя гением и признает только собственное мнение.

Однажды Лагарп пожаловал ко мне, хотя я его совсем не знала; он пришел якобы по поручению Вольтера, чтобы поговорить со мной о «Танкреде»; спрашивается, зачем ему понадобилось говорить со мной о «Танкреде»? Сейчас вы это узнаете!

— Сударыня, вы видели «Танкреда»?

— Да, сударь, — ответила я, весьма удивившись.

— Это божественно, не правда ли?

— Да, это божественно! В самом деле, это божественно! И что дальше?

— Так вот, сударыня, недавно я был на спектакле с господином д’Аржанталем. Рядом с нами в партере находился какой-то иностранец, который кричал, плакал и аплодировал. Я повернулся к нему и спросил:

«Не правда ли, сударь, этот Вольтер — великий человек?»

А этот болван отвечает мне попросту:

«Да, сударь, конечно, все это очень, очень печально».

Что вы об этом думаете, сударыня?

Я не усмотрела в этом случае повода для визита к незнакомой даме. Поскольку я молчала, он продолжал:

— Ах, сударыня, существует ли нечто более странное, чем то, что происходит сегодня? Знаете ли вы врача, который снимает напряжение и лечит от всех болезней путем расслабления?

— Нет, сударь.

— Разыщите этого лекаря, он раскроет вам глаза, и вы будете прекрасно видеть. Все болезни определяются по пульсу, и всему виной только нервы; когда с них снимают напряжение, человек выздоравливает; напряженные нервы — источник зла. Врач кладет вас на постель и снимает напряжение. Он причиняет вам страшную боль, вы кричите, даете ему горсть экю, а затем танцуете жигу. О Мольер, где ты? Это необычайно смешно, не так ли?

— Да, сударь, но…

— А новая мода на кофейни, вы о ней слышали?

— Еще нет, еще нет, сударь, хотелось бы узнать…

— … что это такое? Расскажу с большим удовольствием. Всякая модная дама ныне устраивает кофейню, и вот каким образом это происходит. Выбирается какой-нибудь день и в большом зале ставятся маленькие столики — самое большее на четверых; на них кладутся жетоны, карты и все необходимое для игры. На другие столы ставят вино, кофе, лимонад и прочее. Хозяйка дома восседает за своего рода стойкой с апельсинами и пирожными; одета она на английский манер: в коротком платье, кисейном фартуке, шляпке и с остроконечным платком на шее.

Ликеры расставляются на верхней доске камина; лакеи ходят в белых куртках и белых колпаках; их называют гарсонами. Хозяйка дома нс встает со своего места, и к ней подходят с разговорами; в обеденном зале также размещают столики под номерами, и все тянут жребий, чтобы не возникало разногласий. Гости не едят ничего, кроме курицы с рисом, одного первого блюда и одной легкой закуски перед десертом; иногда подают большую порцию жаркого. Это экономично, но весьма напоминает детскую игру в обед; вы не согласны?

Я покорно выслушивала этого человека, полагая, что, в конце концов, он скажет, зачем пожаловал, и воспринимала его как ходячую газету. Люди, о которых он мне говорил, не входили в мой круг, но из его слов я узнавала нечто новое для себя.

— Нет ли других новшеств? — спросила я, пытаясь навести его на другую тему.

— О! А как же, и немало… В кофейнях показывают маленькие пьесы; их теперь играют повсюду. На днях я наблюдал любопытную сценку такого рода у госпожи Телюссон. Юм — вы прекрасно знаете Юма, английского историка и друга Руссо, этого высокого и толстого человека, — приехал, чтобы исполнить одну роль. Ему поручили сыграть султана, беседующего с двумя наложницами; он должен был очаровать дам своим красноречием и принести им утешение от их воображаемых огорчений. Англичанин уселся на диван; ему выбрали самых красивых парижских женщин; он начал вертеть головой, переводя взгляд с одной на другую, затем хлопать себя по животу и бедрам и, наконец, сказал им с рассеянным видом:

«Так что, барышни, вы пришли?.. Итак, вы здесь?»

И еще четверть часа в том же духе.

Одна из невольниц, потеряв терпение, встает и кричит, повернувшись к султану:

«Ах! Я так и думала, что этот человек способен лишь есть телятину».

Вы понимаете, что мы долго смеялись и над словами Юма, и над этой репликой.

— Я понимаю, что это, в самом деле, было очень забавно и, как мне кажется, господин Юм выглядел нелепо.

— Ах, сударыня, а известно ли вам, что приключилось с господином начальником полиции? Я расскажу вам и это. Он должен был ехать на торжественную трапезу, и ему непременно был нужен парик. Однако парик, заказанный с этой целью, все еще не принесли. Одного из камердинеров посылают за ним; мастер приносит свои извинения: у его жены были роды, и ребенок умер, однако парик готов, просто из-за этого несчастья его забыли отнести; парик был готов и лежал в коробке, которую вручили слуге.

«Сперва поглядите, и вы увидите, что он безупречен».

Коробку открыли и обнаружили в ней труп умершего накануне младенца.

«Боже мой! — вскричал несчастный отец. — Священники ошиблись, они похоронили парик!»

Господин начальник полиции отправился на торжество без нового парика, и, что еще хуже, потребовались повеление архиепископа, протокол и бесконечная бумажная писанина, чтобы похоронить ребенка и достать из могилы парик.

Лагарп умолк. Я испытала досаду: он меня забавлял, хотя я считала его редкостным чудаком.

— И это все, сударь? На этот раз ничего нового больше нет?

— Нет, не все, сударыня; я еще не рассказал о тяжбе маркизы де Сен-Венсан. Она заказала штаны для одного аббата, а теперь, когда они уже износились, не желает за них платить; священник тоже не может рассчитаться, портной требует вернуть долг, и маркиза, вероятно, проиграет суд. Есть такая пословица: «Кто бьет стаканы, тот за них и платит».

— Я бесконечно благодарна вам за эти сведения, однако мы забыли о господине де Вольтере. Вы же пришли от него…

— Да, то есть до некоторой степени. Он так часто говорил мне о вас, о вашем уме, о том, что вы дивная собеседница, вот я и решил составить об этом собственное мнение и считаю, что он вас недооценивает.

— Сударь, вы очень любезны. В самом деле, я превосходно умею слушать; мне всегда это говорили.

Лагарп посмотрел на меня своими красными, как раскаленные угли, глазами и все понял. Он был мастером по части насмешек.

— Я вас утомил, сударыня?

— Конечно нет, сударь, напротив.

— Что ж, в таком случае слушайте:

Все жанры хороши, лишь скучный не годится.

Это сказал Буало, наш общий учитель… Ах, простите, сударыня, правда ли, что кто-то написал стихи о вашей бочке, а вы на них ответили?

— Совершенно верно, сударь.

— Нельзя ли с ними ознакомиться?

— Безусловно, можно. Вы вполне это заслужили за все ваши новости.

— Сударыня, мне нравятся горячие новости; я хотел бы быть газетчиком.

— Вам нетрудно им стать.

— Я подумаю.

В самом деле, Лагарп стал поставщиком вестей то ли для царя, то ли для царицы, я не знаю точно.

Чтобы понять эти стихи, следует знать, что по моей просьбе для меня изготовили вместо кресла нечто вроде бочки штопальщицы; сиденье в этой бочке было очень мягким, и она защищала меня от всех сквозняков. Эта бочка вызывала неиссякаемый поток безымянных стихов; я получала их по почте, но их писала г-жа де Форкалькье, которую мы называли «Распрекрасная»:

Нет, не только в стране незнакомой Обретешь наслаждение ты,

И не только скитаясь, а дома Превратить можно в дело мечты.

Бесполезно скитаться по свету,

Ехать степью и плыть по морям!

Лучше бочки пристанища нету,

Бочка — дом ваш, и крепость, и храм.

Стихи были посредственными, однако я на них ответила на мотив песни «Сверху вниз»:

Одинокая, в бочке своей Обитает седая сивилла.

Ничего не найдешь ты у ней,

Кроме кожи да старых костей,

Никогда не постится она,

Даже Библия ей не нужна,

Лишь сидеть бы ей в бочке своей.[21]

— Сударыня, ваши стихи лучше, чем стихи Сен-Ламбера в его «Временах года». Вы читали «Времена года»?

— Да, сударь.

— Что вы о них думаете?

— То же, что и один из моих друзей: это идиллия энциклопедистов; мы встречаем в ней пастухов со словарем в руках, листающих его в поисках статьи «Гром и молния», чтобы понять то, что они сами говорят о грозе.

— Ах, сударыня, как это мило! Это не хуже самой поэмы.

— Это сказала не я, сударь; это мнение высказал господин Уолпола.

— Тот, кто написал «Письмо короля Пруссии господину Руссо»?

— Именно он.

— Он очень умен!

— Я рада, что вы так считаете, сударь.

— Сударыня, я разбираюсь в таких вопросах; вы можете написать ему это от моего имени. Становится поздно, имею честь откланяться. Я в восторге от нашей встречи и, главное, от того, что вы совсем не читаете Библию и никогда не поститесь.

Этот человек больше никогда ко мне не приезжал.

XXXIX

Как-то раз Софи Арну поручила Тома, другому безвестному солдату армии философов, уладить дело с камином, поговорив с министром.

— Мадемуазель, — сообщил он, — я встречался с господином герцогом де ла Врийером и говорил с ним о вашем камине, прежде всего как гражданин, а затем как философ.

— Эх, сударь, надо было говорить не как гражданин или философ, а как трубочист.

Эти слова пришли мне на память в связи с другим философом, не созданным для такого занятия, но являвшимся таковым вопреки всем и всему. Этому человеку следовало бы оставаться трубочистом, то есть откупщиком; в таком случае он, возможно, жил бы и по сей день.

Я хочу рассказать о г-не Гельвеции и его знаменитом сочинении «Об уме», написанном в подражание книге «О духе законов» г-на де Монтескьё, о которой я сказала:

— Это ум острит по поводу духа законов.

Господин Гельвеций был сын врача покойной королевы, выходца из Голландии. Он очень рано получил место откупщика и благодаря этой должности в сочетании с состоянием, оставленным ему отцом, оказался в числе самых богатых людей среди ему подобных. Он был хорошо сложен, обладал прекрасными манерами и безумно любил женщин.

Этот человек славился своими бесчисленными похождениями: он менял любовниц как перчатки; некоторые из них жили в его доме месяцами и годами, словно капитаны гвардейцев или первые дворяне королевских покоев. Он давал им прозвища по собственной прихоти, устраивал обеды и ужины, о которых говорил весь Париж, и созывал туда всех городских и придворных бездельников.

Это продолжалось в течение многих лет, а затем Гельвеций оперился, чтобы взлететь выше, и встретил неизвестно где графиню дю… Мне стыдно называть имя знатной женщины, оказавшейся в подобных обстоятельствах, если только она сама не выставляет себя напоказ, как г-жа дю Шатле.

Госпожа д’О… принимала у себя многих светских людей, многих остроумцев и литераторов; она отличалась своего рода вольнодумством, щеголяла атеизмом и кичилась своими странными суждениями. Разумеется, дама была философом, и за ней следовала вереница этих безбожников, не пропускавших отменных обедов в ее гостеприимном доме.

Гельвеций чрезвычайно ей понравился, и она не остановилась перед тем, чтобы ему это сказать и доказать. Он же стал устраивать для нее праздники, был с ней во всех отношениях обходителен и к тому же имел любезность не кричать во всеуслышание, для кого он старается. Об этом можно было лишь догадываться.

Между тем другая сумасбродка, герцогиня де С***, узнала об этом дивном романе и вознамерилась принять в нем участие. Дама была столь же умной, как г-жа д’О…, и возможно, даже более красноречивой; она не привязывала себя без надобности к одному любовнику, а меняла их по своей прихоти; это не мешало ей быть чудовищно ревнивой, если к ней проявляли малейшее неуважение.

Однажды герцогиня де С*** совершенно неожиданно явилась к графине, когда там властвовал Гельвеций, и между ними завязалась беседа, которую они умело направляли в нужное русло.

И вот втроем они принялись кричать, перебивая друг друга, что Бога нет, что в этом мире все решает случай и все было сотворено волею случая, а люди всего лишь перворазрядные марионетки, пригодные для театральных представлений, причем каждому предначертана определенная роль, которую мы играем сообразно своей фантазии либо своему дарованию.

— А любовь, сударь, что вы думаете о любви? — спросила, жеманясь, герцогиня.

— Любовь, сударыня, любовь? Это необходимость, это удовольствие, как вкусный обед, как старое вино и рябчики; в любви хороша лишь физическая сторона, остальное же ничего не стоит, и об этом незачем говорить.

— А как же сердце, сударь, сердце?

— Сердце, сударыня? Это всего лишь один из внутренних органов; наряду с другими он содействует величайшим наслаждениям, подаренным нам природой; само по себе сердце неспособно что-либо чувствовать, если только его не вдохновляет воображение.

— Стало быть, по вашему мнению, можно любить только физически?

— По мнению всех тех, кто не желает кривить душой, сударыня; вы сами, вероятно, слишком умны, чтобы предаваться безумствам любви; я же совсем в нее не верю, ну нисколько.

Герцогиня сочла такую теорию поразительной и лишь прибавила, как бы подводя черту:

— Сударь, нужно быть вполне уверенным в своей правоте и не раз испытать такое на собственной шкуре, чтобы осмелиться высказывать подобные взгляды.

Дама не ограничилась этим предположением, а решила составить себе собственное мнение о таких взглядах; вскоре она приобщилась к похождениям философа с графиней д’О… и ей даже удалось благодаря своей деятельной натуре одержать верх над соперницей. Гельвеций бросил одну любовницу ради другой. Эта особа, завладевшая им, возжаждала неограниченной власти и попыталась разогнать стайку любовниц, обитавших в его доме. Однако она напрасно старалась: он сохранил свой гарем.

Можно было бы бесконечно рассказывать о глупых выходках этой дамы, порожденных отнюдь не беспочвенной ревностью. Это страшно забавляло Гельвеция, продолжавшего внушать любовнице свои взгляды.

— Поступайте так же, как я, — говорил он, — я вовсе не стану возражать, и вы не услышите никаких упреков; мы едим не за одним и тем же столом и пьем не из одного стакана, так с какой же стати нам довольствоваться одной-единственной любовью?

В этом отношении слова философа не расходились с делом, и я не знаю, что могла ответить ему герцогиня; мне известно только, что она сделала: неукоснительно последовала его совету.

Тогда же пошла мода на математиков; женщины буквально рвали на части Мопертюи, который разгуливал по Тюильри в карнавальном костюме и чудачества которого превосходили все, что вы когда-либо могли видеть или представить себе. Господин Гельвеций, которому требовалось много женщин, решил, что это зависит от чертежей и задач, и тоже занялся математикой. Очевидно, философ не добился успеха, на который рассчитывал, так как ему это надоело, и он увлекся поэзией; затем прусский король забрал к себе Мопертюи и мода на геометрию прошла.

Поэзия Гельвеция также сошла на нет; его поэма «Счастье», снискавшая похвалу литераторов, была неимоверно скучной; автор понял, что стоит попробовать нечто другое, а поэзия не его призвание, и принялся за книгу «Об уме», сочинение необъятных размеров, но, будь оно даже не толще мизинца, ему все равно было бы далеко до совершенства.

Чтобы написать эту книгу, автор избрал способ, прямо противоположный тому, которым обычно пользуются: он отказался от должности откупщика и взял в жены бедную, но прелестную девушку. Он женился на мадемуазель де Линьевиль, знатной девице из Лотарингии; она происходила из одного из древнейших родов тех краев, хотя у нее не было никакого приданого. Когда их общий приятель предложил девице выйти замуж за Гельвеция, она вначале хотела отказаться, ибо мезальянс казался ей невозможным.

— Подумайте, речь идет об огромном состоянии, — говорили ей.

— Мне все равно!

— Подумайте, вы будете потом винить себя за то, что погубили достойного человека. Гельвеций должен жениться, чтобы покончить с бурной молодостью; он хочет жениться только на вас, и, если вы откажетесь, опять поддастся соблазнам и скатится в пропасть; он окончательно станет пропащим человеком!

Этот довод тронул милое создание; девушка согласилась встретиться с женихом и объявила, что станет его женой, но при условии, что он позволит ей руководить им во всех делах.

— Я сделаю вас счастливым, сударь, — сказала она ему, — и я согласна принять ваше богатство, чтобы дать вам еще больше, чем вы мне предлагаете. Я вверяю вам свою жизнь, свое будущее; положитесь на меня, я хочу быть и буду верной женой.

Она сдержала слово. Новобрачные удалились в деревню; г-жа Гельвеций провела там все свои молодые годы, живя в Париже не больше чем по два-три месяца зимой и не видя никого, кроме своего мужа; она пожертвовала всем в угоду ему и не позволяла себе ни одного поступка без его одобрения. Этому человеку посчастливилось больше, чем он того заслуживал, тем более что он почти не изменил прежним привычкам и сохранил свой сераль, опять-таки из философских принципов; правда, теперь распутник держал его не дома, а в другом месте.

Книга «Об уме» навлекла на автора гонения со стороны придворных, святош, иезуитов, а также янсенистов; эти люди впервые пришли к согласию, что вызвало едва ли не возмущение их приверженцев. Гельвеций пал от этого духом: такого он не ожидал. Сочинитель отправился в Пруссию, чтобы встретиться с кумиром философов, который отнесся к нему пренебрежительно и скверно его принял, а оттуда — в Англию, откуда он вернулся слегка не в себе, вознамерившись непременно переделать нас по образу и подобию своих любимых островитян; да не обидится г-н Уолпол, мы бы не стали от этого лучше.

По возвращении во Францию Гельвеций стал готовить для себя, используя рецепты своего отца, любовные зелья, вследствие чего он обрел неестественную силу, но и угас за несколько месяцев по вине хронической подагры, которая из этого воспоследовала. Госпожа Гельвеций любила мужа и очень долго оставалась безутешной.

Сейчас она открыла для себя бесчисленные прелести кошачьего племени и живет в окружении то ли пятнадцати, то ли двадцати ангорских кошек всех окрасок. Об этом рассказывают очень интересные истории, но я не стану тратить напрасно время, повторяя их.

Философы часто собирались, чтобы поговорить, но столь же часто они встречались, чтобы отужинать и вы-19-7759 пить; они не то что напивались, а возбуждались, и всяким утопиям, системам и дискуссиям не было числа. Философы продолжают это по сей день; политика часто примешивается к их спорам, они хотят все сокрушить, и в этом им все помогают чересчур усердно! Господин Неккер тщетно пытается их удержать, но я боюсь, что у него не хватит сил и все рухнет вместе с ним, даже мы, то есть даже Франция, меня ведь уже не будет тогда в живых.

XL

Я уже немного рассказывала о смерти председателя Эно и вот вновь наткнулась на длинную запись в своем тогдашнем дневнике, в которой перечисляются мои обиды на этого человека и говорится, что утрата его почти не вызывает у меня сожаления; он очень меня любил, а затем разлюбил и переметнулся на сторону барышни Леспинас и к тому же решил на ней жениться; я так и не смогла ему этого простить, хотя никогда не жаловалась и нас всегда считали наилучшими друзьями.

Эно был законченным эгоистом и доказал это, ничего не оставив по завещанию никому из своих приятелей; он нас даже не упомянул. Такое было невероятно для тех, кто не знал председателя так, как знали его мы; что касается меня, то я этому не удивилась.

В ту пору Руссо жил в Париже, где он играл всего-навсего роль марионетки Николе; с ним знались лишь ничтожнейшие из философов, причем самого низкого происхождения. Принц де Люин, добрый молодой человек, предложил ему пристанище, которым тот пренебрег, подобно тому как он пренебрегал в Париже всеми своими знатными друзьями. Он отказывался встречаться с дамами де Буффлер, маршальшей де Люксембург и прочими особами, которые были настолько глупы, что упорно добивались его расположения. Это было на него похоже.

Я упоминаю обо всем этом, чтобы подойти к событию, которое не берусь объяснить и которое имело место вследствие стечения нескольких обстоятельств: кончины председателя Эно, пребывания в Париже Руссо, а также приезда сюда шведского короля Густава III, ныне царствующего монарха, недавно сменившего на престоле своего отца, о смерти которого он узнал здесь же.

Этот государь необычайно умен, любезен и держится просто, с чувством собственного достоинства.

Он оказал мне честь, пригласив отужинать (я была знакома с его послом, г-ном Крейцем).

На этом ужине у его величества короля Швеции нас собралось немного: две герцогини д’Эгийон, граф Крейц, г-н де Сестен, младший брат короля и его воспитатель — вот и все.

Присутствующие долго обсуждали кончину госпожи Бриллиант, кошки маршальши де Люксембург (кошка прожила пятнадцать лет, и хозяйка очень ее любила). Все друзья скорбели вместе с герцогиней, воспринявшей это событие близко к сердцу и принимавшей соболезнования, словно по поводу смерти какого-нибудь родственника; пожалуй, она проливала бы меньше слез о некоторых своих близких, даже, возможно, о муже своей внучки герцоге де Лозене, весьма нелюбимом ею.

Маршальша была суеверна и боялась пятницы; госпожа Бриллиант умерла в пятницу; все несчастья происходили с бедной герцогиней в этот день и последнее — тоже. На это все обратили внимание.

— Ах! — воскликнула вдовствующая г-жа д’Эгийон. — Потерять госпожу Бриллиант и быть отвергнутой Руссо, который наотрез отказывается встречаться с бедняжкой и переписывает ноты на чердаке: слишком много несчастий одновременно! Герцогиня подозревает, что ее сглазила одна колдунья; славная маршальша верит в колдуний и злополучие пятниц.

— А вы в это не верите, сударыня? — с полнейшей серьезностью спросил король.

— В подобное нет, государь.

— А вы, сударыня? — обратился он ко мне.

— И я тоже, государь.

— Эти дамы — вольнодумки, — заметил г-н Крейц, — ныне во Франции нельзя быть другими.

— Между тем я столкнулся во Франции с необычайно странным чародеем и теперь верю в колдовство; к несчастью, я в него верю.

— К несчастью, государь? Я полагаю, что верить во что-либо — великое счастье. Где вам удалось откопать колдуна на мостовых большого города?

— Желаете его увидеть, сударыня?

— Охотно.

— Я тоже!

— Я тоже!

Все разделяли это желание.

— Нет ничего проще. Господин Шеффер, прикажите запрячь лошадей в карету и немедленно поезжайте за этим человеком. Говорят, он вызывает мертвых.

— Я хочу, чтобы колдун помог нам поговорить с госпожой Бриллиант, — сказала молодая герцогиня. — Таким образом мы бы узнали, есть ли у животных душа.

Все довольно долго, с величайшим удовольствием пустословили на эту тему — я не могу назвать такой разговор беседой, — и вот, наконец, явился чародей. Это был довольно пожилой человек, причем, очевидно, он был гораздо старше, чем выглядел; с седыми волосами и очень длинной бородой, доходившей ему до середины груди; я думаю, что эта борода была накладной, и он надевал ее исключительно на время своих гаданий. Старик степенно поздоровался со всеми, довольно высокомерно впрочем, даже с королем, который подошел к нему с учтивыми словами.

— Что угодно от меня вашему величеству? — спросил чародей.

— Я наслышан о вас, сударь, и собирался отправиться к вам завтра, чтобы попросить приподнять завесу над моим будущим; эти дамы пожелали присутствовать на нашем сеансе и принять в нем участие, поэтому я послал за вами, быть может, в неурочный час.

— Все часы для меня хороши, государь: я никогда не сплю, и ночь, напротив, благоприятное время для гаданий. Я весь к услугам вашего величества, хотя, признаться, предпочел бы избежать ваших вопросов.

— Почему?

— Я уже составил предсказание судьбы вашего величества.

— О! И это предсказание сулит несчастье?

Колдун не ответил.

— Ничего не бойтесь, сударь, я уже предупрежден. Одна портовая колдунья в Стокгольме предсказала мне насильственную смерть. По ее словам, меня убьют во время праздника. Это совпадает с вашим предсказанием?

— Да, государь, вас застрелят из пистолета.

Никто не проронил ни звука: мы все оцепенели от страха. Это совпадение было столь необычным! Как бы вы ни старались не верить, такое всегда поражает. В этом и состоит секрет могущества астрологов и вещунов. Они всегда пугают нас призраками и опасностями.

— Что ж, — весело продолжал король, — должно быть, это любопытно; что требуется для ваших опытов?

— Не желает ли ваше величество сначала обратиться с вопросом к картам?

— Конечно; давайте обратимся к чему угодно, что может дать ответ.

— Это заведет вас далеко, государь! — надменно отвечал колдун.

— Итак, заглянем в карты. Правда ли, что вы устанавливаете сношения живых с мертвыми?

— Да, государь, если у живых хватает на это духу.

— За этим дело не станет; будьте столь же уверены в себе, как и я.

Слуги принесли большой стол; вещун, чье имя я забыла (он был другом графа де Сен-Жермена, которого я часто встречала у господ де Шуазёль), достал из своей сумки необычные карты, очень широкие и очень длинные, с весьма любопытными изображениями, нарисованными от руки. Рядом кудесник поставил полый стеклянный шар, открытый сверху, нечто вроде бокала без ножки, и налил в него из маленькой бутылки какую-то бурую жидкость.

Кроме того, он достал из своего адского короба нечто вроде деревца из эмали, воткнутого в землю, с цветами в виде бутонов и распустившимися листьями; оно было сделано с удивительным мастерством. Фаянсовый сундучок, в котором хранился этот кустик, был изготовлен в незапамятные времена.

Покончив с приготовлениями, колдун сел к столу и осведомился, кто из дам первой испробует на себе его искусство. Я слушала по ходу дела разъяснения г-на Крейца относительно действий колдуна и досадовала на то, что не могу оценить это сама. Звук голоса этого человек настраивал меня в его пользу: голос был звучным, мелодичным и печальным, без фальши и лицемерия. Однако я не верю вещунам.

Молодая г-жа д’Эгийон встала и заняла место на скамеечке.

— Сударыня, — сказал предсказатель, — никто не должен нас слышать, — следует установить вокруг ширму; вы будете недовольны, если я раскрою всем секреты вашего будущего.

— Вот как! Стало быть, у меня загадочное будущее?

— Будущее всегда загадочно, госпожа герцогиня, и одно из главных наших правил — держать его в тайне. Я только что нарушил этот запрет для его величества короля Швеции, ибо он сам подал мне пример; в противном случае я бы себе такого не позволил.

— Проще всего, если мы перейдем в другую комнату, — заметил Густав, — и освободим место: тогда каждый будет волен в своих поступках.

Мы все вышли, и г-жа д’Эгийон осталась наедине с этим человеком. Она пробыла с ним долго, а мы тем временем предавались догадкам и без конца обсуждали происходящее. Вдовствующая герцогиня заявила, что ни за что не станет беседовать с дьяволом одна, ведь ему ничего не стоит свернуть ей шею.

Наконец, появилась герцогиня, потрясенная и бледная как полотно; все тут же обступили ее.

— Этот человек — чародей, — заявила она, — но он прав, он знает и предсказывает то, что люди не любят рассказывать даже лучшим друзьям. Будь на моем месте господин д’Эгийон, ему бы наверняка пришлось сегодня ночевать в Бастилии.

— Кто из вас пойдет к оракулу следующим? — спросил король.

— Вы, ваше величество, — ответила я, — по месту и почет.

— Вероятно, я пробуду там долго, ибо мне нужны полные сведения; я предупреждаю вас, дамы.

— Ступайте, ступайте, государь, — сказала я, — и, если вы встретитесь с дьяволом, сообщите нам; я была бы не прочь кое-что ему сказать.

Немного посопротивлявшись, его величество король Швеции вошел в логово колдуна. На этот раз гадание продолжалось дольше, чем у герцогини: мы думали, что оно никогда не кончится. Время от времени до нас доносились звуки голосов; несколько раз присутствующие шведы собирались вмешаться, беспокоясь за его величество и опасаясь какого-нибудь вероломства. Молодой принц от волнения приоткрыл дверь.

— Выйдите! — крикнул ему брат. — И не мешайте нам.

Мы были вынуждены подчиниться этому приказу и при этом переглянулись; точнее, все переглянулись, а я лишь почувствовала, что на меня посмотрели.

Не стоит над этим смеяться; с тех пор как я ослепла, я чувствую чужие взгляды; одни невыносимо меня тяготят, а другие согревают, подобно лучам живительного солнца.

Когда король вернулся, он был спокоен, но чрезвычайно бледен и его голос слегка дрожал, невзирая на его усилия держать себя в руках.

Господин Крейц спросил, удовлетворен ли он гаданием.

— Я удивлен, — ответил король, — я видел и слышал то, что считал невозможным, и это смущает мой разум.

— Что же это? — перебил государя брат.

— Я не могу этого сказать; никто ничего не узнает, пока я жив, я дал клятву. Если все это произойдет, Францию и Швецию ждут необычайные потрясения. Тот, кто объявил мне об этом, ныне способен быть сведущим: это король, мой отец.

— Вы его видели?

— Да, брат мой, и, судя по тому, что он предсказал, в будущем у меня появится достаточно оснований быть недовольным вами.

— Возможно ли это, государь!

— Вы свергнете с престола моего сына.

— Как! Нет, нет, тысячу раз нет, государь! О! Скажите все.

— Не могу, я и без того, возможно, сказал чересчур много.

Я не знаю, исполнится ли это пророчество; до сих пор король Швеции продолжает царствовать, хотя, возможно, с некоторыми трудностями, но народ его любит, и никто не собирается его убивать; герцог Зюдерманландский пока не выказывает честолюбивых притязаний, а сын Густава III всего лишь милый ребенок.

Подошла моя очередь встретиться с этим необыкновенным человеком; я колебалась.

— О чем мне его спросить? Какое будущее можно предсказать восьмидесятилетней старухе? Что касается прошлого, разве оно не известно мне лучше, чем колдуну?

— Соглашайтесь, сударыня, соглашайтесь! — возразил его величество шведский король. — Хотя бы побеседуйте с ним: он вас удивит.

Меня проводили к столу, и, усевшись, я спросила прорицателя:

— Сударь, вы можете рассказать мне о моем будущем?

— Да, сударыня, как вам это будет угодно.

— В таком случае давайте поговорим.

XLI

— Вы знаете, кто я, сударь?

— Так точно, сударыня: вы госпожа маркиза дю Деффан, урожденная де Виши-Шамрон; однако в том, что мне это известно, нет моих особых заслуг: вас знают все.

— Вы знаете, сколько мне лет, и знаете, что мне недолго осталось жить; сколько еще лет я проживу, скажите на милость?

— Я не определяю срок смерти.

— Тем не менее вы объявили его нескольким людям.

— Никогда.

— Только что… его величеству королю Швеции.

— Я не называл никаких дат.

— Быть может, это вам неведомо?

— Нет, я это знаю.

— Скажите хотя бы, мне долго осталось жить? Это было бы досадно.

— Достаточно долго, чтобы увидеть смену королевской власти и другие события.

В этом чародей не ошибся. Я подробно описала г-ну Уолполу ужин у Густава III, но даже не упомянула о колдуне: он бы меня выбранил, ведь он бранит меня, как девчонку. Мой друг узнает об этом предсказании из моих мемуаров и будет немало удивлен.

— Вы читаете мысли: о чем я сейчас подумала?

— О вашем лучшем друге; вы желаете знать его судьбу.

— Кто этот друг?

— Господин Хорас Уолпол.

— Это так; что его ждет?

— Ничего особенного. Он продолжит заниматься литературой, унаследует титулы своей семьи, будет относительно счастлив и прослывет одним из баловней века, до конца которого не доживет.

— Приедет ли он сюда снова?

— Без сомнения.

— Любит ли он меня?

Предсказатель на минуту задумался:

— Он любит вас на английский манер, сударыня, как человек, не являющийся вашим соотечественником и опасающийся насмешек своих земляков. Англичане по-настоящему чистосердечны в дружбе только с себе подобными. Они презирают другие народы, и все, что не имеет отношения к Англии, заслуживает разве что относительной приязни в глазах высокомерных островитян; все относительно в этой стране, где все строится на расчете.

Это истинная правда.

— Вы можете заглянуть в мое прошлое?

— Сколько вам будет угодно.

— Расскажите-ка мне историю моего сердца.

Колдун принялся тасовать карты, то и дело давая мне их держать и снимать; я могу указать лишь на эту подробность. Кроме того, он прикасался к своему деревцу и стеклянному шару — я слышала шелест и звон; герцогиня и король уверяли меня, что по мере его движений вода меняла цвет, а бутоны раскрывались один за другим. К сожалению, я ничего этого не видела.

Я вынуждена сказать, что за четверть часа чародей поразительно верно изложил всю мою жизнь; он не упустил ничего: ни хорошего, ни плохого из того, что меня затрагивало, и даже напомнил о забытых мной обстоятельствах, которым, как видно, дьявол ведет учет. От всего этого я пришла в полное замешательство.

Когда он закончил, мне пришло в голову поговорить с ним о нынешних временах, философах, политике и Руссо, о котором нам прожужжали все уши.

— Он умрет еще при вашей жизни, сударыня, презираемым и отчасти полоумным, — сказал вещун о философе, — но потомки отомстят за него, и его ждет великая слава.

— А Вольтер?

— Вольтер вернется в Париж и умрет здесь немного раньше своего соперника. Я написал об этом ему самому; он ответил мне шутками.

— А что будет с монархией?

— Ах! Что касается монархии, сударыня, это другое дело, и тут вы мне не поверите.

Колдун отказывался отвечать, я же настаивала. В самом деле, мне удалось вытянуть из него невероятные сведения; он заставил меня, как и короля, поклясться, что я не стану повторять сказанного им, и, право, я бы не посмела такое делать: прежде всего из-за Вьяра, которому это может повредить, и, кроме того, я стала бы опасаться, что мой труп потом выкопают из могилы и выбросят на свалку. После подобных предсказаний кудесник вряд ли мог спать спокойно.

Добавлю, чтобы покончить с рассказом об этом человеке, что я продолжала довольно часто встречаться с ним вплоть до прошлого года; однажды он внезапно исчез, и с тех пор никто не знает, что с ним стало; многие тщетно его искали, а соседи утверждают, что его забрал дьявол… Несомненно одно: дом колдуна пуст и заколочен.

Я же полагаю, что он чересчур много говорил, и о его участи может знать Бастилия.

Через некоторое время после этого ужина, на котором присутствовал чародей, я отправилась в Шантелу; тогда вошло в моду навещать г-на и г-жу де Шуазёль, сосланных в свое поместье; по дороге туда следовала нескончаемая вереница карет. Всем известно мое расположение к этим людям и то, что наши семьи связывали узы родства или, по крайней мере, дружбы, ибо это родство было мнимым. Мне уже давно хотелось провести несколько дней с моими дорогими бабушкой и дедушкой. Господин Уолпол почему-то хотел меня удержать; я сговорилась поехать туда с епископом Аррасским, но, отчасти из уважения к моему английскому другу, отчасти вследствие раздумий о своем возрасте, который несет с собой тоску и печаль, а также о том, что, пребывая в такой глубокой старости, неудобно тяжким бременем свалиться на голову людям, отказалась от этой поездки.

Как-то раз, когда г-жа де Мирпуа пила со мной чай, ко мне пожаловал епископ Аррасский.

— А! Вот вы и в Париже, ваше высокопреосвященство, — сказала я, — давно ли?

— Со вчерашнего вечера, госпожа маркиза.

— Долго ли вы здесь пробудете?

— Сколько прикажете.

— Почему?

— Дело в том, что я приехал предложить вам воплотить наш давний замысел в жизнь.

— Я от него отказалась.

— Отчего же?

Я изложила ему свои доводы.

— Ах! Боже мой, какая глупость! — воскликнул епископ. — Вы прекрасно себя чувствуете, стало быть, ваше здоровье отнюдь не является помехой; у вас достанет сил выдержать эту поездку, и, если понадобится, вы будете ночевать в дороге три, четыре, а то и пять ночей. Если у вас начнется недомогание, вы не станете продолжать путь и я отвезу вас домой; у нас будут две кареты: в моем, очень большом экипаже, хватит места для двух ваших горничных, вашего и моего камердинеров, а также ваших вещей; мы проведем в гостях столько времени, сколько вы сочтете уместным. В любом случае поездка пойдет вам на пользу.

Маршальша это предложение одобрила, и меня уговорили. Мы с епископом отправились в Шантелу в моей берлине, останавливались в дороге дважды и прибыли туда на третий день.

Меня встретили с распростертыми объятиями; невозможно проявить любезность в большей степени, чем это сделали мои милые родственнники. Я застала у них г-жу де Брионн, мадемуазель Лотарингскую, г-жу де Люксембург, г-жу де Лозен, г-жу дю Шатле и г-жу де Линь, а также г-на де Кастеллана, г-на де Буффлера, г-на де Безанваля и нескольких швейцарцев; кроме того, следует упомянуть аббата Бартелеми, столовавшегося в замке. Герцогини де Граммон, сестры г-на де Шуазёля, там не было.

Мне захотелось немного рассказать об этой поездке и беспримерной ссылке бывшего министра, к которому ездили в гости все царедворцы, несмотря на его опалу; кроме того, жизнь в Шантелу необычайно мне понравилась. Шантелу — прекрасный замок, построенный для принцессы дез’Юрсен, жаждавшей по возвращении из Испании превратить усадьбу в независимое княжество и, уверяю вас, ничего для этого не жалевшей. Там была многочисленная челядь, роскошная обстановка, великолепные сады, богатейший стол и все, что делает жизнь приятной.

По утрам мы были предоставлены самим себе. В час подавали обед, на котором можно было не появляться. Затем г-жа де Шуазёль собирала нас в гостиной, но те, кто предпочитал быть в другом месте, туда не приходили. В пять часов — охота или прогулка, а в восемь — ужин; что касается отхода ко сну, то это можно было позволить себе в любое время; все играли, беседовали, читали и наслаждались полной, совершенной свободой. Здесь не говорили друг другу никаких комплиментов, не вставали ни при чьем появлении и разговаривали с кем хотели; за столом обычно было по восемнадцать — двадцать человек, и все рассаживались по своему усмотрению, никто никого не ждал, а если кто-нибудь опаздывал, на это не обращали внимания.

После трапезы мы получали посланные нам письма и читали их где придется, обменивались новостями, а затем играли с теми, кто нам нравился, либо не играли вовсе — мы были в этом полностью свободны, как и в остальном.

Затем мы начинали беседовать и беседовали всласть, допоздна. Господин де Шуазёль занимался хозяйственными делами, покупал и продавал лес и скот; его больше не занимала политика, разве что политика Китая. Герцог неустанно повторял, что он никогда еще не был так счастлив.

— Честное слово, внученька, мои враги оказали мне услугу.

Так или иначе, они сделали это не нарочно, и ему не следовало их благодарить. Они считали, что г-н де Шуазёль пребывает в страшном унынии, а этот человек доказал, что он истинный мудрец.

Прожив в Шантелу больше месяца, я вернулась в Париж, где меня ожидало письмо от г-на Уолпола; он вовсю бранил меня, вбив себе в голову, что люди могут вообразить, будто я в него влюблена и отношусь к нему слишком нежно.

Я покорнейше прошу у него прощения, но это ужасная глупость!

XLII

Когда уж вам за шестьдесят, Ничей не привлекайте взгляд, А то взамен былых услад Отпор получите в награду.

Печаль, подругу этих лет,

Смягчает лени теплый свет.

В себя лишь верить, мой совет,

Покоем заменив усладу.[22]

Я послала г-ну Уолполу в ответ данный куплет, и, поскольку этот человек превыше всего дорожит тем, в чем ему отказывают, он, увидев, что по-другому изводить меня ему не удастся, принялся вновь понемногу писать мне, вместе с тем не переставая меня порицать, чтобы не отвыкнуть от этого занятия.

Примерно тогда же скончалась г-жа де Тальмон, которой я уделю немного внимания; я не могу не привести по этому поводу запись г-на Уолпола, исполненную остроумия и того, что англичане называют юмором. Он приложил ее к написанному мной портрету принцессы, а я сохранила и то, и другое. Вот эта запись:

«Эта особа родилась в Польше и была свойственница королевы Марии Лещинской, с которой она прибыла во Францию и вышла там замуж за одного из принцев рода Буйонских, оставившего ее вдовой. Чтобы угодить доброй королеве, она в последние годы своей жизни стала изображать из себя святошу, после того как в молодые годы, потакая собственным прихотям, была женщиной легкого нрава. Ее последним любовником был Молодой претендент, чей портрет она носила в браслете, обратная сторона которого являла взору лик Иисуса Христа. Когда кто-то спросил, какова связь между двумя этими изображениями, графиня де Рошфор (впоследствии герцогиня де Ниверне) ответила:

“Та же, что вытекает из слов Евангелия: "Царствие мое не от мира сего"”.

Когда я находился в Париже в 1765 году и написал там “Письмо от имени короля Пруссии г-ну Руссо”, письмо, наделавшее столько шуму, принцесса де Тальмон попросила вдовствующую госпожу герцогиню д’Эгийон, которая была хорошо со мной знакома, привезти меня к ней…

Мы встретились с принцессой в Люксембургском дворце, в просторной зале, обитой старинным красным штофом и освещенной всего двумя свечами; на ее стенах висело несколько старинных портретов прежних королей Франции.

В комнате было настолько темно, что, направляясь к принцессе, которая сидела в дальнем углу на низкой кушетке, окруженной изображениями польских святых, я наткнулся на собачку; кошку, табурет и плевательницу; когда мне, наконец, удалось подойти к принцессе, у «ее «е нашлось для меня никаких слов. По прошествии двадцати минут она попросила меня раздобыть для нее белую левретку, похожую на ту, которой она лишилась и которую я никогда не видел.

Я дал слово сделать это и откланялся, тотчас же забыв об этой особе, о ее левретке и о своем обещании.

Три месяца спустя, когда я уже собирался уезжать из Парижа, служивший у меня лакей-швейцарец принес в мою туалетную комнату скверную картину, на которой были изображены собака и кошка.

“Вы, должно быть, не так глупы, — сказал я лакею, — чтобы подумать, будто я готов купить подобную картину!”

“Купить! Ей-Богу, нет! Речь идет не о покупке, сударь: картину принесли от госпожи принцессы де Тальмон, и к ней приложена записка ”.

Эта особа напоминала мне о моем обещании, и, чтобы я не ошибся в приметах бедной покойной Дианы и смог достать ей точно такую же собаку, она посылала мне ее портрет, а также просила вернуть картину, с которой не хотела расставаться ни за что на свете!»

У принцессы де Тальмон, столь комичной на склоне лет, в молодости были восхитительные романы. Ее связь с Чарлзом Эдуардом привела к развязке, о которой я расскажу, ибо она мало кому известна, а я узнала все это из первых уст; в самом деле, то была последняя любовь г-жи де Тальмон, всецело посвятившей себя ей. Мы, французские женщины, не умеем так любить.

У г-жи де Тальмон — я не могу об этом умолчать — было много любовников; принцессу не очень любили в обществе из-за ее чудовищного тщеславия; я, в свою очередь, набросала портрет этой особы, нещадно выбранив ее в нем. Я хочу привести здесь лишь одну фразу, наиболее справедливую и достоверную:

«Она нравится, она неприятно поражает; ее любят, ее ненавидят; с ней ищут встречи, ее избегают».

Все светские дамы в той или иной степени завидовали принцессе вследствие ее небывалого успеха у мужчин, которые ее обожали.

Тем не менее г-же де Тальмон нельзя было отказать в великодушии и благородстве чувств — она доказывала это всю свою жизнь. В ту пору принцесса начала стремиться к уединению; ей было уже за тридцать, а некоторые даже утверждают, что тридцать шесть, когда она познакомилась в Париже с принцем Чарлзом Эдуардом Стюартом, готовившимся к своему английскому походу. Он показался г-же де Тальмон красивым, она полюбила его, а он — ее; однако у нее было множество соперниц, как знаменитых, так и безвестных; принц, подобно всем доблестным воинам, страстно любил женщин; по-видимому, слава отдает предпочтение тем мужчинам, которые искренне питают нежные чувства к нашему полу. Слава ведь тоже женского рода.

Принцессу посвятили в эти замыслы, вынашиваемые принцем при тайном содействии Франции, которая по-прежнему враждебно относилась к Ганноверской династии. Когда королева узнала о новой интриге, в которую ввязалась г-жа де Тальмон, она осторожно высказала ей свои соображения.

— Все когда-нибудь кончается, — сказала она ей, — берегитесь! Люди прощают молодой женщине многое из того, над чем они смеются, когда молодость от нее уходит. Этот принц годится вам в сыновья, он не может вас любить; откажитесь от него.

Принцесса не стала отказываться от любовника; напротив, она привязалась к нему и заявила, что если ему нужны деньги, то она продаст все, вплоть до последней сорочки, чтобы его выручить.

Чарлз Эдуард безусловно не согласился на это, но в его отказе было столько благодарности, что принцесса начала посылать ему огромные, соразмерные ее состоянию суммы. К счастью, она не могла продать все.

Когда принц отбыл в Англию, г-жа де Тальмон заболела и очень долго не могла поправиться; выздоровев, она тайком бежала из дома, где, как считалось, ее держали взаперти по предписанию врачей. Она переоделась в другое платье, взяла с собой крепостных слуг-поляков: лакея и горничную, и отправилась в Кале, где до нее скорее доходили вести от ее кумира. Дама вознамерилась присоединиться к нему, если он одержит победу, и ждать его, если он потерпит неудачу.

Жизнь этого молодого принца похожа на роман, как и все, что с ним связано. Вскоре стало известно о блестящих победах приверженцев Стюартов; ликующая принцесса уже заказывала новые наряды и собиралась плыть за море… Внезапно распространяются слухи о поражении при Куллодене: шотландская армия разбита наголову и никому не ведомо, что стало с претендентом на трон.

Услышав эту новость, г-жа де Тальмон долго не раздумывала. Вместо того чтобы плакать и стонать, как поступила бы обыкновенная женщина, она начала действовать. У нее были деньги, отложенные, как она говорила, на черный день; она отыскала судовладельцев, зафрахтовала небольшое судно, заплатив за него столько, сколько с нее запросили, села на него сама в сопровождении одного лишь слуги-поляка и пустилась в плавание вдоль берегов Англии, надеясь подобрать беглого принца. Она давно предупредила любовника, что в случае неудачи он найдет ее в условленном месте и может на нее положиться.

Море было бурным; г-жа де Тальмон раз двадцать едва не погибла, но ничто не могло ее остановить: эта особа была храброй как лев.

— Надо возвращаться, — говорили матросы, — никто не придет в такую погоду, ни одна лодка не выдержит шторма, и мы тоже погибнем.

Принцесса пригрозила застрелить их из пистолетов, с которыми она никогда не расставалась, и заставляла вести судно дальше до тех пор, пока совсем не потеряла надежду. Одно из двух: либо принца схватили, либо он воспользовался другой возможностью спастись; разумнее всего было вернуться в Кале и ждать там вестей. В городе говорили только о претенденте и гонявшейся за ним даме-иностранке. Все сведения совпадали: Чарлз Эдуард сел на испанский корабль и направлялся во Францию, где, возможно, его ждал скверный прием. Следовало прежде всего спрятать беглеца, а затем подготовить почву для его возвращения к королю, не желавшему открыто вмешиваться в дела соседей, невзирая на войну, которую он со славой вел на протяжении нескольких лет.

Герцог де Ришелье находился в Кале во главе армейского корпуса, посланного на поддержку претендента, чтобы помешать британскому правительству снять войска с берегов Англии и, избавив его от врагов, предоставить ему таким образом большую свободу действий. Эта цель не разглашалась, хотя о ней все догадывались.

Господин де Ришелье отыскал принцессу, которая скрывалась, и попытался любой ценой отправить ее обратно в Париж; она наотрез отказалась.

— Я хочу встретить принца по его прибытии сюда, раз мне не удалось ничем ему помочь. Я ни за что не оставлю его в беде.

— Принцесса, с ним женщина.

— Это неправда; к тому же, он ее бросит; тем хуже для нее!

— Он ее не бросит; она красива и молода, она следовала за ним повсюду.

— А я, кто же я в таком случае? Разве я нс делала то же самое? Неужели он неблагодарный человек?

— Мужчины, а в особенности принцы, отчасти подвержены этой слабости, признайте это, сударыня.

— Сударь, вы судите о всех по себе.

— Ничего подобного! Я не всем оказываю такую честь.

Герцог напрасно старался; принцесса поселилась в рыбацкой хижине на берегу океана и не смыкала глаз ни днем, ни ночью, наблюдая за морем и не оставляя без внимания ни одного утлого суденышка, пристававшего к берегу.

Однажды ночью, во время страшной бури, принцесса ходила по берегу с фонарем, который держал в руках поляк. Этот бедняга вовсе не был влюблен в нее и, тем не менее, сносил все безропотно; он ежеминутно рисковал жизнью по прихоти своей госпожи.

Время от времени он поднимал фонарь, подвешенный к палке, и кричал как сумасшедший; ни одного поляка еще не видели за подобным развлечением. В промежутке между порывами ветра им показалось, что они слышат крики.

— Вот он! — воскликнула дама. — Надо спасти принца, это он, это наверняка он.

Можно подумать, что принц собирался приплыть в лодке, как будто испанский корабль не должен был доставить его прямо в порт! Бедняжка вбила себе в голову, что он прибудет именно так, словно искатель приключений, и ничто не могло убедить ее в чем-то ином; она подняла на ноги всех прибрежных жителей, предлагая им огромные деньги за то, чтобы они спустили на воду шлюпку.

Ей удалось найти трех отчаянных мужчин, готовых пуститься в рискованное плавание; один из них был лоцманом. Дама решила его сопровождать.

— Я докажу, что вы трусы! — заявила она остальным. — Я вам покажу, на что способна отвага женщины.

Принцесса решительно села в шлюпку первой, не желая ничего слушать. Она действовала по велению сердца. Преодолев тысячи опасностей, они повстречали баркас, на борту которого было только два человека: претендент и матрос. Чарлз Эдуард давно вознамерился тайно высадиться на берег, чтобы встретиться с г-ном де Ришелье и, прежде чем окончательно ступить на французскую землю, узнать от него об истинных намерениях короля. Принцу суждено было погибнуть, если бы любовница не пришла к нему на помощь; баркас претендента дал течь, а его спутнику не хватало необходимого опыта для столь опасного плавания во время шторма.

Представьте себе изумление принца, когда он узнал г-жу де Тальмон в одеянии рыбачки — г-н де Ришелье сказал бы: «грешницы», — он не верил своим глазам и был в полной растерянности; прекрасная мисс осталась на борту испанского корабля, а Чарлз Эдуард пребывал в замешательстве от подобного великодушия. Принцесса же не постеснялась расцеловать любовника на глазах у всех: она вполне это заслужила!

Спасенные пересели из баркаса в шлюпку, и она отвезла их на берег; ее сотрясали волны, как сливу на ветке, раскачиваемой каким-нибудь проказником. Корабль принца остался в открытом море, в двух льё от берега; молодой человек, предпринявший эту дерзкую затею, не предполагал, что поднимется буря; к тому же он был не из тех, кто отступает перед трудностями, от кого бы они ни исходили: от простых смертных или от Бога.

XLIII

По прибытии принц попросил проводить его к г-ну де Ришелье. Госпожу де Тальмон это не устраивало: она хотела, чтобы он уделил ей внимание первой, а важные дела подождали до завтра! Она все предусмотрела: была приготовлена довольно изысканная комната и накрыт стол; вначале она удержала любовника ужином, а затем своими чарами — таким образом он встретился с герцогом лишь на следующее утро.

Герцог де Ришелье знал толк в подобных развлечениях. Он прибыл, как только его известили о происшедшем, и, осыпав Чарлза Эдуарда градом своих низменных шуток, заверил принца, что его ждет во Франции чудесный прием и он может отправляться в Париж, но ему пока не следует нигде показываться. В тот момент Чарлзу Эдуарду, уже навсегда распрощавшемуся со своим королевством, ничего другого не требовалось; он был очень умен и прекрасно понимал, что для него все кончено. Принцесса решила не упускать случая и весьма дерзко заявила:

— Что ж, мы уедем; мне уже не нужно таиться.

— Это не вполне возможно, сударыня, — сказал ей Чарлз Эдуард. — Я вернусь на испанский корабль, затем высажусь на берег, тоже не таясь, и отправлюсь в Париж один, если вы не возражаете. Посудите сами, было бы неприлично, если бы мы прибыли туда вместе.

— Не все ли равно?!

— Далеко не все равно, сударыня; мне следует соблюсти приличия, ведь я не какой-нибудь первый встречный, да и вы небезызвестная особа.

— Как, после того, что я вынесла?! После того, что я сделала?!

— Полноте, сударыня, прислушайтесь к голосу разума, — произнес г-н де Ришелье, — надо подумать о королеве и о том, что скажут люди.

— Пусть говорят что угодно, сударь, мне нет до этого никакого дела.

Как бы то ни было г-же де Тальмон пришлось уступить и отправиться домой; принц взял с нее слово и ловко выкрутился; его любовница так и не увидела англичанку, хотя подозревала о ее существовании. Этот дивный роман продолжался еще некоторое время, пока Чарлз Эдуард оставался в Париже. Он никогда не забывал ее и переписывался с ней до конца своих дней; что же касается принцессы, то она полюбила принца навсегда; она была от него без ума, хотя не встречалась с ним в течение двадцати лет и делала множество глупостей. Сколько раз я видела г-жу де Тальмон плачущей, когда она говорила о нем!

Перед смертью принцесса повела себя необычно. Она позвала своего духовника, своих сиделок и управляющего, а затем сказала врачам:

— Господа, вы меня убили, хотя и следовали своим принципам и правилам. Что касается вас, господин духовник, вы исполнили свой долг, внушив мне страх, необходимый для спасения души, а вы, управляющий, находитесь здесь по просьбе моих слуг, желающих, чтобы я продиктовала завещание. Все вы превосходно исполняете свои роли, но признайте, что и я неплохо справляюсь со своей.

Затем умирающая исповедалась, причастилась, добавила к завещанию какую-то приписку и заявила, что она готова к смерти и ждет, когда Бог призовет ее к себе. По приказу принцессы ей сшили серебристо-голубое платье и очень красивый кружевной чепчик: она хотела, чтобы ее похоронили в таком наряде. Архиепископ на это не согласился: платье и чепчик продали, а вырученные деньги раздали беднякам; чернь судачила об этом наряде на протяжении полугода.

Я недавно упоминала о г-не де Ришелье; этот человек заставлял говорить о себе всю свою жизнь; даже сейчас, когда он состарился, о нем все еще ходят слухи, и его последнее приключение довольно пикантно, не говоря о его свадьбе, которой только что все увенчалось. Эта история вызвала всеобщие толки, но немногим она известна в точности, я же знаю ее от одного судьи, видевшего документы; вот как обстояло дело.

Господин де Ришелье отправился в свое Гиенское губернаторство; этот человек всегда был дамским угодником, но в ту пору ему было семьдесят шесть лет, и молодые женщины не особенно на него заглядывались, несмотря на его славу и чины. Герцог не любил провинцию и провинциалок, хотя дома, а также с окружавшими его льстецами держался по-королевски; Людовику XV это было известно, и он над этим смеялся.

— Государь, я изображаю ваше величество, — отвечал герцог, когда король делал ему шутливое замечание по этому поводу.

Он отыскал в одном из монастырей Руэрга некую г-жу де Сен-Венсан, жену председателя парламента Экса, которая разошлась с мужем, чтобы веселиться без помех, и при этом выдавала себя за жертву. Ей было за сорок, но она была еще хоть куда по сравнению с престарелым маршалом. Герцогу она показалась красивой: она когда-то была недурна собой и сохранила следы былой красоты. Он сказал ей об этом, и она ему поверила, а затем и он и она доказали, что не напрасно поверили друг другу.

Как нетрудно понять, жена председателя вовсе не полюбила этого старого урода; она просто обрадовалась возможности использовать его, чтобы покинуть монастырь без согласия родных и оказаться в Париже под покровительством маршала. Тот был в восторге и появлялся с ней повсюду; все над ним посмеивались… Между тем она была знатной особой: урожденной Ванс де Вильнёв, но не имела ни гроша за душой, так как все растратила со своими любовниками, а г-н де Сен-Венсан не собирался больше ссужать ее деньгами.

Господин де Ришелье — скупец, он никому ничего не дает, но для себя ничего не жалеет. Председательша попыталась намекнуть любовнику, что ей нужны деньги, но он пропустил это мимо ушей; она продолжала ему об этом твердить, и он отделался шуткой:

— Полноте, сударыня, в наши-то годы! Только молодым людям пристало чистосердечно платить за любовь; что касается нас, мы оба остались бы внакладе.

Дама не сдавалась или, по крайней мере, решила прибегнуть к другой уловке, чтобы припереть скрягу к стенке. И тут начинается непонятное: никто в точности не знает, кто из них виноват; мой знакомый судья полагает, что, возможно, и он, и она, и я с ним согласна.

В одно прекрасное утро заплаканная, безутешная председательша является к своему любовнику и заявляет ему, что она погибнет, если он не придет ей на помощь: у нее отнимут все, чем она владеет, а ее посадят в тюрьму.

Маршал улыбается присущей ему ехидной улыбкой, как это было ему свойственно уже в шестнадцать лет, и отвечает, что у него ничего нет и что он сам стеснен в средствах — словом, пускает в ход обычные в таких случаях слова.

— Вы располагаете кредитом, воспользуйтесь этим.

— Каким образом?

— Достаточно вашей подписи.

— Моей подписи? Она ходит по рукам, разыщите ее. У моего управляющего есть несколько моих векселей, возьмите их.

Эта особа тут же отправилась за векселями; управляющий отдал их ей с такой же улыбкой, как у его господина; она взяла: их стоимость составляла двести тысяч ливров. Председательша призвала на помощь некоего неимущего стряпчего; решив, что этих денег недостаточно, они стали изучать подпись и изготовили другие векселя на ту же сумму, даже немного большую, как говорится в судебном деле, и все это пустили в обращение. Госпожа де Сен-Венсан получила деньги, и все шло хорошо, пока не подоспел срок платежа. Когда дама предъявила первый вексель, герцог и управляющий расхохотались: они знали, что он поддельный, и даже не старались его вернуть. Старый маршал радовался, предвкушая, какое лицо будет у его инфанты, когда она обнаружит, чем с ней расплатились за ее ласки. Между тем нотариус герцога попросил у него короткой аудиенции, и тот принял его.

— Господин маршал, стало быть, вы нуждались в деньгах? Почему же вы не попросили их у меня, вместо того, чтобы пускать вашу подпись по рукам?

— Я подписываю только свои деловые бумаги, сударь.

— Как же я мог вчера вечером видеть векселя на сумму в полмиллиона ливров за вашей подписью в руках одного еврея?

— Полмиллиона ливров? Этого не может быть.

— Прошу прощения, ваша светлость, они выписаны на имя госпожи де Сен-Венсан.

— Я не выписывал ей ни одного векселя.

— В таком случае это фальшивка, ибо я видел эти бумаги, имею честь снова это вам повторить.

— Э! Какое мне до этого дело! Я не стану их оплачивать.

— Прошу прощения, ваша светлость, вы их оплатите, если только не докажете, к чему я вас побуждаю, коль скоро вы располагаете такой возможностью, что подпись подделана. Ради этого придется переступить через любые соображения и предъявить госпоже де Сен-Венсан обвинение в подлоге.

— Это очень серьезно.

— Без этого не обойтись; в противном случае платите и молчите. Если бы я имел честь быть господином маршалом герцогом де Ришелье, я решил бы, что это дорогой урок, но умолчал бы о нем во избежание худшего.

— Полноте, сударь! Вы с ума сошли! Заплатить полмиллиона ливров старой карге де Сен-Венсан, в то время как самые красивые и знатные дамы обходились мне даром? Уж лучше я приведу в действие все парламенты королевства.

— Как вам будет угодно, ваша светлость, я должен был высказать свое мнение.

Как вы понимаете, маршал обеспокоился и принялся искать адвокатов; все они были единодушны: доказать подлог или заплатить. Герцог не колебался, и г-жу де Сен-Венсан арестовали; под стражу взяли также стряпчего и двух-трех его сообщников. Их отправили в Бастилию, и, благодаря влиянию г-на де Ришелье удалось добиться, чтобы с узниками обращались чрезвычайно сурово.

Герцога никто не любил; у него было немало завистников, множество брошенных, обманутых женщин и не меньшее количество мужчин, пострадавших из-за его жестокости; все это вызвало возмущение, и против маршала поднялся всеобщий ропот. Он обращал на это не больше внимания, чем на дождь, капавший на красный бархатный верх его кареты.

Госпожа де Сен-Венсан так громко негодовала, что привела в возмущение народ и настроила его в свою пользу. Безусловно, над дамой учинили произвол, хотя она была воровкой и мошенницей. Председательшу так мучили, невзирая на ее пол и положение, что она едва не сошла с ума, в то время как маршал, еще более виновный, чем она, ибо у него не было никаких оправданий, разгуливал на свободе и пользовался прежними почестями.

Я не могу сказать, что этого человека уважали; напротив, трудно пользоваться более сильным презрением, чем то, с которым к нему относились во всех сословиях. В Парламенте, где слушалось дело, адвокаты до того обливали маршала грязью, что принц де Конти оборвал их и заявил, что, даже не являясь другом герцога, он не станет больше ничего слушать, ведь они собрались не для того, чтобы слушать, как оскорбляют г-на де Ришелье, а чтобы выяснить, подлинными или поддельными являются его векселя.

Приговор, который столько бранили, напротив, кажется мне совершенно справедливым. Было признано, что векселя фальшивые, каковыми они, в сущности, и были, но г-н де Ришелье это знал, хотя бы частично: он самолично совершил подлог или это сделали по его приказу; спрашивается: с какой целью? Мы этого не знаем и никогда не узнаем. Если бы г-жу де Сен-Венсан осудили, герцога следовало бы осудить вместе с ней, а такое было невозможно, и его лишь заклеймили позором.

Председательша и ее сообщники не понесли никакого наказания, и их отпустили на свободу, в то же время заявляя об их вине; самое интересное заключается в том, что г-ну де Ришелье пришлось, во-первых, заплатить судебные издержки, а во-вторых, все убытки. Приговор был четким и ясным; для тех, кто знал суть дела, другого решения быть не могло. Госпожа де Сен-Венсан была разорена, и ей пришлось скрываться; она уехала в какую-то глушь, и о ней больше ничего не было слышно. Кредиторы же понесли ущерб: Ришелье им ничего не заплатил, а г-жа де Сен-Венсан, как вы понимаете, тем более.

Несмотря на все это, маршал ничуть не утратил присущей ему важности и наглости. Он появлялся повсюду с гордо поднятой головой и посмеивался с беззастенчивым цинизмом над этой постыдной историей. Один из доводов защищавшего его адвоката был таков:

— Всем известно, что господин герцог де Ришелье не из тех, кто тратит свои деньги на женщин; он никогда не расстался бы с полумиллионом франком даже ради самой прекрасной издам. Его взгляды на этот счет хорошо известны.

Маршал пересказывал эти слова и кичился своей скупостью; я не в состоянии передать, какое отвращение он у всех вызывал, и никто даже не старался этого скрыть.

Вскоре г-ну де Ришелье пришла в голову другая мысль — такое мог придумать только он. Однажды вечером мы ужинали у г-на Неккера. Вот еще один человек, о котором я не желаю говорить: это опасно, ибо я не могла бы сказать о нем то, что думаю, а то, что не думаю, говорить не хочу. Маршал тоже был там, как и г-жа Рот, вдова некоего г-на Рота, ирландца, принятого во французское подданство и возглавлявшего Компанию Французской Индии.

Госпоже Рот было около сорока лет; она не отличалась красотой и была не слишком умной; словом, эта совершенно безликая особа вполне годилась на роль подруги подобного старца. Он тотчас же это сообразил и, повернувшись к г-же Неккер, произнес со смехом:

— Вы хорошо знаете госпожу Рот?

— Конечно, господин маршал.

— Вам известно, что это очаровательная женщина?

— Она столь же добрая, сколь и добродетельная, я никогда в этом не сомневалась.

— Не жениться ли мне на ней?

— Вы совершили бы благое дело и для себя, и для нее.

— Она небогата?

— Нет.

— Согласится ли она принять предложение восьмидесяти четырех летнего старика?

— Я в этом уверена, если этого старика зовут господин де Ришелье.

— Э-э! Внешность нередко бывает обманчива; по крайней мере, можно сильно ошибиться.

Как говорят, герцог свои притязания в этом отношении подтверждает.

Предложение было сделано, и г-жа Рот, у которой не было никакого состояния, не стала отказываться от этой блестящей партии. В девичестве ее звали мадемуазель де Лаво, и она происходила из благородной семьи, жившей в Лотарингии; она была канониссой одного из местных капитулов и довольно поздно вышла замуж за г-на Рота. И вот маршал отпраздновал свадьбу, которая наделала много шуму; более того, за ней последовала брачная ночь. На следующий день г-н де Ришелье поехал навестить своего сына, герцога де Фронсака, прикованного к постели подагрой; он был легче перышка.

— Так вы в самом деле больны, сударь? — спросил отец. — Я полагал, что это отговорка, чтобы не встречаться с госпожой де Ришелье.

— У меня нога поражена подагрой, господин маршал: я не могу встать.

— Вы ненаходчивый человек, сударь! Такое со мной иногда случается; когда у меня поражена подагрой одна нога, я стою на другой, глядите-ка.

Старик продержался на одной ноге больше минуты. Герцог де Фронсак жутко скривился.

— Вы досадуете на мой брак, не так ли? Будьте покойны, если у меня родится сын, я сделаю его кардиналом. Кардиналы еще не приносили несчастья нашей семье. А как по-вашему?

С этими словами он стремительно повернулся на каблуках, как во времена своей молодости, и удалился.

На днях маршал привозил ко мне свою жену. Мы с ним одного возраста, но он меня переживет. Этот человек не страдает никакими недугами, он лишь чуть глуховат, совсем немного. Мы говорили о трех царствованиях, свидетелями которых оба были.

— Ах, сударыня, это так: мы видели три монархии, не говоря уж о том, что они отнюдь не похожи одна на другую. В эпоху первой все молчали; в пору второй говорили шепотом, а при нынешней говорят во весь голос.

В нескольких словах этот человек точно обрисовал суть дела.

Я пишу теперь лишь время от времени в зависимости от того, что происходит вокруг меня. Вот событие, которое занимало весь город, и я считаю, что оно представляет угрозу для будущего. На Рождество двое молодых солдат пришли в какой-то трактир, сняли номер и заперлись в нем. Они написали там несколько писем неизвестно кому. Один из солдат отнес их на почту и вернулся; между тем другой писал завещание и последнее письмо с обращением ко всем: оно должно было остаться после них.

Этот солдат заявлял, что он и его товарищ, будучи убеждены в том, что нет ни Бога, ни загробной жизни, и устав от этой жизни, решили добровольно положить ей конец.

Жизнь принадлежала только им, и они могли распоряжаться ею по своему усмотрению, ибо на том свете им ни перед кем не надо было отчитываться. Самоубийцы прощались со своими товарищами, а тем, кто томился на земле, желали проявить мужество и последовать их примеру.

Их смерть произвела на общество большее впечатление, чем все сочинения Вольтера, Гельвеция и господ безбожников. Вот первые жертвы их философских взглядов, и не исключено, что у них найдутся последователи. О! До чего же грядущая эпоха чревата происшествиями и бедствиями![23]

По-моему, на это нечего ответить; факты красноречивы и говорят сами за себя.

XLIV

Вчера у меня состоялась встреча с человеком, о котором сейчас идет много разговоров и который гораздо лучше своей репутации, как он говорит в одной из пьес, прочитанных им мне; по-моему мнению, эта пьеса — орудие, которое направлено против нас и из которого мы сами же и стреляем, ибо это сочинение рвут друг у друга из рук, и у пьесы было уже почти столько же приключений, как и у ее автора, а этим немало сказано. Понятно, что я хочу рассказать о Кароне де Бомарше. Пусть об этом человеке говорят что угодно — я же от него в восторге. Бомарше полными горстями разбрасывает вокруг нас дерзости; не мне осуждать его за смелость, ибо я считаю эти дерзости вполне оправданными; просто он слишком умен, и все не могут ему этого простить. Его либо травят, либо превозносят до небес: третьего не дано. Вольтер сказал мне о Бомарше:

— Он так же умен, как и я, но у него больше отваги, отсюда его дерзость. Если бы я говорил все, что думаю, мы были бы на равных.

Я думаю, что он прав. Однако у Бомарше больше пыла, нежели у Вольтера даже в пору его молодости. Он очень влюбчив и полон страсти; возможно, он в большей степени мужчина, так как обладает крепким здоровьем, а наш патриарх всегда жил лишь вполсилы.

Я снова возвращаюсь к Бомарше.

Мне очень хотелось с ним познакомиться, но я не знала, как это устроить, ибо вокруг меня его только бранили. Бомарше обвиняли во всех смертных грехах. Он якобы был отравителем, вором, дуэлянтом, бесстыдником, лжецом и клеветником — целый набор тому подобных характеристик! Все наперегонки старались высказаться о нем похлестче. Поэтому мне пришлось действовать тайно, чтобы добраться до насмешника и не навлечь на себя негодования своих знакомых.

Я привлекла к поискам Вьяра; он нашел кого-то из окружения дочерей короля, у которых Бомарше хорошо принимают; этот человек встретился с ним и каким-то образом сумел внушить ему мысль напроситься ко мне в гости. Вьяр как истинный секретарь старой дамы стал проявлять несговорчивость. В конце концов он дал себя убедить и назначил просителю день и час, когда у меня никого не бывает.

Бомарше приехал. Его голос сразу же меня очаровал; мне захотелось прикоснуться к лицу гостя, и я решила, что у него правильные черты, а если в его глазах столько же блеска, как в его словах, они должны быть весьма выразительными.

Я сразу же завела с ним разговор о «Севильском цирюльнике», которого видела в театре, о «Женитьбе Фигаро», с которой страстно желала ознакомиться, а также о его тяжбах и арестах, которым он подвергался — словом, о его врагах и обо всем дурном, что о нем говорят. Бомарше оказался столь же остроумным, откровенным и дерзким, как и его «Мемуары против Гёзмана». Больше я ничего не могу сказать.

— Сударь, мне бы очень хотелось послушать вашу «Женитьбу Фигаро». Одни говорят, что ее не будут показывать, а другие, напротив, утверждают, что вам скоро удастся устранить все препятствия на ее пути; но все сходятся в одном: вы читаете пьесу лучше любых актеров.

— Однако, сударыня, у нас превосходные актеры.

— Я знаю, но это не столь важно, потому что вы стоите большего. Вам ясно, что все это лишь прелюдия к чтению; вы соблаговолите исполнить желание такой бедной старой женщины, как я?

— Сударыня, я знаю, насколько вы умны, знаю, что вам можно сказать все, и ваша просьба мне бесконечно льстит. Я прочту «Женитьбу Фигаро», и прочту ее так, как вы желаете ее слышать.

— Я не понимаю.

— Сейчас поймете: я знаю, кто вас окружает, и мне известны предубеждения против меня в вашем кругу, которых там не скрывают; я уверен, что вы принимаете меня без ведома этих прекрасных дам, избаловавших Руссо, философа-дурака, говоря между нами, но блистательного дурака с пером в руках, дурака, последовательного в своих поступках. Дамы все ему простили, уж не знаю почему, ведь он с ними не любезничал, а мне они ничего бы не простили, я же пугало. Почему? Я так и не понял. Их мужья, любовники — куда более испорченные люди, чем я, а они их обожают. Может быть потому, что я сын часовщика? Но разве у Руссо происхождение было лучше? Или потому, что я написал «Мемуары против Гёзмана»? Но разве Руссо не написал свою «Исповедь»? Неужели его Юлия лучше моей Розины и моей Сюзанны? Она ведь несносная плакса, а мои девицы хотя бы веселы, если у них есть любовники.

Бомарше был прав во всем.

— Итак, сударь? — обратилась я к нему, поскольку он замолчал.

— Итак, сударыня, эти люди не стали бы со мной встречаться в вашем доме и не простили бы вам, что вы меня принимаете; вы бы испытывали неловкость, не зная, как мне это сказать, и опасаясь меня обидеть, и я предпочитаю сказать это сам, чтобы доказать вам, что меня такое нисколько не обижает. Мы будем читать «Женитьбу Фигаро» вдвоем, с глазу на глаз, когда вам будет угодно.

Я была в восторге от такой учтивости и призналась, что он помог мне выйти из очень трудного положения. Мы долго над этим смеялись и, если бы друзья меня услышали, они завели бы старую песню о моей слабости ко всяким бумагомаракам.

Однако я вынуждена признаться, что эти люди мне в высшей степени приятны.

Бомарше рассказал мне о своей жизни; она очень любопытна и весьма необычна. Благодаря своему музыкальному дарованию и уму в сочетании со своими внешними достоинствами молодой человек выбрался из отцовской лавки, где он, тем не менее, проявил блестящие способности, придумав новый тип спуска часового механизма, и этим изобретением все еще пользуются. Бомарше представили дочерям короля; они пришли в восторг от молодого человека и захотели брать у него уроки. Он учил их играть на арфе и показывал им, как надо петь, но это не принесло им почти никакой пользы, особенно г-же Виктуар, которая фальшивит во время пения как никто в королевстве.

Дочери короля рассказали о своем наставнике королеве, и королева пригласила его к себе поиграть на клавесине. Он показался ей приятным, и она стала принимать его без церемоний; начались козни; в ход были пущены все средства, и его выпроводили. Бомарше страшно переживал из-за этого и всегда отзывался о королеве с величайшим почтением.

Он пострадал из-за ревности придворных, однако ни на кого не жаловался и лишь улыбался, когда я произносила некоторые имена.

Итак, я услышала «Женитьбу Фигаро» и могла бы много о ней рассказать; это фейерверк остроумия, это блестяще и ослепительно; эта пьеса с запутанной интригой — единственная в своем роде, она ни на что не похожа, и ее невозможно описать: такое следует видеть и слышать. Что касается нравственных принципов этого сочинения, то они отвратительны; если бы я была королем, пьеса никогда не была бы сыграна. Вот увидите, дворяне добьются, чтобы ее разрешили, и будут смеяться над собой. Я хорошо знаю этих людей.

— Господин де Бомарше, вы человек редкого ума, и я совершенно уверена в одном: будь вы господином герцогом д’Омоном или господином герцогом де Шуазёлем, вы никогда не написали бы эту пьесу.

— А я прошу вас верить, сударыня, что если бы я имел честь быть господином герцогом д’Омоном или господином герцогом де Шуазёлем, то эта пьеса никогда не была бы исполнена.

— Не сомневаюсь в этом, — ответила я, — иначе господин де Бомарше не знал бы столь превосходно этот век с его заблуждениями и нелепостями.

— Сударыня, мы движемся к революции, и, если бы благородное сословие захотело, ее еще можно было бы предотвратить.

— Будьте покойны, сударь, оно ее не предотвратит. Оно отдаст то, о чем его даже не будут просить, и откажет в том, что должно было бы даровать. Молодые дворяне увлеклись философией и английскими идеями… Причем, заметьте, они переняли, главным образом, все дурное.

— Ах, сударыня, очевидно, они и не стремились к другому. Позвольте высказать одно замечание… Вы меня весьма удивляете, я считал вас философом.

— Сударь, я видела философов слишком близко, чтобы доверяться подобным людям. Всякий умный человек, который узнает их, как я, должен будет их сторониться. Что за племя!.. Франция будет одурачена ими.

— Тем не менее вы подруга господина де Вольтера?

— Вольтер — философ иного рода по сравнению с этими господами; я клянусь, что он над ними смеется, но никто в это не верит.

Бомарше оставался со мной до тех пор, пока не пожаловали на ужин наши гости. Мы услышали, как к дому подъехала карета.

— Сударыня, — сказал он, смеясь, — нет ли в этих покоях черного хода или потайной лестницы?

— Как, сударь?! Уходить от меня как счастливый любовник! Если бы господин Уолпол вас слышал, он стал бы шутить и сказал бы, что я романтичная особа. Вьяр проводит вас, но при одном условии: скоро вы приедете опять.

Бомарше дал мне слово, и я думаю, он его сдержит: мы очень понравились друг другу. Что бы там ни говорили, этот человек добр с теми, кого он любит. Он исторгает желчь на своих врагов, но это отнюдь не преступление. Его жизнь — это битва, и он пускает в ход такой вид оружия; разве он не прав? Я так не считаю.

Я дала Бомарше письмо к Вольтеру, который ему завидует и не относится к нему подобающим образом.

У великих людей свои слабости.

XLV

Я упомянула о Вольтере; он сейчас в Париже. Нам уже давно это сообщили; на сей раз мы имеем дело не с выдумкой; он остановился у маркиза де Виллетта, на набережной Театинцев. Это главная придворная и городская новость; даже приезд сюда китайского императора не произвел бы такого впечатления; скоро зеваки будут собираться на этой набережной, чтобы посмотреть на его окно: парижане — глупые люди.

Вольтер прибыл 10 февраля в половине пятого; я больше не буду позволять себе никаких догадок, ибо была совершенно уверена, что мой друг уже никогда не вернется в Париж. Его сопровождают г-жа Дени, а также г-н и г-жа де Виллетт. Я послала ему с Вьяром записку, на которую он ответил:

«Я приехал мертвым и желаю воскреснуть лишь для того, чтобы упасть к ногам госпожи маркизы дю Деффан».

За один день Вольтер принял более трехсот человек; я не стала смешиваться с этой толпой: мне бы не удалось встретиться с ним непринужденно, и я отнюдь не желала оставаться в прихожей. Я не стану тратить время на пересказ дел и поступков Вольтера во время его пребывания в Париже. Найдется достаточно наемных историографов, которые донесут эти сведения до наших потомков; я поведаю лишь о том, что касается меня.

Лекен умер накануне приезда великого человека, и тот лишился удовольствия видеть его игру в своей пьесе. А ведь, на мой взгляд и на взгляд многих других, пьесы Вольтера без Лекена теряют добрую половину своих достоинств.

Итак, я отправилась к Вольтеру, пропустив толпу вперед. Он очень изменился и очень постарел — по крайней мере, так мне говорили; в нем не осталось ничего живого, за исключением улыбки да еще этих глаз, которые никогда не погаснут, даже в могиле. Вольтер принял меня в высшей степени дружелюбно: мы с ним такие давние знакомые!

— Ах! Сударыня, — сказал он, — вам очень посчастливилось, что вы больше ничего не видите; вы бы увидели столько всего гадкого!

— Сударь, я бы увидела ваш триумф и приобщилась к нему благодаря приязни, которую к вам питаю.

— Моим триумфом скоро станет могила, ибо мои силы на исходе. Меня осаждают посетители, они считают меня бессмертным; я умираю уже восемьдесят четыре года, а они обращаются со мной так, будто я обязан жить вечно.

— По крайней мере, вы останетесь с нами?

— Нет, нет, я слишком стар, чтобы целую неделю смотреть, как уходит в песок то короткое время, что мне отпущено. Я уеду во время поста. Вы приедете на репетицию «Ирины», которая состоится здесь? Актеры из любезности явятся ко мне в половине первого.

— Увы! Сударь, это невозможно: в такое время я уже засыпаю. В моей жизни больше нет ни дней, ни ночей; для меня все одинаково, и сон приходит, когда захочет; извините меня и позвольте навещать вас всякий раз, когда я смогу, — в минуты просветления.

Меня сопровождал г-н де Бово; мы там долго не задержались. Великого человека клонило ко сну; я собралась уходить и сказала, что снова приеду на следующий день; я так и сделала.

Следующий визит оказался забавным. Меня провели в просторную роскошную гостиную, утопавшую в золоте, с очень пышным убранством. Я встретила там сначала племянницу Вольтера, толстую г-жу Дени, добродушную женщину, которая рассуждает довольно здраво, вместе с тем оставаясь всего лишь неряхой и дурой. У этой особы донельзя смехотворные притязания: она считает себя отражением Вольтера и охотно бы согласилась, чтобы ей воздавали почести на том же алтаре. Она соблаговолила любезно принять меня, промолвив:

— Мой дядя очень вас любит, сударыня.

Я отпустила в ответ комплимент Вольтеру; племянница ждала похвалы в свой адрес, но так и не дождалась ее.

Рядом с ней находился маркиз де Виллетт, или так называемый маркиз: титул его довольно сомнителен, а сам он — настоящий персонаж комедии. У этого человека молодая и красивая жена: это мадемуазель де Варикур, воспитанница Вольтера, которую называют Красивая и Добрая.

Вольтер не выходил из своей спальни; он отдыхал, после того как прочел свою пьесу на одном дыхании, словно молодой человек.

— Сударыня, примите извинения моего дяди, — продолжала г-жа Дени после своей первой нелепой фразы, — он выбился из сил и никого не принимает, но вас он примет.

— Сударыня, я ухожу, ибо не хочу беспокоить господина де Вольтера.

— Мы этого не допустим, — отчеканил г-н де Виллетт, неумело изображая возмущение, — господин де Вольтер никогда бы нам этого не простил.

Они усадили меня, и завязалась беседа, разумеется, о Вольтере. Я заметила, что г-жа Дени отождествляет себя с кумиром и принимает добрую половину похвал на свой счет. Говоря о дяде, она постоянно употребляла слово «мы», причем с таким неподдельным простодушием, что невозможно было на нее сердиться. Что касается маркиза де Виллетта, он то и дело повторял:

— Мой прославленный друг…

То был вылитый маркиз де Маскариль. Мне показалось, что милую мадемуазель де Варикур принесли в жертву этому человеку, который ее не стоил. История этой дамы похожа на роман; досточтимый муж тут же попросил свою супругу рассказать мне эту историю, и это было единственное, что вызвало у меня интерес во время этого визита. Я добавлю к ее рассказу несколько мелких подробностей, которые мне удалось узнать от самого Вольтера независимо от Виллетта, над которым великий человек, разумеется, смеялся. Над кем только он не смеялся?

У гвардейского офицера г-на де Варикура было двенадцать детей и ни единого су за душой. Следовательно, надо было упрятать их в монастырь, в особенности эту девицу, у которой не было никакой надежды выйти замуж. Юноши лучше устраивают свои дела, чем мы. Мадемуазель де Варикур была восторженной особой, отнюдь не склонной к монастырской жизни; она стала искать способ избежать этой участи и, недолго думая, написала Вольтеру, умоляя его о помощи.

Письмо было хорошо написано и исполнено чувства; патриарх пожалел написавшую его бедняжку и сказал г-же Дени, что собирается вырвать из лап дьявола эту душу, которую якобы хотели отдать Богу. Он пригласил мадемуазель де Варикур к себе, нашел девицу прелестной, сильно к ней привязался и дал себе слово удачно выдать ее замуж.

Вскоре волею случая в Ферне пожаловал маркиз де Виллетт, самый пустой и самый глупый из философов, окружавших почтенного старца. У этого человека огромное состояние; он нашел любимицу Вольтера очень милой и почел за честь дать ей свое имя. Он надеется таким образом остаться в истории, и он в ней останется: то был для него единственный способ попасть туда на крыльях Вольтера! Я прошу вас поверить, что это выражение принадлежит вышеупомянутому маркизу: я не позволяю себе подобных крайностей.

После того как рассказ был закончен, я хотела удалиться, но меня удержали и снова дали знать Вольтеру, что я здесь; он прислал мне стихи, и я их прочла или, точнее, мне их прочли, а затем г-н де Виллетт принялся восторженно хвалить автора; трудно себе представить, что значило поклонение для этого старого ходячего скелета, чей блестящий ум мог оживить даже мертвых.

В ту пору великого человека занимала лишь его «Ирина», очень скверная пьеса, где, так сказать, нет и следа прежнего Вольтера, но время от времени встречаются чудесные стихи. Наконец, когда я уже по горло была сыта Дени и Виллеттом, появился Вольтер. Он подошел ко мне с распростертыми объятиями и радостными возгласами:

— Ах! Сударыня, простите! Я диктовал стихи; меня просят кое-что изменить в «Ирине»; актеры всегда недовольны своими ролями. Это глупое племя; жаль, что нельзя самому исполнять свои пьесы, мы бы справились с этим гораздо лучше.

— И вы называете это отдыхом?

— Конечно; я отдыхаю за работой. Такой старый человек, как я, не должен тратить время напрасно. Я совсем вас не вижу, сударыня; вы меня бросили, отдали на откуп льстецам и забываете своих друзей; между тем все отнимают у меня время, даже священники!

— Священники?

— Конечно… Маркиз, я устал; расскажите-ка госпоже дю Деффан о письме аббата Готье.

— Сударыня, есть некий аббат Готье, капеллан Приюта для неизлечимо больных; этот человек написал господину де Вольтеру письмо, в котором…

— Маркиз, — оборвал его Вольтер, — если мы будем спотыкаться на всяких там «в котором» и «о котором», то никогда не закончим; лучше уж я расскажу это сам. Аббат Готье и правда — капеллан Приюта для неизлечимо больных; это единственный человек в Париже, к которому я могу обратиться, согласитесь. Будьте покойны, они отпустят на этот счет шпильки, эти недоучки!

— Они уже это сделали. Весь Париж читает эпиграммы.

— Этот аббат написал мне весьма учтивое письмо; вот его копия; чтобы лучше оценить стиль автора, возьмите и прочтите, что он написал!

Вот эта копия; теперь это исторический документ.

«Никто так не радуется встрече с Вами, как я, сударь; такой человек, как Вы, не может сомневаться в готовности, с которой люди стремятся к знакомству с ним. Удостойте меня позволением засвидетельствовать Вам почтение. Я стал священником тридцать лет назад и был членом ордена Иезуитов в течение двадцати лет; я пользуюсь уважением и расположением господина архиепископа; я оказываю услуги и исполняю свои обязанности в разных парижских приходах; я предлагаю Вам свою помощь. Сколь бы велико ни было Ваше превосходство над другими людьми, Вы тоже смертны, как и они. Вам восемьдесят четыре года, и Вы можете предвидеть, что Вам предстоят трудные минуты; я мог бы Вам пригодиться, как пригодился господину аббату де Латтеньяну;

он старше Вас. Сегодня я буду с ним обедать и пить.

Позвольте Вас навестить».

— Ну, и как же вы поступили, сударь?

— Этот славный аббат Готье приезжал уже несколько раз; это мой ангел-хранитель в кюлотах и брыжах; он оберегает меня от соблазнов и чудачеств. Теперь, когда я встречаюсь со священниками, мне будет позволено лицезреть и другое; я в этом уверен. Вы так не думаете, госпожа маркиза?

Дело в том, что Вольтер была одержим навязчивой идеей поехать в Версаль, чтобы встретиться с королем, королевой и принцами; я знала, что он этого не добьется, но не хотела говорить ему это напрямик; я ответила ему, что питаю надежду, как и он. Вольтер меня знает; он понял по моим словам, что я его обманываю, и потребовал, чтобы я объяснилась.

— Сударь, — сказала я, — королева, Месье и господин граф д’Артуа жаждут с вами встретиться, но дочери короля и госпожа Елизавета при упоминании вашего имени осеняют себя крестом.

— А король?

— Король как примерный мещанин следует наказам своего приходского священника. Вы в добрых отношениях с этим кюре? Вот в чем вопрос.

— А как же аббат Готье? По-вашему, он нужен мне для чего-то другого? Вы полагаете, что я держу его возле себя ради забавы, чтобы любоваться его сутаной?

— В таком случае, сударь, если аббат Готье — спаситель, вы больше ни в ком не нуждаетесь.

— Э-э! Вы еще увидите! Я заранее знаю, какой прием ожидает меня в Версале. Король ничего мне не скажет, Месье скажет мне слишком много, королева будет улыбаться, господин граф д’Артуа будет шутить, только и всего.

— И вы столько хлопочете из-за подобной ерунды! О! Сударь! Я вас не понимаю.

Подобные слабости были присущи Вольтеру в высшей степени; благосклонность сильных мира сего всегда была его прихотью, и он всячески старался им угодить. Таким образом, Вольтер являлся живым отрицанием и ходячим лечебным средством от собственного учения; я говорила это сотни раз и ему, и его собратьям-философам. Он над этим смеялся, а те приходили в ярость.

— Вольтер слишком богат, — отвечал мне д’Аламбер, — чего он только не собрал в одной житнице!

В это время к Вольтеру пришел маршал де Ришелье; я хотела откланяться, но Вольтер усадил меня силой:

— Останьтесь, сударыня, останьтесь! Вы и мой герой, мой Алкивиад, я люблю вас больше всех на свете, вы мои современники. Мы все одного возраста, по-прежнему бодры и свежи; приятно вот так встречаться с теми, кого знаешь столько лет.

— Это вы с господином маршалом молоды, сударь, — возразила я, — вы сочиняете трагедии, как двадцатилетний юноша; господин маршал женится, как тридцатилетний мужчина; но я! Я бедная слепая, которая уже стоит одной ногой в могиле.

— Сударыня, вы умнее нас и, если бы вы сравнили свое лицо с нашими, то еще порадовали бы себя кокетством: вы можете себе это позволить.

К счастью, я знаю, как к этому относиться, и подобная лесть меня не трогает. Я ничего не ответила старому маршалу. Вольтер заговорил о другом. В ту пору всех занимала дуэль господина графа д’Артуа и господина герцога Бурбонского из-за одного происшествия, случившегося на бале-маскараде с госпожой герцогиней Бурбонской, которая ни в чем себе не отказывала и хранила добрые традиции эпохи Регентства.

Я не стану пересказывать эту историю; о ней еще говорят, и я без конца слышу одно и то же. Ею полны все рукописные газеты, и я уверена, что появятся сотни разных изложений ее. Принцы молоды, они веселятся; разве и мы когда-то не веселились? Несомненно одно: все они хорошо исполнили свой долг и никоим образом не запятнали чести своего предка Генриха IV; большего мы от них и не требуем.

Я оставила Вольтера с победителем битвы при Маоне и отправилась ужинать к маршальше де Люксембург, где все судачили о двух этих развалинах и хотели, чтобы я тоже о них говорила; я же хранила молчание, ведь я не сплетница.

XLVI

Вниманием Вольтера слишком злоупотребляли, он не выдержал и едва не умер от кровавой рвоты и своей последней трагедии. Троншен ухаживал за больным и спас его, но то было предупреждение о близкой кончине. Вольтер не преминул тогда прибегнуть к услугам аббата Готье, и вот еще один исторический документ, подтверждающий это. Философы готовы были от ярости грызть камни. Их патриарх, их Бог, нанес подобное оскорбление их принципам! Если бы Вольтер тогда умер, они бы заклеймили его позором: именно этого он и боялся, ибо после его выздоровления первые слова, с которыми он ко мне обратился, были:

— Госпожа маркиза, вы знаете, что я сделал. Мне совершенно не хотелось, чтобы мое тело бросили на свалку.

В тот раз больной поправился вопреки всем ожиданиям. Даже молодой человек этого бы не вынес, и, если бы Вольтер так не надрывался, он жил был бы по сей день. Вот известный документ, наделавший столько шуму:

«Я, нижеподписавшийся, восьмидесяти четырех лет от роду, заявляю, что, поскольку на протяжении четырех дней я страдал кровавой рвотой и был не в состоянии дойти до церкви, господин кюре из прихода святого Сульпиция, соблаговолив умножить число своих благих деяний, прислал ко мне аббата Готье, священника, и я исповедался ему; посему, коль скоро Богу будет угодно призвать меня к себе, я умру в лоне святой католической религии, в которой был рожден, и буду при этом уповать на Божью милость и надеяться, что Церковь соблаговолит простить все мои прегрешения; если же я ее оскорбил, то прошу у Бога и у нее за это прощения.

Подпись: Вольтер.

Писано 2 марта, в доме господина маркиза де Виллетта, в присутствии моего племянника господина аббата Миньо и моего друга господина маркиза де Вильвьеля».

Уверяю вас, что после своего воскрешения Вольтер страшно стыдился проявленной им паники и дорого отдал бы за то, чтобы ему позволили вырвать эту страницу из собственной жизни. Разумеется, это было невозможно, и он стал посмешищем публики как человек, который боится дьявола, после того как всю жизнь поучал, что дьявола не существует.

Пьесу Вольтера сыграли, и автор снискал блестящий успех; что касается пьесы, она была отвратительной, и ее терпели, потому что она была написана им. Увенчанный лаврами патриарх навестил меня и был столь же любезен, как в молодости. Мы пустились в воспоминания, и нам было что сказать друг другу после стольких лет! Мой друг был очень мил.

— Сударыня, впредь мы станем видеться часто, — сказал он перед уходом. — Я купил дом в квартале Ришелье и буду проводить в нем восемь месяцев в году, а в Ферне — четыре остальных месяца. Здешние люди очень добры ко мне; на улице они следуют за мной по пятам и называют меня защитником Каласа.

— Сударь, вы сделали много добра, а это стоит больше, чем блистать умом.

— Ах! Сударыня, вы тоже мне льстите. Такие старые друзья, как мы, должны говорить друг другу правду.

— Сударь, разве мы всегда платим за то, что должны?

Он ушел, посвятив меня в свои прекрасные замыслы.

Больше я никогда его не видела.

Три дня спустя Вольтер заболел, и это скрыли из-за его недавней исповеди и священников, не желая, чтобы он снова обратился к ним. Мы узнали о его смерти лишь задним числом, и аббат Миньо забрал тело покойного; он опасался затруднений и, несомненно, столкнулся бы с ними. Священник похоронил Вольтера в своем аббатстве, за что аббат и монахи подверглись нападкам.

Никто не ожидал, что шум по поводу этой кончины тотчас же утихнет. Это был взрыв, напоминавший фейерверк, от него не осталось и следа. Я какое-то время пребывала в очень сильной печали и, чтобы развеять ее, как всегда занялась чем-то другим.

И тут со мной приключилась еще одна история, а в моем возрасте это большая редкость; я хочу рассказать о ней — вероятно, она станет последней в моей жизни. Я не знаю, почему эта история мне вспомнилась, ведь она касается малознакомых людей, с которыми я поддерживала лишь поверхностные светские отношения; тем не менее это так, и с фактами не поспоришь.

Неделю назад моя компаньонка мадемуазель Санадон тихо вошла ко мне в комнату; я лежала в постели, но не спала, а размышляла о своей долгой жизни, которой не видно было конца.

Дама заговорила присущим ей фальцетом и осведомилась, намерена ли я ее слушать.

— Конечно, мадемуазель; в чем дело?

— Сударыня, там одна девушка…

— Ну и что?

— Она внушает к себе большое сочувствие и желает с вами говорить, но только наедине.

— Вероятно, это какая-нибудь попрошайка; велите дать ей денег и оставьте меня в покое.

— Нет, сударыня, эта особа ничего не просит, она прекрасно одета, но у нее грустный вид, и она плачет.

— Чем я могу ей помочь? Спросите у нее.

— Она не желает никому это поверять, кроме вас, сударыня.

— Пусть войдет! Наверное, это какая-нибудь глупая девица с каким-нибудь бестолковым ребенком; надо отдать его в приют для подкидышей: святой Венсан де Поль основал это заведение для подобных девиц, попавших в трудное положение.

Девушка вошла и остановилась у двери; я услышала частое дыхание и всхлипывания; это невольно вызвало у меня неприязнь: я не выношу чужих страданий. Я велела ей приблизиться, и она медленно подошла.

— Не бойтесь, мадемуазель… Я очень старая и слепая, но не злая.

— Я хорошо это знаю, сударыня, поэтому я к вам и пришла.

— Стало быть, я могу быть вам полезной?

— О! Сударыня, вы можете спасти жизнь моей матушке.

Ее бедное скорбящее сердце не сдержалось, и она разразилась потоком слез. Я подождала, пока гостья успокоится, а затем попросила ее объясниться.

— Сударыня… сударыня… я внебрачный ребенок.

— О! — воскликнула я. — Не переживайте, таких очень много!

— Ах, сударыня, я уважала, почитала и любила матушку, не подозревая о ее грехе…

И девушка снова заплакала.

— Надо и впредь ее любить, почитать и уважать, милое дитя; никто никогда не знает, как совершаются грехи, и к тому же ошибки матерей не следует обсуждать.

— Я знаю, сударыня, но это очень тяжело!

— Мадемуазель, вы, случаем, не святоша и фанатичка?

— Сударыня, я не имею счастья быть набожной и просто изо всех сил стараюсь следовать заповедям своей религии, но избави меня Бог осуждать других! Я отнюдь не совершенна, могу согрешить и нуждаюсь в снисхождении; зачем же отказывать в нем моим собратьям по вере?

Она произнесла эти слова как примерная девочка, и ее взволнованный голос меня растрогал.

— Что ж, продолжайте свои признания, дитя мое; поведайте мне свою историю и скажите, каким образом я могу вам чем-либо помочь.

Вот что она мне рассказала.

— Сударыня, мы живем очень близко отсюда, на Паромной улице; моя матушка — белошвейка, и она научила меня своему ремеслу. У нас есть небольшая рента, и мы зарабатываем на жизнь; стало быть, в этом отношении мы не нуждаемся ни в чьей помощи. Я получила хорошее образование и знаю больше, чем обычно знает девушка из моего сословия. Матушка не всегда была работницей, сударыня; это дочь дворянина, воспитанница Сен-Сира, и она очень несчастна!

— Возможно ли такое, мадемуазель?! И кто же сделал ее такой несчастной?

— Теперь это мне известно, а еще два дня назад я ничего об этом не знала, сударыня. Я думала, что матушка — вдова портного, как она мне говорила; я думала, что она — дочь торговца шерстью, и у меня никогда не возникало сомнений по поводу ее происхождения. Объясняя свое воспитание, она говорила о некоей очень богатой крестной матери, которая ее вырастила, а также привила ей склонности и привычки, присущие более высоким сословиям. Матушка вместе со мной сожалела об этом и все же не могла не научить меня тому, что она знала.

— Это вполне естественно.

— Мы жили в уединении, не счастливо, но спокойно, тихо, без потрясений и страданий. Мы встречались лишь с несколькими соседями, да и то очень редко и ненадолго, а также с господином кюре из церкви святого Сульпиция, который был очень добр к нам. И вот неделю назад матушка пошла в город; она ходила туда раз в месяц одна и возвращалась с небольшой суммой, составлявшей самую существенную часть нашего дохода. В тот день матушка вернулась позже обычного; она была такой бледной и печальной, что я ужасно испугалась и, не удержавшись, заплакала.

Я старалась ее успокоить; матушка едва могла говорить; она бросилась мне на шею и разразилась слезами.

«Дитя мое! — повторяла она. — Моя бедная девочка!»

Напрасно я расспрашивала ее о том, что случилось; мне не удалось ничего узнать; от отчаяния матушка ломала руки, а затем сложила их и стала молиться Богу, выпрашивая прощения у него и у меня.

«Ах! — восклицала она. — Обманута, обманута! Кто бы мог подумать!..»

— Увы, мадемуазель, следует всегда быть готовой к тому, что вас обманут. Мы поочередно оказываем друг другу подобную услугу. Кто никогда не обманывает и не оказывался обманутым в этом мире?

Эта истина показалась девушке жестокой или спорной; она посмотрела на меня как бы с сомнением, а затем продолжала:

— Очевидно, моя бедная матушка не считала так, как вы, сударыня: она очень долго приходила в себя, и я не могла добиться от нее никаких разъяснений. Наконец, она немного успокоилась, то есть телесные страдания одержали верх над душевными; она почувствовала полнейшую слабость, но вновь обрела разум и сердце и могла говорить со мной.

Она очень стыдилась того, что должна была мне сказать; бедняжка понимала, что это необходимо, и, после того как она попыталась встать передо мной на колени, а затем уткнулась лицом в постель, ей, наконец, удалось рассказать мне свою историю.

Покинув стены Сен-Сира, матушка уехала к одной своей родственнице в деревню, расположенную в окрестности Фонтенбло; она была неимущей сиротой, очень красивой, очень доброй и очень прилежной. Родственница, взявшая девушку к себе, заставила ее заплатить за свое гостеприимство слезами и сделала ее настоящей мученицей. Матушка никого не видела, у нее не было ни подруг, ни друзей, и она работала с утра до вечера.

Однажды днем или, точнее, вечером некий господин, после долгой охоты заблудившийся в лесу во время грозы, попросил приютить его в маленьком домике. Он был радушно принят хозяйкой, обрадовавшейся возможности показать себя и блеснуть своим знанием светского этикета. Незнакомец был уже немолод, но остроумен и мил, его обращение и манеры подкупали; хотя этот человек был очень просто одет, он походил на вельможу. Гость чрезвычайно заискивал перед моей матушкой и еще больше любезничал со старой дамой; разумеется, он назвал свое имя. Он был дворянин, родственник и друг управляющего королевской охотой, который время от времени охотился вместе с ним на косулей и вепрей, когда его величества не было в королевской резиденции, что случалось часто.

Мужчина очень понравился обеим затворницам и попросил позволения снова приехать; он не упустил случая и начал ухаживать за моей матушкой без ведома ее мучительницы, очень скоро узнал о печальной участи девушки и воспользовался этим знанием, чтобы ее погубить. Кавалер принялся ее жалеть и постарался утешить, а затем завел речь о супружестве и поклялся, что женится на ней; когда матушка стала его уверять, что ее родственница никогда на это не согласится, он сказал:

«Что ж, раз эта особа хочет держать свою жертву при себе несмотря ни на что, мы вырвем у нее согласие; я увезу вас, и тогда она уже не сможет вам отказать».

Матушка этого не хотела и долго противилась; в конце концов, искуситель дождался момента, когда она, пережив ужасную сцену, не владела собой, воспользовался этим и похитил ее.

Дело было ночью, и они убежали, точно воры. Будущий супруг привез свою добычу в Париж, в глубь квартала Маре; он поселил ее вместе со старой служанкой в одном из домов и с необычайными мерами предосторожности стал приезжать к ней каждый день. Этот человек все больше завоевывал сердце моей бедной матушки, и она полюбила его по-настоящему, сначала из благодарности, а затем поддавшись его чарам, ибо, несмотря на свой возраст, он был обворожительным.

Каждый день этот человек придумывал очередной повод для того, чтобы отсрочить свадьбу: то у него не было документов, то надо было выполнить некие формальности, то следовало спросить согласия родителей, то предстояло закончить какое-то дело; он действовал столь искусно, что соблазнил девушку, и я появилась на свет прежде, чем священник благословил этот брак, которому так и не суждено было состояться. Наконец матушка поняла, что ее обманывают; она потребовала объяснений, в чем ей не было отказано, но это отчасти открыло ей глаза на качества человека, которому она стала принадлежать. Обманщик признался, что соблазнил ее, что он не свободен и что его жена, которая старше, чем он, и больна, еще жива, но вряд ли она протянет долго, а как только его оковы падут, он женится на единственной женщине, которую когда-либо любил.

Увы! Матушка снова поверила дворянину и простила его. Мысль о том, чтобы погубить этого человека, ей претила. Она прожила таким образом два года, надеясь и продолжая ждать, не видя никого, кроме своего любовника и старой служанки, занимаясь только моим воспитанием и выходя из дома лишь для того, чтобы отправиться в церковь. Несмотря на свое прегрешение, она находила утешение в Боге и возлагала на него все надежды.

Однажды утром мой отец должен был нас навестить, но не явился; целую неделю от него не было никаких вестей, а матушка не могла к нему пойти, так как не знала, где он живет. Она чуть не умерла от беспокойства. Наконец, пришло письмо. Оно было отправлено из Бордо; моему отцу пришлось спешно уехать, и он не знал, когда вернется, но указывал одно место, где матушка могла узнать более точные подробности. Вообразите, как она туда поспешила!

Ее отсылали к некоему деловому человеку. Он встретил матушку со скорбным видом, сильно напугавшим ее; в конце концов ей рассказали, что г-н де Бельфонтен, небогатый, но наделенный большими способностями дворянин, высказывал недоброжелательные соображения в адрес г-жи де Помпадур: он посмел дурно отзываться о ней, и, если бы один друг вовремя не предупредил его, то он бы уже оказался в стенах Бастилии. Господин де Бельфонтен, вынужденный сначала скрываться, а затем покинуть родину, успел только поручить этому услужливому человеку позаботиться о нашей судьбе; каждый месяц он должен был передавать деньги, способные удовлетворить наши нужды, в ожидании возвращения отца и его оправдания. Матушка страшно огорчилась, но снова приняла услышанное за правду: ее доверие к моему отцу еще не было подорвано. Она пролила много слез, а затем заявила, что хочет с ним встретиться и ей должны сообщить, где он находится, на что поверенный отца ответил, что непременно это сделает.

Матушку долго вводили в заблуждение разноречивыми вестями; она стала терпеливо ждать, моля Бога вернуть ее дочери отца и даровать ей счастье, обеспечив мне имя и положение.

Прошло несколько месяцев; в конце года наша пенсия уменьшилась, так как этот дворянин разорился. Пришлось уволить служанку; затем, по мере того как я росла, нам пришлось работать. Терпение матушки было неиссякаемым; смирение придавало ей сил. Несмотря на кончину г-жи де Помпадур, г-н де Бельфонтен не возвращался; у него находилось множество доводов, и он по-прежнему кормил матушку обещаниями. Бедная матушка продолжала надеяться и ничего мне не говорила! Она скрывала от меня все свои огорчения.

Наконец недавно она, как обычно, отправилась за нашей скромной рентой. Деловой человек с подобающим в таком случае видом заявил, что пришла пора сказать правду и не обманывать ее больше. По его словам, теперь, когда я выросла, я уже ни в ком не нуждалась, у меня было ремесло, и я могла позаботиться о себе сама, тем более будучи красивой девицей, прибавил он.

Мой отец не был г-ном де Бельфонтеном; он собирался жениться в третий раз и упразднял всякие пенсионы такого рода. Матушка могла считать себя счастливицей: этот человек никогда ни для кого столько не сделал, как для нее, и так долго не помогал своим жертвам, поскольку его состояния не хватило бы на всех. Теперь он исполнил свой долг, и она должна была рассчитывать только на себя.

Бедной матушке казалось, что это сон; она упала с неба на землю. Вот как ее отблагодарили за подобное доверие, за подобную преданность! Однако она решила выяснить все и, проявив настойчивость, узнала имя своего соблазнителя. То был господин маршал герцог де Ришелье.

— Боже мой! — вскричала я.

— Увы, да, сударыня, и с тех пор моя бедная матушка чахнет. Она написала или, точнее, заставила меня написать маршалу, но не получила ответа. Мысль о том, что я останусь без поддержки и без всяких средств, приводит ее в отчаяние. Она стала искать способ добраться до герцога и подумала о вас, сударыня, ведь вы с ним знакомы; вы, столь милостивая дама, как известно в нашем квартале, поговорите с господином маршалом и попросите его не лишать мою матушку помощи, обеспечивавшей ей пропитание и…

— Нет, дитя мое, я обращусь не к маршалу, а к его досточтимой жене, доброй и великодушной особе, и ручаюсь за успех.

— Как, сударыня?..

— Предоставьте это мне; возвращайтесь к вашей матушке и ни о чем не беспокойтесь. Вероятно, уже завтра у меня будут для вас хорошие новости. Приходите снова примерно в это время; я рада вам помочь; это доброе дело, за которое мне воздаст Господь, как я надеюсь.

— Ах, сударыня, он позволит вам еще долго оставаться среди нас, чтобы моя благодарность…

— Не говорите мне о благодарности; в мои годы каждому известно, чего она стоит, хотя в вашем возрасте в нее еще можно верить. Ступайте, мадемуазель, и оставьте свои опасения.

В тот же вечер я послала слугу просить новоиспеченную супругу маршала де Ришелье соблаговолить принять меня наедине. Как я уже говорила, ею была досточтимая вдова Рот, добрая, кроткая, довольно безликая особа, как нельзя лучше способная скрасить своей заботой последние дни старика. Она назначила мне время, я все ей рассказала, и на следующий же день бедная девушка получила не только значительное приданое, но и разрешение впредь именоваться мадемуазель де Бельфонтен, а также право выбрать себе мужа. Меня уверяют, что маршал нашел ей жениха среди французских гвардейцев. Сегодня девушка пришла ко мне снова; она преисполнена горячей признательности; я ее не приняла, потому что была в слишком плохом состоянии; несомненно, это моя последняя запись. Моя долгая жизнь подходит к концу, я угасаю, я это чувствую!

Сегодня утром я продиктовала последнее письмо г-ну Уолполу. Я не испытываю никаких сожалений, я устала и, быть может, скоро отдохну. К тому же Франция умирает, и я не желаю быть свидетельницей ее агонии…

Письмо Вьяра господину Хорасу Уолполу.

«Париж, 20 октября 1780 года.

Вы спрашиваете меня, сударь, об обстоятельствах болезни и смерти Вашей достойной подруги. Если у Вас сохранилось последнее письмо, которое она Вам написала, прочтите его еще раз; Вы увидите, что она прощается с Вами навеки и на этом письме, по-моему, значится дата: “22 августа ”. У госпожи маркизы дю Деффан тогда еще не было горячки, но, очевидно, она чувствовала приближение своего конца, так как сообщает Вам, что в дальнейшем Вы будете получать известия о ней только от меня. Я не могу Вам передать, какую боль испытывал, когда писал это послание под ее диктовку; закончив писать, я так и не сумел прочесть ей это письмо до конца: меня душили слезы. Госпожа спросила:

“Значит, вы меня любите?”

Эта сцена была для меня печальнее любой трагедии, потому что, когда видишь такое в театре, знаешь, что это вымысел, а тут я понимал, что она говорит правду, и эта правда терзала мне душу. Смерть г-жи дю Деффан была вполне естественна; госпожа маркиза не была ничем больна или, по крайней мере, нисколько не страдала. Когда я слышал, как она стонет, я спрашивал, не болит ли у нее что-нибудь. Она неизменно отвечала мне:

“Нет ”.

Последнюю неделю своей жизни Ваша подруга провела в полном оцепенении. Она утратила всякую чувствительность, и ее смерть была необычайно легкой, хотя ей предшествовало долгое недомогание.

Госпожа маркиза, сударь, отнюдь не желала никаких почестей после смерти. Она распорядилась в своем завещании, чтобы погребение было как можно более простым. Ее воля была исполнена. Она также попросила похоронить ее в церкви святого Сульпиция, в ее приходе, и именно там она и покоится. В приходе не допустят, чтобы ее могила была украшена какими-либо знаками отличия.

Эти господа не были вполне довольны; между тем приходский священник навещал больную каждый день и начал ее исповедовать, но не смог закончить свой долг, так как она потеряла сознание и не смогла причаститься. Господин кюре держался великолепно, хотя он не думал, что конец ее так близок.

Я присмотрю за Туту (собакой г-жи дю Деффан) до отъезда г-на Томаса Уолпола. Я стараюсь как можно лучше за ней ухаживать, она очень добрая и никого не кусает, а злилась лишь в присутствии своей хозяйки. Я прекрасно помню, сударь, что госпожа маркиза просила Вас позаботиться о Туту после ее смерти.

Досточтимая маршальша де Люксембург все время не отходила от своей подруги».

Госпожа дю Деффан умерла 24 сентября 1780 года. Она завещала все свои бумаги г-ну Хорасу Уолполу, и ее переписка уже опубликована.

КОММЕНТАРИИ

Роман Дюма «Исповедь маркизы» («Les Confessions de la marquise») написан в форме псевдомемуаров одной из замечательных женщин XVIII в. — маркизы дю Деффан (1697–1780), известной своей перепиской с Х.Уолполом, Вольтером и другими выдающимися личностями того столетия. В работе над этим романом, вероятно, принимала участие французская писательница Габриель Анна Систерн де Куртира, виконтесса де Пуаллою де Сен-Мар (1804–1872), выступавшая под псевдонимом «графиня Даш».

Это сочинение, которое охватывает всю жизнь маркизы дю Деффан, было написано в 1855–1857 гг. и издавалось под различными названиями. Первый неполный его выпуск, именовавшийся «Секретарь маркизы дю Деффан» («Le secretaire de la marquise du Deffand»), состоялся в издаваемой Дюма газете «Мушкетер» («Le Mousquetaire») в июне — декабре 1855 г. Эта публикация завершалась главой XL, имевшей заголовок «Мемуары слепой. Госпожа дю Деффан» («Memoires d’une Aveugle. Madame du Deffand»). Первое отдельное издание романа: «Madame du Deffand», Paris, Cadot, 8vo, 8 v., 1856–1857. В стандартном издании Кальман-Леви роман делился на две части: «Мемуары слепой. Госпожа дю Деффан» («Memoires d’une Aveugle. Madame du Deffand»; 12mo, 2 v.) и «Исповедь маркизы» («Les Confessions de la marquise»; 12mo, 2 v.).

Это первая публикация романа на русском языке. Перевод его был выполнен Н.Паниной специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris, Calmann-Levy — и по нему же была проведена сверка.

5… Вчера я получила от г-на Уолпола письмо … — Уолпол, Хорас, чет вертый граф Орфорд (1717–1797) — английский писатель, автор исторических сочинений и интересной переписки; в своих оригинальных псевдоисторических книгах заложил основы жанра готического «романа ужасов»; в 1741–1767 гг. был членом парламента.

… я похожа на Лафонтенова зайца в его убежище … — Лафонтен, Жан де (1621–1695) — знаменитый французский поэт-сатирик, автор «Басен» (книги I–VI были изданы в 1668 г., VII–XI — в 1678 г., XII — в 1694 г.) и озорных свободомысленных «Сказок и рассказов в стихах» (1664–1667), запрещенных правительством; писал также поэмы и комедии; сочинения его, составившие более десяти томов, служат своеобразной проповедью житейской мудрости и отличаются красотой поэтического языка и высокой художественностью.

Здесь имеется в виду фраза из басни Лафонтена «Заяц и Лягушки» («Le Lievre et les Grenouilles»; II, 14), заимствованной им у Эзопа:

Раз Заяц размышлял в своем приюте

(На что еще приют, когда б не для раздумий?).

Фабула этой басни такова: Заяц размышляет в укромном уголке о том, что ему приходится бояться всех на свете, но, когда он, напуганный внезапным шумом, прибегает на берег пруда и при виде его все лягушки от страха прыгают в воду, понимает, что и его кто-то может бояться.

… Это не г-н Роберт Уолпол, первый граф Орфордский и министр короля Георга I … — Уолпол, Роберт, первый граф Орфорд (1676–1745) — английский государственный деятель, лидер партии вигов, представлявшей интересы части земельной олигархии и верхушки торговой и финансовой буржуазии; член Палаты общин с 1701 г.; в 1708–1711 гг. член кабинета министров, премьер-министр в 1715–1717 и 1721–1742 гг.; в интересах крупных помещиков поддерживал захват ими общинных земель (т. н. «огораживания») и антидемократическую избирательную систему; при нем окончательно сложилась политическая система Англии — управление страной кабинетом министров во главе с лидером партии, имеющей большинство в парламенте; титул графа Орфорда получил в 1742 г. Георг 1 (1660–1727) — английский король с 1714 г. и курфюрст Ганноверский с 1698 г.; внук короля Якова II Стюарта; унаследовал английский трон после смерти своей тетки Анны Стюарт (1665–1714), английской королевы с 1702 г., дочери Якова II.

… это не его брат Хорас Уолпол, посол во Франции при Генеральных штатах … — Уолпол, Горацио, первый барон Уолпол оф Уолтертон (1678–1715) — младший брат Роберта Уолпола, первого графа Орфорда; английский государственный деятель и дипломат, с 1702 г. член парламента, в 1716 г. и 1722–1723 гг. находился с дипломатической миссией в Голландии, а в 1734–1740 гг. был английским посланником при Генеральных штатах Нидерландов (а не Франции!). Генеральные штаты — собрание представителей сословий Франции: духовенства, дворянства и горожан, созываемое по указу короля для решения различных государственных дел, главным образом вопросов налогообложения. Однако в годы жизни Г.Уолпола они ни разу не собирались.

Генеральные штаты Нидерландов (точнее: Генеральные штаты республики Семи Соединенных провинций) были правящим учреждением этого государства, образовавшегося в результате борьбы Нидерландов за национальную независимость и религиозную свободу против Испании. Генеральные штаты Нидерландов состояли из депутаций штатов — сословных собраний провинций.

… третий сын министра и владелец поместья Строберри-Хилл … — В 1700 г. Роберт Уолпол женился на Катерине Шортер (1682–1737), которая родила ему трех сыновей (Роберта, Эдварда и Хораса) и двух дочерей. Его младший сын Хорас Уолпол и был корреспондентом госпожи дю Деффан.

Строберри-Хилл («Земляничный холм») — имение Хораса Уолпола, расположенное у городка Твикенхем близ Лондона, в графстве

Мидлсекс; писатель обосновался в нем в 1747 г., построил там замок в псевдоготическом стиле и завел типографию, в которой печатались его сочинения.

… придерживаться христианской заповеди относительно ближнего своего … — Вероятно, имеется в виду одна из десяти заповедей, данных Богом Моисею, которая в синодальном тексте Библии звучит так: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего» (Исход, 20: 16).

6… Это философы, желающие всех поучать … — В XVIII в. философами называли сторонников просвещения — идейного течения, связанного с борьбой буржуазии и народных масс против феодализма и церковной идеологии.

7… я чувствую себя ужасно старой, по выражению Маскариля. — Маскариль — комическая фигура в старинной итальянской и французской комедиях, плут-лакей, переодевающийся маркизом, как в комедии Мольера «Смешные жеманницы» (1659), персонажи которой, жеманницы Мадлон и Като, используют выражения: «Я ужасно люблю загадки», «Я чувствую себя ужасно хорошо».

… Вольтер учил меня, что всегда надо выводить персонажей на сцену. — Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… Обычно я диктую Вьяру, моему старому и верному камердинеру. — Вьяр, Жан Франсуа — слуга и секретарь госпожи дю Дсффан, служивший ей долгие годы.

… в этом отношении мадемуазель де Сен-Венан не внушает мне беспокойства. — Мадемуазель де Сен-Венан (Saint-Venant) — по-видимому, вымышленный персонаж.

8… я родилась 1 августа 1697 года… — По некоторым источникам, маркиза дю Деффан родилась 25 сентября 1696 г.

… в царствование великого короля… — Великий король — Людовик XIV (1638–1715), король Франции с 1643 г.; время его правления — период расцвета абсолютизма и французского влияния в Европе.

… на год позже г-на де Ришелье… — Ришелье, Луи Франсуа Арман, герцог де (1696–1788) — французский военачальник и дипломат, внучатый племянник кардинала Ришелье (точнее, правнук Франсуазы дю Плесси, старшей сестры кардинала); первоначально носил титул герцога де Фронсака, с 1715 г. — герцог де Ришелье; посол в Вене в 1725–1728 гг.; отличился в войне за Польское наследство — при осаде Филиппсбурга (1733), в войне за Австрийское наследство — при Фонтенуа (1745) и Лауфельде (1747); маршал Франции (1748); губернатор Гиени (1755); завладел островом Миноркой (1756); руководил Ганноверской кампанией (1757); член Французской академии (1720); был известен своими скандальными любовными похождениями, приводившими его несколько раз в Бастилию; автор интересных мемуаров.

… меня зовут Мари де Шамрон … — Мари де Шамрон — девичье имя «автора» мемуаров.

… граф де Виши-Шамрон … — Биографических сведений об отце маркизы дю Деффан найти не удалось.

… был славный дворянин из Бургундии … — Бургундия — историческая провинция в Восточной Франции; территория ее в основном соответствует современным департаментам Кот-д’Ор, Йонна, Сона-и-Луара, Эн; развитой экономический район, знаменитый производством высококлассных вин; в средние века входила в состав феодальных владений герцогства и графства Бургундских, которые соответственно в кон. XV и в XVII в. вошли во Французское королевство.

… Он … жил в своем поместье Шамрон … — Поместье Шамрон находилось близ города Шароль в Бургундии, в соврем, департаменте Сона-и-Луара.

… По материнской линии я состояла в родственных отношениях с семьей Шуазёлей … — Мать маркизы дю Деффан, Анна Брюлар, в замужестве графиня де Виши-Шамрон, была дочь Мари Бутийе де Шавиньи (1646–1728), которая с 1669 г. состояла в браке с Никола Брюларом, маркизом де ла Бордом (?—1693), а с 1699 г. — с Сезаром Огюстом, герцогом де Шуазёлем (ок. 1637–1705).

… сблизилась с министром и его столь безупречной супругой … — Министр — Шуазёль, Этьенн Франсуа, герцог д’Амбуаз, граф де Стенвиль, герцог де (1719–1785) — французский государственный деятель и дипломат; первый министр (1758–1770); министр иностранных дел (1758–1761 и 1766–1770); военный и морской министр (1761–1766); сын Франсуа Жозефа де Шуазёля, маркиза де Стенвиля (7—1769), и внук прославленного морского офицера Франсуа Жозефа де Шуазёля, барона де Бопре (1650–1711).

Его жена (с 1750 г.) — Луиза Онорина Кроза дю Шатель (1734–1801), дочь Луи Франсуа Кроза, маркиза дю Шателя (1691–1750).

… У меня были сестра и два брата … — Младшая сестра госпожи дю Деффан — Аннаде Виши, маркиза д’Олан (1706–1769); один из ее братьев — Гаспар Никола де Виши, граф де Шамрон, бригадный генерал;

сведений о втором брате найти не удалось.

9… ему стоило немалого труда подчиниться требованиям последнего царствования. — Имеется в виду последний период царствования Людовика XIV, когда при дворе царили ханжеские нравы и показное благочестие.

… Время от времени отец довольно прилежно ездил в Версаль на поклон … — Версаль — дворцово-парковый ансамбль недалеко от Парижа, архитектурный шедевр мирового значения; построен Людовиком XIV во второй пол. XVII в.; до Революции — резиденция французских королей.

… и по праву садился в кареты его величества … — В королевских каретах имело право ездить только старое дворянство, люди, чей род восходил по меньшей мере к XV в.

… У нас была тетушка, которую, как и меня, звали мадемуазель де Шамрон … — Сведений об этой особе найти не удалось.

… Ее хотели сделать канониссой, но она этому воспротивилась … — Канонисса — особа женского пола, получавшая доход от капитула женского монастыря, но не приносившая обета; чаще всего канониссами становились младшие дочери благородных семейств.

… писала почти так же хорошо, как г-жа де Севинье … — Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626–1696) — автор знаменитых «Писем» (их публикация началась в 1726 г.), которые на протяжении двадцати лет она регулярно посылала своей дочери, графине де Гриньян, сообщая в них новости о жизни Парижа и королевского двора, о последних литературных, театральных и других событиях; «Письма г-жи де Севинье госпоже графине де Гриньян, ее дочери» («Lettres de M-me de Sevigne a M-me la comtesse de Grignan, sa fille») служат образцом эпистолярного жанра и содержат интереснейшие исторические и литературные свидетельства.

… восторженный почитатель той, которую он называл Богоматерью Ливрийской. — Ливри (ныне Ливри-Гарган) — древний городок к северо-востоку от Парижа, в соврем, департаменте Сен-Сен-Дени, на берегу Уркского канала; в нем находилось основанное в 1197 г. августинское аббатство, в котором провела детские годы рано осиротевшая Мари де Рабютен-Шанталь, будущая маркиза де Севинье; она часто приезжала в аббтетво Ливри и после смерти своего мужа, убитого на дуэли в 1651 г.

Аббатом Ливри с 1624 по 1687 гг. был дядя госпожи де Севинье (по материнской линии) и ее воспитатель Кристоф Куланж (ок. 1607–1687), который прожил рядом с ней значительную часть своей жизни, управляя ее делами.

… достаточно постоянно поддерживала отношения с Бюсси-Рабю-теном. — Бюсси, Роже де Рабютен, граф де (1618–1693) — французский военачальник, писатель и историк; родственник и корреспондент госпожи де Севинье; военную карьеру начал в 1635 г.; во время Фронды переходил с одной стороны на другую; затем с успехом участвовал во многих кампаниях, однако позднее за скандальное поведение был заключен в Бастилию, а после этого сослан в свое имение в Бургундию; там, чтобы повеселить свою любовницу, госпожу де Монгла, он сочинил остроумную «Любовную историю галлов» («Нistoire amoureuse des Gaules»; 1658–1659), принесшую ему новых врагов и надолго вызвавшую отчуждение к нему со стороны Людовика XIV, который вплоть до 1682 г. не позволял ему вернуться ко двору; оставил также «Мемуары» и весьма обширную корреспонденцию, опубликованную в 1697 г.

… Его дочь, г-жа де ла Ривьер, была известна своими бесчисленными похождениями. — Луиза Франсуаза де Бюсси-Рабютен (1646–1716) — дочь Бюсси-Рабютена, горячо любимая им, и его первой жены Габриель де Тулонжон (?—1646), приходившейся ему кузиной; в первом браке супруга Жильбера де Ланжака, маркиза де Колиньи (?—1676), погибшего во время военной кампании во Фландрии; с 1681 г. супруга Анри Франсуа де ла Ривьера, сеньора де Кусси (1642–1738), однополчанина маркиза де Колиньи; в 1684 г. решением Парижского парламента их брак был расторгнут.

… С восемнадцати лет она питала пылкое романтическое чувство к прекрасному графу де Тулонжону, кузену Бюсси … — Тулонжон (Toulongeon) — сведений об этом персонаже найти не удалось.

11… Когда мне исполнилось шесть лет, именно эта добрая тетушка отвезла меня в Париж, в монастырь Магдалины Тренельской … — Монастырь Магдалины Тренельской помещался в северной части Парижа, на месте дома № 100 по улице Шаронн; в XVIII в. то была окраина города. Эта монашеская женская община, основанная в XIII в. в селении Тренель близ города Ножан-сюр-Сен, в XVII в. была переведена в Париж. Хотя монастырь Магдалины Тренельской был всего лишь приоратом, в нем жили представительницы многих аристократических семейств. В 1794 г. он был закрыт и в его зданиях были устроены военные склады; позднее эти помещения перешли в частные руки.

Мария Магдалина — христианская святая, уроженка города Магдала в Сирии; до встречи с Христом была одержима бесами и вела развратную жизнь; Христос исцелил ее, после чего она стала его ревностной последовательницей и проповедницей его учения.

12… Мы навестили герцогиню де Люин, Шуазёлей и многих других… — В первые годы XVIII в. титул герцога де Люина и Шеврёз-Моифо-ра носил Шарль Оноре (1646–1712), женатый (с 1667 г.) на Жанне Мари Кольбер (1650–1732), дочери министра Жана Батиста Кольбера.

С 1712 г. этот титул носил Шарль Филипп (1695–1758), внук Шарля Оноре, в первом браке (1710) женатый на Луизе Леонтине де Бурбон-Нёшатель (1696–1721), а во втором (1732) — на Мари Брюлар (1684–1763), дочери Никола Брюлара, маркиза де ла Борда, которая приходилась родной теткой госпоже дю Деффан.

… в детстве я была очень романтичной девочкой, чего нельзя сказать о моей юности — эпоха Регентства навела в этом порядок … — Регентство — здесь: период правления герцога Филиппа Орлеанского (см. примеч. к с. 13), регента (1715–1723) при малолетнем Людовике XV; время, ознаменовавшееся грандиозными финансовыми аферами, аморализмом знати, усилением кризиса французского абсолютизма, но вместе с тем развитием экономики страны.

… Мне показали короля Людовика XIV; это было в галерее, когда он направлялся к мессе. — Вероятно, здесь имеется в виду Зеркальная галерея, одна из парадных зал Большого версальского дворца.

13… я видела принцев и принцесс, но уже не помню, кого именно, и г-жу де Ментенон, которую не забуду никогда. — Принцами во Франции назывались члены королевского дома, а также высшие аристократы, потомки независимых и полунезависимых владетелей. Ментенон, Франсуаза д’Обииье, маркиза де (1635–1719) — внучка знаменитого поэта Теодора Агриппы д’Обинье, вдова поэта Скаррона, воспитательница сыновей Людовика XIV от госпожи де Монтеспан, ставшая затем фавориткой короля и тайно обвенчавшаяся с ним в 1684 г.; в зрелом возрасте отличалась набожностью и благочестием, доходившими до ханжества, что в немалой степени определило атмосферу придворной жизни позднего периода царствования Людовика XIV.

… с тяжелым сердцем покинула улицу Шаронн. — Улица Шаронн — бывшая дорога в одноименное селение, располагавшееся в окрестностях Парижа; находится в восточной части города.

… она стала пользоваться дурной славой из-за вольностей г-на д’Аржансона. — Аржансон, Марк Рене де Вуайе, д’ (1652–1721) — французский политический деятель, начальник полиции с 1697 по 1718 гг., с 1718 г. председатель финансового совета и хранитель печатей; член Французской академии (1718).

Д’Аржансон на свои деньги, но прикрываясь чужим именем, построил примыкавшее к монастырю здание, что позволялое ему в любое время тайно проникать на территорию обители, не отличавшейся в то время строгостью нравов.

… Этот славный регент испортил во Франции все … — Регент — Филипп II Орлеанский (1674–1723), первый принц крови, глава младшей ветви династии Бурбонов, сын Филиппа 1 Орлеанского, брата Людовика XIV, и Елизаветы Шарлотты Пфальцской; первоначально носил титул герцога Шартрского; регент Франции в 1715–1723 гг., в годы малолетства Людовика XV; добился утверждения своей власти (вопреки завещанию Людовика XIV) с помощью Парламента, которому он вернул ряд прав, отнятых покойным королем (но в 1718 г. от сделанных уступок сам же и отказался); сначала привлек к управлению государством феодальную знать, упразднив должность государственных секретарей (министров), представителей «дворянства мантии», и заменив их советами, в которых преобладала придворная аристократия, но в 1718 г. вернулся к прежнему варианту; безуспешными оказались его попытки реформирования налоговой и финансовой системы страны (деятельность Д.Ло); во внешней политике ориентировался на союз с Англией.

14… Все болтали и кокетничали, как в Трианоне или Пале-Рояле … —

Трианон — название двух дворцов в Версальском парке. Палс-Рояль («Королевский дворец») — резиденция кардинала Ришелье, построенная в 1629–1639 гг. и завещанная им королю Людовику XIII; дворец, сохранившийся до сих пор, находится недалеко от Лувра, на современной площади Пале-Рояля; после событий Фронды Людовик XIV предоставил дворец в пользование Генриетте Французской, вдове английского короля Карла I, а в 1662 г. передал в собственность своему брату Филиппу I Орлеанскому, который уже жил там с 1661 г.; ныне в нем помещается высший контрольно-административный орган Французской республики — Государственный совет.

… маркизу деЛафару говорили … — Вероятно, имеется в виду Лафар (Ла Фар), Филипп Шарль, маркиз де (1687–1752) — французский военачальник, приближенный регента Филиппа Орлеанского, маршал Франции (1646).

… в стороне ели сладости и померанцевые пирожные… — Имеются в виду пирожные, для приготовления которых используют ароматизирующую настойку из цветов померанцевого дерева (другие названия: бигарадия, горький апельсин) — вечнозеленого растения, цветы и листья которого содержат эфирные масла.

15… «Монахиня» Дидро — роман, нелепый в наше время. — Дидро, Дени (1713–1784) — французский писатель и философ-материалист; один из основателей и редакторов знаменитого издания «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел»; автор многих философских трудов и критических очерков о французском искусстве; ему принадлежат также многочисленные художественные произведения (романы, повести, новеллы, драмы) и знаменитая философская повесть «Племянник Рамо».

«Монахиня» («La Religieuse»; 1760, издана в 1796 г.) — незаконченный роман Дидро, который рассказывает о трагической судьбе незаконнорожденной девушки, заточенной в монастырь.

… Представьте себе девушку, похожую на… луч солнца, дарящий веселье земле, по которой она проходит, подобно пастушке Лафонтена. — Прелестная юная пастушка, украшающая собой землю, по которой она ступает, и озаряющая ее светом своих глаз, — образ из поучительного вывода басни Лафонтена «Два голубя» («Les deux Pigeons»; IX, II), метафора первой возлюбленной.

16… Эту знатную девушку из Пуату звали мадемуазель де ла Жуссельер. — Пуату — историческая провинция на западе Франции, в основном сельскохозяйственный район; в XII–XIV вв. объект борьбы между королями Англии и Франции, окончившейся в пользу последней; в средние века один из центров протестантов, а во время Революции — контрреволюционного вандейского восстания. Ныне территория Пуату входит в департаменты Вандея, Вьенна и Дё-Севр. Ла Жуссельер — бретонское дворянское семейство.

… Бедная девушка лишилась брата во время Дененского сражения. — 24 июля 1712 г. в сражении при Денене (на севере Франции) во время войны за Испанское наследство (1701–1714), когда Франция находилась в чрезвычайно тяжелом положении, маршал де Виллар нанес поражение армии имперцев под командованием принца Евгения Савойского, добившись тем самым перелома в ходе военных действий.

… Маршал де Виллар приказал похоронить этого воина… — Виллар, Клод Луи Эктор, герцог де (1653–1734) — французский полководец и дипломат, маршал Франции (1702); участник войн Людовика XIV и Людовика XV; оставил заметный след в истории военного искусства.

17… была всего лишь куклой, изображавшей королеву Анну Австрийскую перед ее^венчанием с Людовиком XIII.— Анна Австрийская (1601–1666) — дочь испанского короля Филиппа III и его жены Маргариты Австрийской, с 1615 г. супруга Людовика XIII (фактически их супружеские отношения начались в 1619 г.); в 1638 г. родила долгожданного наследника, дофина Людовика (будущего Людовика XIV), в 1640 г. — второго сына, Филиппа, герцога Анжуйского (будущего герцога Орлеанского, отца испанской королевы Марии Луизы); после смерти мужа (1643) — регентша при малолетнем Людовике XIV, проявившая немалую стойкость и мужество в период Фронды и безоговорочно поддержавшая своего фаворита, кардинала Мазарини, который был учеником Ришелье и продолжателем его политики. Людовик XIII Справедливый (1601–1643) — король Франции с 1610 г., старший сын Генриха IV и Марии Медичи. После убийства своего супруга Мария Медичи была объявлена регентшей при малолетнем сыне; стремясь к сближению с Испанией, она заключила с ней договор о двойном бракосочетании: Людовика XIII с инфантой Анной Австрийской и его сестры, принцессы Елизаветы, с инфантом Филиппом (наследником короля Филиппа III).

… Статуэтка была искусно изготовлена одним человеком из Севильи … — Севилья — город в Южной Испании, исторический центр провинции Андалусия; известен с VIII в. до н. э.; крупный порт; торговый, ремесленный и промышленный центр.

… Кукла была подарена кардиналом де Ришелье одной из его родственниц … — Ришелье, Арман Жан дю Плесси, герцог, кардинал де (1585–1642) — третий сын Франсуа дю Плесси де Ришелье (1548–1590), главного прево Франции, и Сюзанны де Ла Порт; с 1607 г. епископ Люсонский; в 1616–1617 гг. государственный секретарь по иностранным делам; с 1622 г. кардинал; с 1624 г. фактически первый министр Людовика XIII; один из крупнейших государственных деятелей Франции, много сделавший для укрепления абсолютной монархии, усиления внутреннего единства и мощи французского государства, роста его роли в Европе.

… Среди моих монастырских подруг были барышни Роклор, дочери той самой герцогини де Роклор, которую король Людовик XIVлюбил в течение нескольких месяцев … — Мари Луиза де Монморанси-Лаваль, герцогиня де Роклор (1657–1735) — с 1683 г. супруга герцога Гастона Жана Батиста Антуана де Роклора (1656–1738), маршала Франции (1724) и губернатора Лангедока; фрейлина двора.

Барышни Роклор — дочери герцога де Роклора: Франсуаза (ок. 1683–1741), в замужестве принцесса де Леон, и Элизабет (1697–1752), в будущем принцесса де Пон.

… к близкой подруге герцогини, г-же де ла Вьёвиль … — Ла Вьёвиль, Мари Луиза дела Шоссе д’Э д’Аре де (1669–1715) — с 1689 г. супруга Рене Франсуа, маркиза де ла Вьёвиля (1652–1719), губернатора Пуату с 1676 г.; управляющая гардеробом герцогини Беррийской.

… За господина принца де Леона, сына господина герцога и госпожи герцогини де Роган, племянника госпожи де Субиз. — Леон, Луи Бретонский, принц де (1679–1738) — сын Луи де Шабо, герцога де Рогана (1652–1727) и Элизабет дю Бек-Крепен де Гримальди, маркизы де Вард (1661–1743); история его женитьбы заимствована Дюма из мемуаров герцога Сен-Симона.

Госпожа де Субиз — Анна Жюли де Роган-Шабо, принцесса де Субиз (1648–1709), вторая дочь Анри де Шабо и Маргариты де Роган, старшая сестра Луи де Шабо, в 1663 г. вышедшая замуж за своего кузена Франсуа де Рогана, принца де Субиза (1631–1712); став любовницей Людовика XIV, сумела добиться от него богатств и почестей для своего семейства и своего покладистого супруга и при этом родила мужу одиннадцать детей.

19… Он влюбился в некую актрису по имени Флоранс, у которой от герцога Орлеанского родились сын, аббат де Сен-Фар, ставший впоследствии архиепископом Камбре, и дочь, вышедшая замуж за генерал-лейтенанта г-на деСегюра. — Флоранс Пеллерен (1660—?) — оперная танцовщица, с 1691 г. содержанка герцога Филиппа 11 Орлеанского; в 1707–1708 гг. находилась в заточении в Бастилии; остаток жизни провела в безвестности.

Сын Флоранс Пеллерен от регента носил имя Шарль дс Сент-Аль-бан, аббат Орлеанский (1698–1764); он был епископом Руанским, а затем архиепископом Камбре.

Титул графа де Сен-Фар носил Луи Этьенн Орлеанский (1759–1825) — побочный сын внука регента, герцога Луи Филиппа Орлеанского (1725–1785), от его любовницы Этьеннеты Ле Марки (1737–1806).

Камбре — город в Северной Франции (департамент Нор), известен со времен римского завоевания Галлии; в состав французского королевства вошел в царствование Людовика XIV.

Сегюр, Анри Франсуа, граф де (1698–1751) — французский генерал, участник войны за Австрийское наследство. Его супругой (с 1718 г.) была побочная дочь регента от актрисы Шарлотты Демаре (1682–1753) — Филиппа Анжелика де Фруасси (1702–1785), узаконенная отцом в 1722 г.

20… он поселил свою любовницу в Терне, в прелестном доме на Рульских аллеях … — Терн — селение у северо-западных окраин Парижа, территория которого ныне входит в границы города (в частности, на ней стоит Триумфальная арка).

Руль — небольшой район на северо-западной окраине Парижа, между предместьем Сент-Оноре и селением Терн; проходившие по нему Рульские аллеи вошли в состав нынешней авеню Елисейские поля.

… В ту пору г-н де Леон должен был председательствовать в штатах Бретани; этот пост, имея на то право, уступил ему отец, исполнявший эту обязанность поочередно с г-ном де ла Тремуем. — Штаты — сословные собрания провинций в дореволюционной Франции, периодически собиравшиеся для решения местных вопросов, в основном налоговых.

Бретань — историческая провинция в Северо-Западной Франции, расположенная на одноименном полуострове; в настоящее время ее территория охватывает департаменты Финистер, Морбиан, Кот-дю-Нор, Иль-и-Вилен; вошла в состав Французского королевства только в XV в. и сохранила свои штаты до XVIII в.

Ла Тремуй — вероятно, имеется в виду герцог Шарль де ла Тремуй (1655–1709).

… Принцу следовало отбыть в Динан … — Динан — город в Бретани, в соврем, департаменте Кот-дю-Нор; в Динане несколько раз за его историю собирались штаты Бретани.

21… Госпожа де Субиз была всесильной при покойном короле. — То есть при Людовике XIV.

… растрогал его рассказом о своих детях, задев очень чувствительную струну, поскольку у короля были нежно любимые им бастарды … — Бастард — в средние века внебрачный сын монарха или владетельного феодала, часто сам получавший права высшего дворянства.

У Людовика XIV было несколько детей от его любовниц Лавальер и Монтеспан; он узаконил их и признал принцами королевского дома Бурбонов. Наиболее известными из них (хотя заметной роли в истории они не сыграли) были сыновья госпожи де Монтеспан герцог Менский (см. примеч. к с. 43) и граф Тулузский (см. примеч. к с. 45).

… не даст ему больше ни единого су … — Су — мелкая французская монета, двадцатая часть ливра.

23… отвечала инфанта, прикрывая глаза рукой, словно Ифигения в

Авлиде. — Инфанта (от лат. infans — «дитя») — буквально: титул принцесс королевских домов Испании и Португалии.

Ифигения — персонаж древнегреческой мифологии, дочь царя Микен Агамемнона, предводителя войска в походе героев Греции на город Троя в Малой Азии. Войско греков было задержано в городе Авлида в Средней Греции противными ветрами, посланными богиней Артемидой. Чтобы умилостивить богиню, требовалось принести ей в жертву Ифигению. Однако в последнюю минуту Артемида заменила девушку горной ланью, а Ифигению перенесла в Тавриду (Крым), где та стала жрицей этой богини.

Трагическая история Ифигении стала сюжетом для многочисленных литературных произведений, в том числе трагедии Еврипида «Ифигения в Авлиде», которая была поставлена в Афинах в 405 г. до н. э., после смерти автора, и получила первую награду.

Здесь, скорее всего, имеется в виду образ из стихотворной пьесы Ж.Расина «Ифигения» («Iphigenie»; 1674), очень близкой по содержанию к своему основному источнику — вышеназванной трагедии Еврипида.

… Подруга опиралась на мое плечо, стараясь не смотреть на своего Альсиндора, который злобно таращил глаза … — Возможно, здесь таится анахронизм: Альсиндор — герой оперы-феерии «Альсиндор» французского композитора Никола Дезеда (1740–1792), поставленной с большим успехом в 1787 г.

25… Влюбленные направились прямо в Ле-Брюйер, загородный дом герцо га де Лоржа, расположенный возле Менильмонтана. — Поместье Ла-Брюйер находилось чуть севернее городка Баньоле у восточной границы Парижа.

Лорж, Ги Никола де Дюрфор, герцог де (1683–1758) — сын маршала де Лоржа (см. примеч, к с. 78), шурин герцога дс Сен-Симона. Менильмонтан — в XVIII в. деревня у восточных окраин Парижа, ныне вошедшая в черту города; память о ней сохранилась в названиях улиц и площадей, находящихся на ее бывшей территории.

… Герцог ожидал их там с графом де Рьё — оба были ближайшими друзьями принца де Лиона. — Рьё, Поль Эркюль, граф де (1645–1709) — друг принца Леона; участник его авантюрной женитьбы.

27… Герцогиня поспешила в Марли … — Марли (точнее: Марли-ле-

Руа) — окруженный садами замок близ Парижа (департамент Сена-и-

Уаза), построенный во второй пол. XVII в. Людовиком XIV как его частная резиденция; во время Революции он был разрушен.

… в качестве денежного содержания им установили всего лишь пятнадцать тысяч ливров ренты … — Ливр — основная счетно-денежная единица Франции до Французской революции, во время которой была заменена почти равным ей по стоимости франком.

28… вздумали разыгрывать там из себя героев романа и обожать друг друга, причем обожать по образу Кира и Манданы. — Любви древнеперсидского царя Кира II Великого (царствовал в 558–530 гг. до н. э.) и мидийской царевны Манданы посвящен псевдоисторический роман писательницы Мадлен де Скюдери (1607–1701) «Артамен, или Великий Кир» (1648–1653), в котором иносказательно отразились события Фронды.

… Никогда Дон Жуан так не обхаживал г-на Диманша, как принц и принцесса де Леон — своих кредиторов. — Дон Жуан — герой испанской средневековой легенды о распутнике и вольнодумце XIII в. доне Хуане Тенорио (дон Жуане), убитом монахами. Убийцы распустили слух, что дон Хуан был увлечен в ад статуей убитого им командора одного из военно-монашеских орденов, которую он дерзко пригласил на ужин. Легенда о Дон Жуане нашла отражение в литературе не только Испании, но и других европейских стран.

Здесь имеется в виду третье явление четвертого действия комедии Мольера «Дон Жуан, или Каменный гость». В этой сцене Дон Жуан самым обходительным образом «заговаривает зубы» торговцу Диманшу, пришедшему к нему требовать долг, и выпроваживает его, не дав ему ничего сказать о своем деле.

… Маскариль и Скапен не прибегали к стольким уверткам, чтобы получить кредит. — Маскариль — см. примеч. к с. 7.

Скапен — умный и плутоватый слуга, герой комедии Мольера «Плутни Скапена».

30… хорошо прожаренная телятина и вина г-на д’Аржансона, которые все пили полными чашами… — Господин д’Аржансон — см. примеч. кс. 13.

31… Принцесса со своей сестрой, принцессой де Пон, получила от Роклоров богатое наследство. — Пон, Элизабет де Роклор, принцесса де (1697–1752) — младшая сестра принцессы де Леон; с 1714 г. ее супругом был Шарль Луи Лотарингский, принц де Мортань и де Пон (1696–1755), впоследствии генерал-лейтенант.

… мои отпрыски находятся в прихожей и так шумят, что могут разбудить Семерых Спящих. — Согласно одной из легенд раннего христианства, во время первого общего гонения на христиан в Римской империи, воздвигнутого в 250 г. императором Децием (Гай Мессий Траян, 201–251; правил с 249 г.) в малоазиатском городе Эфесе, семь отроков-христиан были замурованы в пещере. Когда через несколько сотен лет пещеру открыли, отроки были найдены живыми, но спящими.

… Нынешние настроения и неуверенность в будущем выражены в словах, которые приписывают Людовику XV: — Мой преемник будет выкручиваться как сможет, а на мой век этого мира хватит. — Людовик XV (1710–1774) — французский король с 1715 г., правнук Людовика XIV; младший сын Луи, герцога Бургундского (1682–1712), старшего внука Людовика XIV, и Марии Аделаиды Савойской (1685–1712), дочери Виктора Амедея II; в двухлетнем возрасте (после смерти обоих родителей и старшего брата) стал наследником престола; с 1715 г. — король Франции при регентстве (до 1723 г.) Филиппа II Орлеанского, его двоюродного деда; после совершеннолетия юного короля (согласно французским обычаям, оно наступало для королей в возрасте 13 лет) и смерти регента управление государством находилось в руках герцога Бурбонского (см. примеч. к с. 259), а затем кардинала Флёри (см. примеч. к с. 264); в 1725 г. он женился на Марии Лещинской (см. примеч. к с. 284); с 1743 г. правил самостоятельно; его царствование отмечено нарастанием кризиса французского абсолютизма; внешняя политика определялась, во-первых, соперничеством с Англией, во-вторых, продолжением старой вражды с Австрией (война за Австрийское наследство 1740–1748 гг.), сменившейся, впрочем, со второй пол. 1750-х гг. союзом с Габсбургами (в Семилетней войне 1756–1763 гг. Франция вместе с Австрией, Россией, Саксонией и др. воевала против Пруссии и Англии), укрепившимся в 1770 г. благодаря браку дофина Людовика (будущего короля Людовика XVI) и австрийской эрцгерцогини Марии Антонии (будущей королевы Марии Антуанетты); большое влияние на управление страной имели королевские фаворитки, особенно маркиза де Помпадур (см. примеч. к с. 336) и графиня Дюбарри (см. там же).

… Председатель Эно, пребывавший в особой близости к королю, всегда утверждал, что это неправда … — Эно, Шарль Жан Франсуа (1685–1770) — французский юрист, писатель и поэт, автор исторических сочинений, трагедий, драматических хроник и мемуаров; судья, затем председатель Парижского парламента; одно время возлюбленный госпожи дю Деффан; к концу жизни обратился к религии, за что терпел насмешки от бывшей любовницы и Вольтера.

32… одной из подруг, мадемуазель де Бомон … — Сведений об этой осо бе (Beaumont) найти не удалось.

34… У меня до сих пор сохранились письма отца Маре … — Сведений об этом персонаже (Marais) найти не удалось.

35… она явилась в приемную с очень любезным, очень хитрым и вкрадчивым аббатом … словом, его звали Массийон! — Массийон (Массильон), Жан Батист (1663–1743) — французский священник и преподаватель богословия; епископ Клермонский (с 1717 г.), знаменитый проповедник, прославившийся надгробными речами на похоронах известных людей своего времени (в частности — Людовика XIV); член Французской академии (1719).

36… высшим духовным лицом при особе французского короля был тогда красавец-кардинал де Роган, епископ Страсбургский, всем известный, хотя и не признанный сын его величества Людовика Четырнадцатого и г-жи де Субиз … — Арман Гастон Максимилиан де Роган, аббат де Субиз (1674–1749) — епископ Страсбургский с 1704 г.,

кардинал с 1712 г.; с 1713 г. духовник Людовика XIV; с 1722 г. член совета Регентства; член Французской академии (1704); родился в семье Анны де Шабо и Франсуа де Рогана, принца де Субиза. Страсбург (Страсбур) — главный город исторической области Эльзас; расположен в среднем течении Рейна; ныне административный центр французского департамента Нижний Рейн.

… кардинал находился при умирающем отце и думал об этом намного меньше, нежели об утрате своего покровителя и о раздорах с архиепископом Парижским … — Архиепископом Парижским в это время (с 1695 г.) был Луи Антуан де Ноайль (1651–1729), французский церковный деятель, кардинал (с 1700 г.).

38… моя тетушка герцогиня де Люин довольно часто приглашала меня к себе … — Здесь явный анахронизм: напомним, что тетка маркизы дю Деффан, Мари Брюлар, стала герцогиней де Люин много позднее, в 1732 г. (см. примеч. к с. 12).

… Как-то раз тетушка попросила меня поехать с ней в Дампьер … — Дампьер — селение в соврем, департаменте Ивелин, в 30 км к юго-западу от Парижа, знаменитое своим замком, сооруженным в 1550 г. кардиналом Лотарингским; в 1664 г. замок был приобретен герцогом де Люином и в 1683–1690 гг. перестроен архитектором Ардуэном Мансаром; окружающие его прекрасные сады были разбиты Ленотром; в местной церкви находится родовая усыпальница Люинов.

39… мы совсем одни: господин де Люин, вы и господин Ларнаж, секретарь … — Герцог де Люин — см. примеч. к с. 12.

Ларнаж (Larnage) — сведений об этом персонаже найти не удалось.

40… Мой юношеский роман дал толчок к созданию «Новой Элоизы». — «Юлия, или Новая Элоиза» («Julie ou La nouvelle HeloVsc») — роман Ж.Ж.Руссо, вышедший в свет в 1761 г. В основе его сюжета — протест полюбивших друг друга девушки-дворянки и юноши-разночинца против консервативного общества и сословных предрассудков. Имя героини взято Руссо из известной во Франции истории трагической любви философа и богослова Пьера Абеляра (1079–1142) и племянницы каноника Фульбера — Элоизы (ок. 1100—

1163), которым не позволили соединиться злоба и зависть родственников. Как и возлюбленный героини Руссо, Абеляр был учителем Элоизы.

… Как-то раз я рассказала эту свою историю в присутствии Руссо … — Руссо, Жан Жак (1712–1778) — французский философ, писатель и композитор, сыгравший большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… рада ли я тому, что послужила прототипом Юлии…А Сен-Прё! — Юлия и Сен-Прё — герои романа Руссо «Новая Элоиза».

… Что касается г-на дю Деффана, у него не было ничего общего с вымышленным мужем, таким добрым и рассудительным человеком. — Деффан, Жан Батист Жак, маркиз дю (1688–1750) — сын Жана Батиста де Лаланда, маркиза дю Деффана (1652–1728); с 1718 г. супруг Мари де Виши-Шамрон, героини настоящего романа.

Героиня Руссо становится по настоянию отца женой равного ей по положению господина Вольмара — бесстрастного мудреца, который слушает лишь голос разума; Юлия уважает мужа и испытывает к нему доверие, любит своих детей и обретает счастье в исполнении обязаностей жены, матери и хозяйки дома.

… герцог ушел играть в ломбер … — Ломбер — карточная игра; обычно ведется между тремя игроками: двое играют против третьего; возникла в XIV в. в Испании и быстро приобрела популярность во всей Европе.

42… хранить молчание до Страшного суда. — Согласно книге Нового Завета Откровение святого Иоанна Богослова, в конце времен будет происходить Страшный суд, куда соберутся все жившие на земле и где с неба раздастся «громкий голос как бы многочисленного народа» (Откровение, 19: 1); нечестивцы будут отделены от праведников: одни будут низвергнуты в ад, другие же получат вечное блаженство.

43 …Я сын благородной девицы, воспитанной в Сен-Сире … — Сен-Сир — школа для дочерей бедных дворян, основанная госпожой Ментенон в 1686 г. После смерти Людовика XIV Ментенон удалилась в Сен-Сир, где и умерла.

… она имеет честь состоять в близком родстве с господином графом де Ферриолем, послом его величества в Константинополе. — Ферриоль, Шарль, граф де (ок. 1652–1722) — французский'дипломат; в молодости участвовал в различных военных кампаниях; в 1698 г. находился в Стамбуле в качестве королевского советника с особой миссией — в связи с подготовкой конгресса, который собирался там для подписания мирного договора между Турцией, с одной стороны, и Россией, Австрией, Венецией и Польшей — с другой; с 1699 г. французский посланник в Стамбуле; в 1709 г. в связи с его нараставшим душевным расстройством был отозван с этого поста, но отказался подчиниться и два года спустя был увезен из Константинополя насильно; оставил мемуары.

Константинополь (соврем. Стамбул, Истанбул) — крупнейший город и порт Турции; расположен на обоих берегах пролива Босфор у Мраморного моря; во время действия романа — турецкая столица.

… это господин герцог Менский. — Менский Луи Огюст, герцог (1670–1736) — старший сын Людовика XIV и госпожи де Монтсспан, узаконенный в 1673 г.; супруг Анны Луизы де Бурбон-Конде; с 1682 г. губернатор Лангедока, с 1692 г. генерал-лейтенант, с 1694 г. пэр Франции; с 1714 г. командующий артиллерией, в том же году возведен в достоинство принца крови; с 1715 г. воспитатель юного Людовика XV.

44… Ларнаж показался мне сыном Юпитера… — Юпитер (гр. Зевс) — верховный бог в античной мифологии, повелитель грома и молний, владыка богов и людей.

… но тут нас позвала мадемуазель де Люин. — Вероятно, имеется в виду одна из внучек Шарля Оноре, герцога де Люина (см. примеч. к с. 12): Шарлотта (1696–1761) или Маргарита (1697–1736), ставшие впоследствии монахинями.

45… Мои родные чрезвычайно заботились о детях сестры г-на де Люина, графини де Веррю, которых она родила от герцога Савойского … — Веррю (Верруа), Жанна Батиста д’Альбер де Люин, графиня де (1670–1736) — сводная сестра Шарля Оноре, герцога де Люина; с 1683 г. супруга Джузеппе Скалья, графа ди Верруа, знатного пьемонтского дворянина, генерала на французской службе; став любовницей герцога Савойского, возымела над ним огромную власть; родила от него дочь и сына; осыпанная милостями и богатством, она, тем не менее, покинула савойский двор и переселилась в Париж, где вела жизнь, полную удовольствий и развлечений; получила прозвище «Царица Сладострастия»; главная героиня одноименного романа Дюма.

Герцог Савойский — Виктор Амедей II (1666–1732), правитель Савойи в 1675–1730 гг., король Сицилии (1713–1718), затем Сардинии (1720–1730); с 1684 г. был женат на племяннице Людовика XIV Анне Марии Орлеанской; участвовал в войне за Испанское наследство сначала на стороне Франции, потом на стороне ее противников; по Утрехтскому миру 1714 г. значительно расширил свои владения; в 1730 г., после вступления в морганатический брак, отрекся от власти в пользу своего сына Карла Эммануила III, но уже в следующем году попытался вернуть себе власть, после чего был арестован по приказу сына и препровожден в Риволи, а затем в Монкальери, где и умер.

У графини ди Верруа было двое детей от герцога Савойского (он узаконил их в 1701 г.): Мария Виттория Франческа (1690–1766) и Витторио Франческо Филиппо, маркиз Сузский (1694–1762).

… если бы у господина герцога Менского и господина графа Тулузского были внебрачные дети, они были бы никем? — Герцог Менский — см. примеч. к с. 43.

Тулузский, Луи Александр де Бурбон, граф (1678–1737) — младший побочный сын Людовика XIV и госпожи де Монтеспан, узаконенный отцом; с 1683 г. адмирал французского флота; был уравнен в правах с принцами крови.

… Господин регент еще не вполне кассировал его завещание … — Кассация — отмена решения, еще не вступившего в законную силу. Здесь речь идет об отмене Парижским парламентом завещания Людовика XIV, составленного в пользу незаконнорожденных принцев (герцог Менский, согласно этому завещанию, назначался опекуном малолетнего наследника, будущего Людовика XV), и передаче регентства Филиппу Орлеанскому.

46… он блестяще рассказывал о жизни Юлия Цезаря, его успехах и победах … — Цезарь, Гай Юлий (102/100—44 до н. э.) — древнеримский полководец, государственный деятель и писатель, диктатор; возглавлял завоевание Галлии, расширил римские владения на востоке Испании; был убит заговорщиками-республиканцами.

… он писал мне более пылкие и откровенные письма, чем Сен-Прё. Я отвечала не как Юлия, но все же отвечала. — См. примеч. к с. 40.

… ее звали г-жа де Креанси. — Сведений об этой особе (Creanci) найти не удалось.

… Благодаря ей я познакомилась с Пон-де-Велем и его семьей. — Пон-де-Вель, Антуан де Ферриоль, граф де (1697–1774) — французский литератор; старший сын О.А.Ферриоля, выпускник иезуитского коллежа Людовика Великого; занимал ряд парламентских должностей, с 1720 г. был королевским чтецом; сочинял стихи и драматические произведения, вошедшие в репертуар театра Французской комедии; собрал обширную библиотеку театральных пьес.

47… Госпожа упоминает о г-не Пон-де-Веле, а всем известно, что он, наряду с председателем Эно и г-ном де Формоном, был самым верным из ее любовников. — Эно — см. при меч. к с. 31.

Формой, Жан Батист Никола (1694–1758) — французский поэт, друг и корреспондент Вольтера.

… Господин де Пон-де-Вель — брат г-на д’Аржанталя, и оба они — племянники посла, графа де Ферриоля; это дети его брата … — Аржанталь, Шарль Огюстен де Ферриоль, граф д’ (1700–1788) — младший сын О.А.Ферриоля, брат графа де Пон-де-Веля; выпускник иезуитского коллежа Людовика Великого; в 1721–1744 гг. советник палаты прошений Парижского парламента, затем, до 1771 г., почетный советник; полномочный представитель герцога Пармского при французском дворе; меценат, близкий друг Вольтера.

Ферриоль, Огюстен Антуан, граф д’Аржанталь, де (1653–1737) — брат графа де Ферриоля, генеральный казначей провинции Дофине, советник, а затем почетный президент парламента в Меце.

48… господин герцог Менский непременно должен был одержать верх над герцогом Орлеанским и заменить его на посту регента. — Здесь речь идет о борьбе сторонников регента и партии незаконнорожденных принцев во главе с герцогиней Менской, которые пошли на союз с испанским правительством, организовав заговор, направлявшийся послом Испании принцем Селламаре. Однако французское дворянство поддержало регента, который эдиктом от 8 июля 1717 г. отменил все преимущества, предоставленные Людовиком XIV своим незаконнорожденным отпрыскам.

49… из Дижона были выписаны для меня два туалета, утренний и бальный… — Дижон — город в Восточной Франции, в Бургундии, в соврем. департаменте Кот-д’Ор; известен со времен Римской империи; с кон. XV в. вошел в состав Французского королевства.

… В числе гостей находился аббат де Сент-Кру а, римский прелат, камерарий папы… — Вероятно, имеется в виду тайный камерарий (лат. camerarii a secretis) — заведующий личным имуществом папы. Сведений об аббате де Сент-Круа (Sainte-Croix) найти не удалось.

50… фигурируют в бургундских летописях еще со времен правивших здесь герцогов… — Герцогство на землях Бургундии образовалось в кон. IX в. и с X в. входило в состав Франции. В XIV–XV вв. герцоги Бургундские, опираясь на развивающиеся города, захватили Франш-Конте, часть Северной Франции и Нидерланды и создали сильное самостоятельное государство, игравшее значительную роль в мировой политике и боровшееся с королями Франции, вассалами которой они формально были. Борьба эта в кон. XV в. закончилась их поражением. Владения герцогов Бургундских отошли частично к Франции, частично — к Священной Римской империи.

… командиру драгунского полка… — Драгуны — род кавалерии в европейских армиях в XVII — нач. XX в., предназначенный для действия как в конном, так и в пешем строю; название получили от изображения дракона (лат. draco) на их знаменах и шлемах, а по другим предположениям — от коротких мушкетов (фр. dragon), которыми они были вооружены.

… мои подопечный должен стать главным наместником Орлеане… — Орлеане — историческая провинция в Центральной Франции; ее территория входит в соврем, департаменты Луаре, Луар-и-Шср, Эр-и-Луар.

… Кузен отнюдь не притязает на то, чтобы когда-нибудь занять место во Французской академии. — Французская академия — объединение виднейших деятелей культуры, науки и политики страны; основана кардиналом Ришелье в 1635 г. Выборы в состав Академии производят сами ее члены из соискателей, которые по собственной инициативе выставляют свои кандидатуры.

51… Моя бабушка и мой дядя, господин Бутийе де Шавиньи, назначенный архиепископом Санса. — Напомним, что бабкой госпожи дю Деффан была Мари Бутийе де Шавиньи (1646–1728), дочь Леона де Бутийе, графа де Шавиньи (1608–1652), во втором браке герцогиня де Шуазёль (см. примеч. к с. 12).

Дени Франсуа Бутийе де Шавиньи (1640–1731) — французский священнослужитель, епископ Ренна (1676–1677), Труа (до 1697 г.), а затем Санса; двоюродный дед маркизы дю Деффан.

Санс — город в Северной Франции, на реке Йонна, в одноименном департаменте.

52… Это маркиз дю Деффан. — См. примеч. с. 40.

54… то были г-н де Ферриоль, бывший королевский посол в Константи нополе, и его досточтимая невестка, урожденная мадемуазель Герен де Тансен, сестра кардинала и знаменитой канониссы… — Господин де Ферриоль — см. примеч. к с. 43.

Госпожа де Ферриоль — Мари Анжелика Герен де Тансен (ок. 1674–1736), дочь Антуана Герена де Тансена, первого председателя сената Шамбери, и Луизы Бюффеван; супруга Огюстена Антуана де Ферриоля.

Кардинал — Тансен, Пьер Герен де (1680–1758), французский священнослужитель и политический деятель; в эпоху Регентства успешно делал церковную и политическую карьеру благодаря связям своей сестры и был причастен к финансовым махинациям Д.Ло; архиепископ Амбрёнский (1724), затем архиепископ Лионский (1740); кардинал (1739); в 1742–1751 гг. государственный министр.

Тансен, Клодина Александрина Герен де (1682–1749) — французская писательница, хозяйка знаменитого парижского салона, младшая сестра госпожи де Ферриоль; в юности дала монашеский обет и поступила в монастырь августинок в Монфлёри близ Гренобля, затем стала канониссой в Нёвиле близ Лиона; в 1714 г. при содействии брата получила от папы римского освобождение от данного ею обета, но без права на вступление в брак; прославилась своими любовными похождениями и политическими интригами; имела множество любовников (в том числе регента, аббата Дюбуа, Д.Ло) и от одного из них, шевалье Детуша, родила ребенка, подброшенного ею на церковную паперть, — будущего Жана д’Аламбера (1717–1783), выдающегося философа, писателя и математика; автор пяти романов, среди которых — «Записки графа де Комменжа» (1735), считавшиеся современниками истинным шедевром.

… Муж г-жи де Ферриоль был главный сборщик налогов … — Господин де Ферриоль — см. примеч. к с. 47.

… позднее ставший советником и председателем парламента в Ме-це. — Мец — город в Северо-Восточной Франции, административный центр соврем, департамента Мозель; известен с I в. н. э.

… она ни от кого не скрывала своей связи с маршалом д'Юкселем … — Юксель, Никола Шалон дю Бле, маркиз д’ (1652–1730) — французский военачальник и дипломат, маршал Франции (1703), с 1718 г. председатель совета по иностранным делам и член совета Регентства; на протяжении многих лет состоял в любовной связи с госпожой де Ферриоль.

… мы увидели там, в числе прочих, милорда Болингброка, опального английского министра, и маркизу де Виллет, с которой он жил уже год и в которую был безумно влюблен. — Болингброк, Генри Сент-Джон, виконт (1678–1751) — английский государственный деятель, лидер партии тори; с 1700 г. член Палаты общин; в 1704–1708 гг. военный министр; с 1710 г. — министр иностранных дел, провел в 1713 г. заключение Утрехтского мира с Францией, закончившего войну за Испанское наследство; в 1714–1715 гг. премьер-министр, тайно подготовлявший возвращение изгнанной династии Стюартов; в 1715 г. был обвинен в государственной измене и бежал во Францию, где жил до 1723 г.; в изгнании обратился к философии и публицистике, отстаивал принципы деизма и просвещенной монархии; оказал влияние на литературу раннего английского просвещения.

Маркиза де Виллет — Мари Клер Дешан де Марсийи (1675–1750), в первом браке (с 1695 г.) супруга французского морского офицера Филиппа Ле Валуа, маркиза де Виллста (1631–1707); с 1720 г. вторая жена лорда Болингброка; автор интересных мемуаров.

… мы встретили там мадемуазель Делоне, особо приближенную камеристку госпожи герцогини Менской … — Делоне (де Лоне), Маргарита Жанна Кордье де (1684–1750) — французская писательница; дочь бедного парижского художника, еще в юности осознавшая в себе литературные таланты; состояла в услужении у герцогини Менской, сначала камеристкой, затем личным секретарем, и преданность своей госпоже стоила ей двухлетнего заключения в Бастилии; в 1735 г. стала супругой офицера-швейцарца барона де Сталя и в историю литературы вошла под именем баронессы де Сталь; оставила интересные мемуары об эпохе Регентства (1735). Герцогиня Менская — Анна Луиза Бенедикта, принцесса де Бурбон-Конде (1676–1753), младшая дочь принца Анри Жюля де Конле и Анны Баварской; отличалась крайне малым ростом; в 1692 i. стала супругой герцога Мснского; после приобретения герцогом в 1699 г. поместья Со держала там свой собственный двор, учредила шуточный рыцарский орден Пчелы и устраивала великолепные празднества и феерии; в 1718 г. участвовала в заговоре Селламаре и после его провала находилась в течение двух лет под арестом в замке Шамбе; в 1720 г. признала свое поражение в борьбе с регентом и получила возможность вернуться в Со, где и жила до самой своей смерти.

… Мы также застали там госпожу маркизу де Парабер, любовные отношения которой с господином регентом находились тогда в самом расцвете … — Парабер, Мари Мадлен де ла Вьёвиль, графиня де (1693–1750) — придворная дама герцогини Бургундской, ставшая любовницей регента, герцога Филиппа II Орлеанского, и в течение многих лет сохранявшая положение его фаворитки; была скандально известна неизменным участием в оргиях регента, принесших дурную славу Пале-Роялю; оказалась замешана в финансовых спекуляциях; современники прозвали ее «Черный вороненок».

… Ее звали мадемуазель Аиссе. — Аиссе (ок. 1694–1733) — невольница-черкешенка Гайде (ее имя трансформировалось во французском произношении сначала в «Аиде», а затем в «Аиссе»), выкупленная графом де Ферриолем весной 1698 г. на стамбульском невольничьем рынке и крещенная под именем Шарлотта Элизабет; воспитывалась в семье графа и по его завещанию получила пожизненную ренту в размере 4 000 ливров; в 1720 г. произошла ее встреча с Блезом Мари д’Эди (ок. 1692–1761), рыцарем Мальтийского ордена, с которым ее сблизило необычайное сильное и прочное чувство; их связь так и не превратилась в брак, хотя в 1721 г. у них родилась дочь; в 1726 г. Аиссе подружилась с госпожой Жюли Каландрини (1668–1754), сыгравшей большую роль в ее «посмертной судьбе»; умерла от чахотки.

В 1787 г. впервые были опубликованы подлинные «Письма мадемуазель Аиссе, адресованные госпоже Каландрини» («Lettres de mademoiselle Aisse a madame Calandrini»), касающиеся последних семи лет жизни Аиссе и заслужившие необычайную популярность; эти письма стали источником вдохновения для многих французских писателей.

56… У г-жи де Ферриоль было поместье Пон-де-Вель в Бургундии … —

Живописное селение Пон-де-Вель расположено в соврем, департаменте Эн, в 8 км к юго-востоку от Макона, на реке Ведь (левом притоке Соны); замок в нем сохранился до наших дней.

… Вечером я впервые увидела Вольтера, пришедшего раздать своего «Эдипа» … — «Эдип» («CEdipe»; 1718) — пятиактная стихотворная трагедия Вольтера (см. примем, к с. 7), открывающая его литературную деятельность; имела грандиозный успех; античную легенду о царе Эдипе автор насытил современным содержанием, критикой духовенства и властей.

Эдип — герой древнегреческой мифологии и античных трагедий, разгадавший загадку страшного чудовища Сфинкса, царь города Фивы, известный своей трагической судьбой; не зная своих

родителей, он случайно убил родного отца и женился на собственной матери Иоакасте, родившей ему четырех детей; когда ему открылось это, он ослепил себя и обрек на вечное изгнание.

… Философ уже отсидел год в Бастилии за свои стихи «Я видел»… — Бастилия — крепость, построенная в 1370–1382 гг. у Сент-Антуан-ских ворот Парижа для защиты города и ставшая позднее государственной тюрьмой; была взята восставшим народом 14 июля 1789 г., в начале Великой французской революции, и затем разрушена.

В 1717 г. Вольтер был заключен в Бастилию за ошибочно приписанные ему стихи «Я видел» («J’ai vu»), содержавшие в своих 52 строках острые политические выпады против регента и его двора; в тюрьме он провел одиннадцать месяцев и сочинил там трагедию «Эдип».

… когда он позволял себе прочесть эпиграмму … — Эпиграмма — здесь: стихотворная острота, короткий сатирический выпад в стихах.

58… провела целую ночь в Пале-Рояле… — Пале-Рояль был резиденци ей регента и одним из мест его шумных празднеств.

… на одной из тех оргий, вследствие которых век госпожи герцогини Беррийской составил всего лишь двадцать пять лет. — Герцогиня Беррийская — Мария Луиза Элизабет Орлеанская (1695–1719), старшая дочь регента Филиппа Орлеанского, которого обвиняли в кровосмесительной связи с ней; в пятнадцать лет вышла замуж за Шарля, герцога Беррийского (1686–1714), внука Людовика XIV; вела крайне распущенный образ жизни.

… обладала здоровьем мушкетера. — Мушкетеры — в XVI–XVII вв. отборные солдаты, вооруженные мушкетами (крупнокалиберными ружьями с фитильным замком). Здесь имеются в виду королевские мушкетеры, в XVII–XVIII вв. — часть французской гвардейской кавалерии, военная свита короля; набирались исключительно из дворян.

60… Ко мне пожаловала г-жа де Сталь, то есть мадемуазель Делоне: в ту пору она еще не вышла замуж. — Мадемуазель Делоне вышла замуж за барона де Сталя в 1735 г.

… Вы должны поехать в Со. — Со (ныне город в департаменте О-де-Сен, южный пригород Парижа) — поместье, купленное в 1670 г. Жаном Батистом Кольбером, который построил там замок по проекту архитектора К.Перро; в 1699 г. замок был приобретен Людовиком XIV для его сына, герцога Менского; герцогиня Менская держала там настоящий двор, устраивая балы, представления, праздники, принимая известных писателей (Шолье, Вольтера, Фонтенеля); под ее покровительством в 1749 г. там была создана фарфоровая мануфактура, просуществовавшая до 1794 г.; позднее замок достался сыну графа Тулузского — герцогу Пантьевру, а в 1798 г. был продан и снесен; на его месте сын маршала Мортье, герцог Тревизский, построил в 1856 г. новый замок, ныне принадлежащий департаменту Сена.

61… Моему мужу так и не удалось отличить Сфинкса от Минотавра… — Сфинкс — в древнегреческой мифологии крылатое чудовище с телом льва и головой женщины; жил у города Фив и предлагал всем

21 — 7759 приходящим в город загадку, а не разгадавших ее убивал; когда герой Эдип дал правильный ответ, Сфинкс бросился со скалы.

Минотавр — в древнегреческой мифологии чудовище с человеческим телом и бычьей головой; плод противоестественной связи царицы Кипра Пасифаи и быка.

63… герцогиня не терпела даже намека на давнюю любовную связь графини де Веррю с королем Сардинии. — Графиня де Веррю (Верруа) и король Сардинии (герцог Савойский) — см. примеч. к с. 45.

… Следовало… сделаться канониссой, как графиня Александрина де Тансен. — Графиня де Тансен — см. примеч. к с. 54.

64 …Не будь я маркизой де Парабер, я, несомненно, стала бы графиней Мари де ла Вьёвиль. — Мари де ла Вьёвиль — девичье имя маркизы де Парабер (см. примеч. к с. 55).

65… Малыш Аруэ кипит от злости… — Имеется в виду Вольтер (см. примеч. к с. 7).

67… Вольтер никогда не любил женщин; он питал рассудочное тщеславное чувство к г-же дю Шатле, которая взяла над ним верх, лишь совершив насилие над его разумом. — Шатле, Габриель Эмилия Ле Тоннелье де Бретёй, маркиза дю (1706–1749) — французская писательница; получила блестящее образование; молодость провела при дворе Людовика XV, окруженная интеллектуалами и поклонниками; разойдясь с мужем, маркизом Флораном Клодом дю Шатле-Ломоном, за которого она вышла замуж в 1725 г., в 1733 г. сблизилась с Вольтером, вынужденным в 1734 г. бежать из Франции после того, как его сочинения были приговорены Парламентом к сожжению; до самой своей смерти прожила с ним в своем имении Сире, на границе Лотарингии.

68… Вы же не писали «Филиппики», господин де Вольтер, вы на такое не способны… — «Филиппики» — речи древнегреческого оратора Демосфена (IV в. до н. э.) против македонского царя Филиппа II. В переносном смысле — страстные обличительные речи. «Филиппиками» («Philippiques») по совпадению имен Лагранж-Шансель называл свои язвительные стихотворные памфлета, направленные против регента Филиппа Орлеанского, его дочерей и фаворитов.

… это Лагранж-Шансель, бывший паж принцессы де Конти, дворецкий моей матери… — Лагранж-Шансель, Франсуа Жозеф (1677–1758) — французский писатель, автор трагедий и комедий, весьма ценимых в его время и ныне полностью забытых; начал сочинять в ранней юности: свою первую трагедию, «Югурту», он сочинил в четырнадцатилетием возрасте; по просьбе принцессы де Конти эта пьеса была подправлена Расином и с большим успехом поставлена в 1694 г. под названием «Адгербал»; после этого ее автор получил должность почетного дворецкого герцогини Орлеанской, матери регента; будучи сторонником незаконнорожденных принцев, оказался замешан в заговоре Селламаре, был арестован и заключен в тюрьму на острове Сент-Маргерит, откуда ему удалось бежать; во Францию вернулся лишь в 1728 г.

Принцесса де Конти — имеется в виду Мари Тереза де Бурбон-Конде (1666–1732), дочь Анри Жюля де Бурбона, принца Конде, которая в 1685 г. вышла замуж за своего кузена Франсуа Луи, графа де ла Марша (1664–1709), унаследовавшего после смерти своего старшего брата Луи Армана (1661–1685) титул принца де Конти. Мать регента — Елизавета Шарлотта Баварская (1652–1722), называвшаяся при французском дворе принцессой Пфальцской, с 1671 г. вторая жена герцога Филиппа I Орлеанского, брата Людовика XIV; дочь курфюрста Пфальцского Карла Людвига (1617–1680) и ландграфини Шарлотты фон Гессен-Кассель (1627–1686); не отличаясь ни красотой, ни грацией и обладая несколько мужской внешностью и грубоватыми манерами, она не пользовалась любовью при французском дворе; оставленные ею мемуары и обширная переписка принцессы с ее немецкими родственниками имеют большую историческую ценность.

… вы повелели его колесовать? — Колесование — способ казни, при котором, предварительно раздробив приговоренному конечности, с помощью особого колеса сгибали его тело так, что оно представляло собой окружность, а его пятки упирались в затылок. В таком положении колесуемый умирал в течение десяти — двенадцати часов. Как один из самых мучительных видов казни колесование впервые появилось в Древнем Риме, а затем распространилось по всей Европе, просуществовав до XIX в.

…Я приговорил бездельника к ссылке на острова Сент-Маргерит и не буду держать его там долго, ведь он оскорбил только меня. — Сент-Маргерит — два острова в Средиземном море, у южных берегов Франции, лежащие прямо напротив Канн; на большем из них находится замок, служивший государственной тюрьмой. Лагранж-Шансель не был освобожден из этой тюрьмы, а бежал из нее и вернулся во Францию только после смерти регента.

… лакей доложил о приезде графа Горна. — Горн, Антоний Иосиф, граф (1698–1720) — нидерландский дворянин, сын князя Филиппа Эмманюеля Горна (1661–1718); недолгое время служил в чине капитана в австрийской армии, затем поселился в Париже и 22 марта 1720 г. совершил там из корыстных побуждений убийство; через четыре дня после этого, 26 марта 1720 г., был колесован на Гревской площади.

69… ваша досточтимая матушка в своем письме обратилась к Мадам с просьбой отпустить вас, и мы пообещали отослать вас к вашему сиятельному брату. — Мать графа Горна — принцесса Мария Антуанетта де Линь (1680–1720), дочь князя Анри Луи Эрнеста де Линя (1644–1702) и Хуаны Моники де Арагони-Бенавидес (1663–1691); принадлежала к знатной бельгийской фамилии; скончалась ровно через пять месяцев после позорной смерти своего младшего сына.

Мадам — титул жены старшего из братьев французского короля. В данном случае имеется в виду принцесса Пфальцская, мать регента. Брат графа Горна — князь Максимилиан Эмманюель Горн (1695–1763).

2Г

70… В нем было нечто от фрондера и взбунтовавшегося мещанина. — Фрондер — участник Фронды.

Фронда (фр. fronde — «праща») — движение французской буржуазии, возглавленной Парижским парламентом, и аристократии против абсолютистской королевской власти в 1648–1653 гг.; сопровождалось крестьянскими и городскими восстаниями и вылилось в гражданскую войну; было подавлено правительственными войсками.

… несмотря на свою красоту, кажется такой же скромницей и простушкой, как если бы Бог сотворил ее уродиной, по образу и подобию г-жи де Бранкас. — Госпожа де Бранкас — Элизабет Шарлотта Кандида, маркиза де Бранкас-Виллар (1679–1741); придворная дама Людовика XIV и Людовика XV; активно участвовала в придворных интригах; оставила мемуары.

Ее мужем (и одновременно дальним родственником) был Луи Бранкас де Форкалькье, маркиз де Форкалькье, маркиз де Сереет (1672–1750) — французский придворный, участник оргий регента; посол в Испании в 1707, 1714 и 1727 гг.; главный наместник Прованса (1720); маршал Франции (1741).

71 …однакомои помыслы не смели простираться дальше этого, по выражению г-жи де Севинье. — Госпожа де Севинье — см. примеч. к с. 9.

… Вы слышали о раздорах между госпожой де Пленёф и госпожой де При … — Госпожа де Пленёф — Агнесса Риу Дуйи де Пленёф, супруга откупщика Этьенна Вертело де Пленёфа, мать маркизы де При; отличалась весьма легким нравом.

При, Жанна Агнесса Вертело де Пленёф, маркиза де (1698–1727) — дочь Этьенна Вертело де Пленёфа, в 1713 г. вышедшая замуж за маркиза де При, французского посла в Турине в 1713–1719 гг.; вернувшись во Францию (1719), вступила в любовную связь с герцогом Бурбонским и, после того как он стал первым министром (1723), правила страной его именем; в результате интриг против кардинала Флёри была выслана в свое поместье Курбепин, где покончила с собой.

… Бедный господин де При и несчастный Пленёф уже выбились из сил … — При, Луи, маркиз де (1673–1751) — французский генерал, комендант города Бурбон-Ланси, посол в Турине; кавалер ордена Святого Духа (1724); знатный дворянин, женившийся ради большого приданого на дочери откупщика.

Пленёф, Этьенн Вертело де (1663–1727) — богатейший французский откупщик, наследник одного из самых крупных финансистов второй пол. XVII в. Франсуа Вертело (7—1712), в течение многих лет ведавшего поставками пороха во французскую армию; после смерти Людовика XIV скрывался в Турине, у своего зятя, от преследований со стороны французского правосудия и смог вернуться во Францию лишь после того, как его дочь обрела там могущество.

… я не хожу по притонам. — Да, поскольку они находятся в вашем доме. — В этой насмешливой реплике, обращенной к регенту, содержится явный анахронизм: игорные заведения в галереях, окружающих сад Пале-Рояля, появились только в кон. XVIII в.; самое знаменитое из них находилось в галерее Валуа, № 113.

74… Появился паж, очень красивый паж шевалье де Раванн, лукавый и дерзкий … — Раванн — паж герцога Филиппа Орлеанского; персонаж романа Дюма «Шевалье д’Арманталь».

77… Госпожа де Собран, госпожа де Фаларис, госпожа де Люссан,

госпожа де Пленёф, Носе, Ришелье, Лафар, Симьян, Лозен и кто-то еще. — Сабран, Мадлен Луиза Шарлотта де Фуа-Раба, графиня де (1693—?) — любовница регента; дочь Франсуа Гастона де Фуа, графа де Раба, и Доротеи Теодоры де Пудан де Вильпинт; супруга графа Оноре де Сабрана, старшего камергера герцога Орлеанского.

Фаларис (Фалари), Мари Тереза Блондель д’Аранкур, герцогиня де (1697–1782) — фаворитка герцога Филиппа Орлеанского, на руках которой он скоропостижно скончался.

Госпожа де Люссан — возможно, имеется в виду Мари Габриелла д’Одибер, графиня де Люссан (1675–1741), единственная дочь графа Жана д’Одибера, графа де Люссана; в первом браке (1700) супруга Генри Фиц-Джеймса, герцога Албемарля (1673–1702); во втором браке (1707) супруга Джона Драммонда, герцога Мелфорта (1682–1754).

Носе, Шарль (1664–1739) — приближенный герцога Филиппа Орлеанского, с 1717 г. смотритель его гардероба; с 1722 г. находился в опале.

Лафар — см. примеч. к с. 14.

Ришелье — см. примеч. к с. 8.

Симьян, Луи, маркиз де (1671–1718) — лейтенант швейцарской гвардии; его супругой с 1695 г. была Франсуаза Полина Адемар де Монтей де Гриньян (1674–1737), фрейлина герцогини Орлеанской, внучка госпожи де Севинье.

Лозен, Антуан Номпар де Комон (1632–1723) — младший сын в семье Лозенов, в молодости носивший титул маркиз де Пюигийем; граф, затем герцог де Лозен; придворный Людовика XIV, первоначально фаворит короля, капитан гвардейцев (1669), генерал-лейтенант (1670) и губернатор Берри (1671); став предметом пылкой страсти Мадемуазель, герцогини Орлеанской (см. примеч. к с. 78), получил разрешение короля на брак с ней (1670), за которым, однако, быстро последовал запрет; в виде компенсации получил командование армией во Фландрии (1671), но впал в немилость у могущественной фаворитки, госпожи де Монтеспан, в ноябре 1671 г. был арестован и препровожден в крепость Пиньероль; освобожденный усилиями Мадемуазель (1680), он вступил с ней в тайный брак (1681), однако вскоре они расстались; в результате услуг, оказанных английскому королю Якову II во время «Славной революции» (1688) и позднее, был возвращен ко французскому двору и получил титул герцога (1692), хотя прежней близости к Людовику XIV не обрел; в 1695 г., после смерти Мадемуазель (1693), женился на пятнадцатилетней Женевьеве Мари де Дюрфор (1680–1740), дочери маршала де Лоржа.

… я не простил его за то, что он устроил мне в Люксембургском дворце … — Люксембургский дворец был построен архитектором Соломоном де Броссом (1571–1626) в 1615 г. по распоряжению королевы Марии Медичи, которая после смерти своего мужа Генриха IV в 1610 г. решила построить себе резиденцию. Название к дворцу перешло от имени владельца дома, стоявшего здесь ранее, — герцога Пине-Люксембургского. Дворец расположен на левом берегу Сены, в юго-восточной части Парижа.

… Госпожа герцогиня Беррийская, дочь господина герцога Орлеанского … жила в Люксембургском дворце. — Регент поселил свою дочь в Люксембургском дворце в 1715 г.

… Она влюбилась в г-на де Риона, племянника герцога де Лозена. — Рион, Сикер Антонен Арман Огюст д’Эди, граф де (1692–1741) — фаворит герцогини Беррийской, с 1716 г. ее супруг; родственник шевалье д’Эди.

78… бывший возлюбленный Мадемуазель, которому уже перевалило за восемьдесят, лишь несколькими годами раньше женился на прелестной девице, дочери герцога де Лоржа и сестре герцогини де Сен-Симон … — Мадемуазель — имеется в виду двоюродная сестра Людовика XIV, дочь от первого брака его дяди герцога Гастона Орлеанского (1608–1660), третьего сына Генриха IV и Марии Медичи, Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье (1627–1693), вошедшая в историю как Великая Мадемуазель; после смерти своей матери, Марии де Бурбон-Монпансье, унаследовала огромное состояние; мечтала выйти замуж за Людовика XIV и отказала просившему ее руки принцу Уэльскому (будущему английскому королю Карлу II), который находился тогда в изгнании; принимала активное участие во Фронде вместе со своим отцом и принцем Конде; в 1652 г. командовала отрядами фрондеров в Орлеане и удержала этот город; ей удалось добиться, чтобы войска Конде были допущены в Париж, и это спасло их от полного разгрома королевской армией; после сдачи Парижа была вынуждена бежать за границу и вернулась ко двору только в 1657 г.; в возрасте 42 лет возымела желание выйти замуж за молодого маркиза де Пюигийема, позднее ставшего герцогом де Лозеном; Людовик XIV согласился на их брак, но в результате придворных интриг и неумеренного собственного честолюбия Лозен оказался в Бастилии, а затем в крепости Пиньероль; тайный брак между ними был заключен лишь через 12 лет, но супруги вскоре расстались. Герцогиня де Монпансье оставила интереснейшие мемуары, весьма важные для изучения истории Фронды и характеристики нравов того времени.

Лозен женился на Женевьеве Мари де Дюрфор (1680–1740), дочери маршала де Лоржа и свояченице герцога Луи де Сен-Симона, в 1695 г., когда ему было 63 года.

Лорж, Ги Альфонс де Дюрфор, герцог де (1630–1702) — племянник и соратник маршала Тюренна, член королевского совета, маршал Франции (1676), с 1689 г. губернатор Гиени, с 1694 г. — Лотарингии; тесть герцога де Сен-Симона.

Сен-Симон, Мари Габриель де Лорж, герцогиня де (1678–1743) — с 1695 г. жена герцога де Сен-Симона, придворная дама герцогини Беррийской.

… старик держал несчастную взаперти в Пасси … — Пасси — селение к западу от Парижа, вошедшее в черту города в 1860 г.; в XVIII в. там находились загородные дома аристократии и богатых финансистов.

… внучка Людовика XIVтайно обвенчалась с молодым гасконцем, как некогда сам он сочетался браком с внучкой Генриха IV. — Герцогиня Беррийская не была внучкой Людовика XIV: она была женой (в описываемое в романе время уже вдовой) младшего внука короля — герцога Шарля Беррийского (1686–1714).

Внучка Генриха IV — имеется в виду Великая Мадемуазель.

Генрих IV Бурбон (1553–1610) — король французский (он же Генрих III, король Наваррский); сын Антуана де Бурбона, герцога Вандомского, первого принца крови, и Жанны III д’Альбре, королевы Наваррской; глава протестантской партии во Франции (официально — с 1569 г., реально — со второй пол. 1570-х гг.); с 1589 г. — король Франции (не признанный большей частью подданных); утвердился на престоле после ряда лет упорной борьбы: военных действий, политических и дипломатических усилий (в том числе перехода в католичество в 1593 г.); в 1598 г. заключил выгодный для страны мир с Испанией и издал Нантский эдикт, обеспечивший французским протестантам свободу вероисповедания и давший им ряд политических гарантий; после расторжения в 1599 г. его брака с бездетной Маргаритой Валуа женился на Марии Медичи, племяннице великого герцога Тосканского, и имел от нее шесть детей: Людовика XIII, Елизавету (ставшую женой Филиппа IV, короля Испании), Кристину (вышедшую замуж за Виктора Амедея I, герцога Савойского), Никола, герцога Орлеанского (умершего в 1611 г.), Гастона, герцога Анжуйского (затем Орлеанского), и Генриетту (будущую супругу Карла I Английского); в 1610 г. накануне возобновления военного конфликта с Габсбургами был убит католическим фанатиком Равальяком. Один из самых знаменитых и популярных королей Франции, он добился прекращения почти сорокалетней кровавой гражданской войны, обеспечил экономическое и политической возрождение страны, укрепил королевскую власть и повысил международный престиж своего государства; во многих аспектах своей внутри- и внешнеполитической деятельности явился непосредственным предшественником кардинала Ришелье.

… Герцогиня де Фаларис, муж которой стал герцогом благодаря папе римскому … — Сведений о супруге герцогини де Фаларис (см. примеч. к с. 77) найти не удалось.

Римский папа — по-видимому, Климент XI (в миру Джованни Франческо Альбани; 1649–1721), правивший с 1700 г.; безуспешно старался укрепить свою светскую и духовную власть, но в результате войны за Испанское наследство лишился многих владений. Поскольку в средние века римские папы были еще и феодальными владетелями, они имели право жаловать титулы — вплоть до герцогских и княжеских.

… разве что в реверси и ландскнехт. — Реверси — старинная карточная игра испанского происхождения.

Ландскнехт — азартная карточная игра, с кон. XVI в. вошедшая в моду во Франции в армии и при дворе; после ряда скандалов, связанных с ней, была запрещена во второй пол. XVII в. особым указом; однако, несмотря на запрет, продолжала существовать и была вытеснена только новыми играми, более азартными; названа по имени ландскнехтов — средневековой наемной немецкой пехоты.

… разве с нами не будет кардинала? — Кардинал — имеется в виду Гийом Дюбуа (1656–1723), французский государственный деятель и дипломат, архиепископ города Камбре, кардинал, министр во время Регентства, ловкий царедворец и неразборчивый в средствах политик; был воспитателем герцога Филиппа Орлеанского и соучастником его оргий и похождений.

81… Мой катехизис. — Катехизис — изложение основ какого-либо учения (первоначально устное) в форме вопросов и ответов.

83… спросила его мнение об этом дележе наследства и о тех, кого она называла преемниками Александра Македонского. — Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии с 336 г. до н. э., полководец и завоеватель; создал крупнейшую монархию древности. После смерти Александра Македонского развернулась борьба между его соратниками-полководцами, называемыми в истории диадохами; в результате его держава разделилась на несколько царств.

… Неужели никто из нас не напоминает вам женщин былых времен? Похожа ли какая-нибудь на Великую Мадемуазель? На госпожу Монако? — Великая Мадемуазель — см. примеч. к с. 78.

Монако, Екатерина Шарлотта де Грамон, герцогиня де Валантинуа, княгиня де (1639–1678) — дочь маршала Антуана 111 де Грамона, в 1660 г. вышедшая замуж за Лодовико де Гримальди, будущего князя Монако; прославилась многочисленными любовными похождениями; открыто была любовницей графа де Лозена и некоторое время — самого Людовика XIV; умерла в Париже после долгой и мучительной болезни.

… преподнесла нам этого нелепого герцога де Валантинуа, над которым мы столько смеялись… — Герцог Валантинуа — имеется в виду Лодовико I Гримальди (Луи; 1642–1701), герцог де Валантинуа, князь Монако с 1662 г., муж Шарлотты де Грамон; после разрыва с супругой воевал под началом своего шурина, второго графа де Гиша, в Голландии; в 1674 г. участвовал в завоевании Францией графства Бургундия (Франш-Конте), в 1689 г. стал послом Франции в Ватикане.

Валантинуа — историческая область в Дофине, на территории соврем. департамента Дром; ее главный город — Баланс; с XII в. графство, принадлежавшее семейству графов Пуатье; возведено в герцогство в царствование Людовика XII; в 1548 г. отдано Диане де Пуатье, любовнице Генриха II; со времен Людовика XIII титул герцогов Валантинуа принадлежал князьям Монако.

…не считая ее досточтимого отца, нелепого в высшей степени… — Имеется в виду отец княгини Монако — Грамон, Антуан III, герцог де (1604–1678), маршал Франции (1641); поступил на военную службу в шестнадцатилетнем возрасте и успешно участвовал во многих кампаниях; в 1622 г. находился среди осаждавших Монпелье; затем, вследствие дуэли, был вынужден покинуть Францию и служил сначала в Германии под началом австрийского полководца Тилли, а позднее — в Италии, где он стал генерал-лейтенантом армии герцога Мантуанского (1627); в 1630 г., обороняя Мантую, попал в плен и был освобожден лишь после подписания мирного договора в Шераско (1631); вернувшись во Францию в 1633 г., женился на племяннице кардинала де Ришелье; в 1635 г. стал генерал-майором, в 1638 г. — наместником Нормандии и комендантом Руанской крепости, в 1639 г. — командиром полка французских гвардейцев, в 1641 г. — генерал-лейтенантом, а в сентябре того же года — маршалом Франции; сражался во всех кампаниях Тридцатилетней войны; во время Фронды остался верен королевскому двору и в 1653 г. был назначен государственным министром; в 1657 г. стал послом при имперском сейме, заседавшем во Франкфурте; в 1659 г. был отправлен в Испанию, чтобы просить руку инфанты Марии Терезы для короля Людовика XIV; в 1663 г. получил титулы пэра и герцога; последняя его военная кампания проходила во Фландрии в 1667 г., после чего он жил в основном в Беарне, где был губернатором; считался превосходным воином и одним из самых обаятельных людей своего времени; его мемуары, охватывающие период 1604–1659 гг., были опубликованы в 1716 г.

84… никогда не утрачивали блеска славы Никеи … — Никея — героиня средневекового рыцарского романа «Амадис Галльский», которую фея Зирфея сажает на великолепный трон, слепящий блеском золота и алмазов, и заколдовывает, чтобы избавить ее от преступной любви к собственному брату Анастараксу. Этот образ был в моде во французской литературе XVI в.

85… мы подъехали к дому бедной г-жи де Сивето и стали громко стучать … — Сведений об этой особе (Sivetot) найти не удалось.

86… словно мы собирались танцевать менуэт. — Менуэт (от фр. menu — «малый», «мелкий») — французский бальный танец, получивший с кон. XVII в. большое распространение в придворных и буржуазных кругах; произошел от народного хороводного танца провинции Пуату.

… и все из-за маршальши де Клерамбо, ревниво относящейся к фавориткам Мадам. — Биографических сведений о супруге Филиппа де Клерамбо, графа де Паллюо (1606–1665), маршала Франции (1652), отличившегося при Людовике XIII в военных кампаниях во Фландрии и в Италии, найти не удалось; известно лишь, что она была воспитательницей детей в семье герцога Орлеанского.

88… Его высочество пожаловал маркизу ответственную должность в

Лангедоке… — Лангедок — историческая провинция в южной части Франции; главный город — Тулуза; в настоящее время составляет департаменты Верхняя Гаронна, Тарн, Од, Эро, Гард, Ардеш, Лозер и Верхняя Луара.

… разве о ней не пекутся госпожа де Парабер, госпожа де Фаларис, госпожа д’Аверн и вся эта стая господина герцога Орлеанского? — Госпожа д’Аверн — Софи де Бреги, графиня д’Аверн, одна из фавориток герцога Орлеанского.

… бывают … в покоях госпожи герцогини Орлеанской … — Герцогиня Орлеанская — Франсуаза Мария де Бурбон, мадемуазель де Блуа (1677–1749), узаконенная побочная дочь Людовика XIV и маркизы де Монтеспан; с 1692 г. супруга Филиппа II Орлеанского.

89… их представляет госпожа герцогиня де Сен-Симон, придворная дама госпожи герцогини Беррийской … — Герцогиня де Сен-Симон — см. примеч. к с. 78.

… Будь моя племянница де Шамрон еще жива … — Напомним, что Мари Брюлар, ставшая герцогиней де Люин в 1732 г., то есть значительно позднее описаваемых здесь событий, приходилось родной сестрой (а не теткой!) графине де Виши-Шамрон, матери госпожи дю Деффан.

… напудрили какой-то ирисовой пудрой … — Ирисовая пудра — прообраз современных дезодорантов: смесь, которую приготовляли, измельчив высушенные корни флорентийского ириса, кору бергамота и гвоздику.

90… добрались до покоев г-жи де Му ши, которая ведала одеванием принцессы и была ее наперсницей … — Биографических сведений о виконтессе де Муши (Mouchy) найти не удалось.

91… Дело в том, что умерла курфюрстина Баварская, невестка моей бабки, и посланец курфюрста сейчас приедет … выразить мне соболезнование … — Бабка герцогини Беррийской — принцесса Пфальцская, мать регента (см. примеч. к с. 68).

Курфюрстина Баварская — неясно, о ком здесь идет речь. Курфюрстина Баварская Мария Антония (1669–1692), первая жена (с 1685 г.) курфюрста Баварского Максимилиана II Эммануила (1662–1726), дочь императора Леопольда I, умерла задолго до описываемых здесь событий; его вторая жена (с 1695 г.) Тереза Кунигунда Собеская (1676–1730) была еще жива к этому времени, а его мать, Аделаида Генриетта Савойская (1636–1676), с 1652 г. супруга курфюрста Фердинанда (1636–1679), умерла намного раньше.

Брат принцессы Пфальцской, курфюрст Пфальцский Карл II (1651–1685), был женат (с 1671 г.) на датской принцессе Вильгельмине Эрнестине (1650–1705), которая также умерла ранее описываемых здесь событий.

… вошли в небольшую обеденную залу с низким, как в антресолях, сводом … — Антресоли — верхний полуэтаж, встроенный в объем основного помещения; характерная деталь особняков и дворцов XVIII — первой пол. XIX в.

92 … тирана внучки французского короля. — Напомним, что герцогиня Беррийская была в это время вдовой внука Людовика XIV.

… В то время как вас любила Мадемуазель, вы сидели в Пинероло … — Пинероло (фр. форма — Пиньероль) — крепость в Пьемонте, имевшая важное стратегическое значение; завоеванная войсками французского короля Франциска I в 1536 г., по Като-Камбрезий-скому мирному договору была оставлена за Францией, однако в 1574 г. возвращена Савойе королем Генрихом III; в 1630 г. была вновь захвачена Францией и принадлежала ей до 1706 г.

… когда она оплатила вашу свободу за счет своего наследства, вы потеряли к ней интерес … — Великая Мадемуазель, герцогиня де Монпансье, носила также титул графини д’Э (Э — селение в соврем. департаменте Приморская Сена, в 25 км к северо-востоку от Дьепа). Чтобы добиться освобождения Лозена из заключения, Мадемуазель пришлось завещать перестроенный ею старинный замок Э герцогу Менскому.

93… Те, кто передает эти дурацкие слова, наверное, забыли о Фронде, о взятии Орлеана и пушке Бастилии? — Великая Мадемуазель играла видную роль в событиях Фронды. В частности, в 1652 г. она командовала отрядами фрондеров в Орлеане и удержала этот город; позже она агитировала в Париже в пользу Фронды и, когда отряды принца Конде были прижаты королевской армией к стенам Парижа, добилась, чтобы город открыл мятежникам ворота, а артиллерия Бастилии поддержала их.

Орлеан — старинный город во Франции, порт на реке Луара, административный центр департамента Луаре.

… она не подражала скорой на расправу Кристине Шведской … — Кристина, королева Шведская (1626–1689) — дочь короля Густава Адольфа, унаследовавшая шведский престол в шестилетнем возрасте; необычайно умная и образованная, она стала заниматься государственными делами уже в 1644 г. и привлекла к своему двору многих знаменитых ученых и философов; отказавшись навсегда от замужества, правила с помощью своих фаворитов; в 1654 г. отреклась от престола в пользу своего кузена Карла Густава, а позднее перешла из протестантизма в католичество; покинув Швецию, жила в основном в Риме, но в 1656–1657 гг. посещала Францию и скандализировала там двор убийством своего конюшего и любовника Мональдески, которое произошло в Фонтенбло у нее на глазах и по ее приказу; в 1660 г. безуспешно пыталась вернуть себе шведскую корону; современников поражала разносторонность ее ума и в то же время странности ее характера и поведения.

94… А ваши гвардейцы в театре, а трон, сидя на котором вы принимаете послов! — Герцогиня Беррийская требовала себе прав и преимуществ, не подобающих ее рангу: гвардейской охраны и права принимать послов, сидя на троне с тем же количеством ступеней, что и у королевского трона. Эти притязания вызывали неодобрение аристократии, ревниво относившейся к получению отдельными ее группами каких-либо новых преимуществ, сколь бы формальными они ни были.

Нарушение этикета приема послов (в данном случае возвышение трона более, чем положено по обычаю) воспринималось как умаление достоинства представляемого ими государства.

95… в замке Ла-Мюэтт у госпожи герцогини Беррийской … — Ла-Мю-этт — королевский охотничий дворец в Булонском лесу, на пути в Версаль; с 1716 г. резиденция герцогини Беррийской (там она и скончалась).

96… влюбилась в Лаэ, конюшего господина герцога Беррийского … — Биографических сведений о Лаэ (Lahaye), первом любовнике герцогини Беррийской, найти не удалось; в романе Дюма «Дочь регента» говорится, что его отправили с какой-то миссией в Данию, чтобы разлучить с принцессой.

Беррийский, Шарль, герцог (1686–1714) — младший внук Людовика XIV, третий сын Великого дофина; известен главным образом своим несчастливым браком.

… убеждала меня отправиться в Оперу … — Имеется в виду государственный музыкальный театр Гранд-Опера («Большая Опера»), основанный в XVII в.

… Нас ждали бессонная ночь и прием в кавалеры ордена Пчелы … — Орден Пчелы — общество приближенных и единомышленников герцогини Менской (в гербе ее было изображение пчелы), организованное для прикрытия встреч, на которых вырабатывались планы политических интриг.

97… она встретила нас, стоя с Вольтером по правую руку и с Дюкло — полевую. — Дюкло, Шарль Пино (1704–1772) — французский романист и историк, автор «Исповеди графа де ***» (1741) и галантных повестей; королевский историограф (1750); состоял в дружбе с философами; член Французской академии (1747) и ее непременный секретарь (1755); в своих произведениях изобразил картину нравов французского общества времени Регентства и царствования Людовика XV.

98… Покровителем Дюкло был аббат деДанжо, брат маркиза, историографа жизни Людовика XIV … — Данжо, Луи де Курсийон, аббат де (1643–1723) — французский священник, знаток французской грамматики; королевский чтец, член Французской академии (1682).

Данжо, Филипп де Курсийон, маркиз де (1638–1720) — французский историк; военную карьеру начал во Фландрии под командованием Тюренна; после заключения Пиренейского мира служил в Испании; в 1663 г. стал командиром полка, а затем адъютантом Людовика XIV и сопровождал его во всех военных кампаниях; одновременно преуспел и как придворный — во многом благодаря тому, что разговаривал с королевами Анной Австрийской и Марией Терезой на их родном языке и с легкостью сочинял стихи; в 1668 г. стал кавалером ордена Святого Духа; оставил интереснейшие мемуары («Дневник двора Людовика XIV» — «Journal de la Cour de Louis XIV»), охватывающие период с 1684 по 1720 гг. и впервые опубликованные в 1854 г.

… этот маркиз, возглавлявший орден Святого Лазаря, основал на улице Шаронн нечто вроде школы для молодых дворян. — Орден Святого Лазаря — духовное объединение, созданное в 1625 г. французским священником Венсаном де Полем (1576–1660) и ставившее своей целью миссионерскую деятельность: проповедь христианства и воспитание юношества; во время Революции орден лазаристов был распущен, но в 1816 г. восстановлен.

Улица Шаронн — см. примем, к с. 13.

… Дюкло, сын купца из Сен-Мало, был принят в нее из милости, за плату. — Сен-Мало — старинный укрепленный портовый город в Северо-Западной Франции (соврем, департамент Иль-и-Вилен), служивший в XVII в. одной из главных баз корсаров, которые нападали на суда враждебных Франции стран.

… Престарелый аббат деДанжо полюбил юношу, а также двух других очень знатных молодых людей постарше: графа и шевалье д’Эди… — Граф д’Эди — возможно, имеется в виду Шарль Антуан Арман Оде д’Эди, граф де Риберак (1684–1754).

Шевалье д’Эди — Эди, Блез Мари д’ (1692–1761), сын Армана, виконта д’Эди, и Мари де Сент-Олер, небогатой и многодетной дворянской семьи из Перигора (в ней было девять детей); с 1713 г. рыцарь Мальтийского ордена; участвовал в нескольких военных кампаниях; в 1716 г. — капитан, в 1718 г. — полковник, в 1733 г. — лейтенант королевской гвардии, в 1740 г. уволен в чине бригадира; был близок ко двору регента, а затем входил в окружение герцогини Беррийской; около 1720 г. встретился с мадемуазель Аиссе, и их связь продолжалась до конца ее жизни.

… Он остроумно рассказал историю…о том, как его оставили на улице Лагарп … вместе с другими посылкам и. — Улица Лагарп находится на левом берегу Сены, в Сен-Жерменском предместье; известна с XII в.; проложена на месте древней римской дороги; носила разные названия, а окончательное получила от находившегося на одном из ее домов изображения библейского царя Давида, играющего на арфе (по-французски la harpe). В нач. XVIII в. на этой улице располагался почтовый двор, связывавший столицу с юго-западом Франции.

99… мне прислали в качестве кавалера человека, вызывавшего много толков при покойном короле, — любовника госпожи принцессы де Конти… дочери Людовика XIVи мадемуазель де Лавальер. — Принцесса де Конти — здесь: Мария Анна, мадемуазель де Блуа (1666–1739), дочь Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер, с 1680 г. супруга принца Луи Армана де Конти (1661–1685).

Лавальер, Луиза Франсуаза де Ла Бом Ле Блан де (1644–1710) — фаворитка Людовика XIV; в раннем детстве потеряла отца, управителя замка Амбуаз; с 1661 г. — фрейлина герцогини Орлеанской; в том же году стала любовницей Людовика XIV; родила от него семерых детей, из которых выжили двое: мадемуазель де Блуа (1666–1739) и граф Вермандуа (1667–1683); в 1667 г. король даровал ей титул герцогини де Лавальер и узаконил ее детей; в 1670 г. ее начала затмевать новая фаворитка короля — госпожа де Монтеспан, однако до 1674 г. Лавальер оставалась при дворе; после нескольких попыток покинуть его она удалилась в монастырь кармелиток и в 1675 г. постриглась в монахини; ей приписывают сочинение небольшого трактата «Размышления о милосердии Божьем».

… красавец Клермон, за которым гонялись в его молодости все дамы, обладал дурным вкусом: он предпочел самой восхитительной в мире принцессе мадемуазель Шуэн, любовницу господина дофина … — Клермон, Франсуа Альфонс, маркиз де (1661–1740) — капитан швейцарской гвардии Филиппа Орлеанского.

Шуэн, Мари Эмили де Жоли, графиня де Бюри, де (1670–1732) — дочь Гийома Клода де Жоли, барона де Шуэна, и Анны Клемане де Гроле де Мепьё; фрейлина принцессы де Конти, фаворитка Великого дофина, а с 1695 г. его тайная жена (первая жена дофина умерла в 1690 г.).

Дофин — титул наследника престола в дореволюционной Франции; здесь: Луи (1661–1711), сын Людовика XIV и отец короля Испании Филиппа V; его называли Великим дофином.

… Монсеньер… похитил Шуэн и сделал ее сначала своей любовницей, а затем женой. — «Монсеньер» — со времен Людовика XIV титул наследника престола. Этот титул в годы долгого правления короля последовательно носили его единственный законный сын Луи, Великий дофин, который здесь и имеется в виду, а затем его внук Луи, герцог Бургундский (1682–1712), и два его правнука.

Первой супругой Великого дофина с 1680 г. была Мария Анна Кристина Виктория Баварская (1660–1690) — дочь баварского курфюрста Фердинанда и Аделаиды Генриетты Савойской; она родила ему трех сыновей.

… Она стала г-жой Ментенон в миниатюре. — Госпожа Ментенон — см. примеч. к с. 13.

100… я увидела там кардинала де Полиньяка, маркизу де Ламбер, перво го председателя де Мема, г-на де Сент-Олера, г-жу Дрёйе и многих других… — Полиньяк, Мельшиор де (1661–1742) — французский дипломат и писатель; посол в Польше, а позднее — в Голландии; член Французской академии (1704), кардинал (1713).

Ламбер, Анна Тереза де Маргена де Курсель, маркиза де (1647–1733) — с 1666 г. супруга Анри де Ламбера, маркиза де Сен-Бри (1631–1686); хозяйка знаменитого светского салона; автор книг о воспитании.

Мем, Жан Антуан, граф д’Аво, де (1661–1723) — французский судебный деятель, с 1712 г. первый председатель Парижского парламента, член Французской академии (1712).

Сент-Олер, Франсуа Жозеф де Бопуаль, маркиз де (1643–1742) — французский поэт; быстро сделав военную карьеру, был поставлен наместником Лимузена; затем обосновался в Париже, вошел в окружение герцогини Менской и стал салонным стихотворцем; член Французской академии (1706); дядя шевалье д’Эди по материнской линии.

Дрёйе, Элизабет де Монтлор (1656–1730) — вдова председателя палаты прошений Тулузского парламента, входившая в ближайшее окружение герцогини Менской и жившая в Со; обладала литературными способностями, писала стихи и прозу.

… Вот уже в моей памяти всплывают Давизар и аббат де Вобрён. — Давизар — генеральный адвокат Тулузского парламента, один из постоянных посетителей замка Со.

Вобрён, Никола Гийом де Ботрю, аббат де (1662–1746) — один из друзей герцогини Менской.

101… Затем герцогиня Менская спросила у г-на де Клермона, почему он не привез г-жу д’Эстен. — Госпожа д’Эстен (Estaing) — сведений об этой особе найти не удалось.

… заметила г-жа де Шарсон … — Сведений об этой особе (Charson) найти не удалось.

… Разговор зашел о мученичестве святого Дионисия … — Дионисий — проповедник христианства в Галлии, первый епископ Парижа, ок. 250 г. обезглавленный в его окрестности римским правителем; согласно легенде, после казни взял свою голову в руки, отнес ее к ближайшей церкви и там передал некой женщине; считается одним из небесных покровителей Франции; день его памяти отмечается 9 октября.

102… если бы не Дюбуа, его обманывали бы с утра до вечера. — Дюбуа — см. примеч. к с. 79.

… госпожа герцогиня Менская была, как известно, внучка Великого Конде… — Конде, Луи И де Бурбон (1621–1686) — выдающийся французский полководец, прозванный Великим Конде; до смерти своего отца носил титул герцога Энгиенского; участник войн Людовика XIII и Людовика XIV; на последнем этапе Тридцатилетней войны, будучи еще очень молодым, обнаружил выдающиеся военные способности и одержал несколько побед над испанскими и немецкими войсками; в начале Фронды стал на сторону двора и овладел Парижем, однако после подавления Парламентской фронды поссорился с Мазарини; отбыв короткое время в тюремном заключении, встал во главе отрядов фрондеров, но был разбит и в 1653 г. бежал в Нидерланды; перешел на службу Испании, однако снова потерпел поражение и в 1659 г. примирился с двором, после чего был восстановлен в правах и титулах; в 1668 г. завоевал Франш-Конте; в 1672–1675 гг., во время военных действий против Голландии и Австрии, командовал французскими войсками; в 1675 г. вышел в отставку по болезни и последние годы провел в своем замке Шантийи под Парижем, окруженный поэтами и литераторами. Герцогиня Менская была дочь его старшего сына Анри Жюля де Бурбон-Конде, принца Конде (1643–1709), и Анны Генриетты Баварской (1648–1723).

103… Ужин, накрытый в зеленом театре, где фавны и лесные дриады подавали нам кушанья, был прелюдией к костюмированному представлению. — Фавн — в римской мифологии бог лесов, полей и гор; его изображали с козлиными ногами и острыми ушами.

Дриады — в древнегреческой мифологии нимфы-покровительницы деревьев.

104… говаривал Пон-де-Вель о герцогине Люксембургской… — Люксембург, Мадлен Анжелика де Невиль-Вильруа, герцогиня де (1707–1787) — дочь Луи Никола де Нёвиля, третьего герцога де Вильруа (1663–1734); в первом браке (1721) супруга герцога Жозефа Мари де Буффлера (1706–1747), известного французского военачальника; во втором браке (1750) — супруга Шарля Франсуа II, герцога де Пине-Люксембурга, герцога де Бофор-Монморанси (1702–1764), губернатора Нормандии, а затем маршала Франции (1757); придворная дама королевы; после смерти второго мужа — хозяйка знаменитого парижского салона.

… Эта первая интермедия прошла с огромным успехом … — Интермедия — небольшая пьеса, исполняемая между актами спектакля; вставная сцена.

… В довершение всего, после реприз, появились Удовольствия … — Реприза — здесь, по-видимому, отдельный развлекательный номер.

105… отыскавшей магический квадрат … — Магический (или волшебный) квадрат — математическая фигура: квадратная таблица, заполненная числами, сумма которых по вертикали, диагонали и горизонтали одинакова. В средние века в Европе, а позже и в Азии таким квадратам приписывали волшебные свойства и они считались талисманами.

… Право, чтобы выразить какую-нибудь прекрасную мысль, можно допустить некоторую вольность, по выражению графини д’Эскарбаньяс. — Графиня д’Эскарбаньяс — заглавная героиня одноактной прозаической комедии-фарса Мольера (1671).

В тексте романа приведена, хотя и не совсем точно, цитата из V явления пьесы: «Чтобы выразить прекрасную мысль, можно допустить некоторую вольность». Однако эти слова произносит не графиня д’Эскарбаньяс, а другой персонаж комедии — юная Жюли.

106… то был славный аббат де Шольё, которому в ту пору уже перевалило за восемьдесят. — Шольё, Гийом Амфри, аббат де (1639–1720) — второстепенный французский поэт, которого современники называли «Анакреонт из Тампля».

… Слушая этот мадригал, я была очарована серьезным тоном и простодушием, с которым автор его читал. — Мадригал — небольшое стихотворение, содержащее преувеличенно лестную похвалу; обычно обращено к женщине.

… Я отложил для нее тысячу пистолей… — Пистоль — испанская золотая монета с содержанием золота в 7,65 г, имевшая хождение и во Франции; в то время стоила одиннадцать ливров и несколько су.

108… мадемуазель Делоне увела своего старого Тифона… — Тифон (или Титон) — в древнегреческой мифологии сын троянского царя Лаомедонта, похищенный богиней утренней зари Эос, которая выпросила для него у Зевса бессмертие, но забыла при этом попросить о вечной молодости; с годами Тифон иссох и превратился в цикаду.

109… Конечно, у нее были любовники, вероятно два-три, но что это значит по сравнению с другими принцессами, особенно с теми, которые пришли ей на смену, в первую очередь с тремя ее племянницами Конде: мадемуазель де Санс, мадемуазель де Пароле и мадемуазель де Клермон? — Мадемуазель де Шароле — Луиза Элизабет де Бурбон-Кон-де (1693–1755), дочь Луи III, принца де Бурбон-Конде (1668–1710), и его супруги Луизы Франсуазы, мадемуазель де Нант (дочери Людовика XIV и маркизы де Монтеспан), сестра герцога Бурбонского, отличавшаяся особо пылким темпераментом и свободой поведения; с 1713 г. супруга Луи Армана II, принца де Конти (1695–1727); любовница Ришелье, сильно его ревновавшая.

Мадемуазель де Санс — Луиза Анна де Бурбон-Конде (1695–1755), родная сестра мадемуазель де Шароле.

Мадемуазель де Клермон — Мари Анна де Бурбон-Конде (1697–1741), младшая сестра мадемуазель де Шароле; суперинтендантка королевы, активно вмешивавшаяся в политику; Луи II де Мелён, герцог де Жуайёз (1694–1724), с которым она тайно повенчалась в 1719 г., погиб на охоте, и после этого она больше не выходила замуж.

… Мужчина, которого герцогиня Менская любила больше всех, это… кардинал де Полиньяк. — Полиньяк — см. примеч. к с. 100.

НО… Госпоже герцогине Менской даже приписывали кровосмесительную связь с ее собственным братом, господином герцогом Бурбонским. — Луи III Конде, герцог Бурбонский и Энгиенский (1668–1710) — внук Великого Конде, брат герцогини Менской.

… Спросите лучше у его досточтимой супруги. — Имеется в виду Луиза Франсуаза, мадемуазель де Нант (1673–1743) — дочь Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, узаконенная отцом, с 1685 г. супруга Луи III де Конде, герцога Бурбонского.

… госпожа герцогиня блистала умом, присущим всем Мортемарам… — Мортемары — французская дворянская семья, ветвь рода Рошшуаров, своим именем обязанная селению Мортемар (в соврем, департаменте Верхняя Вьенна); восходит к Эмери I, сенешалю Тулузы (1351); в 1650 г. маркграфство Мортемар было возведено в достоинство герцогства-пэрства; из этой семьи вышли сеньоры Тонне-Ша-рант, имя которых носила в девичестве госпожа де Монтеспан (см. примеч. к с. 142).

111… Речь идет всего лишь о нашем иске к моему досточтимому племян нику! — Регент Филипп Орлеанский и герцог Менский были двоюродные братья.

… все это было не жалким, а мерзким, и вдобавок дерзко выставляющим себя напоказ, подобно Диогену в бочке … — Диоген Синопский (412–323 до н. э.) — греческий философ, главный представитель школы киников, философского учения, согласно которому смысл человеческого существования сводится к умению довольствоваться малым и избегать зла; одновременно киниками отрицались культура, искусство, семья, государство, общественные ценности и устои, право собственности и сословное неравенство. Диоген, основной проповедник этих идей, воздействовал на умы своих современников собственным примером крайнего аскетизма: существует легенда, будто он довел свою жизнь до того, что жил в бочке (за что получил прозвище «собака»).

… Семирамида предусмотрела подобный случай, и существуют четкие законы. — Семирамида (Шаммурамат; кон. IX в. до н. э.) — царица Ассирии; жена царя Нина, после смерти которого она правила самостоятельно; вела завоевательные войны; с ее именем связывают висячие сады на террасах в Вавилоне, считавшиеся одним из семи чудес света.

112… у нее их было несколько, как и у Нина. Прелюбодеяние было в Вави лоне в большой моде. — Нин — мифический основатель могущества Ассирийского царства, муж Семирамиды; был убит ею.

Вавилон — крупнейший город Месопотамии, столица Вавилонского царства, рабовладельческого государства на месте современного Ирака, Сирии и Израиля в нач. второго тысячелетия — VI в. до н. э.; неоднократно подвергался завоеваниям со стороны соседних государств; в кон. И в. до н. э. попал под власть парфянского царя, и с этого времени начался его упадок.

… А Нимрод! Его законные дети тоже возмущались благодеяниями, которыми он осыпал своих сыновей, появившихся на свет вследствие его любовных связей… — Нимрод — согласно Библии (Бытие, 10: 9-10), внук Хама, сын Хуша, первый царь Вавилонский, «сильный зверолов пред Господом». В поздних иудейских легендах его образ, возможно, сливается с древним ассирийским царем Тукульти-Нинуртой I (правил в 1244–1208 гг. до н. э.). Он предстает в них как великий тиран, человекоубийца и строитель Вавилонской башни.

… Во времена халдеев…не допустили бы подобного произвола. — Халдеи — семитическое кочевое племя, которое проживало в кон. второго тысячелетия до н. э. на территории современного Ирака и неоднократно делало попытки овладеть Вавилонией, воюя с ассирийцами. В 609 г. до н. э. они завоевали Вавилонию, где почти на 90 лет утвердилась халдейская династия, но позднее были ассимилированы вавилонянами.

В Библии слово «халдеи» употребляется также как обозначение определенного разряда вавилонских жрецов, занимавшихся толкованием снов и астрологией.

… Смердис, не маг, а другой Смердис, тот, что окривел в тюрьме, поскольку много плакал… — Смердис — греческое имя Бардии, единокровного брата персидского царя Камбиса (правил в 529–526/522 до н. э.), сына Кира; Смердис был убит по приказу брата, видевшего в нем соперника. Но так как Камбис в это время совершал поход в Египет и умер там, власть в стране захватил маг Гаумата, лицом похожий на Смердиса (маги — одно из мидийских племен, многие представители которого становились жрецами). Маг правил семь месяцев, а затем был убит.

… Можно было бы каждое утро посылать господина герцога Орлеанского, господина герцога и других принцев в Сен-Дени босиком … — Аббатство святого Дионисия (Сен-Дени), небесного покровителя Франции, которое располагается к северу от столицы, в возникшем вокруг него одноименном городке вблизи Сены, являлось вассалом короны, королевским аббатством; в церкви Сен-Дени находится усыпальница французских королей, там хранились королевская казна и национальное знамя Франции — орифламма.

113… не угодно ли ему поступить на службу в Сорбонну. — Сорбонна — распространенное с XVII в. неофициальное название богословского факультета, а затем и всего Парижского университета; происходит от фамилии французского теолога Робера де Сорбона (1201–1274), основателя теологического коллежа, ставшего затем факультетом Университета.

… Этот человек, которого звали Бурден-старший… вскочил, возмущенный тем, что его речам предпочли другое занятие. — Сведений об этом персонаже (Bourdin-l’ame) найти не удалось.

… сам Мольер не побрезговал бы им для создания очередного шедевра. — Мольер (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622–1673) — знаменитый французский драматург, актер, театральный деятель; автор бессмертных комедий, из которых наибольшей известностью пользуются «Дон Жуан», «Скупой», «Тартюф» и др.; сочетая традиции народного театра с достижениями классицизма, создал жанр социально-бытовой комедии, высмеивая предрассудки, ограниченность, невежество, ханжество и лицемерие дворян и выскочек-буржуа; проявил глубокое понимание природы человеческих пороков и слабостей; оказал огромное влияние на развитие мировой драматургии.

… мадемуазель Делоне предложила также встретиться с некой графиней, некой г-жой Дюпюи и неким аббатом Лекамю, которые собирались показывать чудеса и делать удивительные предсказания… — Сведений о госпоже Дюпюи (Dupuis) и аббате Лекамю (Lecamus) найти не удалось.

114… герцог Менский перестанет бояться за своих детей… — У герцога и герцогини дю Мен было семь детей, из которых выжили трое: Луи Огюст де Бурбон, герцог д’Омаль (1700–1755); Луи Шарль де Бурбон, граф д’Э (1701–1775); Луиза Франсуаза де Бурбон (1707–1743).

… нас отвезли в дом дворянина, которого звали г-н Депре. — Сведений об этом персонаже (Despres) найти не удалось.

115… г-жа Дюпюи, обещанная пифия. — Пифия — жрица-прорицательница в древнегреческом храме Аполлона в Дельфах; сидя на треножнике у расщелины, из которой выходили дурманящие газы, она впадала в состояние экстаза и выкрикивала бессвязные слова, которые жрецы затем истолковывали и переводили в стихотворную форму.

117… мы объединились и вчетвером последовали за хозяином, аббатом Лекамю, графиней и аббатом де Be раком … — Сведений об аббате де Вераке (Verac) найти не удалось.

118… То было страшное приключение, как говаривал Дон Кихот. — Дон Кихот — заглавный персонаж бессмертного романа испанского писателя Мигеля Сервантеса де Сааведра (1547–1616) «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» («Е1 ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha»; 1605–1615), возникшего из скромного замысла высмеять модные в то время новорыцарские романы.

… Впоследствии я встречала нечто подобное у конвульсионеров… — Конвульсионеры — изуверская секта, возникшая в 1730 г. в Париже в результате гонений на последователей нидерландского католического богослова Янсения (Корнелий Янсен; 1585–1638), воспринявшего некоторые идеи протестантизма. Янсенисты собирались на могиле одного из своих лидеров, дьякона Франсуа де Париса (1690–1727), на кладбище Сен-Медар в предместье Парижа, и предавались там экстатическим молитвам, говорениям и пророчествам, которые сопровождались криками, истерическими возгласами и конвульсивными движениями. В 1732 г. сборища конвульсионеров в столице были запрещены Людовиком XV, но они перенесли свою деятельность в провинцию.

119… потеряла из вида герцогиню Менскую, которая… проводила время с пользой и охотно беседовала с этими лжеоборванцами; все они были посланцами испанского короля либо ее слугами и замышляли заговор, прогремевший позже … — Речь идет о попытке герцогини Менской похитить регента.

Испанский король — Филипп V (1683–1746), средний внук Людовика XIV; с 1700 г. первый испанский король из династии Бурбонов; его вступление на престол послужило поводом к войне за Испанское наследство; неудачно пытался ликвидировать неблагоприятные последствия этой войны для Испании; поддерживал интриги французской аристократии против регента Филиппа Орлеанского.

… вижу восстановившие свою силу документы, вижу великого законодателя, вижу сына могущественного монарха, столь же благородного, как его отец. — Пророчица говорит о завещании Людовика XIV, составленного в пользу его узаконенных детей от маркизы де Монтеспан — герцога Менского и графа Тулузского. Это завещание было отменено после смерти короля Парламентом, передавшим регентство Филиппу Орлеанскому. В 1717 г. было отменено и признание Людовиком XIV его детей от маркизы де Монтеспан принцами крови.

120… только что решился вопрос о том, что позднее стали называть заговором Селламаре … — Селламаре, Антонио Джудиче, герцог де Джовенаццо (1657–1733) — испанский дипломат, по рождению итальянец; с 1715 г. испанский посол в Париже; активный участник направленного против регента заговора, в центре которого стояли герцогиня и герцог дю Мен; после провала заговора был выдворен из Франции.

121… Помните графа Горна? — Горн — см. примеч. к с. 68.

… Его обвиняют в убийстве, да, в убийстве по вине этой гнусной системы Ло, которая любого обращает в сумасшедшего или в преступника. — Л о, Джон (1671–1729) — шотландский финансист и предприниматель; в двадцатилетием возрасте перебрался в Лондон, но был вынужден бежать оттуда за границу из-за совершенного им на дуэли убийства; в Голландии проявил интерес к деятельности Амстердамского банка и увлекся идеей создать банк нового типа, принципы организации которого он изложил в своем сочинении «Деньги и торговля, рассмотренные в связи с предложением об обеспечении нации деньгами» (1705); разработав собственную кредитно-финансовую систему, он начал осуществлять ее во Франции, где в 1716 г. им был открыт частный акционерный Всеобщий банк, тесно связанный с государством и в 1719 г. превратившийся в государственный Королевский банк; одновременно, в 1717 г., он организовал открытое акционерное общество — Миссисипскую (или Луизианскую) компанию; в 1720 г. был назначен генеральным контролером финансов Франции, однако уже к концу этого года выпущенные Королевским банком банкноты обесценились, система Ло потерпела крах, а сам финансист, на которого была возложена ответственность за банкротство Луизианской компании, бежал из Парижа в Венецию, где и закончил жизнь в бедности.

123… палата Ла-Турнель должна была хорошенько все взвесить, прежде чем браться за это дело. — Ла-Турнель — одна из палат Парижского парламента, ведению которой подлежали уголовные дела. Такое название она получила, видимо, потому, что заседала в башне, носившей это название.

… брат суверенного князя не подлежал суду. — Небольшое феодальное владение Горн (Хорн), располагавшееся на территории провинции Лимбург современной Бельгии, было возведено императором Фридрихом III в достоинство графства в 1450 г., и первым графом Горном стал его сеньор Жак Горн (ок. 1410–1488), наследственный главный ловчий герцогов Брабантских. В 1570 г. прямая линия графов Горнов пресеклась и титул унаследовали представители одной из младших линий этого рода, но к кон. XVIII в. угасла и она. В описываемое в романе время владетелем Горна был имперский князь Максимилиан Эмманюель фон Горн (1695–1763), брат графа Антония Горна.

… он отправился утром в Сен-Клу и еще не вернулся. — Сен-Клу — дворец (ныне не существует) и парк близ Парижа; в XVII–XVIII вв. имение герцогов Орлеанских.

124… аббата де Монморанси прикончили на пороге моего дома; виконта де Жонсака выбросили из окна; два брата де Шеваля погибли из-за меня на дуэли; шевалье де Бретёй погиб из-за меня на дуэли; юный де Блен, первый паж Мадам, был убит в фиакре у дверей Оперы, когда он ждал меня после бала; аббата де Жизора отравили; господин де Серне сошел с ума и удавился на собственных волосах; мой кузен шевалье де ла Вьёвиль взорвал себя вместе со своим кораблем. — Сведений о всех этих незадачливых любовниках графини де Парабер (Montmorency, Jonsac, Scheval, Breteuil, Blesne, Gisors, Cernay, Vieuville) найти не удалось.

… Кош, доверенное лицо в Пале-Рояле, доложил о нашем приходе. — Кош — камердинер Филиппа Орлеанского, упоминаемый в «Мемуарах» принцессы Пфальцской.

… граф Горн в Консьержери. — Консьержери — замок в самом центре Парижа, на острове Сите, построенный в нач. XIV в. как резиденция «консьержа» — важного сановника королевского двора в средние века, представлявшего затем исполнительную власть Парижского парламента; в годы Революции был превращен в тюрьму для государственных преступников; с нач. XIX в. часть Дворца правосудия, ныне музей.

… он убил человека на улице Кенкампуа. — Улица Кенкампуа расположена в торговом квартале в центре старого Парижа, в правобережной части города; первое упоминание о ней датирутся 1203 г. На этой улице находился банк, основанный Д.Ло, и знаменитое питейное заведение «Деревянная шпага», в котором вечером 20 марта 1720 г. совершил свое преступление граф Горн.

… он убил и ограбил ростовщика, который нес громадные деньги, причем сделал это вместе с неким пьемонтским авантюристом по имени шевалье де Миль, братом конюшего принцессы де Кариньян. — Известно лишь имя сообщника графа Горна, колесованного вместе с ним, — Лоран Миль (МШе; у Дюма другое написание этой фамилии: Milhes).

Принцесса де Кариньян — Мария Виттория Франческа (1690–1766), дочь графини де Веррю от герцога Савойского Виктора Амедея II, с 1714 г. супруга Виктора Амедея, принца де Кариньяна (1690–1741).

125… Парламент проведет расследование … — Парламенты — в коро левской Франции высшие суды, каждый из которых имел свой округ. Наибольшее значение имел Парижский парламент, юрисдикция которого распространялась на большую часть страны; он обладал некоторыми политическими правами, в частности правом возражения против королевских указов и внесения их в свои книги (регистрации), без чего указы не могли иметь законной силы, а также их отмены.

… И тут доложили о приходе герцога де Сен-Симона. — Сен-Симон, Луи де Рувруа, герцог де (1675–1755) — французский политический деятель, противник Ментенон и узаконенных побочных детей Людовика XIV, сторонник регента и член совета Регентства; представитель старинной аристократической французской фамилии; автор знаменитых «Мемуаров», где он в подробностях, очень скрупулезно и талантливо описал жизнь при дворе короля Людовика XIV в период 1695–1715 гг. и время правления регента Филиппа Орлеанского (1715–1723), дал полную картину нравов, создал галерею живописных портретов основных исторических персонажей той эпохи; содержащиеся в них сведения (в частности рассказ о преступлении графа Горна и попытках французской знати смягчить вынесенный ему приговор) использованы в данном романе.

… Герцог походил на свои «Мемуары», которые мы прочли … — После смерти герцога де Сен-Симона (1755) рукопись его «Мемуаров» (в 123 томах!) была по приказу герцога де Шуазёля конфискована и помещена в архив Министерства иностранных дел. Лишь в 1762 г. французскому литератору аббату де Вуазенону (см. примеч. к с. 544) было позволено ознакомиться с ней и снять копии с отдельных ее глав. Позднее с рукописью знакомились также Дюкло и Мармонтель.

Впервые мемуары Сен-Симона были опубликованы в 1829–1830 гг. под названием «Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве» («Memoires complets et authentiques du due de Saint-Simon sur le siecle de Louis XIV et la Regence»), в 21 томе, причем вовсе не в полном виде; первое их научное издание (в 20 томах) вышло в 1856 г., а полностью они были изданы только в 1879–1930 гг. (в 45 томах). Так что маркиза дю Деффан, умершая в 1780 г., могла быть знакома лишь с отдельными фрагментами этого сочинения.

126… Прежде чем отбыть в Ла-Ферте, как обычно в эту пору, я пришел попрощаться с господином регентом и напомнить ему о родственных связях, существующих между Мадам и родом Горна. — Ла-Ферте-Видам — селение близ Шартра (соврем, департамент Эр-и-Луар), к юго-западу от Парижа, с 1632 г. имение отца герцога Луи де Сен-Симона; в расположенном там замке он провел значительную часть своей жизни и туда удалился после смерти регента; именно там он писал свои знаменитые «Мемуары». После смерти герцога его наследники продали в 1764 г. Ла-Ферте маркизу де Лаборду. Мадам — здесь: принцесса Пфальцская, мать регента, происходившая из баварского дома курфюрстов Виттельсбахов. Установить ее родственные связи с родом Горнов не удалось, хотя Сен-Симон вскользь упоминает о них в своих «Мемуарах».

127… после бесконечных прений и совещаний господин граф Антоний Горн-Оверейзе был приговорен к колесованию как виновный в ограблении и преднамеренном убийстве. — Граф Антоний Горн носил также титул графа Оверейзе. Оверейзе — небольшой город к юго-востоку от Брюсселя, входивший во владения князей Горнов.

… стали ездить во Дворец правосудия на поклон к судьям. — Дворец правосудия — здание судебных учреждений, перестроенный средневековый дворец французских королей; занимает западную часть острова Сите.

… Господин Горн — сумасшедший, — заявил г-н де Креки. — Единственным титулованным носителем имени Креки в это время был маркиз Луи Мари де Креки (1705–1741), впоследствии генерал; заметим, что в 1720 г. ему было всего лишь 15 лет, однако именно его имя стоит среди имен 54 титулованных аристократов и церковных иерархов, подписавших направленное регенту прошение о смягчении приговора графу Горну (прошение обосновывалось наследственной душевной болезнью в семье Горнов).

128… графа не повезут на Гревскую площадь… — Гревская площадь — одна из самых старых площадей в Париже, известна с XII в.; находится на правом берегу Сены, рядом с ратушей; в настоящее время называется площадью Ратуши; до нач. XX в. служила местом публичных казней.

… пошли к какому-то кабаку за фиакром. — Фиакр — наемный экипаж во Франции; получил свое название от особняка Сен-Фиакр в Париже, где в 1640 г. была открыта первая контора по найму карет.

134… Мне не забыть… городских лучников с их протазанами, окружав ших или стороживших эшафот… — Протазан — длинное копье с плоским наконечником; оружие средневековой пехоты.

… Все окна, вплоть до самых крыш, облепили зрители и зеваки, жадно смотревшие на страдания и гибель на колесе одного из князей Священной Римской империи … — Священная Римская империя германской нации — государственное образование, существовавшее с 962 г. ив разные периоды номинально или фактически включавшее в себя Германию, часть Италии, Нидерланды, Чехию, Венгрию, Швейцарию, Австрию и другие страны; в сер. XVII в. по сути распалась и в 1806 г. прекратила свое существование. В XVIII в. под Империей подразумевались владения дома Габсбургов: Австрия, Чехия, Венгрия, Бельгия, а также южнославянские, североитальянские, польские и некоторые немецкие земли. Имперским князем был старший брат графа Антония Горна.

135… куда только что со всевозможными почестями и церемониями поместили тело г-на Горна, чтобы отвезти его в приготовленный для прощания с ним зал дворца Креки … — Дворец Креки — вероятно, имеется в виду здание, находящееся на Вандомской площади, № 7; построенное в 1704–1707 гг. богатым финансистом Клодом Леба де Монтаржи, зятем архитектора Жюля Ардуэна Мансара, оно в 1708 г. было уступлено владельцем в пользование маркизе де Креки; в 1719 г. Леба де Монтаржи продал дворец Жану Франсуа Эно (см. примеч. к с. 31), женившемуся в 1714 г. на его дочери Катерине Анриетте (1695–1728).

… Это был лорд Болингброк. — Болингброк — см. примеч. к с. 55.

136… мне будет поистине отрадно посвятить несколько страниц описанию его необычайно интересной и бурной жизни, о которой сейчас во Франции никто не помнит, за исключением его верных друзей — господ Матиньонов … — Имеются в виду Матиньон, Шарль Огюст де Гойон, маркиз де (1647–1739), французский полководец, маршал Франции (1708); и его сын Гасе, Мари Тома Огюст, граф де (1684–1766), шевалье, а затем маркиз де Матиньон.

… В ту пору Болингброку, который родился в 1672 году, было примерно сорок лет. — Болингброк родился в 1678 г., и в год смерти графа Горна (1720) ему было 42 года.

… Он был красив, если не считать огромного носа, настоящего носа Томе Сесьяля, кума Санчо … — Санчо Панса — герой романа «Дон-Кихот», оруженосец рыцаря; наивный и простоватый, но вместе с тем хитроватый крестьянин.

Томе Сесьяль — кум и сосед Санчо Пансы, весельчак, участвующий в розыгрыше, с помощью которого друг Дон Кихота бакалавр Самсон Карраско хочет заставить Рыцаря Печального Образа вернуться в родное село и прекратить странствия. Карраско переодевается рыцарем, а Томе Сесьяль берет на себя роль его оруженосца и, чтобы его не узнал Санчо Пансо, прилаживает к своему собственному носу поддельный, из лакированного картона, — «он был так велик, что тень от него покрывала почти все тело его обладателя» (часть II, глава XIV).

… маркиза де Виллет, которая была старше Болингброка на двенадцать лет, воспылала к англичанину такой страстью, что публично объявила себя его любовницей… — Маркиза де Виллет (см. примеч. к с. 55) была старше Болингброка на три года.

… Болингброк был родом из известного семейства Сен-Жан, или Сент-Джон… — Сент-Джон — одна из древнейших и богатейших фамилий Англии, родословная которой восходит ко времени, предшедствующему норманнскому завоеванию.

… англичане заимствовали у нас имена и переиначивают их на свой лад. — Значительная часть английской аристократии — это потомки нормандских рыцарей, завоевавших Англию в XI в. Во всем раннем средневековье французский язык был языком высших классов английского общества; французские слова и имена надолго сохранились в языке англичан.

… Он женился на девице из рода Уинчкомб, еще не угасшем в ту пору, когда я познакомилась с ее мужем… — Френсис Уинчкомб, леди Болингброк (1679–1718) — дочь сэра Генри Уинчкомба (1659–1703), первая супруга Болингброка (с 1700 г.).

Единственный брат Френсис, Генри Уинчкомб (1677—?), умер очень рано, и со смертью ее отца угасла эта ветвь старинного рода Уинчкомбов.

… Этот вельможа, связанный узами дружбы с самыми блестящими умами Англии — с Попом, Свифтом и Драйденом, — и сам охотно и успешно упражнялся в словесности. — Поп, Александр (Поуп; 1688–1744) — английский поэт-сатирик, переводчик и философ, пользовававшийся непререкаемым авторитетом в литературной среде; придал английскому стиху правильность и легкость, стремился «очистить» его от грубостей; был сторонником просветительского классицизма и высмеивал невежество и пороки современного ему общества.

Свифт, Джонатан (1667–1745) — английский писатель-сатирик и общественный деятель; до 1713 г. числился приходским священником в селении Ларакор в Ирландии, хотя жил преимущественно в Англии; в 1714 г. благодаря своим политическим связям получил крупный церковный пост — стал настоятелем собора святого Патрика в Дублине и одним из руководителей дублинской епархии. Драйден, Джон (1631–1700) — английский поэт, драматург и критик, один из основоположников английского классицизма; создал жанр т. н. героической пьесы, написал также много трагикомедий; в годы Английской революции был ее сторонником; затем придерживался консервативных взглядов, стал придворным поэтом и историографом.

… Он славился своим красноречием в Палате общин… — Палата общин — нижняя палата парламента Великобритании, в XVIII в. избиравшаяся на основе высокого имущественного ценза из представителей дворянства и буржуазии.

… Королева Анна решила привлечь лорда Болингброка на свою сторону… — Анна Стюарт (1665–1714) — дочь короля Якова II от его первой жены (с 1660 г.) Анны Хайд (1637–1671), королева Великобритании и Ирландии с 1702 г.; в ее царствование в состав королевства окончательно вошла Шотландия.

… Вопреки всевозможным интригам, он вскоре стал военным и морским министром, благодаря чему часто общался с герцогом Мальборо. — Болингброк был военным министром в 1704–1708 гг. Мальборо, Джон Черчилль, герцог (1650–1722) — английский полководец и политический деятель; в 1702–1711 гг. главнокомандующий английскими войсками в войне за Испанское наследство; вместе с Евгением Савойским одержал несколько побед над французами.

137… Джон Черчилль, впоследствии герцог Мальборо, получил боевое крещение, будучи совсем молодым, еще при г-не де Тюренне. — Тюренн, Анри де ла Тур д’Овернь, виконт де (1611–1675) — знаменитый французский полководец, маршал Франции; происходил из знатного рода герцогов Буйонских; в 1625–1630 гг. служил в Нидерландах, где получил передовую по тому времени военную подготовку; в 1630 г. перешел во французскую армию; в 40-х гг., командуя армией в Германии, одержал несколько побед над имперскими войсками; в начале Фронды сражался на ее стороне, но в 1651 г. перешел на сторону двора и разбил принца Конде; в 1660 г. получил высшее военное звание главного маршала; в Деволюционной войне (1667–1668) и в Нидерландской войне (1672–1678) одержал несколько побед над голландскими и австрийскими войсками; был убит во время разведки.

… Затем он стал пажом герцога Йоркского, впоследствии Якова II, любовницей которого была его сестра Элизабет Черчилль. — Яков II (1633–1701) — второй сын английского короля Карла I, получивший при рождении титул герцога Йоркского; в годы Английской революции эмигрировал; после Реставрации командовал английскими морскими силами; в 1685 г., когда умер его старший брат Карл II, вступил на престол; стремился к восстановлению католицизма и абсолютной монархии; в 1688 г. был свергнут с престола и эмигрировал во Францию, которая признавала его законным английским монархом.

Арабелла Черчилль (1668–1730) — старшая сестра Джона Черчилля, фрейлина герцогини Йоркской, супруги герцога Йоркского, будущего Якова II, и примерно с 1665 г. его любовница; родила от него четырех детей.

… Король Карл II узнал об этом не в последнюю очередь… — Карл II Стюарт (1630–1685) — английский король с 1660 г., сын Карла I.

138… Даму звали Барбара Вильерс; она была дочь и единственная наследница виконта Грандисона. — Вильерс, Барбара, графиня Каслмен, герцогиня Кливленд (1641–1709) — дочь Уильяма Вильерса, второго виконта Грандисона (1614–1643); с 1659 г. супруга Роджера Палмера, с 1660 г. любовница Карла II; родила от него несколько детей; в 1670 г. получила титул герцогини Кливленд; в связи с Джоном Черчиллем состояла ок. 1668 г.

… Девица вышла замуж за Роджера Палмера, графа Каслмена … — Палмер, Роджер, первый граф Каслмен (1634–1705) — английский дипломат и писатель, роялист, участник Гражданской войны и приближенный Якова II; после Славной революции (1688–1689) находился в заключении.

… В угоду любовнице король отправил в отставку великого канцлера графа Кларендона … — Кларендон, Эдвард Хайд, первый граф (1609–1674) — английский государственный деятель, в годы Английской революции один их вождей роялистской партии; отец Анны Хайд (1637–1671) — первой жены герцога Йоркского, будущего короля Якова II; вел переговоры о реставрации Карла II; в 1661–1667 гг. глава правительства; автор сочинения «История мятежа и гражданской войны в Англии».

… Некий дворянин по имени Роберт Филдинг из Уорикшира, давно влюбленный в прекрасную герцогиню, женился на ней третьим браком. — Филдинг, Роберт (?—1712) — известный лондонский щеголь и повеса, по прозвищу Красавчик Филдинг; вскоре после смерти Роджера Палмера (1705) стал супругом герцогини Кливленд, хотя еще была жива его вторая жена.

Уорикшир — графство в Центральной Англии.

… Беднягу Филдинга собирались без долгих разговоров повесить… — Повешение было в средние века обычным наказанием за двоеженство.

… У герцогини Кливленд было несколько детей … — Дети, родившиеся у Барбары Вильерс от короля Карла II:

Анна Палмер (1661–1722),

Карл Фицрой, первый герцог Саутгемптон (1662–1730),

Генри Фицрой, первый герцог Графтон (1663–1690),

Шарлотта Фицрой (1664–1718),

Джордж Фицрой, первый герцог Нортумберленд (1665–1716), Барбара Фицрой (1672–1737).

… одна из ее дочерей стала монахиней в Понтуазе. — Младшая дочь герцогини Кливленд, Барбара Фицрой, стала настоятельницей монастыря святого Николая во французском городе Понтуаз (к северо-западу от Парижа, в соврем, департаменте Валь-д’Уаз). Хотя она была признана Карлом II как его дочь, настоящим ее отцом был, по-видимому, Джон Черчилль.

139… Карл II… послал красавца Черчилля вместе со своим внебрачным сыном герцогом Монмутом сражаться в армию Людовика XIV. — Джон Черчилль сражался в рядах английских войск, которые в 1672–1674 гг., во время франко-голландской (или второй Нидерландской) войны 1672–1678 гг., действовали вместе с французской армией против Голландии. В 1678 г. он снова был послан в Нидерланды, но уже на помощь Голландии, с которой Карл II заключил мир в 1674 г.

Монмут, Джеймс Скотт, герцог (1649–1685) — внебрачный сын Карла II и красавицы-англичанки Люси Уолтер (1630–1658); когда его отец занял английский престол, он явился ко двору (1662) и был принят там с большим почестями; женившись на чрезвычайно богатой Анне Скотт, графине Баклоо, принял ее имя; в 1663 г. был пожалован титулом герцога Монмута; в 1667 г. получил право носить королевский герб; в 1668 г. стал командиром королевской конной гвардии, а в 1670 г. — командующим всех вооруженных сил королевства; в 1672 г. стоял во главе войск, действовавших против голландцев, и в 1673 г. принял участие в осаде Маастрихта; в 1679 г.

был направлен в Шотландию для замирения там восстания; с этого времени все больше и больше связывал себя с протестантским движением; в 1683 г. оказался замешанным в заговор, который имел целью убийство короля; после смерти Карла II попытался поднять восстание против его брата и преемника Якова II и провозгласил себя командующим всей протестантской армией, но вскоре потерпел поражение, был схвачен и казнен в Лондоне.

… новый король, которому нравился воин, тотчас же сделал его пэром королевства и генералом. — В 1685 г., при своем вступлении на престол, Яков II пожаловал Черчиллю чин генерал-лейтенанта и звание пэра Англии с титулом лорда Сендриджа.

… Король женил его на знаменитой Саре Дженнингс, дочери рыцаря Ричарда Дженнингса Сендриджа, правившей Англией при королеве Анне больше, чем ее муж. — Сара Дженнигс, герцогиня Мальборо (1660–1744) — дочь херфордширского дворянина Ричарда Дженнингса Сендриджа и его супруги Фрэнсис Торнхест; с 1678 г. жена герцога Мальборо; с детства была подругой младшей дочери Якова II Анны и после вступления ее на престол была назначена ее первой придворной дамой и главной смотрительницей королевского гардероба; находясь на этих должностях, оказывала, благодаря своей энергии, большое влияние на политику двора; в 1711 г. в результате придворных интриг и прихода к власти партии тори была вынуждена уйти в отставку.

Отметим, что Сара Дженнингс стала женой Джона Черчилля за семь лет до вступления Якова II на престол.

Муж королевы Анны — датский принц Георг (1658–1708), родной брат короля Кристиана V (1646–1699; правил с 1670 г.), в 1683 г. женившийся на Анне Стюарт и получивший титул герцога Кумберлендского.

… Она вертела г-ном Мальборо как шестилетним ребенком. Во время Английской революции она заставляла его совершать всевозможные низости: вынудила предать своего благодетеля короля Якова… — Английской революцией здесь именуется т. н. Славная революция (1688–1689) — государственный переворот, совершенный правящими классами Англии, которые были недовольны абсолютистскими и католическими устремлениями Якова II. Король был лишен власти, и на престол взошли его старшая дочь Мария II Стюарт (1662–1694) и ее муж голландский штатгальтер Вильгельм III Оранский.

Джон Черчилль, будущий герцог Мальборо, командующий королевской армией, в очередной раз проявив политическое чутье, в ноябре 1688 г. перешел на сторону Вильгельма III.

… Вильгельм поспешил этим воспользоваться, однако леди Мальборо, рассчитывавшая сделать его своим рабом по примеру королевы Анны, была слегка разочарована, когда ее причислили к простым герцогиням… — Вильгельм III Оранский (1650–1702) — штатгальтер (правитель) Нидерландов с 1674 г., внук английского короля Карла I, супруг Марии Стюарт с 1677 г.; король Англии с 1689 г.

После прихода Вильгельма III к власти Джон Черчилль получил от него титул графа (а не герцога) Мальборо; значительно позднее, уже в царствование королевы Анны, его жена стала первой фрейлиной двора.

140… Я хочу рассказать об известной песенке «Мальбрук в поход собрался». — Когда в 1709 г., после битвы при Мальплаке, во Франции разнесся ложный слух о гибели герцога Мальборо, там была сочинена знаменитая сатирическая песенка «Мальбрук в поход собрался». В ней поется о том, как жена Мальбрука ждет своего ушедшего на войну мужа. Проходит Пасха, проходит Троицын день, а Мальбрука все нет. Наконец, появляется паж с вестью, что Мальбрук убит. Он рассказывает о погребении Мальбрука, которого провожали в последний путь его офицеры: «Один нес его панцирь, другой — его щит, третий — его длинную шпагу, а четвертый ничего не нес».

… ее приписывали двум десяткам разных авторов, как и «Господина де Ла Полиса». — Ла Палис, Жак де Шабанн, сеньор де (ок. 1470–1525) — французский военачальник; был убит в сражении у итальянского города Павия, где французы потерпели поражение от испанских войск. Солдаты сложили в его честь песню, в которой были строки: «За четверть часа до смерти // Был он еще живым». Первоначальный смысл этих стихов, указывающих на стойкость героя, постепенно утратился, и в них стали видеть повторение того, что и так понятно. Отсюда возникло выражение «истина Ла Палиса» — нечто само собой разумеющееся и всем известное.

… У г-жи де Севинье был двоюродный брат, который, хотя и не был Бюсси, тем не менее вполне походил на него своими повадками. Этого человека звали Куланж… — Бюсси-Рабютен — см. примеч. к с. 10. Куланж, Филипп Эмманюель, маркиз де (1631–1716), корреспондент госпожи де Севинье (см. примеч. к с. 9) и ее двоюродный брат (по материнской линии), блестящий остроумец и автор ряда сочинений; советник парламентов Меца (1644) и Парижа (1659) и докладчик кассационного суда (1672).

… читатели г-жи де Севинье хорошо его знают, как и его жену, прославившуюся своим хорошеньким личиком и восхитительным остроумием. — Куланж, Мари Анжелика, госпожа де (1641–1723) — фаворитка госпожи де Ментенон, дочь Гийома дю Ге-Баньоля (1616–1657), советника Парижского парламента (1637) и докладчика в Государственном совете (1649); супруга Филиппа Эмманюеля маркиза де Куланжа; славилась своим умом и обаянием; сохранилось около пятидесяти ее писем, не уступающих по своим достоинствам письмам госпожи де Севинье.

141… она удалилась в Сен-Грасьен и поселилась возле большого Ангенского озера — истинной жемчужины природы. — Сен-Грасьен — небольшой город к северу от Парижа (в соврем, департаменте Валь-д’Уаз); вблизи от него, к востоку, находится красивейшее Ангенское (Энгиенское) озеро площадью около 43 га.

… там находились другие известные люди: госпожа маршальша де Виллар, госпожа герцогиня Неверская и ее муж герцог Неверский, господин герцог Омальский… — Маршальша де Виллар — Жанна Анжелика Рок де Варанжевиль (1675–1765), дочь Жака Рока де Варанжевиля, с 1702 г. супруга маршала де Виллара (см. примем, к с. 16), который был старше ее на тридцать лет; одна из первых красавиц при королевском дворе.

Невер, Франсуа Манчини, герцог де (1676–1768) — внучатый племянник кардинала Мазарини, герцог Неверский с 1707 г.; с 1709 г. его супругой была Мария Анна Спинола, дочь итальянского аристократа Джованни Батисты Спинолы, князя Вергано.

Герцог Омальский — Луи Огюст де Бурбон, герцог д’Омаль (1700–1755), сын герцога Менского; пэр Франции и великий ловчий.

142… таким образом я по-своему отслужу «Те Deum». — «Те Deurn» («Тебе, Бога [, хвал им]») — христианская благодарственная молитва, исполняемая в торжественных случаях.

… Четырезофицера придуманы герцогом д’Антеном, унаследовавшим от своей матери, г-жи де Монтеспан, остроумие и чудачество. — Антен, Луи Антуан де Пардайян де Гондрен, герцог д’ (1665–1736) — французский государственный деятель, генерал-лейтенант, с 1708 г. суперинтендант построек, во время Регентства председатель совета по делам внутреннего управления; законный сын маркизы де Монтеспан; титул герцога носил с 1711 г.

Монтеспан, Франсуаза Атенаис де Рошшуар-Мортемар, в девичестве мадемуазель де Тонне-Шарант, в замужестве маркиза де (1641–1707) — с 1667 г. фаворитка Людовика XIV; среди рожденных ей от короля детей — герцог Менский, граф Тулузский, мадемуазель де Нант и мадемуазель де Блуа, супруга Филиппа Орлеанского (регента); впоследствии уступила свое место госпоже де Ментенон, но оставалась при дворе до 1691 г.

… разве у нас нет своего Аполлона с лирой? — Аполлон — в античной мифологии сын Зевса и богини Лето (Латоны), бог солнечного света, покровитель искусства; одним из его атрибутов была лира.

… Он указал на малыша Рамо, первые шаги которого свидетельствовали о том, чем ему суждено было впоследствии заниматься … — Рамо, Жан Филипп (1683–1764) — французский композитор и музыкальный теоретик, скрипач и органист; в 1706–1716 гг. работал в Париже и Лионе; с 1723 г. и до конца жизни жил в Париже; с 1745 г. был придворным камерным композитором; значительно изменил стиль классической оперы.

… уговорили сесть за клавесин … — Клавесин — струнный щипковоклавишный музыкальный инструмент, род фортепьяно; известен с нач. XVI в.

143… если бы Людовику XIVудалось его подкупить, у нас бы не было поражений и досадных огорчений, ознаменовавших конец царствования великого короля. — Имеются в виду поражения, нанесенные гецогом Мальборо французским войскам во время войны за Испанское наследство при Гохштедте (Бленхейме, 1704), Рамийи (1706), Ауденарде (1708), Мальплаке (1709) и др. Победы герцога знаменовали поражение Франции в этой войне и конец ее гегемонии в Европе.

… в доме маршальши де Люксембург… — См. примеч. к с. 104.

… Ришелье подшучивал для вида над Ганноверским павильоном … — В ходе Семилетней войны, в 1757 г., маршал Ришелье участвовал в военном походе в Ганновер, который закончился капитуляцией англо-ганноверских войск герцога Кумберленда в городе Клостер-Цевен (8 сентября 1757 г.); маршал открыто занимался в Ганновере мародерством и на награбленные деньги возвел в 1758–1760 гг. в Париже, на бульваре Итальянцев, в саду дворца Ришелье, т. н. Ганноверский павильон. В 1930–1932 гг. это изящное сооружение в стиле Людовика XV было перенесено в парк замка Со.

… Герцогиня Мальборо переворачивала все вверх дном, чтобы властвовать и не подпускать к королеве друзей ее брата — претендента на трон. — Имеется в виду сводный брат Анны Стюарт — претендент на английский престол принц Яков (Джеймс) Фрэнсис Эдуард Стюарт (1688–1766), младший сын Якова II от его второй жены (с 1673 г.) Марии Моденской (1658–1718); был воспитан в католицизме и потому был отстранен от наследования троном в протестантской Англии; в сентябре 1701 г. объявил себя королем Яковом III и жил во Франции под именем шевалье де Сен-Жорж.

… Сент-Джон, напротив, склонялся в пользу тори … — Тори (англ, tory; от бранного прозвища католиков в Ирландии в XVII в.) — английская политическая партия в XVII–XIX вв., возникшая в кон. 70-х — нач. 80-х гг. XVIII в. как группировка сторонников абсолютизма. К сер. XVIII в. тори окончательно оформились как партия, выражающая интересы земельной аристократии, представители которой, наряду с верхушкой англиканского духовенства, составляли ее классовое ядро. Тори опирались также на мелкое и среднее дворянство, часть мелкой буржуазии. С 80-х гг. XVIII в. до 1830 г. тори постоянно находились у власти. В сер. XIX в. на основе этой партии сложилась Консервативная партия Великобритании, за сторонниками которой в обиходе сохранилось название «тори».

… Свифт заклеймил герцогиню Мальборо словом, которое обычно не употребляют в приличном обществе … — Свифт — см. примеч. кс. 136.

… Вторым ударом для Болингброка стала смерть его друга герцога Гамильтона. — Гамильтон, Джеймс Дуглас, четвертый герцог (1658–1712) — английский политический деятель, сторонник тори; в 1711 г. был возведен в достоинство пэра Англии, с присвоением ему титула герцога Брандона; был предательски убит на дуэли секундантом своего противника.

144… Этот вельможа дрался на дуэли в Гайд-Парке с лордом Мохэном, и тот был убит. В то мгновение, когда герцог поднимался на ноги, секундант его противника полковник Маккартни пронзил его сзади шпагой, и Гамильтон рухнул замертво на труп лорда Мохэна. — Гайд-Парк — в средние века общественный выгон в Лондоне; затем очень большой пейзажный парк в центре города, место прогулок и митингов.

Мохэн, Чарлз, четвертый барон (1675–1712) — английский политический деятель, сторонник вигов, член Палаты общин; известный дуэлянт и повеса; был убит на дуэли с герцогом Гамильтоном 15 ноября 1712 г. Поводом для поединка была затянувшаяся судебная тяжба между их семьями.

Маккартни, Джордж (1660–1730) — английский офицер, ревностный виг, секундант лорда Мохэна на его дуэли с Гамильтоном; нанес раненому герцогу, наклонившемуся над поверженным противником, смертельный удар, оправдывая впоследствии свой поступок местью за друга; после дуэли эмигрировал, вернулся вслед за воцарением Георга I, в 1716 г. был судим, признан виновным, но вскоре после этого получил назначение в армию и восстановлен в чине генерала.

… Герцога Мальборо обвинили в пособничестве этому подлому убийству, а также в том, что он собирался взорвать графа Оксфорда с помощью коробки с зажигательной смесью… — Оксфорд, Роберт Харли, первый граф (1661–1724) — английский политический деятель, в начале своей деятельности виг и участник Славной революции, с нач. XVIII в. — тори; в 1698–1704 гг. спикер Палаты общин; премьер-министр (1710–1714); после отставки отошел от политической деятельности; известный библиофил и собиратель рукописей.

Согласно сообщению торийского листка «Почтальон» от 11–13 ноября 1712 г., граф Оксфорд будто бы получил утром 4 ноября по почте коробку и, открывая ее, заметил, что там находится пистолет. Присутствовавший при этом Свифт взял у него коробку, отошел к окну и, продолжив открывать ее с крайней осторожностью, обнаружил в ней два пистолета с большими дулами, начиненными порохом и заряженными пулями; дула эти будто бы были направлены в противоположные стороны и от каждого спускового крючка тянулась привязанная к нему веревка. Однако газета вигов «Летучая почта» от 20–22 ноября высмеяла эту историю, назвав ее выдумкой.

… Одни утверждали, что ее отравили, другие — что она умерла из-за злоупотребления крепкими напитками, к которым ее приучил муж, принц Датский. — Принц Датский — см. примеч. к с. 139.

… по-прежнему заседал в Парламенте и резко выступал там, приводя вигов в ярость. — Виги (от презрительной клички шотландцев-пресвитериан — виггаморы, т. е. «скотокрады») — политическая партия, возникшая в Англии в кон. XVII в.; так называли вначале сторонников билля 1680 г., по которому герцог Йоркский лишался права наследовать английский престол в случае смерти своего брата Карла II; эта партия в основном представляла интересы крупной буржуазии, финансовых и купеческих кругов, а также частично аристократии и стремилась ограничить королевскую власть и расширить права Парламента.

… Друг Болингброка герцог Сандерленд предупреждал его … — Сандерленд, Чарлз Спенсер, третий граф Сандерленд (1674–1722) — сын Роберта Спенсера, второго графа Сандерленда (1640–1702), зять герцога Мальборо; английский государственный деятель и дипломат; член Палаты общин; в 1707 г. участвовал в присоединении Шотландии, затем был наместником Ирландии.

… Он сел на судно в Дувре … — Дувр — город и порт в Юго-Восточной Англии (графство Кент) у пролива Па-де-Кале; один из основных пунктов связи Англии с континентом; известен со времен римского завоевания.

… Чтобы его не обвинили в сговоре с якобитами, он не стал задерживаться в Париже, а отправился в Сен-Клер, расположенный в Дофине, на берегу Роны. — Якобиты — сторонники свергнутой династии Стюартов; название получили по имени короля Якова II.

Сен-Клер — вероятно, имеется в виду селение Сен-Клер-дю-Рон в Дофине, на берегу Роны, к югу от Лиона.

Дофине — историческая провинция на юго-востоке Франции. Рона — река на юго-востоке Франции, самая полноводная в стране; вытекает с альпийских ледников в Швейцарии и впадает в Средиземное море.

… Болингброка лишили титула и состояния, передав их его отцу… — Родителями Болингброка были сэр Генри Сент-Джон Старший, первый виконт Сент-Джон (1652–1742), и его первая жена Мэри Рич, дочь Роберта Рича, третьего графа Уорвика; в 1686 г. отец женился снова и во втором браке имел еще четырех детей.

… он вручил ему письмо от Якова III, призывавшего его в Коммерси… — Коммерси — город в Северной Франции, в соврем, департаменте Мёз, на реке Мёз.

145… Яков III, вопреки советам Болингброка, предпринял нелепое втор жение в Шотландию … — В августе 1715 г. в Шотландии вспыхнуло восстание под якобитскими лозунгами, и 6 сентября Яков Стюарт был провозглашен шотландским королем под именем Якова VIII; однако сам он сумел прибыть туда, причем почти без свиты, лишь в декабре, когда большая часть его приверженцев уже была рассеяна; к февралю 1716 г. восстание потерпело окончательный крах, и Яков покинул Шотландию, чтобы уже никогда больше в ней не появляться.

… лорд Стэр, посланец Георга I, старался заполучить этого ловкого человека ко двору своего господина. — Стэр, Джон Далримпл, второй граф (1673–1747) — английский фельдмаршал и дипломат, придворный королевы Анны и короля Георга I; в 1714–1720 гг. посол в Париже.

… герцог Мальборо, у которого случился в его замке Бленхейм удар, больше не являлся для Болингброка помехой… — Бленхейм (в англ, произношении — Бленем) — замок, возведенный по решению Парламента английским архитектором Джоном Ванбру (ок. 1664–1726) в графстве Оксфордшир в нач. XVIII в. для герцога Мальборо в награду за его победу над соединенными французскими и баварскими войсками в битве при Бленхейме (Гохштедт; 13 августа 1704 г.).

… Врач… предпочел спасти жизнь герцога, что не очень-то пришлось по нраву новоявленной Артемизии. — Артемизия (IV в. до н. э.) — сестра и супруга галикарнасского царя Мавсола, в качестве его преемницы на престоле воздвигшая в его честь в Галикарнасе богатую гробницу, названную мавзолеем.

22-7759

… Он вел такой образ жизни до тех пор, пока однажды не познакомился с маркизой де Виллет … — Маркиза де Виллет — см. примем, к с. 55.

… он искал какой-то дом в Сен-Жерменском предместье. Маркиза жила на улице Сен-Доменик, напротив дворца Люинов. — Сен-Жер-менское предместье — в XVII–XIX вв. один из аристократических кварталов Парижа, находящийся на левом берегу Сены; название получило от старинного аббатства, располагавшегося на его территории.

Улица Сен-Доминик, представляющая собой бывшую дорогу в пригородные селения, известна с XIV в.; неоднократно меняла свое название; современное имя носит с 1643 г.; в XVIII в. была застроена аристократическими особняками.

Дворец Люинов, построенный на улице Сен-Доменик в 1650 г. для Мари Роган-Монбазон, герцогини де Шеврёз, был одним из первых значительных сооружений в Сен-Жерменском предместье; после смерти герцогини он перешел к ее сыну от первого брака Луи Шарлю д’Альберу, герцогу де Люину, и оставался в собственности этой семьи влоть до 1900 г., когда он был разрушен и на его месте была открыта улица и бульвар Люинов.

146… Госпожа де Виллет была дочь главного ловчего, и в девичестве ее звали мадемуазель Дешан де Марсийи. — Биографических сведений об отце госпожи де Виллет, урожденной Дешан де Марсийи, найти не удалось.

… Она воспитывалась в Сен-Сире вместе с герцогиней де Келюс… — Мадемуазель Мари Клер Дешан де Марсийи поступила в Сен-Сир (см. примем, к с. 43) в октябре 1686 г.

Келюс, Мари Маргерит Ле Валуа де Виллет, графиня де (1673–1729) — дочь Филиппа Ле Валуа, маркиза де Вилетта, и его первой супруги Мари Анны де Шатонёф; двоюродная племянница маркизы де Ментенон; супруга генерал-лейтенанта графа Жана Анна де Келюса (7—1704); оставила скандальные мемуары о жизни королевского двора и пансиона Сен-Сир.

… туда пожаловал г-н де Виллет, отец г-жи де Келюс. — Виллет, Филипп Ле Валуа, маркиз де (1631–1707) — морской офицер, отличившийся в нескольких сражениях и в 1681 г. вышедший в отставку в чине командира эскадры; автор мемуаров; первой его женой (с 1662 г.) была Мари Анна де Шатонёф, второй (с 1695 г.) — Мари Клер Дешан де Марсийи.

… Он был командир эскадры и близкий родственник г-жи де Ментенон … — Маркиз Филипп де Виллет был двоюродный брат госпожи де Ментенон — сын ее тетки Луизы Артемизы д’Обинье и Бенжамена Ле Валуа, сьёра де Виллетта (1582–1661).

… Господин де Виллет умер. — Это произошло 25 декабря 1707 г.

… она была истинной графиней де Пимбеш и судилась со всеми подряд. — Графиня де Пимбеш — персонаж комедии Расина «Сутяги» (1668), дама-сутяжница.

… ей было пятьдесят два года, а ему сорок пять … — В год их знакомства (1717) госпоже де Виллетт было 42 года, а Болингброку — 39 лет.

147… Как-то раз я обедала у маркизы вместе с аббатом Алари, известным председателем Антресоли … — Алари, Пьер Жозеф (1690–1770) — настоятель аббатства в Гурне-сюр-Марн, вошедший в милость к регенту и назначенный им помощником воспитателя малолетнего Людовика XV; в 1723 г. был принят во Французскую академию, хотя не написал ни единого сочинения.

«Антресоль» — клуб, основанный аббатом Алари в 1720 г. и просуществовавший до 1731 г.; объединял около двадцати участников, среди которых была и госпожа дю Деффан; встречи клуба происходили каждую субботу, с пяти до восьми часов вечера, у председателя Эно (см. примеч. к с. 31), на антресоли его дворца (отсюда и название клуба), располагавшегося на Вандомской площади, № 7; на этих встречах обсуждались в основном серьезные политические вопросы.

… Итак, мы обедали с аббатом Алари и неким Макдональдом, конюшим претендента… — Макдональд, Александр Апастер Гленгарри (7—1724) — якобит, участник восстания сторонников Стюартов в 1716 г.; в 1716 г. был возведен претендентом в достоинство пэра.

148… В Париже жил некий граф де Буленвилье, увлекавшийся составлением гороскопов и порой делавший очень странные предсказания. — Возможно, имеется в виду Буленвилье, Анри, граф де (1658–1722) — французский историк, автор многих сочинений, в том числе и труда «Жизнь Магомета» (все они были опубликованы лишь после его смерти).

… у графа де Сен-Жермена, которого многие люди считали дьяволом. — Сен-Жермен, граф де (ок. 1696–1784) — европейский авантюрист, по происхождению испанец или португалец; алхимик и колдун; в XVIII в. подвизался при многих европейских дворах.

149… Нежная Алкмена все время его за это корила… — Здесь, вероятно, имеется в виду персонаж комедии Мольера «Амфитрион» (1668) Алкмена, с тревогой ожидающая возвращения с битвы своего любимого супруга фиванского полководца Амфитриона.

… после одной из поездок в Шайо он решил больше не поддаваться искушениям и хранить своей возлюбленной верность… — Шайо — деревня у юго-западных окраин Парижа, на берегу Сены; в кон. XVII в. превратилась в предместье столицы, а ныне стала одним из городских районов.

… Между тем умерла жена милорда… — Первая жена Болингброка, Фрэнсис Уинчкомб, умерла 24 октября 1718 г.

150… его терзали сильные опасения из-за публично отданного командиру гвардейцев г-ну де Контаду приказа немедленно отбыть в Шато-Тьерри и задержать последнего из Стюартов, когда он будет проезжать через этот город. — Рассказ о предпринятой лордом Стэром попытке использовать наемных убийц для физического уничтожения принца Якова Стюарта на его пути в Бретань позаимствован из

«Мемуаров» Сен-Симона (том XI, глава XXX). Там же упоминаются основные персонажи этой истории: командир швейцарской гвардии Контад, полковник Дуглас и госпожа Лопиталь. Шато-Тьерри — небольшой старинный город в Северо-Восточной Франции, в Шампани (соврем, департамент Эна).

Заметим, что Яков III не был последним в роде Стюартов: у него был сын, Чарлз Эдуард Стюарт (1720–1788), который позднее также выступал претендентом на английский престол.

… Между тем оба принца были внуками Генриха IV! — Яков III и герцог Орлеанский были правнуками Генриха IV: Яков — внук его дочери, английской королевы Генриетты Марии Французской (1609–1669), а регент — внук его сына, Людовика XIII.

… принц прибыл в Шайо и остановился в домике г-на де Лозена, где он встретился с королевой-матерью … — Лозен — см. примеч. к с. 77. Королева-мать — принцесса Мария Моденская (1658–1718), с 1673 г. вторая жена герцога Йоркского, будущего Якова II, мать претендента Якова III; имела большое влияние на прокатолическую политику мужа; после Славной революции 1688 г. бежала во Францию и жила в Сен-Жермене.

… английский король отбыл в Орлеан, чтобы направиться оттуда в Бретань; он ехал в карете г-на де Торси. — Торси, Жан Батист Кольбер, маркиз де (1665–1748) — французский дипломат, племянник Кольбера — министра Людовика XIV; министр иностранных дел (1696–1715); много содействовал переходу испанской короны к Филиппу V, что привело к войне за Испанское наследство, и заключению Утрехтского мира; поддерживал притязания Якова Стюарта на английский престол; в 1715–1721 гг. был членом совета Регентства; оставил мемуары.

151… Прибыв в небольшое придорожное селение Нонанкур, англичанин спешился … — Нонанкур — городок в соврем, департаменте Эр в Северо-Западной Франции, между Дрё и Алансоном, на пути из Парижа в Бретань.

154… король благополучно добрался до Бретани и отправился по морю в Шотландию; всем известно, что за этим последовало. — Речь идет о неудавшейся попытке претендента прийти на помощь шотландским повстанцам в конце 1715—начале 1716 гг. (см. примеч. к с. 145).

… Что касается г-жи Лопиталь, то английская королева пригласила ее в Сен-Жермен и всячески обласкала … — Сен-Жермен-ан-Ле — небольшой старинный город в соврем, департаменте Ивелин, в 21 км к западу от Парижа; известен замком XII в., в XVI в. перестроенным и окруженным большим парком и служившим до сер. XVII в. загородной резиденцией французских королей.

155… Узнав о том, что произошло, лорд Болингброк охладел к курфюрсту Ганноверскому … — То есть к королю Георгу I (см. примеч. к с. 5).

… Госпожа де Виляет увезла милорда в свое поместье Марсийи неподалеку от Ножан-сюр-Сен … — Марсийи — вероятно, имеется в виду селение Марсийи-сюр-Сен, в 15 км к востоку от Ножана. Ножан-сюр-Сен — городок в Северо-Восточной Франции, в соврем. департаменте Об.

… с династией Стюартов покончено! — Стюарты — династия королей Шотландии (1371–1714) и Англии (1603–1649, 1660–1714).

… Милорд отправился в Эксла-Шапель на воды … — Эксла-Шапель — французское название Ахена, города в Западной Германии, известного курорта. Ахен, основанный как римская колония в I в., был столицей Карла Великого в VIII–IX вв. и до XVI в. служил местом коронации германских императоров.

… решился приобрести поместье Ла-Сурс в окрестности Орлеана … — Ла-Сурс («Исток») — поместье Болингброка в юго-восточной окрестности Орлеана, где он жил в годы своего изгнания и где принимал Вольтера; в настоящее время на его территории, на которой находится исток реки Луаре, располагается великолепный цветочный парк.

… не превышает длины Луаре … — Луаре — небольшая речка в Центральной Франции, левый приток Луары, длина ее 12 км.

156… Орлеан, расположенный уступами почти посередине склона, возле Луары, завершает перспективу. — Луара — самая длинная река Франции (1012 км), протекает по центральной части страны и впадает в Бискайский залив Атлантического океана.

… любовница короля герцогиня Кендал вступилась за милорда, получив за это крупную сумму … — Шуленбург, Эренгард Мелузина фон дер, герцогиня Кендал (1667–1743) — фаворитка английского короля Георга I; дочь графа Густава Адольфа Шуленбурга (7—1691); любовницей Георга стала еще в Ганновере, где она была придворной дамой матери курфюрста; в 1714 г. последовала за ним в Англию, где приобрела на него большое влияние; отличалась крайней алчностью и брала огромную мзду за устройство разного рода дел, включая получение должностей и титулов (в частности Болингброку за право вернуться в Англию пришлось заплатить ей 10 000 фунтов); в 1719 г. получила титул герцогини Кендал, а в 1723 г. — княгини Империи.

… Болингброк окружил себя умными людьми и величайшими мужами Англии, среди которых были Ньютон, Свифт и Поп … — Ньютон, Исаак (1642–1727) — великий английский математик, механик, астроном и физик; основатель классической физики; открыл закон всемирного тяготения, разработал теорию движения небесных тел.

157… Он поселился в снятом им замке Шантелу, где нам предстояло встретиться много лет спустя с другим опальным министром — герцогом де Шуазёлем. — Шантелу — селение в соврем, департаменте Эндри-Луара, около Амбуаза, в котором принцесса дез’Юрсен (1632–1722) возвела себе замок; в 1761 г. это имение приобрел герцог де Шуазёль (см. примеч. к с. 8), и, оказавшись в опале (1770), он постоянно жил там; в 1823 г. пришедший в запустение замок был разрушен.

… Милорд оставил памятные подарки всем своим друзьям, в том числе маркизу де Матиньону и его сыну графу де face. — См. примем, к с. 136.

158… начинаю сегодня с прелестной мадемуазель Аиссе … — Мадемуазель Аиссе — см. примем, к с. 55.

… она была гораздо более трогательной и милой, нежели Элоиза у Руссо … — Элоиза — см. примем, к с. 40.

… Она была рабыня-черкешенка, которую купил в Константинополе г-н де Ферриоль во время своей посольской миссии. — Черкесы (или адыге, адыгейцы) — народ, живущий на Северо-Западном Кавказе; в XVIII в. состоял из ряда племен, живших полупатриархальным-полуфеодальным строем; составляли значительную часть рабов, поставлявшихся еще в XIX в. с Кавказа в Турцию, где существовало домашнее рабство.

… он был нужным человеком для нее и ее близких; то был маршал д’Юксель. — Д’Юксель — см. примем, к с. 54.

159… Аиссе поместили в монастырь Новых Католичек, и это было для девочки очень мучительно… — Монастырь Новых Католичек, основанный в 1634 г., ставил своей целью давать католическое воспитание девочкам-протестанткам; находился под патронажем очень высоких особ (вплоть до Людовика XIV); несколько раз менял свое местоположение в Париже, пока в 1672 г. не обосновался на улице Святой Анны (№№ 59–61) в северной части старого Парижа; в 1792 г. был закрыт.

161 …Гэсподин де Рион представил нам его как своего кузена,

перигорского дворянина шевалье д’Эди … — Пери гор — историческая область на юго-западе Франции, входившая в состав многих феодальных владений; в кон. XVI в. была включена во Французское королевство; ныне ее территория составляет департамент Дордонь.

… не дававший обета рыцарь ордена Святого Иоанна Иерусалимского. — Орден Святого Иоанна Иерусалимского (или Мальтийский) — старейший из военно-монашеских орденов; под названием ордена святого Иоанна Иерусалимского был основан в 1099 г. в Палестине крестоносцами для обороны их владений от мусульман. Рыцари его приносили обеты послушания, бедности и целомудрия; они обязывались ухаживать за больными, для чего устроили в Иерусалиме госпиталь (отсюда второе название ордена — «госпитальеры»). Изгнанный из Палестины, орден обосновался сначала на острове Родос, а с XVI в. — на острове Мальта (отсюда его третье название, указанное выше). После того как в 1798 г. орден был изгнан с Мальты французами, центр его переместился в Россию, а в нам. XIX в. — в Италию, где к концу столетия орден превратился в благотворительную организацию.

… Мой кузен в хороших руках: его воспитанием занимается дядя, маркиз де Сент-Олер… — Сент-Олер — см. примем, к с. 100.

… о, будь я Аполлон, // Была б Фетидой ты, не музою моею … — Музы — в древнегреческой мифологии первоначально три, а затем девять богинь-покровительниц поэзии, искусств и наук; спутницы бога Аполлона.

Фетида — в древнегреческой мифологии одна из нереид, дочерей морского старца Нерея; добрая, благодетельная богиня, сама испытавшая много горя и оказавшая помощь многим богам и героям; мать Ахилла, которого она сделала почти неуязвимым и о котором постоянно заботилась, даже после своего возвращения в море. Сент-Олер сочинил приведенный в тексте экспромт, прославивший его и открывший ему двери в Академию, находясь в замке Со, в гостях у герцогини Менской.

… Подумать только, какие труды мы затратили, убеждая ее принять в свои ряды Дидро! — Дидро (см. примеч. к с. 15) не был членом Французской академии. Здесь, скорее всего, подразумевается история затянувшегося вступления в нее д’Аламбера (см. примеч. к с. 242).

162… его сердцем безраздельно владела г-жа де Муши. — Госпожа де Муши — см. примеч. к с. 90.

163… Но, если сердце смело, // Оно не станет ждать, чтоб время подоспело. — Словами '<Я молод, это так; но, если сердце смело, // Оно нс станет ждать, чтоб время подоспело», отвечает главный персонаж трагедии «Сид» (1636) французского драматурга П.Корнеля (1606–1684) дон Родриго на обращенную к нему презрительную реплику отца его возлюбленной, графа Гормаса: «Кичливец молодой!» (II, 2).

… если только у вас не будет такой же закуски на случай, как у короля. — Людовику XIV, который был склонен к чревоугодию, на ночь ставили у кровати столик с едой.

165… он жаждал узнать имя этой сильфиды… — Сильфы, сильфиды —

в кельтской и германской мифологии, а также в средневековом фольклоре многих европейских народов духи воздуха.

167… вы прослывете Амадисом. — Амадис, Рыцарь Льва — герой средневекового испанского рыцарского романа «Амадис Галльский», странствующий рыцарь, постоянный и почтительный любовник.

168… сняла в Отёе домик, чтобы проводить там по нескольку дней в летнее время года … — Отёй — юго-западный пригород Парижа, район богатых особняков.

171… с помощью верной Софи… справитесь с этой трудностью… — Со фи — служанка мадемуазель Аиссе; после смерти своей госпожи удалилась в монастырь.

… высадил беглянку у маленького домика возле крепостной стены, неподалеку от улицы Гранж-Бательер, рядом с Епископской слободой … — В нач. XVIII в. в Париже еще сохранились остатки крепостных стен, которые стали сносить в царствование Людовика XIV. Ныне на их месте проходит кольцевая магистраль Бульваров.

Улица Гранж-Бательер расположена несколько севернее кольцевой магистрали Бульваров, на территории предместья Монмартр; выходит на улицу Предместья Монмартр; известна с кон. XVII в.; название получила по имени крупного земельного владения Ла-Гранж-Бательер, в средние века располагавшегося на ее месте. Епископская слобода (Виль-д’Эвек) — селение, возникшее около 1722 г. на землях обширного земельного владения парижских архиепископов в северо-западной части Парижа и прилегающей местности, жители которого (крестьяне, ремесленники, мастеровые) пользовались определенными привилегиями; в то время было далекой окраиной города, в черту которого оно вошло в 1797 г.; память о нем сохранилась в названии улицы.

172… Аиссе произвела на свет девочку, которую назвали Сезариной Леблон … — Дочь Аиссе и шевалье д’Эди, родившуюся в 1721 г., назвали Селини (так!) Леблон.

… Затем девочка вернулась во Францию, и ее поместили в монастырь Богоматери в Сансе, настоятельницей которого была г-жа де Виллет, дочь маркизы от первого брака. — Изабель Софи Ле Валуа де Виллетт (1696–1777) — дочь леди Болингброк от первого брака, настоятельница монастыря.

Санс — см. примеч. к с. 51.

… она любила шевалье с невиданной в наше время страстью, уготованной, казалось, какой-нибудь Орионе или какому-нибудь Амадису. — Ориана — героиня романа «Амадис Галльский», дочь британского короля Лисуарта, верная возлюбленная Амадиса и в конце концов его жена. О связывающем их чувстве в романе сказано так: «… и эта любовь длилась, пока длились их жизни, ибо как он любил ее, так и она любила его, и ни на один час не уставали они любить друг друга».

173… она заложила алмазы… чтобы вызволить из нужды свою родственницу, старую г-жу де ла Вьёвиль … — Речь идет о какой-то родственнице отца госпожи Парабер, урожденной мадемуазель де ла Вьёвиль.

174… И тут в комнату вошла хорошенькая субретка … — Субретка — театральное амплуа: веселая, бойкая служанка.

176… Столь важный вид подобает принцессе или королеве, а не… податливой подруге всех искателей и жрецов Пафосской богини … — Пафосской богиней иногда называют античную богиню любви и красоты Афродиту (рим. Венеру), так как один из наиболее известных ее храмов находился в городе Пафосе на острове Кипр.

177… прелестная гречанка, которая скрывалась на краю предместья Сент-Оноре… произвела на свет девочку … — Предместье Сент-Оноре находилось на северо-западной стороне Парижа; ныне оно вошло в черту города.

… Малышку отвезли в Санс и поместили в местный монастырь Богоматери, настоятельницей которого была г-жа де Виллет, дочь маркизы от первого брака. — См. примеч. к с. 172.

… она оставалась там даже после смерти своей матери, пока безутешный отец Сезарины не забрал ее оттуда, чтобы выдать замуж за достойного дворянина из провинции Перигор, которого звали виконт де Нантиа. — В 1740 г. Селини Леблон стала супругой провинциального дворянина Пьера де Жобера, виконта де Нантиа (1714–1773), жителя Перигора (см. примем, к с. 161); в 1742 г. у них родилась дочь Мария Дениза, в замужестве графиня де Бонневаль.

… Славный шевалье д’Эди был мудрецом, нечто вроде Баярда; Вольтер сделал юношу прообразом своего Куси, как и его друга шевалье де Фруле. — Баярд, Пьер дю Терайль (1476–1524) — французский военачальник, участник многих сражений, прославившийся своей храбростью; известен под прозвищем «Рыцарь без страха и упрека».

Де Куси — персонаж трагедии Вольтера «Аделаида Дюгеклен» (1734), благородный рыцарь.

Фруле, Луи Габриель де (1694–1766) — мальтийский рыцарь, носивший высокое звание бальи, посол Мальтийского ордена во Франции в 1741–1766 гг.; друг шевалье д’Эди.

178… я… хорошо знала г-на де Лозена, и он чуть было на мне не женил ся. — Несколько странное заявление: Лозен вступил во второй брак в 1795 г., еще до рождения будущей госпожи дю Деффан, и никогда больше не был свободен, поскольку вторая жена пережила его на семнадцать лет.

… О г-не де Фонтенеле говорят, что на месте сердца у него второй ум … — Фонтенель, Бернар Ле Бовье, де (1657–1757) — французский писатель, поэт и ученый-популяризатор; в своих сочинениях в изящной и доступной форме пропагандировал достижения науки; в 1691 г. стал членом Французской академии; скончался ровно за месяц до своего столетия.

… Руссо был прав, заявляя: «Наш разум обитает в нашем сердце». — Здесь имеется в виду Руссо, Жан Батист (1671–1741) — французский поэт, пользовавшийся в свое время большим успехом; продолжатель традиций Малерба и Буало; в 1712 г. за клевету на своих литературных соперников был навсегда изгнан из Франции. Ему принадлежит четверостишие: «Votre coeur seul doit etre // votre guide: // Ce n’est qu’en lui que notre // esprit reside» («Лишь ваше сердце должно быть // вашим провожатым: //Лишь в нем одном наш // разум обитает.)

180… вы сущий сфинкс. — Сфинкс — см. примем, к с. 61.

184… отправилась…в Бургундию, точнее в замок Пон-де-Вель… — См.

примем, к с. 56.

… Эту особу, прибывшую из Женевы, звали г-жа де Каландрини; ее муж был женевец, а она была француженка, дочь г-на де Пелиссари, главного казначея морского флота. — Женева — франкоязычный город в Швейцарии, столица одноименного кантона; известна с глубокой древности; в нам. XVI в. вошла в состав Швейцарского союза; в XVI в. стала одним из центров европейской реформации. Каландрини, Жюли де (1668–1754) — дочь Жоржа де Пелиссари, генерального казначея французского флота, и Мадлен Бибо; с 1690 г. супруга Жана Луи Каландрини (1665–1754), швейцарца французского происхождения, занимавшего видное место в женевском самоуправлении и являвшегося членом Совета двухсот.

… Одна из сестер г-жи де Каландрини вышла замуж за виконта Сент-Джона, отца лорда Болингброка (тот был его сыном от первого брака). — Отец Болингброка, Генри Сент-Джон, первый виконт Сент-Джон (1652–1742), в первом браке (1673) был женат на Мэри Рич, дочери Роберта Рича, третьего графа Уорвика, а во втором (1686) — на Анжелике Мадлен Пелиссари (ок. 1666–1736), старшей сестре госпожи де Каландрини.

185… Шевалье был в глубине Польши … — Шевалье д’Эди совершил дли тельную поездку в Польшу в 1723 г. ив июне того же года побывал в Вильне.

188… Вольтер… списал с обоих этих идеальных шевалье своего Куси для

«Аделаиды Дюгеклен». — См. примеч. к с. 177.

190… я приведу к вам одного превосходного священника, своего знакомо го — отца Бурсо … — Бурсо, Эдм Кризостом (ок. 1670–1733) — королевский проповедник, принадлежавший к монашескому ордену театинцев.

… Госпожа де Ферриоль заставила бы меня обратиться к духовнику-молинисту … — Молинисты — последователи испанского богослова-иезуита Луиса Молина (1536–1600), пытавшегося согласовать взгляды различных течений католицизма.

193… он уехал в свой родовой замок Мейак … — Замок Мейак (в соврем, департаменте Дордонь, к юго-востоку от Ангулема) принадлежал виконту Франсуа д’Абзаку — зятю шевалье д’Эди, супругу его сестры Мари д’Эди.

194… решила посетить дом, выставленный на продажу в Виль-д’Авре … — Виль-д’Авре — небольшой город в юго-западной окрестности Парижа, в соврем, департаменте О-де-Сен.

196… Это мой приятель Формой, друг … господина де Вольтера. — Формой — см. примеч. к с. 47.

… Маркиза… уплетающая в одиночестве каплуна … — Каплун — кастрированный и специально откормленный петух.

197… работал писцом у метра Алена, стряпчего с улицы Пердю, что возле площади Мобер … — Ален — королевский нотариус, в конторе которого в 1714 г. проходил обучение юный Вольтер.

Улица Пердю (соврем, улица Метра Альбера) находится в лево-бережной части Парижа, неподалеку от реки, в предместье Сен-Виктор; известна с XIII в.; в 1844 г. была переименована в честь Альбера Великого (1 193—1280), католического теолога и философа.

Площадь Мобер известна еще с XII в.; в нынешнем своем виде спланирована в сер. XIX в. на пересечении нескольких больших улиц района; улица Пердю подходит к ней с восточной стороны.

… Мои родители… живут в Руане… — Руан — город и порт в Западной Франции, в Нормандии; административный центр департамента Нижняя Сена; был известен еще до нашей эры, в X–XIII вв. — столица самостоятельного герцогства, в сер. XV в. окончательно вошел в состав Франции.

… но это лепта вдовы. — Здесь намек на евангельский эпизод, в котором Иисус оценивает сделанное бедной вдовой пожертвование на храм (две лепты) выше щедрых пожертвований богачей (Марк, 12: 41–44; Лука, 21: 1–4). Слова «лепта вдовы» вошли в речь для обозначения посильной жертвы.

Лепта — мелкая медная монета в античности (две лепты соответствовали римской монете кодранту — 1/64 динария).

199… мы добрались до прелестного дома, некогда построенного Л англе и проданного после его смерти одному богатому англичанину … — Сведений о Л англе (Langlee) найти не удалось.

200… некоторые недовольные водрузят мне на голову терновый венец… — Намек на издевательства, которым подвергли Христа римские солдаты после суда над ним: «И, сплетши венец из терна, возложили ему на голову и дали ему в правую руку трость; и, становясь пред ним на колени, насмехались над ним» (Матфей, 27: 29).

203… Я не стану говорить о моем отце, достойном господине Аруэ; о мо ем крестном отце аббате де Шатонёфе; о моей благодетельнице мадемуазель де Ланкло … — Отец Вольтера — Франсуа Аруэ (1650–1722), нотариус в Шатле, затем казначей Счетной палаты. Шатонёф, Франсуа де Кастаньер, аббат де (7—1709) — французский литератор, входивший в общество Тампля, один из последних любовников Нинон де Ланкло; крестный отец Вольтера, много сделавший для воспитания мальчика, который рано потерял мать, Марию Маргариту Домар (аббат был ее поклонником), и поощрявший рано пробудившиеся в нем литературные дарования.

Ланкло, Анна, или Нинон (1620–1705) — известная французская куртизанка, дочь дворянина из Турени; в возрасте шестнадцати лет получила от Ришелье пожизненный пенсион в 2 000 ливров в год; среди ее поклонников были самые выдающиеся люди того времени; она была весьма начитанна, разбиралась в философии и, умирая, завещала юному воспитаннику аббата де Шатонёфа, будущему Вольтеру, значительную сумму для приобретения книг.

… перенял у нотариуса любовь к порядку и бережливость, у аббата-умницы — способность мыслить, а у Аспасии — ее склонности. — Аспасия (475/465—после 429 до н. э.) — возлюбленная Перикла (ок. 495–429 до н. э.), крупнейшего из афинских государственных деятелей, мать его сына; высокообразованная и обаятельная женщина родом из Милета, с которым у Афин не было эпигамии (договора о признании законными брачных союзов между гражданами разных государств), поэтому союз Перикла и Аспасии считался простым сожительством и вызвал в Афинах немало толков и многочисленные нападки на супругов; в частности Аспасии приписывали занятие ремеслом гетеры (поэтому Ланкло и названа здесь Аспасией).

204… отправил меня в Гаагу к своему брату маркизу де Шатонёфу. — Гаага — старинный город в Нидерландах, административный центр провинции Южная Голландия; первое упоминание о нем относится к 1097 г.; в XIII в. стал резиденцией графов Голландских, затем местом пребывания правительства, парламента и королевского двора Нидерландов.

Шатонёф, Пьер Антуан де Кастаньер, маркиз де (1644–1728) — советник Парижского парламента, посол в Константинополе (1689–1700), в Португалии (1704), в Голландии (1713); в 1720 г. стал купеческим старшиной в Гааге.

… Прощайте, утки, каналы, канальи! — Знаменитый стих Вольтера, иронически обобщающий его впечатления о Голландии, чрезвычайно изящно звучит по-французски: «Adieu, canards, canaux, canailles!»

205… Мы дочери госпожи Дюнуайе, известной французской изгнанницы … — Дюнуайе, Анна Маргарита, урожденная Пети (1663–1719) — французская писательница и журналистка; происходила из кальвинистской буржуазной семьи Пети, жившей в Ниме; после отмены Нантского эдикта бежала из Франции (1686) и жила в Голландии, Швейцарии и Англии; потом, привлеченная возможностью получить богатое наследство, вернулась во Францию, несколько лет провела в различных монастырях, затем отреклась от протестантизма и вступила в брак с неким дворянином Гийомом Дюнуайе, капитаном Тулузского полка; разведясь с мужем, оказавшимся закоренелым игроком и распутником, снова перешла в протестантизм и уехала вместе с дочерьми в Голландию, в Гаагу (1701); там, чтобы иметь средства к существованию, занялась литературной деятельностью; в 1710–1719 гг. была главным редактором модной газеты «Квинтэссенция новостей»; автор «Исторических и галантных писем» (1707), интереснейших «Мемуаров» и других сочинений.

В 1713 г., находясь в Гааге, юный Вольтер влюбился в одну из ее дочерей — Олимпию Катерину Дюнуайе (1692–1769/1770), которую в семье звали Пимпетта; однако молодым людям не суждено было вступить в брак, а госпожа Дюнуайе стала смертельным врагом будущего писателя. Олимпия Дюнуайе впоследствии вышла замуж за прусского генерала барона фон Винтерфельда (?—1757).

209… у входа в Тампль … — Имеется в виду один из протестантских храмов Гааги.

210… я покажу этому внуку сельского нотариуса … — На самом деле дед Вольтера, Франсуа Аруэ, был преуспевающий парижский коммерсант, торговавший сукном и шелком.

213… Это напоминает речи Маскариля … — Маскариль — см. примеч. к с. 7.

214… замок, где живут французы, укрывшиеся там после отмены Нантского эдикта … — Нантский эдикт, изданный Генрихом IV в 1598 г., допускал исповедовать во Франции «реформированную религию». Гугеноты были уравнены в правах с католиками, им было разрешено созывать политические собрания и содержать своих представителей при королевском дворе. В качестве гарантии гугенотам было предоставлено несколько крепостей на юге Франции. Однако по мере упрочения королевской власти политические права гугенотов постепенно ликвидировались. В 1685 г., при Людовике XIV, Нантский эдикт был отменен, а протестантское вероисповедание запрещено. Однако на самом деле жестокие преследования протестантов начались при Людовике XIV намного раньше, еще в 1661 г.

217… превратили ее в такую же задорную субретку, как Лизетта и Мартом. — Лизетта и Мартон — традиционные имена субреток во французских комедиях XVII–XVIII вв.: у Жана Франсуа Реньяра (1655–1704), Алена Рене Лесажа (1668–1747), Пьера Карле де Мариво (1688–1763). У Мариво, в частности, Лизетта фигурирует в комедии «Игра любви и случая» («Le Jeu de L’amour et du Hasard; 1730), а Мартон — в комедии «Ложные признания» («Les Fausses Confidences»; 1737).

218… Госпожа Дюнуайе придумала необычный способ мести: она собрала мои письма к своей дочери, разместила их в определенном порядке по своему усмотрению и напечатала. Это первое из моих сочинений, увидевшее свет. — Скорее всего, речь идет о том, что госпожа Дюнуайе включила письма юного Аруэ, адресованные Пимпетте, в свой сборник «Исторические и галантные письма».

… Мною было опубликовано очень сдержанное возражение в «Голландской газете» … — В XVII–XVIII в. французские эм и гранты-протестанты в Голландии издавали ряд газет, выступавших против Людовика XIV и его политики и содержавших сведения, которые из-за цензуры не могли быть опубликованы во Франции, куда они ввозились нелегально и где пользовались большой популярностью; наиболее известные среди них: «Амстердамская газета» (1663–1677), «Лейденская газета» (1680–1814) и «Роттердамская газета» (1689–1716). В связи с этим и возник собирательный термин «Голландская газета».

219… у меня их было несколько: сначала «Генриада », затем «Эдип», потом Бастилия… — «Генриада» («La Henriade») — национальная героическая поэма Вольтера (1728), окончательный вариант написанной в 1723 г. поэмы «Лига, или Генрих Великий» («La Ligue ou Henri le Grand»); в ней воспевается деятельность короля Генриха IV.

«Эдип» — см. примеч. к с. 56.

О пребывании Вольтера в Бастилии см. примеч. к с. 56.

… кроме того, госпожа маршальша де Виллар, которую я обожал и которая никогда не отвечала мне взаимностью. — Маршальша де Виллар (см. примеч. к с. 141), одна из первых придворных красавиц, которая была старше Вольтера почти что на двадцать лет, вызвала у него глубокое и неизменное чувство любви, оставшееся безответным.

… совершил еще одно путешествие в Голландию с милейшей госпожой де Рупельмонд… — Госпожа де Рупельмонд — Мари Маргарита Элизабет д’Алегр (1688–1752), дочь маршала д’Алегра (1653–1733), с 1705 г. супруга фламандского графа де Рупельмонда, состоявшего на испанской службе и убитого в 1710 г. в сражении близ селения Вильявисьоса; по сообщению Сен-Симона, отличалась необычайно бесстыдным поведением.

В 1722 г., в конце зимы, Вольтер совершил вместе с ней и в ее карете поездку в Голландию.

223… Вы сейчас похожи на гризетку с Нового моста … — Новый мост —

знаменитый (ныне самый старый) и самый красивый каменный мост в Париже; закончен в нач. XVII в.; известен воздвигнутой на нем в 1614 г. конной статуей Генриха IV.

Гризетка — молодая девушка-работница (швея, шляпница, продавщица и т. п.), веселая, кокетливая и доступная. Прозвище произошло от названия легкой и недорогой ткани гризет — в платья, сшитые из нее, чаще всего одевались такие девушки.

225… маленький домик возле аббатства Лоншан… — Аббатство

Лоншан, основанное в 1260 г. как женский монастырь, располагалось в Булонском лесу, большом лесном массиве у западных окраин Парижа; в 1790 г. аббатство было ликвидировано, а здания его вскоре после этого разрушены; ныне память о нем и месте, где оно находилось, сохранилось в названии нескольких улиц и аллей.

… вы не знали ни покойного короля, ни покойного Месье, моего отца … — Покойный король — Людовик XIV (см. примеч. к с. 8).

Месье — в дореволюционную эпоху титул старшего из братьев французского короля. В данном случае имеется в виду отец регента — герцог Филипп I Орлеанский (1640–1701), младший брат короля Людовика XIV, со времени восшествия которого на престол (1643) он носил титул Месье; до смерти Гастона Орлеанского (1660), дяди короля, назывался герцогом Анжуйским; имел странные женские вкусы; в 1661 г. женился на Генриетте Английской, сестре Карла II, и проявил себя необычайно ревнивым мужем, в особенности из-за того, что за ней стал ухаживать король; 30 июня 1670 г., через несколько дней после возвращения из поездки в Англию, во время которой Генриетта содействовала заключению договора о союзе Франции и Англии, герцогиня скоропостижно умерла, и поговаривали об отравлении; через год Филипп женился на дочери курфюрста Пфальцского Шарлотте Элизабет; от первого брака у него было четверо детей, из которых выжили только две девочки, а от второго — двое, и среди них Филипп, будущий регент Франции; герцог проявил себя способным полководцем, разбив Вильгельма Оранского в битве при Касселе (1677), но Людовик XIV, завидуя успехам своего брата, перестал доверять ему командование войсками.

227… Нанетта бранила даже Мадам, которая, по ее словам, должна бы ла навести порядок в своей семье. — Мадам — здесь: жена регента, мадемуазель де Блуа (см. примеч. к с. 88).

231… собрал вокруг себя великолепный ареопаг. — Ареопаг — в древних

Афинах высший суд городских старейшин, который заседал на холме, посвященном богу войны Арею (или Аресу). В переносном смысле — собрание авторитетных лиц.

232… его не так уж прельщала роль Карла VII при Агнес Сорель … —

Карл VII Победоносный (1403–1461) — король Франции с 1422 г. из династии Валуа; при нем была успешно завершена Столетняя война с Англией, установлена независимость короля от папства, а также был проведен ряд реформ, укрепивших королевскую власть; сам король, однако, не отличался ни большими умственными способностями, ни особой энергией.

Сорель, Агнес, госпожа де Фроманто (ок. 1422–1450) — возлюбленная Карла VII и его фаворитка; родила от короля четырех дочерей; оказывала на него благотворное влияние в области политики; смерть ее была скоропостижна (подозревали отравление).

234… мне доложили о приезде графини Александрины де Тансен. — См. примеч. к с. 54.

235… Поскольку она была самая младшая дочь в семье, ее готовили в монахини и очень рано отдали в монастырь Монфлёри, расположенный близ Гренобля. — Монфлёри — доминиканский монастырь, который основал в своем замке Монфлёри близ Гренобля Умберт II (1312–1355), последний владетель Дофине (1333–1349).

Гренобль — город на юго-востоке Франции, административный центр соврем, департамента Изер; город известен еще с античных времен; входил в несколько феодальных владений, с сер. XIV в. — во Французское королевство; был центром провинции Дофине.

… ее мать, г-жа де Тансен, приехала навестить дочь … — Матерью Клодины Александрины была Луиза Бюффеван.

… объявила, что вторую ее сестру вскоре ждет такая же судьба … — Всего у четы Тансенов было пять детей: Мари Анжелика, графиня де Ферриоль (ок. 1674–1736); Франсуа, председатель парламента Гренобля; Мари Франсуаза, графиня де Гроле; Пьер (1680–1758), кардинал де Тансен; Клодина Александрина (1682–1749), графиня де Тансен.

240… Эти люди не подпустили бы ко мне священника даже в монастыре,

где я живу … — См. примеч. к с. 383.

… Вольтера так пугали чертями с их рогами и хвостами, что он причастился! — См. примеч. к с. 498.

242… сестра Августина превратилась в графиню Александрину де Тансен, канониссу нёвильского капитула … — Вероятно, имеется в виду селение Нёвиль-ле-Дам в 20 км к юго-востоку от Макона; в XVIII в. там разместился целый городок из превосходных домов, в которых проживали канониссы, представлявшие самые благородные семейства Франции.

… Госпожа де Тансен вовсе не была матерью д'Аламбера … — Д’Аламбер, Жан Лерон (1717–1783) — выдающийся французский философ, писатель и математик; член Французской академии с 1754 г. и ее непременный секретарь с 1772 г.

243… не считала себя достойной неукоснительно следовать строгим предписаниям святого Августина … — Августин (Аврелий; 354–430)

Блаженный — один из учителей церкви, определивший во многом ее дух и направление, и один из основоположников монашества.

… в аббатстве Монфлёри жили монахини-августинки… — Августинки — монахини женского ответвления нищенствующего монашеского ордена, основанного в 1243 г. и принявшего т. н. устав святого Августина, который был составлен на основе его сочинений.

… его рассматривали…в Королевском совете. — Королевский совет — высший орган государственного управления Франции, возникший в нач. XIV в. и включавший главных должностных лиц страны; формально являлся консультативной инстанцией при короле, но фактически принимал важнейшие политические решения и следил за их исполнением; выполнял также некоторые юридические и судебные функции, которые в 1790 г. были переданы вновь учрежденному Кассационному трибуналу. Сам Королевский совет был в 1791 г. упразднен и заменен Государственным советом, фактически являвшимся советом министров Франции.

246… Дед наших героев якобы был слесарем … — Семья Герен происходила из города Роман-сюр-Изер в соврем, департаменте Дром, к югу от Лиона; прапрадед кардинала де Тансена и госпожи де Тансен, Пьер Герен, был владельцем ювелирной лавки и банкиром; прадед, Антуан Герен, — судьей в Романе, за что был пожалован дворянским званием; дед, Франсуа Герен, — советником парламента в Гренобле (унаследовав от своей мачехи поместье Тансен, он присоединил его название к своему имени).

247… капитул Нёвиля не был похож на капитулы Мобёжа или Ремирмона … — Мобёж — город и крепость в Северной Франции, в соврем, департаменте Нор, на границе с Бельгией; обязан своим возникновением монастырю, основанному в этих местах в VII в. святой Апьдегондой; в X в. он был преобразован в капитул канонисс, в ведении которых находилось управление городом; канониссами здесь были дочери самых знатных европейских фамилий; к Франции город отошел в 1678 г.

Ремирмон — небольшой город в Северо-Восточной Франции, в соврем. департаменте Вогезы, в 27 км от Эпине; сложился вокруг женского монастыря, перенесенного в 910 г. в здешние места с соседних холмов, где он находился прежде с 620 г. (его основал святой Ромарик, и он назывался Romaricus Mons); монастырь владел окрестными землями, и с 1290 г. его аббатиса носила титул княгини Священной Римской империи; в нач. XVI в. дисциплина в обители сильно упала и его монахини без разрешения папы объявили себя канониссами, перестав давать обет; попытки реформирования монастыря, предпринятые герцогами Лотарингии, закончились провалом; в 1676 г. город, а вместе с ним и здешняя обитель оказались в составе Франции; во время Революции монастырь был закрыт.

248 …не отказался бы для себя и от биретты. — Биретта — головной убор католического священника: квадратная в плане шапка с помпоном посередине (у епископов она имеет малиновый цвет, а у кардиналов — красный).

… Он отправился с этой миссией вместе с иезуитом Лафито. — Ла-фито, Пьер Франсуа (1685–1764) — французский священник, иезуит, затем временно исполняющий обязанности французского посла при папском дворе; по возвращении во Францию — епископ Систеронский; автор ряда сочинений, в том числе «Жизни Климента XI» (1752).

Иезуитом был также его старший брат Жозеф Франсуа Лафито (1681–1746) — миссионер, этнограф, автор четырехтомного сочинения «Нравы американских дикарей» (1724).

… Господина де Гансена обвинили в симонии … — Симония — торговля церковными должностями, широко применявшаяся в средние века.

249… невзирая на влияние господина принца де Конти… аббата тем не менее отправили в Рим, Дюбуа стал кардиналом и первым министром, а затем архиепископом Камбре. — Носителем титула принца де Конти в это время был Луи Арман II Бурбон-Конде (1695–1727). Дюбуа стал кардиналом 16 июля 1721 г., министром и государственным секретарем по иностранным делам — в сентябре 1718 г., архиепископом Камбре — 6 мая 1720 г.

250 …Я подхожу к главному происшествию в жизни г-жи де Гансен…к истории несчастного Ла Френе … — 6 апреля 1726 г. советник Большого совета Парижского парламента Шарль Жозеф де Ла Френе, давно влюбленный в госпожу де Тансен (по другим сведениям, ее бывший любовник), явился к ней и после бурного объяснения застрелился в ее кабинете; в своем завещании он назвал госпожу де Тансен виновницей своей смерти, вследствие чего 10 апреля она была арестована и препровождена в тюрьму Шатле, а на следующий день — в Бастилию, где ей пришлось провести три месяца, после чего она была оправдана и освобождена.

… отбыл в Рим в качестве прислужника кардинала де Бисси на время конклава … — Имеется в виду конклав, который после смерти Климента XI проходил с 31 марта по 8 мая 1721 г.; на нем папой был избран Иннокентий XIII (Микеланджело деи Конти; 1655–1724).

Из 56 членов конклава Францию на нем представляли только два епископа; одним из них был Анри де Тиар де Бисси (1657–1737) — епископ Мо с 1705 г., кардинал с 1715 г., сторонник иезуитов, пользовавшийся большим уважением у Людовика XIV и госпожи де Ментенон.

… графиня познакомилась…со старым эгоистом Фонтенелем… — Фонтенель — см. примеч. к с. 178.

253… вы пытались убить господина де Носе. — Носе — см. примеч. к с. 77.

254… в ту пору г-н де Тансен уже был архиепископом Амбрёнским… — Амбрён — населенный пункт в Юго-Восточной Франции, в соврем. департаменте Верхние Альпы. Тансен стал архиепископом Амбрёнским 26 июня 1724 г.

… Им была даже написана стихотворная пародия на взбешенного Ореста… — Орест — герой древнегреческой мифологии и античных трагедий, сын царя Микен Агамемнона; убил, мстя за смерть отца, свою мать, за что подвергся преследованиям богинь мести Эриний, терзавших его безумием.

… бродил…по сумрачным аллеям Тюильри… — Тюильри — здесь: большой и красивый регулярный парк, разбитый в 1664 г. возле одноименного дворца; во время Революции был открыт для публики; после гибели дворца в 1871 г. значительно расширился к востоку, заняв место дворцовых построек.

255… Госпожа де Гансен жила тогда на улице Сент-Оноре, рядом с Па-ле-Роялем. — Улица Сент-Оноре проходит от дворцов Пале-Рояль и Лувр в западном направлении.

… предложил отправиться с ним на следующий день в Пре-Сен-Жерве… — Пре-Сен-Жерве — в XVIII в. селение у северо-восточных окраин Парижа, ныне вошедшее в черту города.

… между д’Аржанталем и старым автором «Миров» возник забавный спор. — Имеется в виду книга Фонтенеля «Беседы о множественности миров» («Entretiens sur la pluralite des mondcs»; 1686), в которой сложные вопросы астрономии и система Коперника излагаются изящным языком салонной беседы.

256… они направились в Мёдон, к г-же де Коэткен… — Мёдон — город близ Парижа (соврем, департамент Сена-и-Уаза), одна из королевских резиденций; при Людовике XIV там был выстроен замок для дофина Луи, сына короля.

Сведений о госпоже де Коэткен (Coetquen) найти не удалось.

258… чернь отказывалась уходить и вопила, что надо немедленно доставить графиню в Шатле, так как она убила человека. — Шатле (Большой Шатле) — старинный замок в Париже, до Революции служивший местопребыванием королевского суда первой инстанции, в ведении которого находились уголовные и гражданские дела; со времен Людовика XIV был также тюрьмой, где содержались лица, уличенные в уголовных преступлениях; в 1802 г. был разрушен.

259… направлю его к господину герцогу… — Имеется в виду Луи Анри де Бурбон-Конде, принц де Кондс и герцог де Бурбон (1692–1740) — первый министр Людовика XV в 1723–1726 гг.; показал себя бесталанным правителем.

… побегу к госпоже де При… — Госпожа де При — см. примеч. к с. 71.

… Меня послали к герцогу де Люину… — Имеется в виду герцог Шарль Филипп д’Альбер де Люин (см. примеч. к с. 12).

261 …Я заканчиваю, требуя справедливости у господина герцога и госпо дина хранителя печатей… — Хранитель печатей — глава судебного ведомства в королевской Франции. В 1722–1727 гг. хранителем печатейё и канцлером был Жозеф Жан Батист Флёрио д’Арменонвиль (1661–1728).

263… графиня состояла в переписке и дружбе с папой Бенедиктом XIII… —

Бенедикт XIII (1649–1730) — папа с 1724 г.; в миру Пьетро Франческо Орсини ди Гравина.

264… он отсидел в Бастилии по вине графини, которая донесла на него господину регенту и Дюбуа как на автора стихов «Я видел». — О стихах «Я видел» см. примем, к с. 56.

… то было злодеяние Эноны, а не Федры … — Энона — нимфа, первая супруга троянского царевича Париса, которую тот оставил ради Елены. Когда Парис был ранен отравленной стрелой, его принесли к Эноне, обладавшей даром врачевания. Услышав, что Парис в бреду призывает Елену, Энона отказалась ему помочь, но, когда он умер, в отчаянии покончила с собой.

Федра — героиня древнегреческой мифологии, а также античных и классических трагедий, вторая жена великого афинского героя и царя Тесея. Она влюбилась в своего пасынка Ипполита, а когда тот ее отверг, пожаловалась мужу. Разгневанный Тесей проклял сына и призвал на него гнев своего отца бога морей Посейдона. Тогда из моря вышел страшный бык, он напал на колесницу Ипполита, и царевич погиб.

… Господин де Гансен последовательно именовался архиепископом Амбрёнским, архиепископом Лионским и, наконец, кардиналом. — Заметим, что кардиналом Тансен стал в 1739 г., а архиепископом Лионским — в 1740 г.

… Он затеял созвать в Амбрёне церковный собор, направленный против епископа Сенезского… — Сенез — маленький городок в соврем, департаменте Альпы Верхнего Прованса, в 75 км к югу от Амбрёна; в средние века — резиденция местного епископа.

Здесь имеется в виду Соанен, Жан (1647–1740) — французский священник, королевский проповедник, с 1695 г. епископ Сенезский; в 1713 г. стал проявлять себя воинствующим янсенистом и был изгнан Людовиком XIV из епархии, однако и после этого продолжал яростную проповедь своих взглядов; в 1727 г. по решению папы Бенедикта XIII в Амбрёне был созван провинциальный собор, который отрешил несгибаемого епископа от священнического сана; по королевскому указу восьмидесятилетнего старца отправили в аббатство Ла-Шез-Дьё в Оверни, где он прожил еще тринадцать лет до самой своей смерти, окруженный необычайным почитанием янсенистов.

… Кардинал Флёри сделал вид, что собирается назвать г-на де Гансена своим преемником… — Флёри, Андре Эркюль де (1653–1743) — французский государственный деятель, архиепископ Фрежюсский, воспитатель Людовика XV, с 1726 г. — глава французского правительства и с того же года кардинал; член Французской академии (1717).

В 1742 г. по предложению Флёри кардинал де Тансен был назначен государственным министром, однако эта должность не стала для него равносильной должности первого министра, как это было при бывшем воспитателе Людовика XV, ибо король счел себя способным управлять государством самостоятельно.

… мы еще встретимся с этим святошей, когда речь пойдет о мадемуазель де Леспинас. — Леспинас, Жюли Жанна Элеонора, мадемуазель де (1732–1776) — незаконная дочь графини Жюли д’Альбон (1685–1748); воспитывалась как дочь жителя Лиона Клода Леспинаса и его супруги Жюли Новер, а затем, в 1748–1752 гг., находилась на положении гувернантки детей в семье своей сводной сестры маркизы Дианы де Виши, супруги маркиза Гаспара де Виши, брата госпожи дю Деффан; там она познакомилась с госпожой дю Деффан, уже почти ослепшей, и вскоре заняла место ее компаньонки; в 1764 г., после разрыва с ней, открыла в Париже, на улице Сен-Доменик, собственный салон, где собирались энциклопедисты; ее письма (1773–1776) к графу де Гиберу (1743–1790), в которого она была влюблена, изданные в 1809 г., содержат интереснейшие сведения о ее современниках и о ее собственной личности.

… замок, расположенный в восхитительном уголке Сенарского леса, стоил бешеных денег. — Сенарский лес, площадью более 2 500 га, расположен в долинах Сены и ее притока реки Йер, к юго-востоку от Парижа, в соврем, департаменте Эсон.

… Самюэль Бернар отказался помочь красавице… — Бернар, Самюэль, граф де Кубер (1651–1739) — французский финансист; сын известного художника Самюэля Бернара (1615–1687); с помощью финансовых спекуляций сколотил огромное состояние, которое оценивалось в 35 миллионов франков; в критических для Людовика XIV обстоятельствах выступал его кредитором, и король, усмирив собственную гордость, принимал его у себя в Марли.

… отправились туда в карете архиепископа и в сопровождении лишь некоего аббата д’Айана, капеллана г-на де Тан сен а … — Сведений об аббате д’Айане (Aillan) найти не удалось.

268… пришла в восторг…от этих садов Армиды. — Армида — персонаж героической поэмы итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595) «Освобожденный Иерусалим», владелица роскошных волшебных садов, название которых стало нарицательным; поэтическая красавица, увлекшая многих рыцарей.

… увидели приближающихся к нам двух молодых кавалеров, на одном из которых был мундир французских гвардейцев. — Французская гвардия — одна из старейших частей французской регулярной армии, гвардейский полк; был сформирован в 1563 г. и принадлежал к т. н. «внешней гвардии», предназначенной для участия в боевых действиях.

269… Молодые люди отвечали ему, сложив руки, словно капуцины… — Капуцины (ит. cappuccino, от cappuccio — «капюшон») — ветвь ордена францисканцев, отделившаяся от него в 1525 г.; была основана миноритом Маттео ди Башио (ок. 1495–1552); во Франции играли важную роль в борьбе с протестантизмом и в реформе католицизма.

… Тот господин… это шевалье де Бельвю. — Сведений об этом персонаже (Bellevue) найти не удалось.

… А этот господин… маркиз де Мёз. — Сведений о маркизе де Мёзе (Meuse), ставшем вскоре, как сказано в тексте романа, любовником маркизы дю Деффан, найти не удалось. Известно, однако, что ее любовником в то время был Жан Луи де Рьё, граф де Фаржи (1681–1742) — отставной капитан шеволежеров.

270… Сам Люцифер не смог бы с ними справиться. — Люцифер (лат.

«Светоносный») — один из высших ангелов, восставший со своими соратниками против Бога и вместе с ними низвергнутый в преисподнюю.

274… Наш хозяин… напоминал ей Картуша … — Картуш, Луи Доминик (1693–1721) — главарь разбойничьей шайки, действовавшей в окрестностях Парижа в течение двенадцати лет; имел много тайных друзей, среди которых были дворяне и светские дамы; был колесован на Гревской площади.

275… она была любовницей господина герцога … внука Людовика XIV по линии своей матери, дочери покойного короля и г-жи де Монтеспан. — Луи Анри де Бурбон-Конде был сын Луи III де Бурбон-Кон-де (1668–1710), внука Великого Конде, и Луизы Франсуазы де Бурбон, мадемуазель де Нант (1673–1743) — узаконенной дочери Людовика XIV от госпожи де Монтеспан (см. примеч. к с. 142).

… Ее отец был Вертело де Пленёф, делец и финансист, семья которого, тем не менее, породнилась с видными людьми, такими, как Матиньоны, Новьоны и прочие. — Одна из сестер Этьен на Вертело де Пленёфа (см. примеч. к с. 71), Мари Элизабет Вертело (ок. 1669–1702), вышла замуж за маркиза Шарля де Матиньона, будущего маршала (см. примеч. к с. 136), а другая, Анна Вертело (1662–1697), в 1680 г. стала супругой Андре Потье (1659–1731), маркиза де Новьона и маркиза де Гриньона, первого президента Парижского парламента (1689).

… Пленёф хотел прежде всего разбогатеть и во имя этого сорил деньгами. Госпожа де Пленёф с удовольствием бросала их на ветер. — Госпожа де Пленёф — см. примеч. к с. 71.

… У нее было множество любовников: принц Шарль, г-н де Мазарен, Сеннтерр, г-н де Монморанси и прочие. — Принц Шарль (prince Charles) — неясно, о ком идет речь.

Мазарен — либо Арман Шарль де Ла Порт, маркиз де Ла Мейере (1632–1713), французский генерал, командующий артиллерией, сын маршала де Ла Мейере, в 1661 г. женившийся на Гортензии Манчини (1646–1699), племяннице кардинала Мазарини, и принявший титул герцога де Мазарини (Мазарен); либо его сын Поль Жюльде Ла Порт-Мазарен, герцог деЛа Мейере и герцог де Мазарен (1666–1731).

Сеннтерр — вероятно, имеется в виду Анри Франсуа де Сеннтерр, герцог де Л а Ферте (1651–1703), французский военачальник, к которому питал дружеские чувства Людовик XIV; вел весьма распутный образ жизни.

Установить, о каком из представителей древнего рода Монморанси здесь идет речь, не удалось. Судя по годам, это могут быть: маршал Франсуа Анри де Монморанси, герцог де Люксембург (1628–1695), или его сыновья Шарль Франсуа Фредерик де Монморанси-Люксембург (1662–1726), губернатор Нормандии, и

Кристиан Луи де Монморанси-Люксембург (1675–1746), маршал Франции.

… Его дочь уже вышла замуж за маркиза де При, который был тогда послом в Турине. — Маркиз де При — см. примеч. к с. 71.

Турин — крупный промышленный город на северо-западе Италии; в средние века столица различных феодальных владений, в том числе герцогства Савойского; в 1720–1860 гг. (с перерывом) столица королевства Сардиния; в 1861–1864 гг. — столица Итальянского королевства.

… дочь открыто торжествовала, когда разорившейся матери пришлось носить платья из баркана. — Баркан — плотная прочная шерстяная ткань, узорчатая и гладкокрашеная, применявшаяся для обивки мягкой мебели вместо дорогого шелкового штофа; ткался из очень туго скрученной пряжи.

276… маркиза прежде всего сняла небольшую квартиру возле монастыря Непорочного Зачатия… — Вероятно, имеется в виду монастырь Дочерей Непорочного Зачатия, располагавшийся на улице Нёв-Сент-Оноре (№ 382 по нынешней улице Сент-Оноре); он возник здесь в 1635 г., достиг процветания в конце царствования Людовика XIV и в 1790 г., во время Революции, был закрыт.

В одном из домов, примыкавших к этому монастырю, в 1717–1728 гг. жила госпожа де Тансен.

… плутовка взяла к себе свою тетушку, г-жу Сешель … — Сведений об этой особе (Sechelles) найти не удалось.

277… Маркиза проникла к госпоже герцогине — не к матери, которую она инстинктивно опасалась, а к юной мадемуазель де Конти, добродушной и вялой девице… — Герцогиня-мать — Луиза Франсуаза де Бурбон, мадемуазель де Нант (1673–1743), узаконенная дочь Людовика XIV и маркизы де Монтеспан, в 1685 г. вышедшая замуж за герцога Бурбон-Конде; мать герцога Бурбонского.

Мадемуазель де Конти — Мария Анна де Бурбон-Конти (1689–1720), дочь Франсуа Луи де Бурбон-Конти, принца де Конти (1664–1709), и Марии Терезы де Бурбон-Конде (1666–1732); с 1713 г. супруга герцога Бурбонского.

… В ту пору у нее было два любовника: г-н д’Аленкур, тот самый, которого г-жа де Парабер так долго держала при себе, и посол Англии лорд Стэр. — Аленкур, Франсуа Камиль де Невиль-Вильруа, маркиз, затем герцог де (1700–1732) — сын маршала Франсуа де Невиля (1644–1730); состоял в браке с Мари Жозефиной де Буффлер (1704–1738).

Лорд Стэр — см. примеч. к с. 145.

278… на господина герцога натравили г-жу де ла Врийер, мать юного Сен-Флорантена, которого хотели сделать герцогом и женить на мадемуазель де Плотен. Она была из рода Майи. — Госпожа де л а Врийер — Франсуаза де Майи (1688–1742), старшая дочь графа Луи де Майи, сеньора де Рюбампре (1662–1699), воспитателя дофина, и его супруги Анны Мари Франсуазы де Сент-Эрмин (ок. 1663–1737), придворной дамы герцогини Бургундской (заведовала ее одеванием); в двенадцатилетнем возрасте была выдана замуж за маркиза де ла Врийера; отличалась необычайной красотой и легкомысленным поведением.

Сен-Флорантен — Луи Фелипо, граф де Сен-Флорантен, затем герцог дела Врийер (1705–1777), французский государственный деятель, сын маркиза де ла Врийера, министр по делам реформированной церкви (1725), министр двора (1749); государственный министр (1761–1775); провел на различных министерских постах ровно 50 лет, поставив тем самым своеобразный рекорд; титул герцога де ла Врийера носил с 1770 г.

Сведений о мадемуазель де Платен (Platin) найти не удалось.

Майи — знатный французский род из Пикардии, одной из ветвей которого стало семейство Майи-Рюбампре.

… Любовника г-жи де ла Врийер Нанжи удалили … — Нанжи, Луи Арман де Бришанто, маркиз де (1682–1742) — французский генерал, маршал Франции (1741); чрезвычайно галантный и хорошо сложенный, пользовался в своей юности большим успехом у придворных дам (считается, что перед его мужским обаянием не устояла и герцогиня Бургундская).

… аббат де Брольи, друг господина герцога, являвшийся для него тем же, кем был Бонно для Карла VII … — Биографических сведений об аббате Брольи (Broglie) найти не удалось.

Бонно — персонаж сатирической поэмы «Орлеанская девственница» (1755) Вольтера, советник короля Карла VII (см. примеч. к с. 232); как следует из объяснений самого автора, лицо вымышленное. Его роль при короле поясняется в первой песне поэмы так:

Он был носителем большого чина,

Который двор, где все освящено,

Зовет учтиво другом властелина,

А грубые уста простолюдина —

Обычно сводней, что весьма срамно.

(Пер. под ред. М.Лозинского.)

… Господин регент (который уже не был регентом, так как король достиг совершеннолетия) к этому часу еще не умер. — Герцог Орлеанский был регентом в годы малолетства Людовика XV, в 1715–1723 гг. После того как Людовик XV был официально объявлен совершеннолетним (это произошло 16 февраля 1723 г. — французские короли считались совершеннолетними с 13 лет), герцог сложил с себя полномочия регента, но в августе 1723 г. был возведен в ранг первого министра (после смерти Дюбуа, занимавшего этот пост прежде). Удар с ним случился 2 декабря 1723 г.

… король один с господином Фрежюсским … — То есть с Флёри (см. примеч. к с. 264).

279… герцог Шартрский по своей молодости не способен управлять та ким государством, как Франция … — Герцог Шартрский — титул старших сыновей-наследников Орлеанского дома; здесь имеется в виду Луи Орлеанский (1703–1752) — старший сын регента, носивший титул герцога Шартрского до 1723 г.; с ранних лет проявлял интерес к литературе и наукам; в 1718 г. был введен в совет Регентства; в 1719 г. был назначен губернатором Дофине и получил чин генерал-полковника; после смерти своей юной супруги Августы

Марии, принцессы Баденской (1704–1726), на которой он женился за два года до этого, стал вести замкнутый образ жизни, погрузился в благочестие и в 1742 г. окончательно ушел в монастырь.

… Господин де ла Врийер … достал из кармана присягу первого министра … — Ла Врийер, Луи Фелипо, граф де Сен-Флорантен, маркиз де Шатонёф и де (1672–1725) — французский государственный деятель, министр двора (1715) и член совета Регентства.

281… мы вместе играли в доме супруги председателя де Морвиля. — Воз можно, имеется в виду Морвиль, Шарль Жан Батист де Флёрио, граф де (1686–1732) — французский государственный деятель, дипломат; королевский адвокат в Шатле (1706), советник Парижского парламента, генеральный прокурор Большого совета; посол в Голландии (1718); морской министр (1722); министр иностранных дел (1723–1727); с 1727 г. находился в опале; член Французской академии (1723).

Его супругой была Шарлотта Элизабет де Вьен (1687–1761).

284… по наущению г-жи де При, которая, сделав Марию Лещинскую королевой Франции, была уверена в ее поддержке … — Лещинская, Мария Екатерина София Фелицита (1703–1768) — дочь польского короля Станислава Лещинского, изгнанного из Польши и поселившегося после этого во Франции; с 1725 г. французская королева, супруга Людовика XV, которого она была старше на семь лет; родила мужу десять детей, из которых трое умерли в младенчестве; лишившись внимания со стороны мужа, занималась главным образом делами благотворительности.

Брак Людовика XV с Марией Лещинской был устроен при помощи интриг герцога де Бурбон-Конде и госпожи де При.

… Господина герцога выпроводили, словно какого-нибудь лакея, а г-жу де При сослали в ее поместье Курбепин. — 12 июня 1726 г., совершенно неожиданно для него, герцог Бурбон-Конде был удален с поста первого министра и препровожден в свое поместье Шантийи. Селение Курб-Эпин (или Курбепин) находится в соврем, департаменте Эр, в 7 км к северо-западу от города Берне, примерно в 150 км к западу от Парижа. Замок в этом селении, построенный Леонором II Матиньоном, епископом города Лизьё в 1676–1714 гг., был приобретен в кон. XVII в. маркизом де При; ныне не существует.

285… Король находился в Рамбуйе, у господина графа Тулузского … — Рамбуйе — средневековый замок в одноименном городе (в соврем, департаменте Ивелин, к юго-западу от Парижа); построен в 1375 г., перестраивался в XV в. его владельцами из семейства Анженн; в 1706 г. приобретен графом Тулузским; в 1783 г. куплен королем Людовиком XVI; с кон. XIX в. — летняя резиденция президента Французской республики.

… лейтенант гвардейцев уже вез его в Шантийи. — Шантийи — небольшой город в 40 км к северу от Парижа, в соврем, департаменте Уаза; известен дворцово-парковым ансамблем XVI–XVII вв.; принадлежал дому Монморанси, в первой пол. XVII в. был конфискован Людовиком XIII и затем стал владением семейства Конде; после того как род Конде пресекся, перешел к младшей ветви Бурбонов — Орлеанам, собравшим здесь в первой пол. XIX в. ценный музей.

… он может показать их принцессе Кариньян … — Принцесса де Кариньян — см. примем, к с. 124.

286… ответила ей куплетом в духе Шаплена, автора «Девственницы», на мотив «Коль Моисей запреты ввел …» — Шаплен, Жан (1595–1674) — французский писатель, разрабатывавший поэтическую теорию классицизма; автор од, сонетов и мадригалов, имевших большой успех; член Французской академии (1634).

«Девственница, или Освобожденная Франция» («La Pucelle ou la France delivree») — тяжеловесная эпическая поэма Шаплена, посвященная Жанне д’Арк; песни 1 — 12 были опубликованы в 1656 г., а песни 13–24 — только в 1882 г.; была высмеяна Буало и пародирована Вольтером в его «Орлеанской девственнице».

Моисей (кон. XVI — нач. XV в. до н. э.) — пророк, вождь и законодатель еврейского народа, освободивший его из египетского пленения; автор первых пяти книг Библии.

… Сам Лафонтен поведал в басне нам, // Что рак не превзойдет другого рака … — Имеется в виду басня Лафонтена «Рачиха и ее дочь» («L’Ecrevisse et sa Fille»), в которой рачиха упрекает свою дочь, что она ходит задом наперед, а та ей отвечает: «А сами ходите вы как? Могу ли я ходить иначе, чем ходит вся моя родня?»

… В Писании всем истина дана … — Имеются в виду приведенные в Евангелии слова Иисуса Христа: «Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Матфей, 7: 3; Лука, 6: 41).

… она пригласила Сильву, медика господина герцога … — Сильва, Жан Батист (1681–1742) — знаменитый французский врач, консультировавший Людовика XV и Вольтера; автор сочинения о различных видах кровопускания.

… она попросила нас посоветоваться с Шираком, медиком короля и покойного господина регента … — Ширак, Пьер (1650–1732) — профессор медицинского факультета университета Монпелье; прославился своим самоотверженным поведением по время вспышки чумы в Рошфоре в 1692 г.; с 1715 г. личный врач регента, с 1718 г. директор Ботанического сада; был возведен в дворянское достоинство и в 1731 г. стал главным врачом Людовика XV.

287… вы совсем как господин Арган, и я приехала исполнять обязанности Туанетты … почему же вы не привезли с собой господина Диафуаруса? — Арган, доктор Диафуарус, служанка Туанетта — персонажи комедии-балета Мольера «Мнимый больной» (1673), в которой автор осмеивает современную ему медицину.

288… в таком же виде я прибуду в царство мертвых, и Плутон не поморщится при моем появлении. — Плутон — древнеримский бог, владыка подземного царства душ умерших, отождествлявшийся с древнегреческим Аидом (Гадесом).

290… Любовник маркизы, первый конюший (г-н де Беренген), ее бросил . —

Беренген, Анри Камиль, маркиз де (1693–1770) — с 1724 г. первый конюший короля; потомок Пьера Беренгена (7—1619), лакея короля Генриха IV, основателя дворянской семьи Беренгенов; любовник маркизы де Парабер.

… Маркизу посоветовали встретиться с неким Изе с медицинского факультета … — Изе, Жан Франсуа (7—1755) — известный в свое время хирург.

… Он походил сразу на Сганареля и на Пургона. — Сганарель — здесь: сметливый и ловкий крестьянин из комедии Мольера «Лекарь поневоле» (1666).

Пургон — врач из комедии Мольера «Мнимый больной».

… Изе получил записку с приглашением явиться на следующее утро, в шесть часов, на улицу По-де-Фер, расположенную возле Люксембургского дворца. — Имеется в виду улица По-де-Фер-Сен-Сюльпис, в 1852 г. вошедшая в состав улицы Бонапарта (составляет тот ее участок, что заключен между улицами Вожирар и Старой Голубятни и примыкает к Люксембургскому дворцу с севера); такое имя носила с 1628 г.

… прибыл в портшезе. — Портшез — крытые носилки в виде кресла с длинными шестами, за которые берутся носильщики; в средневековой Европе распространенное средство передвижения богатых людей.

292… мягкие касторовые туфли… — Кастор — плотное тонкое сукно с ворсом на изнаночной стороне, изготавливаемое из пряжи с добавлением бобрового или козьего меха.

… Вот пять экю, возьмите их. — Экю — старинная французская монета; с XIII в. по 1653 г. чеканились золотые экю; с 1641 г. по 1793 г. — серебряные; экю равнялось 60 су, или 3 ливрам; в кон. XVIII в. в обращении находились также экю, стоившие шесть ливров.

293… Каждый из нас по отдельности ездил к герцогу де Жевру, заболевшему в Сент-Уане… — Жевр, Франсуа Иоахим Потье, маркиз, затем герцог де (1692–1757) — французский военный, с отличием сражавшийся под началом Тюренна; губернатор Парижа; губернатор Иль-де-Франса в 1741–1757 гг.; титул герцога де Жевра носил с 1722 г.

Сент-Уан — селение на правом берегу Сены, к северу от Парижа, в 2 км от Сен-Дени, в соврем, департаменте Сен-Сен-Дени; в 1660 г. там был возведен замок, в 1676 г. перешедший в собственность семьи герцога де Жевра; в 1759 г. замок был куплен госпожой де Помпадур.

294… в спальном кресле, обитом зеленой камкой… — Камка — старинная шелковая узорчатая ткань.

… У герцога д’Эпернона, его брата, была другая страсть: медицина и хирургия… — Эпернон, Луи Пардайян де Гондрен, герцог д’ (1707–1743) — сын Луи Пардайяна де Гондрена, маркиза де Гондрена (1689–1712), и его супруги с 1707 г. Мари Виктуар Софи де Ноайль (1688–1766), во втором браке (1723) графини Тулузской (см. примем. к с. 310).

Непонятно, почему он назван братом герцога де Жевра.

… господин Бертье вам не противен … — Бертье (Berthier) — неясно, кто здесь имеется в виду.

295… Он вручил мне записку брата, сообщавшую о смерти нашей бабки герцогини де Шуазёль, в девичестве Мари Бутийе де Шавиньи, в первом браке супруги Брюлара, первого председателя парламента Дижона. — Брюлар, Никола, маркиз дела Борд (?—1693) — первый председатель парламента Дижона с 1657 г.; с 1669 г. его супругой была Мари Бутийе де Шавиньи (1646–1728); одна из их дочерей, Анна Брюлар, была мать госпожи дю Деффан.

… Она умерла накануне, почти скоропостижно, на улице Тампля… — Улица Тампля находится в восточной части старого Парижа и ведет от улицы Сент-Антуан к северо-восточной части кольца Бульваров; название получила от находившегося здесь укрепленного монастыря Тампль, разрушенного в нам. XIX в.; XVIII в. такое название носила только северная часть этой улицы, а южная ее часть, выходившая на улицу Сент-Антуан, называлась улицей Сент-Авуа.

… Мы условились, что г-н дю Деффан поедет к своему отцу … — Свекром госпожи дю Деффан был Жан Батист де Лаланд, маркиз дю Деффан (1652–1728).

296 …Я решила жить полгода как весталка … — Весталки — жрицы богини домашнего очага Весты; должны были поддерживать постоянный огонь в храме своей богини (этот огонь являлся символом устойчивости Римского государства), причем служение Весте продолжалось 30 лет (начиная примерно с десятилетнего возраста) и требовало обязательного целомудрия, нарушение которого каралось смертной казнью.

299… поехали ужинать к герцогине де Лавальер … — Герцогиня де

Лавальер — Мари Тереза де Ноайль (1684–1784), дочь Анна Жюля, герцога де Ноайля (1650–1708), маршала Франции, и Мари Франсуазы де Бурнонвиль (ок. 1656–1748); старшая сестра графини Тулузской; с 1698 г. супруга Шарля Франсуа Л а Бома Ле Блана, герцога де Лавальера (1670–1739), пэра Франции, губернатора Бурбонне.

302… И тут ко мне пришла г-жа де Сталь. — См. примеч. к с. 55.

303… вы никогда не берете к ней господина де Сталя? — Господин де Сталь — муж мадемуазель Делоне.

308… хорошенький домик на улице Бон… — Улица Бон находится на левом берегу Сены, в предместье Сен-Жермен; открыта в 1640 г. в связи со строительством моста через Сену.

309… г-жа де Шаро, впоследствии г-жа де Люин… — Госпожа де Шаро — урожденная Мари Брюлар (1684–1763), родная тетка госпожи дю Деффан; в первом браке (1704) супруга Луи Жозефа де Бетюна, маркиза де Шаро (1681–1709), погибшего в битве при Мальплаке; во втором браке (1732) супруга Шарля Филиппа, герцога де Люина (1695–1758).

310… Вольтер, давно живший в доме маршальши де Виллар, в которую он был влюблен, порой приезжал в Со … — Маршальша де Виллар — см. примеч. к с. 141.

… он объявил о своем браке с маркизой де Гондрен, в девичестве мадемуазель де Ноайль … — Имеется в виду Мари Виктуар Софи де Ноайль (1688–1766) — дочь Анна Жюля, герцога де Ноайля, и Мари Франсуазы де Бурнонвиль; в первом браке (1707) была супругой Луи Пардайяна д’Антена, маркиза де Гондрена (1689–1712), умершего после трех лет супружества (внука маркизы де Монтеспан от ее законного сына); в 1723 г. вышла замуж за дядю своего покойного мужа — Луи Александра Бурбона, графа Тулузского.

… Он унаследовал от короля лучшие качества и мало заимствовал у матери, не считая пленительной улыбки Мортемаров. — Напомним, что граф Тулузский был сын Людовика XIV и госпожи де Монтеспан, происходившей из рода Мортемаров (см. примеч. к с. 110).

311… герцог и в самом деле сын покойного короля, в то время как наш милый Людовик Пятнадцатый, возможно, сын Нанжи или Малезьё. — Нанжи — см. примеч. к с. 278.

Малезьё, Никола де (1650–1727) — французский литератор и математик; был наставником юного герцога Менского, затем преподавал математику герцогу Бургундскому; автор комедий, стихотворений, рассказов и учебника по геометрии; член Французской академии (1701).

Однако здесь, скорее, имеется в виду не Малезьё (Malezieu), а Молеврие (Maulevrier) — Франсуа Эдуар Кольбер, маркиз де Молеврие (1675–1706), один из любовников герцогини Бургундской, матери Людовика XV, племянник министра Кольбера, сын его брата Эдуара Франсуа Кольбера, графа де Молеврие (1634–1693); он покончил с собой, выбросившись из окна.

… Даже герцогиня Бургундская не знала этого наверняка! — Герцогиня Бургундская — Мария Аделаида Савойская (1685–1712), дочь Виктора Амедея II и Анны Марии Орлеанской, племянницы Людовика XIV; с 1696 г. супруга герцога Бургундского (1682–1712), внука Людовика XIV; мать Людовика XV; не отличалась высокой нравственностью.

… все отправились в Сорель и в Ане, два красивейших места на свете … — Ане — замок в стиле Ренессанс, построенный в сер. XVI в. архитектором Филибером Делормом для Дианы Пуатье; расположен в 20 км к северо-востоку от города Дрё, в соврем, департаменте Эр-и-Луар; сменив много владельцев, с 1611 г. вместе с соседним поместьем Сорель перешел в собственность к семейству Конде, а в 1723 г., по наследству, — к герцогине Менской.

… Нас встретили там г-жа де Риберак, дамы де Кастеллан, г-н и г-жа де Кадрусс, г-н де Маллежьен, а также г-н и г-жа де Вильнёв. — Биографических сведений об этих гостях герцогини Менской (Riberac, Castellane, Caderousse, Mallegien, Villeneuve) найти не удалось.

312… партии каваньоля … — Каваньоль (или бириби) — азартная игра, разновидность лото; во Франции была запрещена до 1837 г.

… Он скоро приедет с госпожой дю Шатле… — Вольтер и госпожа дю Шатле (см. примеч. к с. 67) посетили замок Ане в 1747 г.

314… маршал де Майбуа уехал в Париж … — Майбуа, Жан Батист Франсуа Демаре, маркиз де (1682–1762) — французский военачальник, племянник Кольбера; маршал Франции (1741); губернатор Эльзаса (1748).

… бушевала так, что могла разбудить Семерых Спящих … — См. примеч. кс. 31.

315… Если бы мадемуазель де Бретёй могла узнать себя в неустанной труженице госпоже де Шатле… — Бретёй — девичья фамилия госпожи де Шатле.

… мы снова встретимся с этим спектаклем в Сире … — Сире (Сире-сюр-Блез) — родовое имение супруга маркизы дю Шатле, в котором Вольтер жил в 1734–1745 гг.; расположено в 25 км к северу от города Шомона, на границе Лотарингии, в соврем, департаменте Верхняя Марна.

… некий Вант юр… исполнял роль господина Надутого. — Господин Надутый — главный персонаж фарса Вольтера «Граф Надутый» («Le comte de Boursoufle»), поставленного автором в замке Ане, когда он находился там в гостях у герцогини Менской.

… управляющий герцогини д’Эстре… прилично играл мелкого воришку… — Герцогиня д’Эстре — Люси Фелисите де Ноайль (1683–1745), с 1698 г. супруга маршала и вице-адмирала герцога Виктора Мари д’Эстре (1660–1737), фрейлина герцогини Бургундской.

… сам он играл вместе с г-жой Дютур … — Сведений о госпоже Дютур (Dutour) найти не удалось.

… Самыми знатными особами среди присутствующих были герцогиня де Сен-Пьер и герцогиня д’Эстре. — Герцогиня де Сен-Пьер — Маргарита Тереза Кольбер де Круасси (1682–1769), племянница министра Кольбера, дочь его брата Шарля Кольбера, маркиза де Круасси (1629–1696); в замужестве герцогиня де Сен-Пьер.

316… Герцог де Сен-Симон и другие выскочки… — Знаменитый мемуарист герцог Луи де Сен-Симон принадлежал к старинной фамилии, которая не была богата и не играла значительной роли в истории. Его отец Клод де Рувруа де Сен-Симон (1607–1693) был возведен Людовиком XIII в герцогское достоинство в 1635 г.

…На следующий день после спектакля Вольтер и его Урания нас покинули… — Урания — в древнегреческой мифологии муза астрономии. Здесь намек на ученость госпожи дю Шатле, весьма осведомленной в этой науке.

… герцог де Ришелье хотел с ними встретиться перед своим отъездом в Геную. — Вольтера и Ришелье, фактически ровесников, связывали очень тесные дружеские отношения, начавшиеся еще в 1718 г., а госпожа дю Шатле до начала своей связи с Вольтером была любовницей будущего маршала.

Генуя — крупный город и порт в Италии, в области Лигурия, на западном побережье Апеннинского полуострова; в IX — кон. XVIII в. была самостоятельной аристократической республикой.

В ходе войны за Австрийское наследство (1740–1748) Генуя была осаждена англичанами, и в 1748 г. Ришелье командовал войсками, освобождавшими ее, после чего и получил звание маршала. Вероятно, начало этой кампании здесь и имеется в виду.

… они рассказали мне, что собираются поселиться в Лотарингии … — Лотарингия — пограничная область между Францией и Германией, в течение почти тысячи лет служившая объектом борьбы между этими странами. Часть ее (т. н. Верхняя Лотарингия с главным городом Нанси) с XI в. входила в состав Священной Римской империи в качестве самостоятельного герцогства. Примерно с XVI в. началось постепенное присоединение Верхней Лотарингии к Французскому королевству; окончательно она была включена в состав Франции в 1766 г.

… господин де Бретёй мог научить свою дочь повадкам провинциальных интендантов … — Отцом госпожи дю Шатле был барон Луи Никола Ле Тоннелье де Бретёй (1648–1728), занимавший при дворе Людовика XIV весьма ответственный пост: он представлял королю иностранных послов.

317… г-жа де Фервак осталась с больной … — Сведений о госпоже де Фервак (Fervaques) найти не удалось.

318… Мадемуазель де Леспинас забрала у меня эти стихи … — Леспинас — см. примеч. к с. 264.

… милые стихи господина герцога Менского, с которых начиналась длинная жалобная песня о г-же де Майи … — Госпожа де Майи — либо Мари Анна Франсуаза де Сент-Эрмин, графиня (ок. 1663–1737), придворная дама, смотрительница гардероба королевы; либо супруга ее сына Луи Александра, графа де Майи (примеч. к с. 321).

… С нами также были Давизар и супруга председателя Дрёйе … — См. примеч. к с. 100.

… он посвятил покойному эпитафию, в которой называл его сыном Юпитера, первым министром Олимпа. — Юпитер — см. примеч. к с. 44.

Олимп — священная гора древних греков в Фессалии; в античной мифологии считалась местом пребывания богов.

… С нами всегда был также аббат де Вобрён, брат герцогини д’Эстре … — Родственную связь аббата де Вобрёна (см. примеч. к с. 100) с герцогиней д’Эстре установить не удалось.

320… навещала разных друзей в их поместьях: г-на и г-ну дю Шатель — в

Монморанси, г-жу де Гиш — в Шане … — Господин дю Шатель — вероятно, имеется в виду Луи Франсуа де Кроза, маркиз дю Шатель (1691–1750), тесть министра Шуазёля; его супругой (с 1722 г.) была Мари Тереза Катерина Гуффье д’Эйи.

Монморанси — небольшой город в соврем, департаменте Валь-д’Уаз, к северу от Парижа.

Госпожа де Гиш — Мари Кристина де Ноайль (1671–1748), старшая из дочерей Анна Жюля, герцога де Ноайля, маршала Франции, и Мари Франсуазы де Бурнонвиль; сестра графини Тулузской и герцогини де Лавальер; с 1687 г. супруга маршала Антуана де Грамона (1672–1725), четвертого герцога де Грамона, до 1720 г. носившего титул герцога де Гиша.

Шан — вероятно, имеется в виду Шанна-Марне, замок в соврем, департаменте Сена-и-Марна, строительство которого начал в 1699 г. финансист Шарль Ренуар де ла Туан; в 1718 г. стал собственностью маркиза де Лавальера, женатого на сестре госпожи де Гиш; в 1757 г. перешел к фаворитке Людовика XV маркизе де Помпадур.

321… Речь идет о г-же де Вентимий. — См. примеч. ниже.

…Я познакомилась с ней в Со или, скорее, через г-жу де Ноайль и госпожу графиню Тулузскую — барышни Нель были воспитанницами г-жи де Ноайль. — Госпожа де Ноайль — Мари Франсуаза де Бурнонвиль (ок. 1656–1748), супруга герцога Анна Жюля де Ноайля (1650–1708), мать графини Тулузской (см. примеч. к с. 310). Барышни Нель — см. примеч. к сс. 321–322.

…Я еще не рассказывала о Пари-Дюверне и его братьях, сначала являвшихся советчиками и друзьями г-жи де При, а затем г-жи де Шатору … — Братья Пари — французские финансисты, игравшие значительную роль в финансовой жизни страны, особенно после краха системы Ло:

Антуан Пари (1668–1733), Клод Пари (1670—ок. 1745), Жозеф Пари, по прозвищу Дюверне (1684–1770), Жан Пари (1690–1766). Их отец был хозяином постоялого двора в селении Муаран (к северу от Гренобля); они начали свою коммерческую деятельность с поставок провианта для французской армии, воевавшей с герцогом Савойским (1690), а через несколько лет перебрались в Париж и занялись армейским снабжением. Вскоре руководителем их финансовой группы стал Пари-Дюверне. В 1720 г. за свое сопротивление вводимой Д.Ло системе братья подверглись ссылке в Дофине, а после краха этой системы они были призваны в Париж, и им было поручено восстанавливать рухнувшие финансы государства. Пари-Дюверне занимал особо важное положение в годы министерства герцога Бурбонского, когда ему покровительствовала маркиза де При, но после отставки герцога братья были обвинены в спекуляциях зерном, а Пари-Дюверне даже заключен в Бастилию на полтора года; вернуться к финансовой деятельности им было разрешено лишь в 1734 г.; тем не менее после смерти кардинала Флёри им вновь удалось обрести прежнее влияние в финансовой сфере.

Госпожа де Шатору — см. примеч. к с. 322.

… Эти люди спустились со своих Савойских гор в конце царствования Людовика XIV … — Савойя — здесь: историческая область на юго-востоке Франции, в Савойских Альпах; на ее территории расположены департаменты Савойя и Верхняя Савойя.

…им довелось принимать там госпожу герцогиню Бургундскую… — См. примеч. к с. 311

… вторая дочь маркиза де Неля… — Имеется в виду Луи III де Майи, маркиз де Нель (1689–1767).

… их мать была одной из самых известных сумасбродок … — Имеется в виду Арманда Фелисите де Ла Порт де Ла Мейре, маркиза де Майи-Нель (1691–1729) — дочь герцога де Мазарена, родившая своему мужу (с 1709 г.), маркизу де Нелю, пять дочерей, из которых четыре стали любовницами короля Людовика XV.

… Старшая вышла замуж за господина графа де Майи… — Луиза Юлия, графиня де Майи-Нель (1710–1751) — старшая дочь Луи III де Майи, маркиза де Неля, и Арманды Фелисите де Мазарен; с 1726 г. была замужем за своим двоюродным дядей Луи Александром, графом де Майи; будучи с 1729 г. фрейлиной королевы, она уже в январе 1732 г. стала официальной любовницей короля и продержалась в таком статусе почти восемь лет, уступив эту роль сестре-сопернице, графине де Вентимий; лишившись расположения короля, она получила в качестве компенсации ежегодный пенсион в 40 тысяч ливров.

Майи, Луи Александр, сеньор де Рюбампре, граф де (1694–1747) — капитан-лейтенант шотландской гвардии короля; представитель семейства Майи-Рюбампре; старший сын Луи, графа де Майи (1662–1699) и Анны Мари Франсуазы де Сент-Эрмин.

… вторая — за маркиза де Вентимия, который был родом из Италии… — Полина Фелисите де Майи-Нель, графиня де Вентимий (1712–1741) — вторая из дочерей маркиза де Неля; фаворитка Людовика XV с весны 1739 г.; с сентября того же года ее фиктивным супругом стал Жан Батист Феликс Юмбер, маркиз де Вентимий, граф де Люк (1720–1777), племянник архиепископа Парижского, получивший за свою покладистость щедрое вознаграждение от короля; холодная, умная, расчетливая, она сумела оттеснить родную сестру и занять ее место; однако ее «правление» было недолгим: через два года она умерла от родов.

Вентимий — французское название итальянского города Вентимилья в Лигурии, на побережье Генуэзского залива.

322… третья — за маркиза де Флавакура… — Гортензия Фелисите де

Майи-Нель, маркиза де Флавакур (1715–1799) — четвертая из дочерей маркиза де Неля; с 1739 г. состояла в браке с Франсуа Мари де Фуйёзом, маркизом де Флавакуром; единственная из сестер, отказавшаяся стать любовницей короля.

… четвертая — за маркиза дела Турнеля… — Мари Анна де Майи-Нель, маркиза де ла Турнель, герцогиня де Шатору (1717–1744) — самая младшая из пяти дочерей маркиза де Неля, четыре из которых одна за другой становились фаворитками Людовика XV; наиболее честолюбивая и циничная из них; с 1734 г. в браке с маркизом Луи де лаТурнелем (?—1740), племянником мужа госпожи дю Деффан; овдовев в 23 года, она добилась всего, чего хотела: ссылки своей сестры, графини де Майи (1742), титула герцогини, возможности активно вмешиваться в политику и безграничной власти над королем; умерла в результате быстро развившейся неизвестной болезни (подозревали отравление).

… пятая — за маркиза, а впоследствии герцога де Лораге. — Диана Аделаида де Майи-Нель, герцогиня де Лораге (1714–1769) — третья из дочерей маркиза де Неля; с 1742 г. в браке с Луи II, герцогом де Бранкасоми герцогом де Лораге (1714–1793); была любовницей Людовика XV до появления госпожи де Помпадур, затем — любовницей герцога де Ришелье.

… Все они, за исключением г-жи де Флавакур, стали любовницами покойного короля. — То есть Людовика XV, умершего в 1774 г.

323… она избегала откровенных разговоров и придумывала всякие отго ворки, чтобы не ездить в Версаль или в Шуази … — Шуази (Шуази-ле-Руа) — небольшой город на Сене, в 8 км от Со, известный замком-дворцом, который был построен в XVII в. для мадемуазель де Монпансье («Великой мадемуазель») архитектором Мансаром; замок сменил ряд владельцев, и в итоге был куплен Людовиком XV, превратившим его в королевскую резиденцию; в годы Революции он был разрушен.

… гостит в Наварре у госпожи герцогини Буйонской. — Наварра — замок, который построил в 1686 г. близ города Эврё третий герцог Буйонский Годфруа Морис де ла Тур д’Овернь (1641–1721), племянник маршала Тюренна и супруг Марии Анны Манчини (1646–1714); необычное для этих мест название связано с тем, что прежде в этой местности стоял древний замок, построенный графами Эврё, которые одновременно были и королями Наварры; замок оставался резиденцией герцогов Буйонских до Революции; Наполеон подарил его императрице Жозефине после развода с ней; в 1840-х гг. замок был разрушен.

Герцогиня Буйонская — возможно, здесь подразумевается Луиза Генриетта Франсуаза Лотарингская (1707–1737), четвертая жена (с 1725 г.) четвертого герцога Буйонского Эмманюеля Теодоза (1668–1730), отличавшаяся большой свободой в поведении; но она умерла за два года за того, как будущая маркиза де Вентимий стала любовницей Людовика XV.

В этот период титул герцогини Буйонской носила Мария Шарлотта Собеская (1697–1740) — с 1723 г. супруга Фредерика Мориса Казимира де ла Тур д’Оверня, принца де Тюренна (1702–1723), трагически погибшего через десять дней после их свадьбы; в 1724 г., ровно через полгода после смерти мужа, она вступила в брак с его младшим братом Шарлем Годфруа де ла Тур д’Овернем (1706–1771), ставшим в 1730 г. пятым герцогом Буйонским.

… рядом с памятником При — лошади г-на де Тюренна, которую… после ее смерти удостоили мавзолея. — Заметим, что маршал де Тюренн (см. примеч. к с. 137) приходился дядей третьему герцогу Буйонскому, строителю замка Наварра.

327… ждал меня на дороге в Сен-Сир. — Сен-Сир (современное назва ние — Сен-Сир-л’Эколь) — городок к западу от Версаля, в департаменте Ивелин.

23 — 7759

… села в коляску возле пруда Швейцарцев… — Пруд Швейцарцев — водоем в Версале, неподалеку от дворцового парка и королевских апартаментов, с южной стороны.

328… госпожа де Буйон и ее гости уехали, решив провести вечер в Эврё,

в доме епископа… — Эврё — в XVIII в. небольшой город к северо-западу от Парижа, с XII в. входивший в королевский домен; ныне административный центр департамента Эр.

333… благочестивая Мария Лещинская, движимая покаянным чувством, ни в чем не отказывала любовницам своего мужа. — Мария Лещинская — см. примеч. к с. 284.

334… маркиза разрешилась от бремени и произвела на свет мальчика, которого назвали графом де Люком. — Госпожа де Вентимий родила 2 сентября 1741 г., а спустя неделю, 9 сентября, умерла.

Ее сын, носивший имя Шарль Эмманюель Мари Магделон де Вентимий дю Люк (1741–1814), прожил довольно долгую жизнь и оставил большое потомство; за сходство с королем его называли Полу-Л юдовиком.

… Людовик XVвсегда любил сына и даже больше, чем своих законных детей. — Мария Лещинская родила мужу десять детей; из них до брачного возраста дожили шесть дочерей и один сын; кроме того, у короля было по крайней мере двенадцать незаконнорожденных детей.

… Дочери короля всячески к нему благоволили… — Имеются в виду законные дочери Людовика XV: Анна Анриетта (1727–1752), Элизабет (1727–1759), Мария Аделаида (1732–1800), Луиза Мария Тереза Виктория (Виктуар; 1733–1799), Софи Филиппина (1734–1782), Луиза Мария (1737–1787).

336… В первую очередь это касается г-жи де Помпадур, ибо бедная

Дюбарри и не думала вмешиваться в государственные дела. — Помпадур, Жанна Антуанетта Пуасон Ленорман д’Этьоль, маркиза де (1721–1764) — фаворитка (с 1745 г. и до конца своей жизни) короля Людовика XV; родилась в семье поставщика провиантского ведомства Франсуа Пуасона и Луизы Мадлен де ла Мот, но настоящим ее отцом был любовник матери богатый откупщик Шарль Франсуа Поль Ленорман де Турнэм (1684–1751), уделявший большое внимание ее воспитанию и в 1741 г. выдавший ее замуж за своего племянника Шарля Гийома Ленормана д’Этьоля (1717–1800); заняв положение королевской фаворитки, она оказывала значительное влияние на дела государства, широко покровительствовала ученым, писателям, художникам и стала законодательницей мод; ее именем называли стиль внутреннего убранства комнат, а также построек.

Дюбарри, графиня (урожденная Жанна Бекю; 1743–1793) — фаворитка Людовика XV с 1768 г.; незаконная дочь портнихи Анны Бекю и сборщика податей (говорили также, что ее отец был беглый монах), бывшая уличная торговка, горничная, модистка и девица в доме свиданий, вышедшая замуж фиктивным браком за графа Гийома Дюбарри (1732–1811); была казнена во время Революции.

…Я видела ее как-то раз у герцога д’Эгийона после смерти Людовика XV… — Эгийон, Эмманюель Арман де Виньеро дю Плесси-Ри-

шелье, герцог д’ (1720–1788) — французский государственный деятель, губернатор Бретани (1753), с 1770 г. министр иностранных дел и морской министр; в 1774 г. отправлен в отставку.

337… направила меня к отцу Ланфану, одному из самых просвещенных служителей Церкви … — Сведений об этом персонаже (Lenfant) найти не удалось.

338… показала этот длинный список г-же де Буффлер … — Госпожа де Буффлер — вероятно, здесь имеется в виду будущая герцогиня Люксембургская (см. примеч. к с. 104).

339… вера … является одной их богословских добродетелей … — Согласно Катехизису католической церкви, «Вера есть богословская добродетель, посредством которой мы верим в Бога и во все, что Он сказал и открыл нам и во что Святая Церковь предлагает нам верить, ибо Он есть сама истина» (ККЦ, 1814).

… Я написала брату … — Имеется в виду Гаспар Никола де Виши, графде Шамрон, бригадный генерал.

… друзья из Женевы у семейство Саладенов, умоляли меня приехать к ним … — Возможно, речь идет о семье Жана Луи Саладена д’Онек-са, с 1746 г. поверенного в делах Женевской республики.

340… Оттуда я отправилась в Люневиль … — Люневиль — город в Лотарингии, в соврем, департаменте Мёрти-Мозель; к Лотарингии отошел в XV в.; с 1735 по 1760 гг. Станислав Лещинский, став герцогом Лотарингским, держал там блестящий двор.

… застала славного короля Станислава с г-жой де Буффлер … — Станислав Лещинский (1677–1766) — польский шляхтич, в 1704 г. с помощью шведского короля Карла XII избранный королем Польши, однако в 1709 г., после разгрома шведов под Полтавой, низложенный; в 1733 г. снова был призван на трон при поддержке Франции, но в 1735 г. изгнан русскими войсками, после чего удалился во Францию, где получил во владение Лотарингию.

Буффлер, Мари Франсуаза Катерина де Бово-Кран, маркиза де (1711–1787) — одна из колоритнейших фигур XVIII в., дочь принца Марка де Бово-Крана (1679–1754), воспитателя герцога Франсуа Лотарингского, и Анны Маргариты Линьевиль (1686–1772); родилась в Люневиле, воспитывалась в монастыре Ремирмон, в 1735 г. вышла замуж за Луи Франсуа де Буффлера, маркиза де Амерстранжа (1714–1752), который ее вскоре оставил; играла значительную роль при дворе Станислава Лещинского в Люневиле, когда он стал герцогом Лотарингским, и была его любовницей; считалась одной из самых умных женщин своего времени; после смерти Станислава Лещинского (1766) переехала в Париж и была преданной подругой Вольтера.

… Она изменяла бедному государю с его канцлером г-ном дела Галезьером. — Ла Галезьер, Антуан Мартин де Шомон, маркиз де (1697–1783) — канцлер, хранитель печати, глава полиции, юстиции и финансов Лотарингии.

23*

…Я просила брата и невестку понять, что не стоит оказывать мне подобные почести … — Супругой графа Гаспара де Шамрона была Мари Камилла Диана д’Альбон.

341… речь идет о мадемуазель де Леспинас. — См. примем, к с. 264.

342… одним ударом ремня, на манер Арлекина… — Арлекин — традиционный персонаж итальянской комедии масок, перешедший в кон. XVII в. во Францию; первоначально простак, затем слуга-хитрец; ловко выходит из затруднительных положений, в которые он часто попадает. Одним из атрибутов Арлекина является шутовской деревянный меч, иногда — палка, которой он колотит других персонажей.

… Мадемуазель де Леспинас была внебрачная дочь госпожи маркизы д’Альбон, на законной дочери которой женился мой брат. — Апьбон, Жюли Клод Илер графиня де (1685–1748) — дочь Камиля д’Апьбона, виконта де Варена (1663–1729), и Жюли Франсуазы де Креван, княгини д’Ивето (1670–1698); с 1711 г. супруга маркиза Клода д’Апьбона, маркиза де Сен-Форжё (1687—ок. 1748).

Законная дочь госпожи д’Альбон — Мари Камилла Диана д’Альбон.

343… Госпожа маркиза д’Альбон жила в Лионе… — Лион — один из крупнейших городов Франции; расположен на юге страны, при слиянии рек Роны и Соны; административный центр департамента Рона, главный город исторической области Лионне.

… Дело было как раз в ту пору, когда на могиле господина дьякона Париса на Сен-Медарском кладбище происходили чудеса… — Небольшое Сен-Медарское кладбище относилось к древней одноименной церкви, располагавшейся на улице Муффтар в левобережной части Парижа, и предназначалось для захоронения ее прихожан; оно было открыто в 1512 г. и несколько раз расширяло свою площадь; в старинном оссуарии (т. е. хранилище костей) этого кладбища, среди бедных, завещал похоронить себя ревностный янсенист дьякон Парис (см. примем, к с. 118), который в возрасте 36 лет довел себя до смерти умерщвлением плоти; в этом оссуарии, на могильной плите Париса, и происходили действа конвульсионеров; по приказу короля кладбище было закрыто 27 января 1732 г., чтобы прекратить собрания бесновавшихся там людей.

344… не раз встречал преподобного отца у моей мачехи… — Маршал де Ришелье был сын Армана Жана II дю Плесси де Виньеро, герцога де Ришелье (1629–1715), от его второй жены (с 1684 г.) Анны Маргариты д’Асинье (7—1698); в 1702 г. его овдовевший отец женился в третий раз: на Маргарите Терезе де Руйе де Меле (7—1729), которая и имеется здесь в виду.

… она не здесь, а в Вердене. — Верден — город в Северо-Восточной Франции, в соврем, департаменте Мёз; входил в состав Франкского государства, Священной Римской империи, с сер. XVI в. — во Французское королевство.

… Стало быть, вы торгуете и анисовыми драже? — На протяжении нескольких веков Верден славился производством мелких кругленьких анисовых драже.

347… На улице Ришелье. — Улица Ришелье, расположенная в центре

Парижа, идет от театра Французской комедии, примыкающего к дворцу Пале-Рояль, на север к магистрали Бульваров; была проложена в 1634 г. одновременно со строительством Пале-Рояля (именовавшегося тогда Пале-Кардиналь) и тогда же получила это название (заметим, что в 1643–1650 гг. она называлась Королевской улицей).

351… один из слуг доложил ей о приезде господина герцога де Пикиньи … —

Вероятно, имеется в виду Пикиньи, Шарль Франсуа д’Альбер д’Айи, герцог де (1707–1731) — второй сын герцога де Шона, с 1729 г. женатый на Мари Софи де Курсийон (1713–1756).

После его ранней смерти титул герцога де Пикиньи носил его младший брат Мишель Фердинан д’Альбер д’Айи, герцог де Пикиньи, затем герцог де Шон (1714–1769) — французский генерал, сыгравший большую роль в битве при Фонтенуа; губернатор Пикардии; был известен своим увлечением науками и в 1743 г. стал почетным членом Академии наук.

… Господин де Пикиньи прибыл в эту провинцию… вместе с господином герцогом де Вильруа, приятелем его отца герцога де Шона … — Вильруа, Франсуа де Невиль, маркиз, затем герцог де (1644–1730) — маршал Франции (1693); сын наставника Людовика XIV маршала де Вильруа; воспитывался вместе с королем и сумел навсегда остаться ловким придворным; как военачальник таланта не проявил; в 1685 г., после смерти своего отца, стал губернатором Лионне; в 1717–1722 гг. занимал должность наставника при юном короле Людовике XV.

Шон, Луи Огюст д’Альбер д’Айи, граф де Пикиньи, герцог де (1676–1744) — французский военачальник, маршал Франции (1741); губернатор Амьена (1729); принимал участие в кампаниях во Фландрии и в Италии, в осаде Филиппсбурга (1734).

353 …Не дать ли вам Люсовой воды или капель королевы Венгерской… —

Люсова вода (Eau de Luce) — смесь нашатырного спирта и янтарного масла, жидкость молочно-белого цвета с чрезвычайно острым запахом; в XVIII в. использовалась как лекарственное средство для приведения обморочных в чувство; была изобретена неким аптекарем из города Лилля и, по-видимому, названа его именем.

Вода королевы Венгерской — спиртовая настойка сухого розмарина, мяты перечной, лепестков роз и лимонной цедры; в средние века употреблялась как средство ухода за кожей и в качестве лекарственного средства для приведения больного в чувство. Как рассказывает легенда, 72-летняя венгерская королева Елизавета (1306–1381), узнав рецепт этой настойки от какого-то пилигрима, изготовила ее и, пользуясь ею, настолько помолодела, что снова стала прельщать собой мужчин.

357… во времена Католической лиги… — Под названием «Лига» во

Франции в XVI в. были известны две организации воинствующих католиков: Католическая лига (1575) и ее преемница Парижская лига (1585). Обе они возглавлялись герцогом Генрихом Гизом, стремившимся к ограничению королевской власти, а затем притязавшим на королевский престол. Лиги вели несколько войн против гугенотов и их вождя Генриха IV, ставшего королем в 1589 г.

362… проводит его до замка Пикиньи … — Пикиньи — городок на севере Франции, в 12 км к северо-западу от Амьена, в соврем, департаменте Сомма; первое упоминание о нем в истории датируется 942 г.; до наших дней сохранились руины существовавшего там укрепленного замка XIV–XVII вв., до 1780 г. находившегося во владении сеньоров де Пикиньи, которые носили наследственный титул видамов Амьенских (т. е. представителей епископа, защищавших его мирские интересы).

… чтобы объяснить причину его ранения, была придумана какая-то история о разбойниках в Севеннах. — Севенны — горы на юго-востоке Франции, в Лангедоке; окраина Центрального Французского массива; длина их около 150 км, высота до 1 700 м; в 1702–1704 гг. были ареной антифеодального восстания крестьянства и городских низов.

363… отец скончался в Пикиньи в день рождения дочери. — Герцог де Пикиньи умер 14 июля 1731 г., а датой рождения мадемуазель де Леспинас считается 9 ноября 1732 г.; так что если последняя дата верна, то история с отцовством герцога представляется сомнительной.

365 …я не желаю, чтобы она посягала на права моей дочери и ее брата… —

Имеются в виду законные дети госпожи д’Апьбон: Камилла Диана, будущая графиня де Шамрон, и ее брат Камиль Алексис Мари (1724–1789), впоследствии граф д’Альбон.

370… У нас трое детей … — Удалось проследить судьбу одного из пле мянников госпожи дю Деффан: это Абель Клод де Виши (1740–1793) — кавалерийский офицер, во время Революции сначала эмигрант (1791), а затем, в 1793 г., командующий роялистской кавалерией в Лионе; был расстрелян республиканцами.

372… Но это дамоклов меч, нависший над моей головой и головами моих детей! — Дамоклов меч — выражение, означающее постоянную опасность; возникло на основе древнегреческого предания. Приближенный сиракузского тирана Дионисия Старшего (ок. 432–367 до н. э.) Дамокл завидовал счастью своего господина. Тогда тиран, чтобы показать непрочность своего положения, во время пира посадил Дамокла на свое место, подвесив сверху на конском волосе меч. Дамокл понял тщету своей зависти и просил отпустить его из дворца.

374… Бараны Панурга никогда еще не были так кстати. — Имеется в виду эпизод, изложенный в главах V–VIII четвертой части романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя-сатирика Ф.Рабле (ок. 1494–1553). Панург, один из героев романа, поссорился на корабле с купцом, перевозившим стадо баранов. Желая отомстить ему за насмешки, Панург купил у него одного барана и бросил его в море. Тогда остальные бараны кинулись вслед за ним в воду и все до единого утонули вместе с купцом, пытавшимся их остановить. Возникшее на основе этой сцены выражение «панургово стадо» употребляется для характеристики толпы, бездумно следующей за своим вожаком.

… я удалюсь в лионский монастырь урсулинок. — Урсулинки — женский монашеский орден, основанный в 1506 г. в' Италии и названный в честь святой Урсулы (V в.), королевской дочери, отказавшейся от замужества и посвятившей себя Христу; когда Урсула вместе с девушками-христианками из благородных семей возвращалась из паломничества в святые места, она была убита гуннами вблизи Кёльна; созданный в память о святой Урсуле и ее погибших спутницах орден посвятил себя заботам о бедных и воспитанию девушек.

Монастырь урсулинок в Лионе был основан ок. 1610 г. преподобной Франсуазой де Бермон; располагался на улице Старой Монеты (ныне улица Рене Лейно, № 33); в 1790 г. он был закрыт, а его имущество распродано.

378… предложил мне сыграть в пикет … — Пикет — старинная комби национная карточная игра, требующая специальной колоды; число ее участников — от двух до четырех человек; даже небольшая ошибка в ней может привести к неудаче в казалось бы выигранной партии; была изобретена во Франции.

383… Я отправилась в монастырь святого Иосифа…В общине святого Иосифа, основанной г-жой де Монтеспан на улице Сен-Доминик, мне предоставили особые удобства … — Монастырь святого Иосифа (точнее: монастырь Дочерей святого Иосифа) в Париже помещался в домах №№ 10–12 по улице Сен-Доминик (см. примеч. к с. 145). Он был основан в 1641 г. некой Мари Дельпеш де л’Этан по образцу общины бедных девочек-сирот, созданной ею же в Бордо. К 1645 г. в монастыре насчитывалось 686 сирот в возрасте от 10 до 20 лет. Госпожа де Монтеспан, покинув в 1687 г. двор, передала монастырю значительные богатства. В 1747 г. маркиза дю Деффан, почти полностью ослепнув, поселилась в этом монастыре. Там ее посещали Эно, Тюрго, Монтескьё, Вольтер, Шуазёль и многие другие известные люди. Жюли де Леспинас присоединилась к ней в 1754 г., и они жили там вместе до 1764 г., вплоть до разрыва их отношений. В 1790 г. монастырь был закрыт, а его здания были позднее переданы военному министерству.

384… другие уверяли, что она умерла в Париже, в своем доме, а кое-кто считал, что это случилось в доме герцога д’Антена. — Напомним, что герцог д’Антен (см. примеч. к с. 142) был законный сын маркизы де Монтеспан.

На самом деле, госпожа де Монтеспан умерла 12 сентября 1707 г., в возрасте 66 лет, в курортном городке Бурбон-д’Аршамбо, славящемся своими термальными водами.

… Д'Аламбер считался сыном г-жи де Тансен и Детуша-Канона … — Детуш, Луи Камю (1668–1726) — артиллерийский офицер, генеральный комиссар французской артиллерии; его называли Детуш-Канон («Детуш-Пушка»), чтобы отличить от однофамильца — известного французского поэта Филиппа Детуша (1680–1754).

… он вырос в доме некой стекольщицы … — Приемными родителями подкидыша д’Аламбера были стекольщик Руссо и его жена.

… он и его друзья были еще на подступах к своей «Энциклопедии»… — Имеется в виду коллектив авторов-просветителей, который сложился вокруг издававшейся в 1751–1780 гг. во Франции «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Вдохновителями и редакторами «Энциклопедии» были Дени Дидро (см. примеч. кс. 15) и Жан Лерон д’Аламбер. Ее авторов, среди которых были самые передовые ученые и писатели Франции XVIII в., несмотря на известную разницу во взглядах, объединяло неприятие феодального общества и церковного мировоззрения. «Энциклопедия» сыграла выдающуюся роль в идейной подготовке Великой французской революции.

385… мы с г-жой де Рошфор — актрисами. — Имеется в виду Рошфор,

Мари Тереза де Бранкас (1716–1782) — младшая сестра графа де Форкалькье; ее супругом с 1736 г. был Жан Анн Венсан де Ларлан де Керкадио, граф де Рошфор (7—1771).

… мы стали вспоминать очень остроумную пьесу « Заида», которая была написана для нас г-ном дю Шателем и в которой так прелестно играла когда-то покойная г-жа де Люксембург, а также « Щеголя» г-на де Форкалькье, « Человека, ревнующего к самому себе», «Домик» председателя Эно и так далее. — «Заида, или Современная гречанка» («Zaide ou la Grecque moderne») — пьеса маркиза дю Шателя (см. примеч. к с. 320).

Госпожа де Люксембург — вероятно, имеется в виду Мари Софи Кольбер, маркиза де Сеньеле, герцогиня де Люксембург (1709–1747), первая жена (с 1724 г.) герцога де Люксембурга (см. примеч. к с. 104).

«Щеголь» («L’Homme du bel air») — трехактная комедия графа де Форкалькье, сыгранная в 1743 г.

Форкалькье — Луи Бюфиль де Бранкас, граф де Форкалькье (1710–1753); сын маршала де Бранкаса (см. примеч. к с. 70). «Человек, ревнующий к самому себе» («Le Jaloux de luimeme») — пьеса Эно.

«Домик» («La Petite maison») — трехактная прозаическая пьеса Эно.

… примерно в то же самое время д'Аламбер получил приглашение от прусского короля и отправился к нему в Безель. — Прусский король — Фридрих II Великий (1712–1786), король Пруссии с 1740 г.; считался великим полководцем и действительно внес значительный вклад в военное искусство; несмотря на пристрастие к военной муштре, деспотизму и мелочному педантизму в управлении, был достаточно образованным человеком и стремился создать себе репутацию «короля-философа», для чего заигрывал с деятелями Просвещения; имея склонность к литературе, сочинял стихи, правда весьма посредственные, а также написал довольно много философских, политических и исторических сочинений и мемуары; стремился к гегемонии в Германии и проводил агрессивную внешнюю политику; был одним из инициаторов разделов Польши.

Фридрих II предложил д’Аламберу переселиться в Берлин, но тот, высоко ценя свою личную независимость, ответил на это приглашение отказом.

Везель — город (в XVIII–XIX вв. крепость) в Западной Германии, при впадении в Рейн реки Липпе; ныне в земле Северный Рейн— Вестфалия; известен в XII в.; в XVII в. стал владением Пруссии. Д’Аламбер посетил там прусского короля в 1755 г.

386… Фридрих и Екатерина всю жизнь насмехались над философами, в то же время осыпая их милостями. — Екатерина II Алексеевна (1729–1796) — русская императрица с 1761 г.; урожденная принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, дочь князя Христиана Августа Ангальт-Цербстского (1690–1747) и принцессы Иоганны Елизаветы Гольштейн-Готторпской (1712–1760); с 1762 г., после низвержения, а затем убийства своего мужа императора Петра III правила единолично и старалась всеми силами доказать свою приверженность православию и идее укрепления российской государственности; наибольших успехов в этом направлении она достигла в области внешней политики, расширив границы России путем присоединения территорий после победоносных войн с турками (1768–1774, 1787–1791) и в результате трех разделов Польши (1773, 1793 и 1795 гг.); при ней Россия заявила о себе как о мощной державе, способной оказывать существенное влияние на ход мировой истории; во внутренней политике жестко придерживалась курса на усиление крепостничества, расширение привилегий дворянства и подавление свободомыслия.

Поведение Екатерины II, желавшей казаться в глазах интеллектуальной Европы просвещенной монархиней, было в этом отношении сходным с поведением Фридриха II. Она оказывала денежную поддержку некоторым из французских философов, состояла с ними в переписке, однако все это не мешало ей оставаться верной самодержавию.

… шевалье д’Эди, дочь которого вышла замуж за графа де Нантиа. — См. примеч. к с. 177.

… с нами проводили время очаровательный англичанин г-н Беркли, которого терпеть не может г-н Уолпол, очень умный швед барон Фишер и герцогиня де Мирпуа … — Беркли (Berkly) — сведений об этом персонаже найти не удалось; вряд ли это может быть английский теолог и философ Джордж Беркли (Berkely; 1685–1753), который путешествовал по континенту гораздо раньше, в 1713–1720 гг.

Уолпол — см. примеч. к с. 5.

Барон Фишер (Ficher) — сведений об этом персонаже найти не удалось.

Мирпуа, Анна Маргарита Габриель де Бово-Кран, герцогиня де (1707–1791) — во втором браке (с 1739 г.) вторая жена Шарля Пьера Гастона Франсуа де Леви, герцога де Мирпуа (1699–1757), маршала Франции (1757); старшая сестра маркизы де Буффлер.

… а также герцогиня де Буффлер, ставшая во втором браке маршальшей и герцогиней Люксембургской … — См. примеч. к с. 104.

… следует выделить председателя де Монтескьё и Фонтенеля. — Монтескьё, Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред (1689–1755) — французский писатель, публицист, и философ; представитель раннего Просвещения; автор романа-сатиры «Персидские письма» (1721); поэмы в прозе «Книдский храм» (1725) и фундаментального политического сочинения «О духе законов» (1748); член Французской академии (1728); сын судейского чиновника, он сам в 1716 г. стал председателем одной из палат парламента Бордо. Фонтенель — см. примеч. к с. 178.

387… приметил в окрестностях Монморанси … — Монморанси — см. примеч. к с. 320.

… он ездил туда навещать г-жу д’Эпине … — Эпине, Луиза Флоранс Петронилла Тардьё д’Эсклавель, госпожа де Ла Лив д’ (1726–1783) — французская писательница; одна из образованнейших женщин своего времени; автор интересных мемуаров; дочь морского офицера, она в возрасте 19 лет вышла замуж за своего родственника господина деЛа Лива де Бельгарда, оказавшегося игроком и распутником, и вскоре рассталась с ним, после чего установила дружеские отношения с самыми замечательными литераторами своего времени; будучи хозяйкой поместья в Монморанси, она принимала там Дюкло, Вольтера, Гримма; покровительствовала Руссо.

… маркиза де Форкалькье приезжала читать мне вслух … — Форкалькье, Мари Франсуаза Рене де Карбоннель де Канизи, маркиза де (1725–1796) — супруга графа де Форкалькье (см. примеч. к с. 385).

388… Д’Аламбер казался нам своего рода Сципионом или Робером д’Арбрисселем … — Сципион — вероятно, имеется в виду Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (ок. 185–129 до н. э.), древнеримский полководец, разрушитель Карфагена; поражал современников своей тягой к изучению наук и безупречностью своего поведения.

Робер д’Арбриссель (ок. 1045–1117) — французский религиозный деятель, основатель женского монашеского ордена Фонтевро с очень строгим уставом (1099), имевшего очень большое число монастырей; несмотря на свое религиозное рвение, подвергался нападкам со стороны современников за будто бы чересчур вольные отношения со своими послушницами.

… То же самое думала и герцогиня де Шон, из-за которой д’Аламбера долго не принимали в Академию … — Герцогиня де Шон — имеется в виду Анна Жозефа Боннье де ла Моссон (1718–1782), дочь Жозефа Боннье, баронадела Моссона, супругом которой с 1734 г. был Мишель Фердинан д’Апьбер д’Айи, герцог де Пикиньи, затем герцог де Шон (1714–1769), третий сын маршала де Шона, французский генерал, губернатор Пикардии.

Д’Аламбер стал членом Академии наук в 1741 г., в возрасте 24 лет, а Французской академии — в 1754 г., в возрасте 37 лет.

… герцогиня де Шон — это Барем в области любви. — Барем, Франсуа Бертран (1640–1703) — известный французский математик, автор «Книги готовых счислений» («Livre des comptes faits»; 1682), служившей для производства различных расчетов.

… Она уничтожила д'Аламбера и оказала такое влияние, что вместо него в Академию приняли Ла Перуза или господина графа де Клермона … — Ла Перуз (La Peyrouse) — совершенно неясно, о ком здесь идет речь.

Непосредственными предшественниками д’Аламбера по вступлению в Академию, в 1753 г., были: 1) Жорж Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707–1788), знаменитый естествоиспытатель; 2) граф де Клермон (см. примем, ниже). В один год с ним, в 1754 г., были избраны: 1) Жан Пьер де Бугенвиль (1722–1763), литератор и археолог; 2) Луи де Буасси (1694–1758), автор стихотворных комедий. Клермон Луи де Бурбон-Конде, граф де (1709–1771) — сын Луи III, принца де Конде, принц крови; французский генерал, неудачно командовавший во время Семилетней войны; страстно мечтал быть избранным в Академию и, наконец, в 1754 г. вступил в нее; он оказался первым принцем крови, ставшим членом Академии, и это вызвало шквал насмешек в его адрес, поскольку литературные дарования принца явно уступали в блеске его титулам.

389… Такая острота настолько затуманила головы сорока бессмертных … — Число членов Французской академии строго фиксировано — всего 40 человек, и кресло в ней может освободиться только после смерти кого-либо из академиков (поэтому, кстати, число академиков, участвующих в выборе своего будущего коллеги, всегда меньше сорока); ввиду неизменности состава их шутливо называют «бессмертными».

390… Впоследствии же она любила ужасно, по выражению Маскариля. — См. примеч. к с. 7.

… Моей бедной матушке-стекольщице ничего не надо, лишь бы видеть меня каждый день … — Имеется в виду приемная мать д’Аламбера, госпожа Руссо (см. примеч. к с. 384).

… он узнал, что она изменяет ему с любезным Сен-Ламбером, философом-поэтом, военным, дворянином … — Сен-Ламбер, Жан Франсуа де (1716–1803) — французский поэт и философ, близкий к энциклопедистам; красавец и остроумец; происходя из мелкого дворянства, присвоил себе титул маркиза; покровительствуемый госпожой де Буффлер, жил при дворе Станислава Лещинского; участвовал в Семилетней войне (1756–1763); автор поэмы «Времена года» (1769) и небольших стихотворений, пользовавшихся в кон. XVIII — нач. XIX вв. большим успехом, но позднее забытых; писал также романы, повести и басни; член Французской академии (1770).

В 1748 г. состоялось его знакомство с Вольтером и госпожой дю Шатле, которая воспылала к нему страстью и, произведя на свет ребенка — плод их любовной связи, — умерла вскоре после родов.

391… Монтескьё написал мне своего рода персидское письмо … — Это намек на знаменитый сатирический роман Монтескьё «Персидские письма» (1721), написанный в форме писем, в которых два путешествующих по Франции персиянина, Узбек и Рика, делятся со своими друзьями впечатлениями от увиденного.

… Формой женился и стал менее внимателен ко мне … — Формой — см. примеч. к с. 47.

392… везли меня в Тюильри или Люксембургский сад. — Сад Тюильри — см. примем, к с. 254.

Люксембургский сад — большой регулярный парк в левобережной части Парижа; был разбит в нам. XVII в. вместе со строительством Люксембургского дворца, одной из королевских резиденций; после Революции был открыт для публики; один из самых красивых парков Парижа, излюбленное место встреч учащейся молодежи.

393… я стала часто заменять Жюли Вьяром или Деврё (моей преданной горничной). — Деврё, Луиза Катерина — горничная госпожи дю Деффан.

… Наш узкий круг расширился: в нем появились еще два-три своих человека, в том числе малыш Мармонтель… — Мармонтель, Жан Франсуа (1723–1799) — французский писатель, автор трагедий, в которых он подражал Вольтеру, философских романов, новелл, оперных либретто и неоконченных мемуаров; член Французской академии (1763) и ее непременный секретарь с 1783 г.

… Мы встречали Мармонтеля у его подруги г-жи Аранк… — Аран к, Мари Анна — хозяйка знаменитого замка Мальмезон, который между 1760 и 1770 гг. часто посещал Мармонтель.

… Именно там почти всех их и подцепила г-жа Жоффрен. — Жоффреи, Мари Тереза Роде (1699–1777) — хозяйка знаменитого парижского салона на улице Сент-Оноре, где собирались философы-просветители; дочь лакея дофина и супруга богатого, но безвестного буржуа, не получившая никакого образования, она возмещала этот недостаток благодаря природному уму и была продолжательницей традиций салона госпожи де Тансен, у которой ей удалось многому научиться; в течение двадцати пяти лет служила покровительницей и советчицей писателей и художников своего времени.

395… Мой приход произвел такое же впечатление, как явление головы

Медузы… — Медуза — в античной мифологии одна из трех горгон, крылатых сестер-чудовищ, покрытых чешуей, со змеями вместо волос и с клыками; олицетворение всего ужасного; согласно мифу, всякий взглянувший на нее обращался в камень.

… я еще не окончательно превратилась в Кассандра. — Кассандр — один из персонажей-масок итальянской народной комедии, перешедший на французскую сцену (сначала в ярмарочные театры, потом в пантомиму). Тип глупого, злого и упрямого старика, которого обманывают его дети и над которым издеваются все окружающие.

399… Для этой особы сняли маленькую квартирку на улице Бельшас… —

Имеется в виду небольшая улица, проложенная в 1652 г. в Сен-Жерменском предместье, между улицами Сен-Доменик и Университетской, а в 1701 г. продолженная до Сены; в 1850 г. она вошла в состав новой улицы, унаследовавшей ее название и включившей в себя еще две старинные улицы.

Мадемуазель Леспинас поселилась буквально в 100 м от монастыря святого Иосифа, где она жила прежде с госпожой дю Деффан, — в доме № 6 по улице Сен-Доменик, во дворце Отфор; эту квартиру ей предоставила маршальша де Люксембург.

… все так старались, что выхлопотали у г-на де Шуазёля пенсию для Жюли … — Шуазёль — см. примеч. к с. 8.

400… Д'Аламбер жил на улице Мишель-ле-Конт, в доме стекольщицы … — Улица Мишель-ле-Конт находится в северо-восточной части старого Парижа, на правом берегу Сены; соединяет улицу Тампля и улицу Бобур; свое имя получила в XIII в. в честь некоего графа Мишеля.

… представьте себе, какой путь он проделывал каждый вечер с улицы Бельшас. — То есть пересекал чуть ли не весь старый Париж с северо-востока на юго-запад.

401… ее покровитель … заболел гнойной лихорадкой, которой его врач Бувар был вначале сильно обеспокоен. — Бувар, Мишель Филипп (1711–1787) — французский врач, профессор медицинского факультета в Париже; член Академии наук; отличался крайним тщеславием и надменностью.

… Ватле немедленно предложил д'Аламберу место и покои в своем доме на бульваре Тампль … — Ватле, Клод Анри (1717–1786) — французский литератор и художник; унаследовал от своего отца должность генерального сборщика налогов в финансовом округе Орлеана; увлекался живописью, скульптурой, гравюрой; его перу принадлежит дидактическая поэма «Искусство живописи» (1760); член Французской академии (1760); принимал участие в работе над «Энциклопедией»; посещал салон госпожи Жоффрен и был связан дружескими отношениями с д’Аламбером.

Бульвар Тампль — часть магистрали Больших бульваров в северо-восточной части Парижа; название получил от монастыря Тампль, располагавшегося неподалеку; проложенный и благоустроенный в кон. XVII — нач. XVIII в., был засажен стоящими в пять рядов крупными деревьями.

… кричали повсюду Лагарп и Мармонтель. — Лагарп, Жан Франсуа (1739–1803) — французский драматург и теоретик литературы; последователь Вольтера в области просветительской драматургии, автор ряда трагедий на античные сюжеты, а также курса лекций по истории литературы; член Французской академии (1776).

… заявили urbi et orbi … — «Urbi et orbi» — слова на латинском языке, ставшие формулой благословения, с которым папа римский обращается ко всему католическому миру, и означающие: «Городу <то есть Риму> и миру» — другими словами, всем и каждому.

402… Жюли познакомилась у г-жи де Буффлер с одним из самых очаровательных и самых бузупречных светских людей — г-ном де Мора, сыном испанского посла г-на Фуэнтеса. — Господин де Мора — Хосе Мария Пиньятелли де Арагони-Гонзага, третий герцог ди Сольферино, шестой маркиз де Мора (1744–1774), старший сын графа де Фуэнтеса и его супруги Марии Луизы Гонзага-и-Караччоло, второй герцогини ди Сольферино (1726–1773); возлюбленный мадемуазель де Леспинас.

Господин де Фуэнтес — Хоакин Анастасио Пиньятелли де Арагони-Монкайо, четырнадцатый граф де Фуэнтес, пятый маркиз де Мора (1724–1776); испанский посол во Франции в 1763–1773 гг.

… обладал лицом и фигурой Аполлона … — После того как в кон. XV в. при раскопках на вилле Нерона близ Рима было найдено скульптурное изображение Аполлона (см. примеч. к с. 142), установленное затем в саду Бельведер в Ватикане и получившее название «Аполлон Бельведерский» (это римская мраморная копия, сделанная с греческого бронзового оригинала второй пол. IV в. до н. э.), этот бог стал восприниматься как воплощение идеала мужской красоты.

… Он был гораздо моложе Жюли … — Маркиз де Мора был моложе мадемуазель де Леспинас на 12 лет.

403… он совсем обезумел и даже обещал на ней жениться. — Юный мар киз де Мора успел ко времени своего знакомства с мадемуазель де Леспинас стать вдовцом: его жена (с 1760 г.) Мария Игнасия дель Пилар Абарка де Болеа-и-Фернандес де Ихар (1745–1764) скончалась в возрасте девятнадцати лет, родив ему двух детей, умерших в младенчестве.

… Его поразила… смертельная грудная болезнь … — Имеется в виду чахотка.

405… Поезжайте к Лорри, он ваш друг и ни в чем вам не отказывает. — Лорри, Анн Шарль (1726–1783) — французский врач, автор ряда сочинений по медицине, в том числе в области кожных заболеваний.

… Прибыв в Бордо… больной оказался не в состоянии двигаться дальше… — Бордо — город на юго-западе Франции, ныне административный центр департамента Жиронда; крупный порт, расположенный в устье реки Гаронны.

406… В ту пору в свете появился некий маркиз де Гибер … — Гибер, Жак Антуан Ипполит, граф де (1743–1790) — французский генерал, военный теоретик и писатель, автор трудов по общей тактике (внимательным читателем которых был Наполеон), а также посредственных трагедий; участник Семилетней войны; в 80-х гг. XVIII в. принимал участие в реформировании французской армии; член Французской академии (1785).

… Гибер отправился в Пруссию с военной и литературной миссией … — Гибер посетил Пруссию в 1773 г. и присутствовал там на полковых учениях и военных маневрах.

407… словно Deus ex machina этой комедии … — «Deus ex machina» (лат. «Бог из машины») — драматургический прием в древнегреческой трагедии, когда развязка (кара или вознаграждение героя) исходила от божества: бог предотвращал катастрофу, разъяснял запутавшееся действие, определял судьбу героев; актер, игравший бога, появлялся над сценой при помощи особой подъемной машины; отсюда и возникло выражение «бог из машины», означающее неожиданное (как правило, счастливое) решение сложной ситуации благодаря непредвиденному событию или чьему-то внезапному вмешательству.

408… «Коннетабль», бездарная трагедия, принадлежащая его перу … —

Имеется в виду пьеса «Коннетабль Бурбон» («Le Connetable de Bourbon»; 1775) Гибера.

… в конечном итоге он женился на юной барышне … — Супругой графа де Гибера стала Александрина Луиза Бутинон де Курсель (ок. 1765–1826); весьма образованная и преданная своему мужу, который был старше ее на 22 года, она посвятила себя после его смерти публикации его рукописей, а в 1809 г. опубликовала адресованные ему письма мадемуазель де Леспинас.

… похвальное слово мадемуазель де Леспинас под названием «Элиза» … — Это сочинение Гибера было издано в 1813 г.

… напоминавшую скорбь г-на деЛозена после кончины Мадемуазель … — То есть Анны Марии Луизы Орлеанской, герцогини де Монпансье (см. примем, к с. 78).

… Он написал об этом, чтобы развеять все сомнения. — Имеются в виду два небольшие сочинения д’Аламбера: «К теням Жюли де Леспинас» («Aux manes de Julie de Lespinasse»; 1776) и «На могиле м-ль де Леспинас» («Sur le tombe de M-lle de Lespinasse»; 1776).

… философ удалился в свою квартиру в Лувре … — Лувр — дворец в Париже на правом берегу Сены; построенный в кон. XII в. как крепость, со второй пол. XIV в. время от времени служил резиденцией французских королей (постоянно — местом хранения казны и архивов), но окончательно стал ею лишь в правление Франциска I, когда в 1546 г. старая крепость была снесена и на ее месте воздвигнут новый дворец; строительство продолжалось при преемниках Франциска I, было прервано во время Религиозных войн, возобновлено при Генрихе IV; в 1682 г., после переезда королевского двора в Версаль, Лувр фактически забросили, а в 1750 г. вознамерились вообще снести; новое строительство дворца, объявленного в 1793 г. музеем, предпринял Наполеон I, а завершил лишь Наполеон III в 1853 г.

После того как Лувр перестал быть королевской резиденцией, помещения в нем предоставлялись для проживания художникам, ученым и т. д. Д’Аламбер поселился в Лувре в предоставленной ему квартире в 1777 г.

410… Временами мы ужинали у Л а Поплиньеров. — Л а Поплин ьер (

Пуплиньер), Александр Жозеф Ле Риш, де (1693–1762) — генеральный откупщик, покровитель деятелей искусств; содержал домашний оркестр, которым дирижировал Рамо.

… Супруга была дочь довольно посредственной актрисы Данкур. — Супругой откупщика была Франсуаза Катерина Тереза Бутинон Дезе (1714–1756), принадлежавшая к знаменитой театральной семье; начав как актриса, она стала любовницей Александра де Ла Поплиньера, а затем (1737) — его женой; в 1748 г. она разошлась с ним и умерла в возрасте 42 лет в нищете и в полном забвении.

Ее мать, Мари Анна Мишель Картон-Данкур (1685–1779), по прозвищу Мими Данкур, была актрисой Комеди-Франсез, а отец, Самюэль Бутинон Дезе (?—1728), был отставным лейтенантом драгун датской армии.

411… Мы встречали там великого музыканта Рамо … — Рамо — см.

примеч. к с. 142.

… художника Латура, писавшего пастелью … — Латур, Морис Кентен де (1704–1788) — французский художник-портретйст, работавший пастелью; член Академии художеств (1746), с 1750 г. королевский живописец.

… выдающегося механика Вокансона … — Вокансон, Жак де (1709–1782) — французский механик, изобретатель автоматов, в которых была использована идея часового механизма; в 1741 г. стал инспектором шелковых мануфактур и ввел усовершенствования в шелкоткацкие станки; в 1748 г. стал членом Академии наук.

… Карла Ванлоо и его жену, одну из самых восхитительных певиц … — Ванлоо (Ван Лоо), Шарль Андре (Карл; 1705–1765) — видный представитель академической живописи; с 1763 г. директор Академии художеств и первый королевский живописец; писал композиции на религиозные и мифологические темы, а также портреты и галантные сцены.

Его женой была дочь известного итальянского скрипача и композитора Джованни Баттисты Сомиса (1676–1763) певица Анна Мария Кристина Сомис, талант и красота которой пользовались огромным успехом у современников.

… Мариво, вечно старавшегося набраться ума … — Мариво, Пьер Карле де Шамблен де (1688–1763) — французский романист и драматург; один из создателей жанра психологического романа во французской литературе; автор романов «Жизнь Марианны» (1731–1741) и «Удачливый крестьянин» (1734–1735), а также серии любовно-психологических комедий; член Французской академии (1742).

… а также еще безвестного Гельвеция. — Гельвеций, Клод Адриан (1715–1771) — французский философ-материалист и поэт, один из выдающихся просветителей XVIII в.; смело критиковал феодальные порядки и религиозную идеологию; автор философских сочинений «Об уме» (1758) и «О человеке, его умственных способностях и его воспитании» (1772); в 1738–1751 гг. был генеральным откупщиком.

… Все знают историю с его поворачивающимся камином … — История с поворачивающимся камином, который был придуман герцогом де Ришелье, любовником госпожи де Ла Поплиньер, вошла в сочинение ее обманутого мужа Александра де Ла Поплиньера «Дайра», написанное и опубликованное им в 1760 г.

… Маршал де Лёвендаль, маршал Саксонский, а также прочие влиятельные фигуры старались их помирить … — Лёвендаль, Ульрих Фридрих Вольдемар, граф фон (1700–1755) — маршал Франции (1747); по происхождению принц датского королевского дома; служил в саксонской, австрийской и русской армиях, принимал участие в осаде Очакова (1736); с 1743 г. служил во французской армии; участник войн за Польское и Австрийское наследство.

Маршал Саксонский — граф Мориц Саксонский (1696–1750), незаконнорожденный сын курфюрста Саксонии (с 1694 г.) и короля

Польши (с 1697 г.) Августа II Сильного (1670–1733); французский полководец и военный теоретик, маршал Франции (1744).

… Мы с госпожой де Рошфор искали загородный дом в Шайо … — Госпожа де Рошфор — см. примем, к с. 385.

Шайо — см. примем, к с. 149.

412… Дело было в Пасси. — В Пасси (см. примем, к с. 78) находилось поместье Александра де Ла Поплиньера, купленное им у Самюэля Бернара.

… сидела рядом с бароном Кауницем, послом королевы-императрицы. — Кауниц-Ритберг, Венцель Антон, князь (1711–1794) — австрийский государственный деятель и дипломат, посол в Турине (с 1742 г.) и Париже (1750–1753), в 1753–1792 гг. — государственный канцлер; совершил коренной поворот во внешней политике Австрии, перейдя от вековой конфронтации с Францией к союзническим отношениям; в 1789–1791 гг. старался оттянуть выступление своей страны против Французской революции. Королева-императрица — Мария Терезия (1717–1780), эрцгерцогиня Австрийская из династии Габсбургов, императрица Священной Римской империи (с 1740 г.), королева Венгрии и Чехии, входивших в состав Империи; проводила агрессивную внешнюю политику в отношениях с Польшей и Турцией; внутри страны провела некоторые реформы.

… напомаживая физиономию на манер Като и Мадлон. — Имеются в виду персонажи комедии Мольера «Смешные жеманницы» (1659), глуповатые провинциальные барышни-кузины. В начале пятого явления комедии отец Мадлон, Горжибюс, рассерженный на нее и Като, обращается к ним со словами: «Нечего сказать, стоило так тратиться, чтобы напомадить вам физиономии».

413… играют в трик или каваньоль. — Трик — старинная карточная игра, в которой принимают участие трое; разновидность ломбера. Каваньоль — см. примеч. к с. 312.

… мы встречали также английского посла лорда Албемарля с его любовницей, прекрасной Лолоттой, которая была известна нам как графиня д’Эрувиль. — Албемарль, Уильям Анн ван Кеппел, второй граф (1702–1754) — английский генерал и дипломат, по происхождению голландец; посол в Париже с 1748 г.

Лолотта Гоше — любовница графа Албемарля, приставленная к нему французским двором; после скоропостижной смерти лорда в Париже получала от правительства пенсион в 12 000 ливров.

… Лолотту отправили в Бареж и, когда она проезжала через Монтобан, ее принял комендант города граф д’Эрувиль. — Бареж — селение в Южной Франции, в Пиренеях, в соврем, департаменте Верхние Пиренеи, недалеко от испанской границы; славится термальными водами, помогающими при кожных и костных заболеваниях. Монтобан — город в Южной Франции, административный центр департамента Тарни-Гаронна; Бареж отстоит от него примерно на 150 км к юго-западу.

24 — 7759

Граф д’Эрувиль — граф Антуан де Рикуар д’Эрувиль де Кле (1713–1782), французский генерал, политическую карьеру которого остановил неравный брак.

415… Еще один человек, которому я хочу уделить немного внимания … это кардинал де Бернис. — Бернис, Франсуа Иоахим де Пьер де (1715–1794) — французский церковный и государственный деятель, дипломат и поэт, кардинал (1758), член Французской академии (1744); фаворит Людовика XV; после успешного выполнения нескольких дипломатических миссий получил пост министра иностранных дел (1755–1758); с 1769 г. посол в Риме; не принял Французскую революцию и остался в Риме, где и умер в крайней бедности.

… Вольтер привел его ко мне, когда он заканчивал семинарию Святого Сульпиция … — Семинария Святого Сульпиция была основана в Париже монахами-доминиканцами в сер. XVII в.; находилась на площади Святого Сульпиция, в предместье Сен-Жак.

… Юноша подружился с Жанти-Бернаром, который вовсе не был милым … — Бернар, Пьер Жозеф Жюстен (1710–1775) — французский эротический поэт, известный под прозвищем Жанти-Бернар («Милый Бернар»), которое ему дал Вольтер; фаворит госпожи де Помпадур; автор эротических стихотворений и поэмы «Искусство любить» (1775).

… он научил его составлять букеты Хлориде и обрел в его лице столь способного ученика, что юношу прозвали парнасской цветочницей. — Хлорида (Хлорис) — в древнегреческой мифологии богиня цветов, позднее отождествленная с римской Флорой; во французской поэзии XVIII в. выражение «составлять букеты Хлориде» означало «воспевать любимую жёнщину».

Парнас — горный массив в Греции, к северу от Коринфского залива; в греческой мифологии — обиталище Аполлона и муз, в переносном смысле — обитель искусств.

… стал ходатайствовать перед Буайе, епископом Мирпуа, ведавшим распределением церковных бенефициев … — Буайе, Жан Франсуа (1675–1755) — французский прелат, наставник дофина (отца Людовика XVI), старший духовник королевы; епископ Мирпуа (1730); в 1736 г., не имея никаких литературных заслуг, был избран во Французскую академию.

Мирпуа — небольшой старинный город на юге Франции, в соврем, департаменте Арьеж; с 1317 г. был центром епископства, позднее присоединенного к соседнему епископству Памье.

416… все его средства к существованию сводились к доходу от должности каноника в Бриуде и маленького бенефиция в Булонь-сюр-Мер … — Каноник — член капитула коллегии священников при епископе или крупном соборе.

Бриуд — город в Центральной Франции, окружной центр в соврем, департаменте Верхняя Луара.

Булонь-сюр-Мер — город и порт в Северной Франции, в соврем, департаменте Па-де-Кале; основан еще племенами галлов; в состав Французского королевства вошел в кон. XV в.

… представил де Берниса г-же д’Этьоль, к которой начал проявлять большой интерес король. — Госпожа д’Этьоль — будущая маркиза де Помпадур (см. примеч. к с. 336).

… Аббата пригласили к ней в Этьоль … — Этьоль — замок вблизи Сенарского леса, принадлежавший мужу маркизы де Помпадур; селение Этьоль, относящееся к департаменту Эсон, расположено в 3 км к северу от городка Корбей-Эсон, на правом берегу Сены, у места впадения в нее речки Одр.

… Одной из самых красивых женщин той поры была принцесса де Роган … — Принцесса де Роган — вероятно, имеется в виду Мари Софи де Курсийон (1713–1756), дочь Филиппа Эгона де Курсийона, маркиза де Данжо, и Франсуазы де Помпадур, герцогини де ла Валетт; в первом браке (1729) супруга герцога де Пикиньи (см. примеч. к с. 351), а во втором (1732) — Эркюля Мериадека, герцога де Роган-Рогана (1669–1749), губернатора Шампани и Бри.

…Я предпочла бы умереть мученической смертью, сгореть от своих неистовых страстей, нежели утолять их с обладателями митры или биретты. — Митра — головной убор высшего христианского духовенства; у католиков — знак епископского сана, надеваемый при исполнении священнических обязанностей и по форме напоминающий рыбью голову (изготавливается из плотной ткани — льна или парчи).

Биретта — см. примеч. к с. 248.

417… воспевали ее как Венеру, Минерву, Флору и Гебу … — Венера — римская богиня весны, садов, произрастания и расцвета; со временем стала отождествляться с греческой Афродитой и превратилась в богиню любви и красоты.

Флора — древнеиталийская богиня цветов, юности и удовольствий. Минерва (гр. Афина Паллада) — в античной мифологии богиня-воительница и девственница, покровительница мудрости и женских ремесел.

Геба — в греческой мифологии богиня юности, дочь Зевса и Геры.

… В это время оказалось вакантным место посла в Венеции. — Венеция — город в Северной Италии, расположенный на островах Венецианской лагуны в Адриатическом море; в средние века могущественная купеческая республика, занимавшая одно из ведущих мест в европейской торговле, в том числе в торговле с Турцией и со всем Востоком.

Бернис стал послом в Венеции в 1751 г.

… Герцогиня Буйонская была одной из тех женщин, которую лучше всего может живописать знаменитый стих… — Герцогиня Буйонская — Луиза Генриетта Франсуаза Лотарингская (см. примеч. кс. 323).

418… В ту пору шла громкая слава о мужских доблестях графа Саксонского. — Имеется в виду Мориц Саксонский (см. примеч. к с. 411).

… граф де Клермон был влюблен в нее… — Имеется в виду Луи де Бурбон-Конде, графде Клермон (см. примеч. к с. 388).

24-

… Соперничество между Лемор и Пелиссье не давало им уснуть … — Лемор, Катрин Николь (1704–1786) — оперная певица; в хор Оперы вошла в 1719 г., а в 1723 г. с огромным успехом дебютировала на ее сцене.

Пелиссье, Мари (1707–1749) — оперная певица, соперница Лемор.

… похождения … Антье, которую обожал красавец Л а Мот-Удан-кур … занимали их гораздо больше, нежели страдания г-жи де Парабер, которая рассталась с господином Первым и ухватилась за г-на д’Аленкура, а когда тот ее бросил, вцепилась в другого Ла Мота, жуткого урода. — Антье, Мари (1687–1747) — оперная певица, меццо-сопрано, более тридцати лет выступавшая на сцене Оперы. Л а Мот-Уданкур, Луи Шарль, маркиз де (1687–1755) — французский военачальник, маршал Франции (1747); был страстно влюблен в Антье.

Госпожа де Парабер — см. примеч. к с. 55.

Господин Первый — имеется в виду первый конюший короля маркиз де Беренген (см. примеч. к с. 290).

Господин д’Аленкур — см. примеч. к с. 277.

Л а Мот (La Mothe) — установить, о ком здесь идет речь, не удалось.

… их приятелями по забавам были молодой г-н де Бельгард, аббат де Бернис, вырвавшийся из семинарии на свободу, и маленький аббат Буре, превосходный художник … — Бельгард, Клод Мари, граф де (1700–1755) — посланник польского короля в Париже.

Буре, Симеон — будуарный аббат, художник-миниатюрист; подозревался в попытке отравить знаменитую актрису Адриенну Лекуврёр.

… отправился воевать в Польшу … — Речь идет о т. н. войне за Польское наследство (1733–1738) между Францией (ее поддерживали Испания, Сардиния и Бавария), с одной стороны, и Австрией, Россией и Саксонией — с другой. Поводом к войне было соперничество между ставленником Франции Станиславом Лещинским и курфюрстом Саксонским Фридрихом Августом (1696–1763) за польский престол. В итоге ее на нем при поддержке России утвердился Фридрих Август, принявший имя Август III.

… Дочь графини Авроры Кёнигсмарк, сестра графа Саксонского, безумно влюбилась в молодого военного, вышла за него замуж … — Кёнигсмарк, Мария Аврора, графиня фон (1668–1728) — в 1694–1698 гг. фаворитка саксонского курфюрста и польского короля Августа II (1670–1733; курфюрст с 1694 г.; король с 1697 г.), мать маршала Морица Саксонского; порвав связь с курфюрстом, удалилась в монастырь, став его настоятельницей; обладала поэтическими дарованиями, сочиняла стихи на французском и немецком языках. В 1732 г. граф де Бельгард женился на графине Катарине Рутовской (1706–1750), дочери Августа II от турчанки Фатимы; для Катарины, сводной сестры Морица Саксонского, это был уже второй брак: в 1728 г. она вышла замуж за графа Михаила Белинского, но вскоре разошлась с ним.

… влюбился в мадемуазель Лекуврёр, официальную любовницу маршала Саксонского … — Лекуврёр, Адриенна (1692–1730) — выдающаяся французская трагическая актриса, выступавшая на сцене театра Комеди-Франсез; ее романтическое искусство сыграло большую роль в развитии французского театра. Актриса умерла при загадочных обстоятельствах, похожих на отравление, хотя ее ближайшие друзья (Вольтер, маршал Саксонский и др.) отрицали такую возможность.

… продала свои бриллианты, чтобы купить ему Курляндское герцогство … — Курляндское герцогство — государство на территории Курземе (Западная Латвия) и Земгале (Южная Латвия), существовавшее в 1561–1795 гг. и имевшее столицу в Митаве; образовалось после распада Ливонского ордена; было вассалом Великого княжества Литовского, с 1569 г. — Речи Посполитой, а с 1710 г. и России; в 1795 г. герцогство по решению его ландтага отвергло свою зависимость от Польши и вошло в состав России; последний курляндский герцог Петр Бирон (1724–1800; правил с 1769 г.), сын знаменитого временщика, сложил с себя власть и выехал в Прусскую Силезию, получив от России в качестве компенсации ежегодный пенсион в пятьдесят тысяч рублей и единовременную выплату в полмиллиона рублей за свои поместья в Курляндии.

Мориц Саксонский в 1726 г. был избран курляндским герцогом, но в конце концов его изгнали оттуда из-за противодействия России и Польши. В 1728 г. он приехал в Париж, чтобы достать денег для вербовки наемников, и тогда Адриенна Лекуврёр, находившаяся с ним в близких отношениях, продала свои драгоценности и предоставила ему 40 тысяч ливров.

… все узнали о посягательствах в духе жены Потифара, предпринятых г-жой де Буйон по отношению к молодому воину … — Потифар — царедворец египетского фараона и начальник его телохранителей, рабом у которого был библейский герой Иосиф, сын патриарха Иакова, проданный братьями в рабство в Египет. Иосиф снискал расположение Потифара и стал управляющим над его домом. Тем временем жена Потифара воспылала страстью к красивому молодому еврею и попыталась склонить его к любви, однако Иосиф отверг ее домогательства, и тогда женщина обвинила его в том, что он хотел соблазнить ее, после чего юноша был брошен в темницу (Бытие, 39: 1—20).

420… Она … была талантливее Клерон. — Клерон — прозвище извест ной французской трагической актрисы Клер Жозеф Лери (1723–1803); начав свою театральную карьеру в провинции, она в 1743 г. дебютировала в роли Федры на сцене Комеди-Франсез; особенно большого успеха добилась, играя в трагедиях Вольтера; в 1765 г. оставила сцену; написала мемуары.

… с вожделением поглядывал в сторону Сены … — Сена — река во Франции, длиной 776 км; течет преимущественно по Парижскому бассейну и впадает в пролив Ла-Манш, образуя эстуарий; на ней стоят Париж и Руан; в эстуарии ее расположен порт Гавр.

422… привели свою жертву во дворец Буйонов … — Вероятно, имеется в виду дворец, купленный герцогом Буйонским в 1681 г. на набережной Малаке (№ 17). Однако семейству де ла Тур д’Овернь принадлежал еще один дворец, который был построен в 1703 г. на улице Сен-Доменик (№ 28) архитектором Лассюрансом.

424… добрались до самой середины Саблонскойравнины… — Саблонская равнина — в XVIII в. обширная местность у северо-западной окраины Парижа, между Нёйи и Терном; ныне вошла в черту города.

… актрисой по имени Ламотт. — Ламотт, Мари Элен (1704–1769) — актриса Комеди-Франсез, дебютировавшая в 1722 г. и оставившая сцену в 1759 г.; начинала как трагическая актриса, но впоследствии перешла на комедийные роли.

425… Она не может простить мне Федру. — Имеется в виду заглавная роль в пьесе Расина.

… в Комеди-Франсез произошел небольшой скандал. — Комеди-Франсез (Французский театр) — старейший драматический театр Франции; основан в 1680 г.; известен исполнением классического репертуара.

… решила упрятать соперницу в тюрьму Фор-л’Эвек. — Фор-л’Эвек — в XVII в. тюрьма в центре Парижа, недалеко от Лувра.

426… отправились к г-ну Эро … — Эро, Рене (1691–1740) — начальник парижской полиции с 1725 по 1739 гг.

… Которая из двух дам Буйонских дала вам это поручение… — См. примеч. к с. 323.

… Принцесса Буйонская, внучка великого Собеского и свояченица принца Чарлза Эдуарда Стюарта, не была способна на такой гнусный поступок. — Мария Шарлотта Собеская (см. примеч. к с. 323), жена пятого герцога Буйонского, была внучка Яна III Собеского: ее отец был Якуб Людвиг Генрих Собеский (1667–1737), сын великого польского короля, а мать была пфальцграфиня Хедвига Елизавета фон Пфальц-Нейбург (1673–1722).

Ян III Собеский (1629–1696) — польский аристократ и полководец, король с 1674 г.; в годы его правления Польша достигла ряда военных успехов в борьбе с Турцией; в 1683 г. он разгромил трехсоттысячную турецкую армию, осаждавшую Вену; подписав в 1686 г. «Вечный мир» с Россией, стал проводить политику сотрудничества со своим восточным соседом; неудачно пытался укрепить королевскую власть и превратить польскую республику в наследственную монархию.

Старшая сестра Марии Шарлотты, Мария Клементина (1702–1735), с 1719 г. была женой Якова (Джеймса) Фрэнсиса Эдуарда Стюарта, принца Уэльского (1688–1766), претендента на английский престол.

Их сын Чарлз Эдуард Стюарт (1720–1788), носивший прозвище «Молодой претендент», также боролся за английский престол, но в битве при Кулодене (селение в Шотландии, в графстве Нэрн) 16 апреля 1746 г., во время восстания якобитов 1745–1746 гг., войска шотландских горцев под его командованием потерпели сокрушительное поражение от англичан. Заметим, что герцогиня Буйонская приходилась ему теткой, а не свояченицей.

427… кардинал послал за принцем Буйонским… — Имеется в виду один из двух братьев Эмманюеля Теодоза, четвертого герцога Буйонского: либо Фредерик Жюль, принц д’Овернь (1672–1733), либо Анри Луи, граф д’Эврё (1679–1753).

… потребовала тайного указа об аресте Буре … — Подразумевается тайное повеление об аресте, подтвержденное подписью короля и его печатью и обычно выдававшееся без имени осужденного лицу, которому поручалось приведение этого приказа в исполнение. На его основании можно было держать человека в тюрьме без суда, следствия и даже без предъявления обвинения. Такие указы были одним из самых ненавистных символов королевского деспотизма, а их отмена — одним из первых требований в начале Французской революции.

430… Несколько месяцев спустя Лекуврёр играла Роксану … — Роксана — персонаж трагедии Расина «Баязет» («Bajazet»; 1672). Жена султана Амурата, гордая и честолюбивая красавица Роксана, полюбившая брата своего мужа — Баязета (которому султан грозит смертью как возможному претенденту на трон), готова, несмотря на страшный риск, поднять восстание против мужа и, провозгласив султаном Баязета, стать его женой и разделить с ним трон; но, узнав, что она обманулась в чувствах Баязета, любовь которого принадлежит другой женщине, султанша посылает его на смерть. Исторические события, отраженные в этой трагедии, происходили в Турции в 1638 г.

… Неужели визит вложу госпожи герцогини ценится теперь не на вес золота, а на вес мышьяка, как посещение спальни Лавуазен? — Лавуазен, Катерина Дезе (ок. 1640–1680) — французская авантюристка, акушерка, замешанная в знаменитом деле об отравлениях (1679), к которому оказались причастны представители высоких придворных кругов; было обвинена в приготовлении ядов и колдовстве, приговорена к смерти и сожжена на Гревской площади.

431… я это признаю, после того как только что задушила Аталиду. — Аталида — персонаж трагедии «Баязет» Расина, кузина заглавного героя, в которую он влюблен; идеальный женский образ.

… Некоторое время спустя Адриенна должна была играть Иокасту в «Эдипе» Вольтера. — Иоакаста — персонаж трагедии «Эдип» (см. примеч. к с. 56), мать и одновременно жена заглавного героя.

432… снова вышла на сцену в маленькой пьесе «Флорентиец» … — «Флорентиец» — одноактная комедия французского поэта и баснописца Жана де Лафонтена (1621–1695); в ней Лекуврёр исполняла роль Ортанс.

Театральное представление, о котором идет речь, включало, как это было принято тогда, две постановки — большую пьесу (трагедию) и короткую (комедию); оно состоялось 15 марта 1730 г. Лекуврёр умерла на пятый день после него.

433… Сильва и Бьерак согласны в этом. — Сильва — см. примеч. к с. 286. Бьерак (Bierac) — сведений о таком враче найти не удалось.

… раздавал завещанные вещи, получив лично великолепное античное изваяние Мельпомены, которое некий англичанин привез с раскопок в Афинах… — Мельпомена — в греческой мифологии одна из девяти муз — дочерей Зевса и богини памяти Мнемосины, муза трагедии.

Афины — древнегреческий город-государство, известный с мифологических времен; крупнейший центр античной культуры, расцвет которого приходится на 479–431 гг. до н. э.

435… Одним из литературных друзей-чудаков аббата де Берниса … был добряк Панар … — Панар, Шарль Франсуа (1674–1765) — французский драматург-водевилист, поэт-песенник, один из основоположников жанра сатирической поэзии; автор пяти комедий и тринадцати комических опер (по большей части в соавторстве).

… слышала о нем, а также о Галле, его Пиладе … — Галле (1700–1757) — французский поэт-песенник; по профессии был бакалейщиком, но в 1751 г. разорился; один из основателей «вакхически-поэтического» содружества «Погребок» (1729–1739); умер от запойного пьянства.

Пилад — в греческой мифологии племянник царя Агамемнона, предводителя греческого войска, осаждавшего Трою, сын его сестры Анаксибии; верный друг, спутник и помощник воспитанного его родителями Ореста — сына Агамемнона.

… сказал викарию, который его соборовал … — Викарий (лат. vicarius — «заместитель») — здесь: помощник приходского священника. Соборование (или елеосвящение) — одно из христианских таинств, богослужение у постели умирающего и помазание его тела елеем.

436… друг Колле, так близок миг … — Колле, Шарль (1709–1783) — французский поэт-песенник и драматург; сын королевского прокурора из Шатле; долгое время служил чтецом и секретарем у герцога Орлеанского; входил в содружество «Погребок»; считался одним из лучших песенников своего времени; сочинил ряд остроумных комедий, которые долго не сходили со сцены театра Комеди-Франсез.

… напоминает мне старого виконта де Селля на смертном одре … — Сведений о таком персонаже (Celles) найти не удалось.

… в те времена, когда им издавался «Меркурий» … — Имеется в виду журнал «Французский Меркурий» («Mercure de France»), выходивший в 1672–1825 гг.; еженедельник светских и литературных новостей. Мармонтель получил привилегию на издание «Французского Меркурия» в 1758 г., но менее чем через два года лишился ее, после того как в нем была опубликована сатира на герцога д’Омона (издатель даже был на несколько дней заключен за это в Бастилию).

437… Вы знаете, что он умер в Тампле? — Тампль — замок в центре Парижа, который был построен во второй пол. XII в. духовно-рыцарским орденом тамплиеров (основанного в Палестине во время крестовых походов); затем он принадлежал ордену госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийскому) и вплоть до Революции оставался резиденцией великого приора Франции; в годы Революции стал тюрьмой для семьи Людовика XVI; разрушен в 1809–1811 гг. по приказу Наполеона I, устроившего на месте замка-тюрьмы рынок Тампль, который просуществовал до 1904 г.; о прошлом этого места напоминают находящиеся здесь ныне улица Тампля и Старая улица Тампля.

Разорившийся в 1751 г. Галле скрывался в Тампле, обширный двор которого служил прибежищем для несостоятельных должников, прятавшихся там от правосудия.

… Когда бедная г-жа де Майи… была в фаворе … — Госпожа де Майи — см. примем, к с. 321.

… кабачок у Менской заставы … — Менская застава находилась у юго-западных районов Парижа, там, где сейчас расположен вокзал Монпарнас; была устроена на авеню дю Мен, которую проложил герцог Менский, чтобы укоротить себе путь из своей городской резиденции в замок Со.

… Их сопровождал г-н де Ришелье в праздничном наряде рыночного грузчика и Пари-Дюверне, переодетый угольщиком. — Ришелье — см. примем, к с. 8.

Пари-Дюверне — см. примем, к с. 321.

439… такие же выходки стала позволять себе и его досточтимая дочь. — Имеется в виду Софи Жанна Арманда Элизабет Септимания де Виньеро дю Плесси-Ришелье, графиня д’Эгмонт (1740–1773) — дочь маршала Ришелье и его второй жены (с 1734 г.) Мари Элизабет Софи Лотарингской (1710–1740); в 1756 г., в шестнадцатилетнем возрасте, вышла замуж за графа Казимира д’Эгмонта, маркиза де Пиньятелли (1727–1801); около 1761 г. открыла в своем дворце на улице Людовика Великого салон, который посещали дипломаты, литераторы и художники.

…Я доподлинно знаю одно: ее любовь к графу де Жизору, сыну маршала де Бель-Иля… графа убили на войне. — Граф де Жизор (1732–1758) — единственный сын маршала де Бель-Иля и его второй жены (с 1729 г.) Марии Катерины Терезы де Бетюн (1709–1755); командир карабинерского полка, погибший в битве при Крефельде (23 июня 1758 г., в ходе Семилетней войны), в которой французские войска под командованием графа де Клермона потерпели поражение от ганноверцев, гессенцев и брауншвейгцев под командованием принца Фердинанда Брауншвейгского; на нем кончился род и прямое потомство Фуке.

Бель-Иль, Шарль Луи Огюст Фуке, граф, затем герцог де (1684–1761) — французский военный деятель и дипломат, внук суперинтенданта финансов Фуке; с отличием участвовал в войнах за Испанское, Польское и Австрийское наследства; маршал Франции (1740), член Французской академии (1749), с 1758 г. военный министр.

… Он только что женился или собирается жениться… — В 1780 г. восьмидесятичетырехлетний маршал де Ришелье, овдовевший еще в 1740 г., женился в третий раз — на Жанне де Лаво (?—1815).

… Человек, о котором я почти ничего не говорила и о котором все же хочу рассказать, — это Фонтенель. — Фонтенель — см. примеч. к с. 178.

… Будучи сыном одной из сестер обоих Корнелей, он питал глубочайшее почтение и восхищение к своему дядюшке, великому автору трагедий… — Корнель, Пьер (1606–1684) — крупнейший французский драматург, представитель классицизма; член Французской академии (1647); родился в Руане; учился в иезуитском коллеже, изучал право, стал адвокатом; дебютировал на сцене комедией «Мелита, или Подложные письма» (1629), поставленной с большим успехом в Париже; трагикомедия «Сид» (1636), написанная на тему конфликта любви и долга, принесла ему славу величайшего писателя своего времени; его длительная и плодотворная карьера драматурга — автора трагедий, комедий и трагикомедий — дважды прерывалась на несколько лет, а в 1674 г., после провала его пьесы «Сурена», он окончательно отошел от театра; кроме «Сида», среди самых известных его произведений — трагедии «Гораций», «Цинна, или Милосердие Августа», «Полиевкт», «Родогуна», «Никомед».

Корнель, Тома (1625–1709) — французский писатель, младший брат П.Корнеля, с 30 лет был придворным драматургом; автор комедий и трагедий; творчество его по большей части подражательно; член Французской академии (1684).

Фонтенель был сын одной из их сестер — Марты Корнель.

… в первую очередь предметом его неприязни был Расин … — Расин, Жан (1639–1699) — французский драматург; наряду с П.Корнелем, его старшим современником, крупнейший представитель классицизма; родился в городке Ла-Ферте-Милон, в соврем, департаменте Эна; рано осиротев, воспитывался в знаменитом монастыре Пор-Рояль и получил блестящее образование; первой пьесой, принесшей ему славу, была «Андромаха» (1667); вершиной творчества драматурга является трагедия «Федра» (1677); в том же 1677 г. по ряду причин оставил карьеру драматурга, однако после многолетнего перерыва создал две трагедии на библейские темы: «Эсфирь» (1689) и «Гофолия» («Аталия», 1691).

Неприязнь Фонтенеля к Расину объясняется тем, что тот был соперником П.Корнеля и их литературная борьба закончилась победой молодого драматурга. Если ранние пьесы Расина были написаны под явным влиянием его знаменитого предшественника, то зрелые его произведения создавались в борьбе со сложившейся традицией: в них Расин утверждал собственную концепцию трагедии, во многом отличную от корнелевской. Огромный успех пьес Расина, восторженный прием, оказанный им современниками, вызвали у стареющего Корнеля желание отстоять свою былую славу. Однако попытка соперничать с молодым драматургом кончилась для него поражением: пьеса Корнеля «Тит и Береника» не выдержала сравнения с написанной на тот же сюжет (по преданию, предложенный Генриеттой Английской, герцогиней Орлеанской) пьесой Расина «Береника» (оба произведения были поставлены на сцене одновременно — в 1670 г.).

440… познакомилась с дочерью писателя — монахиней из Шайо … — В

1651 г. в Шайо (см. примеч. к с. 149) был основан монастырь Визитации Святой Марии, имевший тесные связи с высшим обществом Парижа; во время Революции он был закрыт, а затем снесен; ныне на его месте находится дворец Шайо.

… она жила в том же монастыре, что и дочь госпожи герцогини Беррийской и г-на де Риона. — Герцогиня Беррийская — см. примеч. к с. 58. Граф де Рион — см. примеч. к с. 77.

443… Девочку перевезли из Люксембургского дворца в Мёдон … — Мёдон — см. примеч. к с. 256.

… Герцог де Сен-Симон и другие строгие царедворцы внушили господину регенту, что это позор … — Герцог де Сен-Симон — см. примеч. кс. 125.

444… они, вне всякого сомнения, скорее принадлежат к роду Бурбонов, чем аббат де Сен-Фар или шевалье Орлеанский. — Бурбоны — королевская династия (младшая ветвь Капетингов), правившая во Франции в 1589–1792, 1814–1815, 1815–1830 и 1830–1848 гг. Аббат де Сен-Фар — см. примеч. к с. 19.

Шевалье Орлеанский — Жан Филипп, шевалье Орлеанский (1702–1748), побочный сын регента от Мари Луизы Ле Бель де ла Бюисьер, графини д’Аржансон (1684–1748), фрейлины принцессы Пфальцской; был узаконен отцом в 1706 г.; великий приор Франции.

… он велел привезти ее в Пале-Рояль и отдал на попечение г-жи Шелльской … — Госпожа Шелльская — Луиза Аделаида Орлеанская (1698–1743), дочь регента Филиппа Орлеанского, с 1719 г. настоятельница знаменитого во Франции женского монастыря святой Батильды в городке Шелль, к востоку от Парижа (основан в 660 г.).

445… она ходила на клирос … — Клирос — в церкви возвышение перед алтарем, предназначенное для певчих и низших священнослужителей.

446… был лишен молодой виконт де ла Салетт … — Сведений о таком персонаже (Salette) найти не удалось.

… Дидро почерпнул из этой истории первоначальный замысел своей «Монахини» … — См. примеч. к с. 15.

448… отправился к председателю Эно, старшему секретарю королевы … —

Эно (см. примеч. к с. 31) долгие годы пользовался расположением королевы Марии Лещинской и в 1753 г. стал управляющим ее двора.

451… госпожа графиня де Брионн отвезет вас и виконта в Париж … — Брионн, Луиза Жюли Констанс де Роган, графиня де (1734–1815) — младшая дочь Шарля де Рогана, принца де Рошфора (1693–1766), и его супруги (с 1722 г.) Элеоноры Эжени де Бетизи де Мезьер (1706–1757); с 1748 г. третья супруга вдовца Шарля Луи Лотарингского, графа де Брионна (1725–1761), губернатора Анжу и великого конюшего Франции (с 1751 г.).

452 Мармонтель — см. примеч. к с. 393.

453… теперь он как никогда прежде изображает из себя такового, предъявляя в качестве доказательства своей нравственности жену, племянницу другого философа, аббата Морелле, а также своих детей … — Морелле, Андре (1727–1819) — французский философ и литератор; аббат, изучавший богословие в Сорбонне; принимал участие в создании «Энциклопедии»; занимался также политической экономией; член Французской академии (1785); посещал салон госпожи Жоффрен, которая завещала ему пенсион; благосклонно встретив вначале революционные идеи, в ходе Революции быстро перешел в стан реакции.

В 1777 г. пятидесятичетырехлетний Мармонтель женился на юной племяннице аббата Морелле — Марии Аделаиде Лерен де Монтиньи (1759–1812), которая подарила ему трех детей и семейное счастье.

… Поэт родился где-то в Лимузене … — Лимузен — историческая провинция в Центральной Франции (ее территорию покрывают ныне департаменты Коррез и Верхняя Вьенна); в I в. до н. э. была завоевана римлянами; входила в состав ряда феодальных владений; с кон. XIV в. владение французских королей.

Мармонтель родился в городке Борлез-Орг, входящем в департамент Коррез; отец его был местный портной, крестьянин по происхождению.

… города не станут оспаривать другу друга эту честь, как из-за Гомера … — Гомер (соврем, датировка его творений — вторая пол. VIII в. до н. э.) — легендарный древнегреческий эпический поэт; по преданию, слепой бродячий певец, которому со времен античности традиция приписывает авторство поэм «Илиада» и «Одиссея». Согласно легенде, за честь считаться родиной Гомера спорили семь древнегреческих городов: Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос и Афины.

… Тонзура — это вечное клеймо, и священник-расстрига никогда не сможет отречься от своего первоначального звания. — Тонзура — выбритая часть макушки католического священника, знак его священнического звания.

Мармонтель с двенадцати лет учился в иезуитской школе, а в 1741 г. прошел обряд пострижения.

… Он впервые отличился в словесности, приняв участие в конкурсе литературной академии Тулузы, а также в конкурсах других академий юга Франции … — В XVIII в. во многих городах Франции существовали научно-литературные общества, называвшиеся академиями. Тулуза — главный город исторической области Лангедок на юге Франции; ныне административный центр департамента Верхняя Гаронна; известна с глубокой древности; с XI в. столица самостоятельного Тулузского графства, важный центр ремесел, торговли и южнофранцузской культуры; в 1271 г. была присоединена к Французскому королевству.

Мармонтель удостоился приза литературной академии Тулузы (учрежденной в 1694 г.) в 1744 г.

… Мармонтеля определили в качестве учителя в дом г-жи Аранк … — Госпожа Аранк — см. примеч. к с. 393.

… В то время он заканчивал свою скучную трагедию « Дионисий» … — Свою драматургическую деятельность Мармонтель начал как последователь Вольтера. Его первая трагедия «Тиран Дионисий» («Denys 1е Тугап») была впервые поставлена 5 февраля 1748 г. и имела большой успех (она выдержала шестнадцать постановок).

… Мармонтелю посчастливилось вызвать размолвку между двумя актрисами: уже сходившей со сцены Госсен и дебютанткой Клерон … —

Госсен, Жанна Катрин (1711–1767) — французская актриса, с равным успехом блиставшая в трагедийных и комедийных ролях; начинала театральную карьеру в Лилле, а в 1731 г. дебютировала в Комеди-Франсез, где и прошла вся ее творческая жизнь; оставила сцену в 1763 г.

Клерон — см. примеч. к с. 420.

… они поспорили из-за роли Аритии в этой бездушной пьесе. — Арития — главная женская роль в трагедии Мармонтеля «Тиран Дионисий».

… сожалел об этой его причуде, к которой г-жа д’Аржанталь всю жизнь оставалась безразличной. — Супругой д’Аржанталя была Жанна Грас Боек дю Буше (ок. 1702–1774).

454… такой чести удостаивался только Вольтер после «Меропы». — «Меропа» («Мегоре») — пятиактная стихотворная трагедия Вольтера, написанная на сюжет греческой мифологии и впервые поставленная 20 февраля 1743 г.; одна из лучших пьес писателя, принесшая ему грандиозный успех.

Меропа — героиня древнегреческой мифологии, жена царя Мессении Кресфонта, который был убит вместе с двумя их сыновьями узурпатором Полифонтом, принудившим ее стать его женой; с помощью своего единственного уцелевшего сына она убила Полифонта и восстановила свое царство.

… В Брюсселе жила некая мадемуазель Наварр… — Брюссель — старинный город в Бельгии, известный с VII в., главный город герцогства Брабант; в средние века входил в состав нескольких феодальных государств, а после наполеоновских войн — в состав Нидерландского королевства; с 1831 г. — столица независимой Бельгии; центр легкой промышленности и торговли; в нем сохранилось много архитектурных памятников средневековья и XIX в. Биографических сведений о мадемуазель Наварр (Navarre), любовнице маршала Саксонского и Мармонтеля, найти не удалось.

… в небольшую деревушку в Шампани… — Шампань — историческая провинция в северо-восточной части Франции.

… Нам очень нравятся пасторали в наших операх… — Пастораль — литературный жанр, распространенный в Европе в XIV–XVIII вв. Для него было характерно идиллическое изображение сельской природы, жизни пастухов и лесных божеств.

455… Мармонтель прилежно ездил в гости… к г-же Дени, племяннице Вольтера. — Дени, Мари Луиза Миньо (1712–1790) — племянница Вольтера, дочь его любимой сестры Маргариты Миньо, с 1738 г. супруга военного чиновника Никола Шарля Дени (7—1744); в 1749 г., после смерти маркизы дю Шатле, овдовевшая к тому времени госпожа Дени посвятила свою жизнь Вольтеру и почти все годы до конца его жизни была рядом с ним; в 1780 г. она вышла замуж во второй раз, снова за военного чиновника, по фамилии Дювивье, который был моложе ее на десять лет.

456… маркиз де Бранкас-Серест рассказал, что он недавно вернулся из Брюсселя. — Вероятно, имеется в виду сын маршала де Бранкаса (см. примем, к с. 70) — Луи Поль, маркиз де Бранкас, граф де Форкалькье, герцог де Сереет (1718–1802), кавалер ордена Святого Духа.

457… Теперь эта особа приковала к своей колеснице шевалье де Мирабо … — Мирабо, Жан Антуан Жозеф Шарль Эльзеар Рикети, шевалье, затем бальи (1717–1794) — младший брат Виктора Мирабо; морской офицер; в 1753–1757 гг. губернатор Гваделупы; в 1763–1766 гг. командующий галерным флотом Мальтийского ордена.

… аббат де Латтеньян сочинил стихотворное послание … — Латтеньян, Габриель Шарль де (1697–1779) — французский поэт, аббат, жизнь которого протекала в салонах и модных кабачках; автор произведений легкого жанра — песен, эпиграмм и стихотворных посланий.

… я был другом вашего друга, покойного маркиза де Вовенарга … — Вовенарг, Люк де Клапье, маркиз де (1715–1747) — французский писатель-моралист; был близок к просветителям; автор сочинения «Введение в понимание человеческого ума» (1746).

458… служивший у него савояр еще не пришел … — Савояры — уроженцы Савойи (см. примем, к с. 321); многие из них занимались отхожими промыслами в Париже.

459… так или иначе, он уехал с женой в Авиньон. — Авиньон — город в Провансе, на Роне, в 4 км к северу от места впадения в нее реки Дюране; основан галлами (древнее название — Авеннион); ныне административный центр департамента Воклюз.

В 1308 г. в результате конфликта между римскими папами и французским королем Филиппом IV Красивым папская резиденция была под его давлением перенесена из Рима в Авиньон, формально неподвластный французской короне, но окруженный ее владениями; переезд состоялся в 1309 г. В 1348 г. папы выкупили Авиньон у владевших им графов Прованских. В 1378 г. часть кардиналов избрала одного папу в Риме, часть — антипапу в Авиньоне; раскол в католической церкви продолжался до 1417 г., пока не был избран единый папа с местом пребывания в Риме, но Авиньон оставался анклавом Папского государства до 1791 г., после чего был присоединен к Франции (папы и европейские державы признали это лишь в 1797 г.).

… У новобрачного был брат, маркиз де Мирабо, по прозвищу Друг людей … — Мирабо, Виктор Рикети, маркиз де (1715–1789) — французский экономист, первоначально сторонник меркантилизма, затем один из видных представителей школы физиократов; выступал с критикой экономической системы Франции; писал также стихи и прозу. «Друг людей» («L’Ami des hommes»; 1756) — одно из основных сочинений Мирабо, которому он обязан своим прозвищем.

… У маркиза есть сын, граф де Мирабо … — Мирабо, Оноре Габриель Рикети, граф де (1749–1791) — французский политический деятель и публицист; входил в число вождей Революции в ее начальный период; депутат и один из лидеров Генеральных штатов и Учредительного собрания, где он представлял интересы либерального дворянства и крупной буржуазии; сторонник конституционной монархии; славился как превосходный оратор и пользовался огромной популярностью; принимал самое деятельное участие в разработке конституции 1791 года (по существу, являлся ее создателем); незадолго до смерти, напуганный размахом Революции, вступил в тайные переговоры с королевским двором.

460… ему удалось получить у вице-легата ордер на арест брата. — Вице-легат — здесь: представитель папы, управлявший от его имени Авиньонским графством; в описываемое время, в 1744–1754 гг., эту должность занимал Паскуале д’Аквавива д’Арагона (1718–1788), в 1770 г. ставший кардиналом.

… он стал любовником мадемуазель Верьер, бывшей любовницы маршала Саксонского, у которой была от него дочь по имени Аврора, тезка матери героя, графини Кёнигсмарк. Эта девица была воспитана на средства досточтимой дофины, и ее звали Авророй Саксонской; впоследствии она стала г-жой Дюпен. — Мадемуазель Верьер — Мария Ринто де Верьер (1728–1775) — любовница маршала Саксонского, которую он включил в состав своей походной театральной труппы; затем она была любовницей Дени Жозефа д’Эпине (см. примеч. к с. 466), Мармонтеля и принца де Тюренна.

Мария Аврора Саксонская (1748–1821) — дочь маршала Саксонского от мадемуазель де Верьер; воспитывалась в Сен-Сире на средства дофины; в первом браке (1766) супруга графа Антония Горна (ок. 1735–1768), одного из бастардов Людовика XV; во втором (1777) — Луи Клода Дюпена де Франкея (1715–1788); бабушка французской писательницы Жорж Санд (1804–1876), урожденной Авроры Дюпен.

Графиня Кёнигсмарк — см. примеч. к с. 419.

Дофина — принцесса Мария Йозефа Саксонская (1731–1767); дочь Фридриха Августа II (1696–1763), короля Польского и курфюрста Саксонского, и Марии Йозефы (1699–1757), эрцгерцогини Австрийской; с 1747 г. супруга дофина Луи (1729–1765); мать Людовика XVI.

461… Принц де Тюренн отбил ее у Мармонтеля… — Имеется в виду Годфруа Шарль Анри де ла Тур д’Овернь (1728–1792) — принц де Тюренн, шестой герцог Буйонский (с 1771 г.); участник Семилетней войны, меценат, член Королевской академии скульптуры и живописи (1777); состоял в любовной связи с мадемуазель Верьер, которая родила от него сына (аббата Шарля де Бомона).

… Самый неизгладимый след в жизни Мармонтеля оставили пребывание в доме г-жи Жоффрен и близкие отношения с ней. — Госпожа Жоффрен — см. примеч. к с. 393.

… ибо вы не маршальша де Люксембург… — См. примеч. к с. 104.

462… она выдала дочь замуж за одного дворянина… — Дочь госпожи Жоффрен — Мария Тереза, маркиза де ла Ферте-Эмбо (1715–1791).

… Что касается ее мужа, то он был полнейшим ничтожеством. — Мужем госпожи Жоффрен (с 1713 г.) был богатый промышленник Пьер Франсуа Жоффрен (?—1750).

… осведомился у музы новоявленного Парнаса … — Парнас — см. примеч. к с. 415.

… Как-то раз этот славный г-н Жоффрен попросил что-нибудь почитать у Сен-Ламбера, и тот, чтобы от него отделаться, одолжил ему «Путешествия в Китай и Японию». — Сен-Ламбер — см. примеч. к с. 390. «Путешествия в Китай и Японию» («Voyages en Chine et au Japan») — идентифицировать это сочинение не удалось.

463… Хозяйка не потчевала своих гостей рассказанной кстати историей, как госпожа Скаррон, чтобы они позабыли о жарком… — Франсуаза д’Обинье, будущая маркиза де Ментенон (см. примеч. к с. 13), с 1652 г. была женой поэта и писателя Пьера Скаррона (1610–1660). Несмотря на тяжелую болезнь, приковавшую его к инвалидному креслу, Скаррон славился остроумием и веселым нравом, и их небогатый дом был центром притяжения для многих известных людей того времени. Гости Скаррона ценили красоту, ум, любезность его молодой жены и особенно свойственное ей искусство живой, занимательной беседы, заставлявшее забывать о порой скромном приеме. Через несколько лет после смерти Скаррона его вдова стала воспитательницей детей Людовика XIV и его фаворитки маркизы де Монтеспан, а позднее — возлюбленной и тайной женой короля, давшего ей титул маркизы де Ментенон.

464… Гельвеций — единственный из этих прославленных людей, кому я еще не уделила внимания. — Гельвеций — см. примеч. к с. 411.

… Он написал необъятную книгу «Об уме»… — «Об уме» («De Ге-sprit»; 1758) — книга Гельвеция, направленная против основ феодального порядка и религиозной феодальной идеологии; во Франции была запрещена властями.

… осчастливил прелестную женщину мадемуазель де Линьевиль… — Анна Катерина де Линьевиль д’Отрикур (1722–1800) — супруга Гельвеция (с 1751 г.), красивая и обаятельная, с которой он счастливо прожил двадцать лет до самой своей смерти (1771); оставшись вдовой, устроила в 1772 г. в купленном ей доме в Отёе салон, в котором она продолжала принимать самых прославленных людей своего времени; огромное состояние, оставленное ей мужем, позволяло ей оказывать широкую благотворительность.

… Там постоянно бывали дамы де Брионн, де Дюрас и д’Эгмонт, а также принц Луи де Роган, ухаживавший попеременно за всеми тремя. — Госпожа де Брионн — см. примеч. к с. 451.

Госпожа де Дюрас — вероятно, имеется в виду Мари Августа де Коэткен (?—1802), дочь маркиза Огюста де Коэткена, с 1736 г. вторая жена вдовца Эмманюеля Фелисите де Дюрфора, герцога де Дюраса (1715–1789), первого дворянина королевских покоев (1757), маршала Франции (1768) и члена Французской академии (1775). Госпожа д’Эгмонт — см. примеч. к с. 439.

Принц Луи де Роган — Луи Рене Эдуар де Роган-Гемене (1734–1803), французский дипломат и церковный деятель; посол в Австрии (1772–1774); великий духовник Франции (1777), кардинал (1778), епископ Страсбургский (1779); член Французской академии (1761); был другом д’Аламбера и посещал салон госпожи Жоффрен; желая войти в милость к королеве Марии Антуанетте, оказался втянут в скандал, связанный с купленным для нее ожерельем; во время Революции эмигрировал в Германию.

… Поскольку над крестильной купелью новорожденной стоял весь Юг, губернатором которого был ее отец, она получила странное имя Септимания … — Септимания — юго-западная часть Галлии, на территории которой во времена римского императора Августа была создана колония ветеранов Седьмого легиона; соответствует исторической провинции Гиень, губернатором которой в 1755–1788 гг. был герцог де Ришелье.

465… три такие важные дамы ездили тайком к какой-то мещанке толь ко для того, чтобы послушать сладострастное чтение «Нравоучительных рассказов» Мармонтеля … — «Нравоучительные рассказы» («Contes moraux»; 1761) — сочинение Мармонтеля, сочетавшее чувствительность с фривольностью и принесшее автору успех.

… проник в дом г-на де Вольтера, которого он навещал даже в Ферне. — Ферне — поместье в соврем, департаменте Эн, в 10 км от города Жекс, вблизи швейцарской границы, которое было куплено Вольтером в 1758 г. и в котором он постоянно жил до 1778 г.

… я знала о его жизни лишь по слухам, ходившим о его трагедиях: «Аристомен» и «Клеопатра», а также о его книгах: «Велизарий», «Инки» и «Нравоучительные рассказы» … — «Аристомен» («Aristomene»; 1749) — ранняя трагедия Мармонтеля, написанная на сюжет из истории Древней Греции.

Аристомен (VII в. до н. э.) — герой мессенцев в освободительной борьбе против поработившей их Спарты.

«Клеопатра» («Cleopatre»; 1752) — посредственная трагедия Мармонтеля, написанная на сюжет из античности; о ее постановке вспоминают лишь в связи с тем, что в ней была использована змея-автомат работы Вокансона.

Клеопатра VII (69–30 до н. э.) — царица Древнего Египта, славившаяся своим умом, образованностью, красотой и любовными похождениями; в борьбе за престол использовала помощь правителей Рима Юлия Цезаря и Марка Антония, но, потерпев поражение в борьбе с Октавианом, будущим императором Августом (63 до н. э. — 14 н. э.), лишила себя жизни, чтобы не стать его пленницей (дала ужалить себя змее).

«Велизарий» («Belisaire»; 1767) — философский роман Мармонтеля, в котором автор проповедует веротерпимость; был осужден Сорбонной.

Велизарий (по происхождению славянин, его славянское имя Величар; ок. 504–565) — византийский полководец, успешно воевавший против персов в Азии, вандалов в Африке и гуннов в Европе, но к концу жизни подвергшийся опале.

«Инки» («Les Incas»; 1777) — двухтомный роман Мармонтеля, в котором автор осуждает религиозный фанатизм испанских завоевателей Перу; написан в приподнято-декламационном стиле.

Инки (правильнее инка) — индейское племя, обитавшее на территории современного Перу, а позже — господствующий слой в образованном этим племенем в нач. XV в. рабовладельческом деспотическом государстве Тауантинсуйу, в котором достигли высокого уровня ремесла, сельское хозяйство, изобразительное искусство и которое в 30—70-х гг. XVI в. было покорено и разграблено испанцами.

… что не помешало ему войти в моду, вступить в Академию и заменить там д'Аламбера в должности непременного секретаря. — Мармонтель вступил в Академию в 1763 г., а в 1783 г. стал ее непременным секретарем, заменив д’Аламбера, который занимал эту должность с 1772 г.

466… Речь идет о г-же д’Эпине … — См. примем, к с. 387.

… Госпожа д’Эпине написала свою историю, изменив в ней имена и придав ей форму романа. — Имеется в виду романизированная автобиография госпожи д’Эпине — «История г-жи де Монбрийан» («Histoire de M-me de Montbrillant», вышедшая посмертно, в 1818 г.; считается шедевром женской литературы XVIII в.

… он попал ко мне от Сен-Ламбера, одного из самых известных участников тех событий. — Сен-Ламбер — см. примем, к с. 390.

…Я приняла историю любезной женщины близко к сердцу из-за этого ужасного Жан Жака … — То есть Жан Жака Руссо (см. примем, к с. 40).

… он сам потрудился донести ее до нас в своей «Исповеди»… — «Исповедь» («Les Confessions») — последнее значительное произведение Руссо: автопортрет человека, критически озирающего свое прошлое. «Исповедь» была написана в 1766–1769, а издана посмертно в 1781–1789 гг., то есть уже после кончины маркизы дю Деффан.

… Госпожа д’Эпине в ранней юности вышла замуж за своего кузена г-на деЛа Лива д’Эпине … — Дени Жозеф де Л а Лив д’Эпине (1724–1782) — сын Луи деЛаЛива (см. примем, ниже) и его жены (с 1720 г.) Марии Терезы Жозефы Прувёр (1696–1743); с 1745 г. супруг своей двоюродной сестры Луизы Флоранс Петрониллы Тардьё д’Эскпавель, которая приходилась племянницей его матери; генеральный откупщик, потерявший свою должность в 1762 г. и разорившийся; титул маркиза д’Эпине стал носить после приобретения его семьей в 1742 г. поместья Эпине; в 1746 г. взял в любовницы мадемуазель Верьер; его брак распался в 1748 г.

467… начались ссоры вследствие тяжелого характера матери новобрачной… — Родителями госпожи д’Эпине были бригадный генерал Луи Габриель Тардьё, маркиз д’Эсклавель (?—1735), занимавший до 1723 г. пост коменданта крепости Валансьен, и Флоранс Анжелика Прувёр, жительница этого города, которая после гибели мужа переехала вместе с дочерью в Париж и жила в доме своей сестры Марии Терезы, жены откупщика Луи де Ла Лива.

… Обо всем известили его отца г-на Ла Лива де Бельгарда… — Луи Дени де Ла Лив, сьёр де Бельгард (1680–1751) — генеральный откупщик, свёкор госпожи д’Эпине.

… несмотря на свое отчаяние и большой срок беременности … — Госпожа д’Эпине родила от мужа двух детей: сына Луи Жозефа (1746–1813) и дочь Франсуазу Сюзанну Шарлотту (1747–1748).

… госпожа д’Арти, одна из внебрачных дочерей Самюэля Бернара, любовница господина принца де Конти… — Госпожа д’Арти — Мари Анна Луиза Гийом де Фонтен (1710–1765), одна из незаконных дочерей Самюэля Бернара (см. примеч. к с. 264), которых родила от него Мари Анна Арманда Картон (1684–1740), по прозвищу Манон, дочь актера Флорана Данкура (1661–1725) и с 1702 г. супруга военного чиновника Луи Гийома Фонтена (1666–1714); с 1724 г. супруга столичного чиновника Антуана Пассо д’Арти; в 1737–1751 гг. любовница принца де Конти.

Принц де Конти — Луи Франсуа Бурбон (1717–1776), носивший титул принца Конде с 1727 г.; талантливый военачальник и политический деятель, покровитель писателей; с 1749 г. великий приор Франции.

468… г-н де Фратсей, сын г-на Дюпена, королевского откупщика … — Господин де Франкей — Луи Клод Дюпен де Франкей (1715–1786), сын генерального откупщика Клода Дюпена (1686–1769) и его первой жены Мари Жанны Буйа де Лалёф; любовник госпожи д’Эпине, от которого она имела сына и дочь.

Откупщик — во Франции XVI–XVIII вв. лицо, приобретавшее с торгов право сбора в свою пользу от имени государства некоторых налогов и податей; при этом в казну предварительно вносилась определенная сумма предполагаемого дохода. На практике такая система вела к злоупотреблениям и обогащению откупщиков за счет населения, так как налоги затем собирались с превышением.

… Затем появилась и третья персона: некая девица д'Этт, жившая с Валори. — Эти персонажи, мадемуазель д’Этт (Ette) и ее любовник шевалье де Валори (Valory), упомянуты в седьмой книге «Исповеди» Руссо, однако сведений о них найти не удалось.

… золовка г-жи д’Эпине, мадемуазель де Бельгард, вышла замуж за графа д’Удето … — Элизабет Франсуаза Софи де Ла Лив де Бельгард, графиня д’Удето (1730–1813) — золовка госпожи д’Эпине, прообраз Юлии из романа Руссо «Новая Элоиза»; в 1748 г. вышла замуж за Клода Констанса Сезара, графа д’Удето (1724–1806), дослужившегося впоследствии до чина бригадного генерала, представителя старинного дворянского рода.

469… Вскоре Франкей убедился, что, хотя он и не Франциск I, г-н д’Эпине без всякого умысла заставил его повторить историю с прекрасной Ферроньерой. — Франциск I (1494–1547) — король Франции с 1515 г., сын Карла Ангулемского и Луизы Савойской, зять короля Людовика XII, видный представитель абсолютизма XVI в.; его внешняя политика определялась борьбой с германским императором Карлом V; сыграл заметную роль в развитии французской культуры Возрождения.

Прекрасная Ферроньера — одна из многочисленных любовниц Франциска I, сведения о которой противоречивы. Согласно легенде, муж этой дамы, парламентский советник Ла Феррон, желая отомстить за свою поруганную честь, заразил супругу какой-то весьма опасной болезнью, дабы она передала ее вирус счастливому любовнику-королю.

… г-н Дюпен, королевский откупщик, был владельцем прекрасного поместья Шенонсо; он женился вторым браком на Авроре Саксонской, дочери маршала … — Шенонсо — замок в стиле Возрождения, расположенный в соврем, департаменте Эндри-Луара, на мосту через реку Шер, к востоку от города Тур; был заложен в 1615 г. и перестроен архитектором Делормом в царствование Франциска I; Клод Дюпен приобрел его в 1733 г.

Вторым браком (в 1722 г.) Клод Дюпен женился на Луизе Марии Мадлен де Фонтен (1706–1799), одной из дочерей госпожи де Фонтен и Самюэля Бернара, сестре госпожи д’Арти.

На Авроре Саксонской (см. примем, к с. 460) женился вторым браком (в 1777 г.) его сын Луи Клод Дюпен де Франкей.

470… и привез его в Эпине. — Эпине — поместье Луи Дени де Ла Лива, находившееся к северу от Парижа, в трех километрах от Сен-Дени; было приобретено им в 1742 г.

… он только что покинул венецианское посольство, где г-н де Монтегю приютил его из сострадания, а затем прогнал … — Руссо в июне 1743 г. получил место секретаря у французского посланника в Венеции графа Пьера Франсуа Монтегю (состоявшего в этой должности с 1743 по 1777 гг.); не ужившись с графом, он уже в августе следующего года оставил Венецию и вернулся в Париж.

471… Комедия … называлась «Безрассудное увлечение» … — «Безрассудное увлечение» («L’Engagement temeraire»; 1747) — подражательная комедия Руссо, которую автор ценил за веселость, а также за легкость, с которой она была написана.

… Госпожа д’Эпине осталась с двумя детьми, которых она обожала и хотела сама воспитать, особенно дочь, для которой были написаны ее «Беседы Эмилии». — О законных детях госпожи д’Эпине см. примем. к с. 467. Еще двух детей она родила позднее от Франкея: девочку — Анжелику Луизу Шарлотту (1749–1824), признанную господином д’Эпине, будущую виконтессу де Бельзэнс; и мальчика, отданного на воспитание крестьянам и носившего имя Ле Бланк де Больё (1753–1825), в 1802–1820 гг. епископа Суасонского. «Беседы Эмилии» («Les Conversations d’Emilie»; 1774) — нравоучительное произведение госпожи д’Эпине, написанное для ее внучки Эмилии де Бельзэнс, обладающее литературными достоинствами и удостоенное в 1783 г. премией Французской академии; восторженную оценку этому сочинению дала Екатерина II, пожелавшая использовать изложенные в нем педагогические идеи для воспитания собственных внуков.

Рене Тереза Эмилия де Бельзэнс (1768—?) — дочь Анжелики д’Эпине и виконта Доминика де Бельзэнса; в 1786 г. вышла замуж за офицера графа Александра Луи Огюста дю Ру де Бея (1762—?) и во время Революции вместе с мужем эмигрировала в Россию; приданым ее обеспечила Екатерина II.

… Вскоре г-н деЖюлли, деверь г-жи д’Эпине, женился … — Господин де Жюлли — Анж Лоран Ла Лив де Жюлли (1725–1779), родной брат Ла Лива д’Эпине, церемониймейстер королевского двора, художник, рисовальщик, гравер, известный собиратель скульптуры и живописи; он был женат дважды: первый раз (1749) на Луизе Элизабет Шамбон (?—1852), второй (1762) — на Мари Луизе Жозефе де Неттин. Здесь речь идет о его первой жене.

… влюбилась в оперного певца Желиотта … — Желиотт, Пьер (1711–1782) — знаменитый оперный певец, тенор.

… он предложил ей познакомиться с мадемуазель Кино, бывшей актрисой … — Кино, Жанна Франсуаза (1699–1783) — французская актриса, дебютировавшая в Комеди-Франсез в 1718 г.; с большим успехом исполняла роли субреток и травести; в 1741 г. оставила сцену; на обеды, которые она еженедельно устраивала в своем доме, собирались сливки парижского культурного общества.

472… Мадемуазель Кино называли Нинон нашего времени … — Нинон де Ланкло — см. примем, к с. 203.

… Там она встречала Сен-Ламбера и Дюкло, а также принца де Бо-во … — Дюкло — см. примем, к с. 97.

Бово-Кран, Шарль Жюст, принц де (1720–1793) — губернатор Лангедока (1763), маршал Франции (1783); младший брат госпожи де Буффлер; состоял в дружбе с философами; член Французской академии (1771); военный министр (1789).

473… Маркиз написал поэму «Времена года» … — Времена года» («Les Saisons»; 1769) — наиболее известное произведение Сен-Ламбера, поэма, идеализирующая сельскую жизнь и пользовавшаяся большим успехом у Вольтера и энциклопедистов, однако в XIX в. забытая.

… особенно хорошо ладил с г-жой дю Шатле, любовником которой ему удалось стать под носом у Вольтера и которая вздумала в сорок четыре года родить от него малютку! — 4 сентября 1749 г., когда госпожа дю Шатле родила ребенка от Сен-Ламбера, ей было неполных сорок три года. 10 сентября, спустя пять дней после родов, она умерла. Вскоре умер и рожденный ею ребенок (это была девочка).

… когда я его встретила после смерти Эмилии. — То есть после смерти госпожи дю Шатле.

… Урания никогда не годилась на роль кормящей матери. — См. примем. к с. 316.

… Стало быть, он не иначе как парнасский осел. — В этих словах, очевидно, был намек на «Орлеанскую девственницу». — «Орлеанская девственница» («La Pucelle d’Orleans»; 1755) — ироикомическая поэма Вольтера, одно из лучших его поэтических произведений, от которого он публично отрекся, опасаясь преследований за его вольномыслие; в 1757 г. была запрещена римским папой и внесена в индекс запрещенных книг; представляет собой пародию на эпопею Шаплена (см. примем, к с. 286).

Здесь, возможно, намек на следующие строки из поэмы:

Молва имеет две трубы огромных:

В ее устах находится одна —

О славных подвигах гласит она.

Другая — в заднице, — прошу прощенья, —

Назначенная для оповещенья

О тысяче вновь изданных томов, о пачкотне продажных болтунов,

О насекомых нашего Парнаса.

(Песнь шестая, пер. М.Лозинского.)

475… Дивные ароматы витали бы вокруг этого храма Гименея… — Гименей — божество брака в древнегреческой мифологии, сын Диониса и Афродиты; по другой версии — Аполлона и одной из муз; изображался в виде юноши с факелом и венком в руках. В литературе символизировал именно законный брак.

… Это достойно Анакреонта и Пиндара! — Анакреонт (ок. 570–478 до н. э.) — древнегреческий лирический поэт родом из Малой Азии; жил при дворе тирана Поликрата; воспевал чувственную любовь, вино, праздную жизнь.

Пиндар (ок. 518–442/438 до н. э.) — древнегреческий поэт, происходивший из знатного фиванского рода; автор торжественных песнопений, прославляющих победителей на общегреческих состязаниях; его произведения дошли до нас лишь частично.

476… Госпожа д’Эпине вернулась в деревню: то ли в свой милый дом в поместье Ла-Шевретт, то ли в замок Эпине, расположенный по соседству с Ангеном и Монморанси. — Ла-Шевретт — замок с обширным парком в окрестности городка Дёйла-Бар (соврем, департамент Валь-д’Уаз); был построен в XVII в. финансистом Пьером Пюже де Монмороном; в 1740 г. перешел в собственность господина д’Эпине; после смерти госпожи д’Эпине (1783) достался по наследству ее дочери Анжелике де Бельзэнс и в 1786 г. был почти полностью разрушен (в настоящее время от него сохранилась лишь привратницкая, где располагается музей Руссо).

Анген (полное название: Ангенле-Бен — «Ангенские Воды») — небольшой городок в департаменте Сена-и-Уаза, неподалеку от Парижа, в северо-западном направлении. В сер. XVIII в. там были открыты целебные серные воды, а в 1821 г. построена водолечебница.

Анген располагается рядом с Монморанси (см. примеч. к с. 320), несколько к юго-западу.

… Франкей был женат, но он не любил свою жену … — Имеется в виду первая жена Франкея (с 1737 г.) — Сюзанна Боллиу де Сен-Жю-льен (1718–1752).

… во исполнение последней воли своего старого отца. — Имеется в виду свёкор госпожи д’Эпине — Луи Дени де Ла Лив (см. примеч. к с. 467), скончавшийся в 1751 г.

477… познакомила ее с молодой г-жой де Версель… — Сведений об этой особе (Versel) найти не удалось.

478… Все знают о ее связи с бароном Гриммом… — Гримм, Фридрих Мельхиор, барон (1723–1807) — немецкий литератор, публицист и дипломат, музыкальный критик, друг сердца госпожи д’Эпине; большую часть жизни провел в Париже, где был представителем мелких немецких государств; с 1753 г. при содействии госпожи д’Эпине, Дидро и др. выпускал в Париже рукописную газету «Литературная, философская и критическая корреспонденция» («Correspondance litteraire, philosophique et critique»), которая рассылалась во многие европейские дворы; был тесно связан с двором Екатерины II, состоял с ней в переписке, выполнял ее дипломатические поручения и был комиссионером при покупке художественных ценностей; титул барона Священной Римской империи получил в 1775 г.

… встретила этого человека у г-жи де Ла Поплиньер … — См. примеч. к с. 410.

… Руссо по-своему очень любил Гримма … — Отношения Руссо и Гримма, первоначально дружеские, переросли в глубокую вражду. В своей «Исповеди» Руссо рисует Гримма в очень непривлекательном виде (Книга девятая).

… Гримм родился в Регенсбурге, в семье протестантского пастора … — Регенсбург — город в Юго-Западной Германии, на Дунае; входил в состав Священной Римской империи; с XIII в. вольный имперский город; в средние века крупный торговый центр; в 1810 г. вошел в состав королевства Бавария; в 1663–1806 гг. в нем заседал рейхстаг.

… брошюрка называлась «Маленький пророк из Бёмишброда» … — «Маленький пророк из Бёмишброда» («Le Petit Prophete de Boehmischbroda»; 1753) — музыкальный критический памфлет, написанный Гриммом на французском языке по поводу разыгравшихся тогда во Франции споров сторонников французской и итальянской музыки. Сторонники одной партии собирались в Опере под ложей короля, а другие — под ложей королевы: отсюда названия этих партий — «угол короля» и «угол королевы».

479… Гримм пользовался необычайным благоволением графа фон

Фризена… — Фризен, Август Генрих, граф фон (?—1755) — племянник маршала Саксонского, сын его сводной сестры графини Августы Констанции фон Козель (1728–1728), внебрачной дочери польского короля Августа II, и ее мужа (с 1725 г.) графа Генриха Фридриха фон Фризена (1681–1739), саксонского премьер-министра; офицер французской армии. Гримм состоял в должности его секретаря с 1748 г.

… успев … препоручить его герцогу Орлеанскому … — Герцог Орлеанский, Луи Филипп (1725–1785) — внук регента; титул герцога Орлеанского носил с 1752 г., после смерти своего отца герцога Луи Орлеанского; участник многих военных кампаний, генерал-лейтенант (1744); с 1747 г. губернатор Дофине.

Гримм стал его старшим секретарем в 1755 г.

… Затем Гримм уехал с господином маршалом д’Эстре в Вестфалию и стал одним из его двадцати восьми секретарей. — Эстре, Луи Шарль Сезар Летелье, маркиз де Куртанво, герцог д’ (1695–1771) — французский военачальник, маршал Франции (1757); во время Семилетней войны (1756–1763) в 1757 и 1762 гг. командовал французскими войсками в Германии; последний из рода Эстре.

Гримм был одним из его секретарей в ходе Вестфальской кампании (1756–1757).

Вестфалия — историческая область между реками Рейн и Везер, первоначально — территория расселения западной ветви германского племени саксов (вестфалов), часть Саксонского герцогства; в кон. XII в. распалась на ряд феодальных владений (Вестфальское герцогство, епископства Мюнстер, Оснабрюк, Падерборн и др.); в 1807 г. образовалось Вестфальское королевство со столицей в Касселе (1807–1813; формально до 1815 г.); созданное по условиям

Тильзитского мира, оно было ликвидировано после падения Наполеона; с 1815 г. прусская провинция с главным городом Мюнстером; ныне входит в состав земли Северный Рейн — Вестфалия ФРГ.

… его увезли во дворец Кастри … — Дворец Кастри, находящийся на улице Варенн (№ 72), в Сен-Жерменском предместье, был построен в 1700 г.; с 1708 г. принадлежал семейству маркизов де Кастри; в 1755 г. его хозяином был Шарль Эжен Габриель де Ла Круа, маркиз де Кастри (1727–1801), ставший в 1783 г. маршалом Франции.

… Гримм был безумно влюблен в мадемуазель Фель … — Фель, Мари (1713–1794) — знаменитая французская оперная певица, сопрано; была наделена удивительной красотой.

… Сейчас Гримм занимает нечто вроде дипломатической должности у какого-то государя и состоит в переписке с русской царицей, рассказывая ей о том, что происходит в Париже. — Гримм в 1759 г. был назначен посланником вольного города Франкфурта, а затем герцогства Саксен-Кобург-Готского. В 1773 г. в России он познакомился с Екатериной II (см. примеч. к с. 386) и вступил с ней в переписку, продолжавшуюся много лет; в 1796 г. он был назначен русским резидентом в Гамбург.

… он же ездит…к барону Гольбаху … — Гольбах, Поль Анри (1723–1789) — один из идеологов французской революционной буржуазии XVIII в.; философ-материалист; сын немецкого барона; воспитывался и провел жизнь в Париже.

480… Госпожа де Жюлли бросила Желиотта … — См. примеч. к с. 471.

… нашла ему замену в лице шевалье де Вертийяка … — Сведений об этом персонаже (Vertillac) найти не удалось.

481… он превратил ее в Пенелопу … — Пенелопа — в древнегреческой мифологии и «Одиссее» Гомера жена Одиссея, образец супружеской преданности и верности; двадцать лет ждала возвращения мужа из-под Трои, отвергая домогательства женихов. Чтобы выиграть время, Пенелопа обещала выбрать себе нового мужа после того, как закончит ткать погребальный покров свекру, однако по ночам она распускала дневную работу и таким образом дождалась возвращения Одиссея.

484… Этот дворянин из Пфальца жил в Париже с юных лет … —

Пфальц — немецкое феодальное княжество в Западной Германии, на Рейне; его территория в XVII–XVIII вв. входила в состав соседних государств, пока в 1815 г. не отошла к Баварии; ныне входит в землю Рейнланд-Пфальц ФРГ.

Гольбах родился в Пфальце, в селении Эдесхейм, расположенном между городами Нёйштадт и Ландау.

… Барон Гольбах потерял свою первую жену … — В 1750 г. Гольбах женился на своей троюродной сестре Базиль Женевьеве Сюзанне д’Эн; она скоропостижно скончалась в 1754 г. В 1756 г., получив специальное разрешение папы, он женился на родной сестре своей покойной супруги — Шарлотте Сюзанне д’Эн (1734–1814), которая родила ему четырех детей.

… Этот безбожник и вольнодумец написал одновременно одним и тем же пером «Письмо о слепых в назидание зрячим» и «Нескромные сокровища», да и, пожалуй, «Монахиню». — «Письмо о слепых в назидание зрячим» («La lettre sur les aveugles a l’usage de ceux qui voient»; 1749) — произведение Дидро, сыгравшее важную роль в его становлении как противника религии.

«Нескромные сокровища» («Les Bijoux indiscrets»; 1748) — роман Дидро, написанный в легком эпикурейском духе, но не чуждый современным ему проблемам и сатире.

«Монахиня» — см. примеч. к с. 15.

… За первое из этих сочинений ему пришлось три месяца отсидеть в тюрьме в Венсене … — Венсен — бывшее королевское владение у восточных окраин Парижа, ныне вошедшее в черту города; на его территории находится феодальный замок XIV в., который до 1784 г. служил государственной тюрьмой.

Дидро находился в заключении в Венсене в 1749 г.

485… Дидро был женат на этакой весьма вульгарной кухарке … — В 1743 г. Дидро, втайне от своей семьи, женился на своей любовнице, с которой он встречался перед этим в течение двух лет, — белошвейке Антуанетте Шампьон (1710–1786), на три года его старше; в этом браке, не ставшем счастливым, родилось четыре ребенка, из которых выжила лишь одна девочка — Мария Анжелика (1753–1824), горячо любимая отцом.

… Любовница Дидро не была ни более красивой, ни более знатной, чем его жена … — В 1746 г. любовницей Дидро стала третьеразрядная писательница Мадлен д’Арсан де Пюизьё (1720–1798); их связь продолжалась девять лет.

486… начала первая амазонка … — Амазонки — в античной мифологии народ женщин-воительниц, живший, по одним мифам, в Малой Азии, по другим — на берегах Азовского моря.

… щеголяют своими ратиновыми одеждами … — Ратин — плотная мягкая шерстяная ткань с густым ворсом; используется для шитья верхнего платья.

487… вздумала произнести имя ветреного Париса, виновника их ссоры. — Парис — в греческой мифологии и «Илиаде» Гомера троянский царевич, похитивший жену спартанского царя Менелая прекрасную Елену, что вызвало поход греческих героев на Трою. Парис похитил Елену с помощью богини любви и красоты Афродиты, которую он в споре с женой Зевса Герой и богиней мудрости Афиной признал прекраснейшей.

… он пользуется румянами и белилами, из-за чего его прозвали Белым Тираном. — Здесь непереводимая игра слов: фр. Тугап 1е Blanc («Белый Тиран») звучит так же, как фр. tirant 1е Ыапс — «прибегающий к белилам».

488… г-жа д’Эпине предоставила Руссо маленький сельский домик под названием Эрмитаж, чтобы он жил там со своей Терезой и ее матерью, старухой Левассёр. — В этом домике, находившемся в долине Монморанси, Руссо поселился в начале 1756 г.

Тереза Левассёр (1721–1801) — белошвейка, затем гостиничная служанка, с 1745 г. любовница, а с 1768 г. жена Руссо, грубая и необразованная женщина, с которой он, однако, прожил до конца своей жизни.

… Старуха Левассёр напоминала хозяйку злачного места на рынке Невинно Убиенных … — Парижский рынок Невинно Убиенных (располагавшийся там, где сейчас находится Форум Рынка) существовал в 1788–1858 гг. на месте уничтоженного в 1780–1786 гг. одноименного древнего кладбища; на территории этого кладбища ок. 1150 г. была построена церковь, посвященная Невинно Убиенным — младенцам мужского пола, истребленным по приказу царя Ирода, который полагал, что среди них окажется новорожденный Иисус (Матфей, 2: 16).

Отметим, что упоминание об этом рынке в «мемуарах» маркизы дю Деффан, умершей в 1780 г., является анахронизмом.

… Стоит заглянуть в «Исповедь» Руссо! — См. примеч. к с. 466.

… Госпожа д’Удето, открыто вступившая в связь с Сен-Ламбером, обосновалась по соседству … — Госпожа д’Удето — см. примеч. к с. 468.

Сен-Ламбер — см. примеч. к с. 390.

… дело было во время Вестфальской кампании … — См. примеч. к с. 479.

489… делает все это с поклонами мамамуши и бесконечными комплиментами. — Мамамуши — вымышленный сан, в который будто бы посвящает турецкий султан господина Журдена — главного персонажа комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». Журдену, одураченному слугой влюбленного в его дочь молодого человека, объясняют, что «мамамуши — по-нашему все равно что паладин… Это самый почетный сан, какой только есть в мире…» (IV, 3). Уверовав, что он возведен в этот высокий сан, Журден приветствует явившихся к нему гостей-дворян, «кланяясь им по-турецки» (V, 3).

…Я вспоминаю одно его меткое высказывание по поводу Руссо, когда тот напечатал «Письма с Горы» … — «Письма с Горы» («Lettres de la Montagne»; 1764) — сочинение Руссо, содержащее защиту религиозных взглядов автора и критику олигархического устройства Женевской республики; оно было написано после того, как 19 июня 1762 г. правительство Женевской республики осудило сочинения Руссо «Эмиль» и «Общественный договор» и постановило разорвать их и сжечь, а самого автора подвергнуть судебному преследованию.

… Вольтер был тогда в Ферне или в Делисе … — В 1764 г., когда были опубликованы «Письма с Горы», Вольтер жил уже в Ферне (см. примеч. к с. 465).

Делис («Отрада») — имение Вольтера в Швейцарии, в кантоне Женева, где он жил в 1754–1760 гг.

490… Запомнились ее милые стихи о герцогине де Лавальер, которая совсем не старела. — Герцогиня де Лавальер — здесь: Анна Жюли Франсуаза де Крюссоль (1713–1797), дочь Жана Шарля де Крюссоля, седьмого герцога д’Юзеса (1675–1739), и его второй жены Анны Марии Маргариты де Бюльон (7—1760); с 1732 г. супруга Луи Сезара де Л а Бома Ле Блана, герцога де Лавальера (1708–1780).

492… она вздумала поехать в Женеву и показаться Троншену, составившему себе европейскую известность благодаря Вольтеру. — Троншен, Теодор (1709–1781) — швейцарский врач и ученый; практиковал в Амстердаме и Женеве (с 1754 г.); в 1766 г. обосновался в Париже, став личным врачом гецога Орлеанского и модным доктором.

493… он отправился в Монморанси, где был принят с распростертыми объятиями маршалом де Люксембургом и, в особенности, маршальшей… — О маршале де Люксембурге и его супруге см. примеч. к с. 104.

Руссо жил в павильоне в парке замка Монморанси, принадлежавшего герцогу де Люксембургу, с 1758 по 1762 гг. В этот период им были написаны самые знаменитые его сочинения, в том числе роман «Новая Элоиза» (1761).

494… после выхода в свет «Савойского викария» Руссо был вынужден покинуть свой приют и укрылся в Швейцарии … — «Савойский викарий» (точнее: «Символ веры Савойского викария» — «La Profession de foi du Vicaire Savoyard») — заключительная часть книги Руссо «Эмиль, или О воспитании» («Emile, ou de l’Education»; 1762), содержащая изложение основ мировоззрения автора. Философскую исповедь Руссо написал от имени некоего савойского викария, и этот псевдоним позднее стал его собственным прозвищем.

В июне 1762 г., спасаясь от ареста, Руссо бежал из Франции, и после этого начались долгие годы его изгнания. Вначале он уехал в Швейцарию и с июля 1762 г. по сентябрь 1765 г. жил в селении Мотье, в графстве (ныне кантоне) Невшатель; в сентябре 1765 г. переселился на остров Сен-Пьер, расположенный посреди Бьенского (Бильского) озера; изгнанный оттуда решением сената Берна в октябре 1765 г., он перебрался в Страсбург, а затем неожиданно приехал в Париж и на короткое время нашел прибежище в Тампле; в январе 1766 г. по приглашению Юма уехал в Англию и жил сначала в Чизуике, а затем, с марта 1766 г. по май 1767 г., — в селении Вуттон графства Стаффордшир; в мае 1767 г. вернулся во Францию и по приглашению принца де Конти жил под чужим именем с июня 1767 г. по июнь 1768 г. в его поместье Три-Шато (соврем, департамент Уаза, к северо-западу от Парижа); с июня 1768 г. странствовал по юго-востоку Франции, посетил Лион, Гренобль, Шамбери, Бургуэн; в 1769 г. обосновался на ферме Монкен близ Бургуэна (в соврем. департамент Изер, к востоку от Лиона) и, наконец, в 1770 г. вернулся в Париж.

… Затем Жан Жак отправился в Эльзас и в конце концов вернулся к нам в Париж. — Эльзас — историческая область на границе между Францией и Германией, служившая яблоком раздора между этими двумя государствами в течение многих веков; с IX в. входила в состав Германской империи, отошла к Франции в 1678 г.; ныне разделена на департаменты Верхний Рейн, Нижний Рейн и Бельфор.

… Господин принц де Конти принял его в Тампле … — Принц де Конти (см. примеч. к с. 467), носивший с 1749 г. высокое звание в иерархии

Мальтийского ордена — великого приора Франции, с 1756 г. постоянно жил в Тампле (см. примем, к с. 437), который уже многие столетия был резиденцией великого приора, и, превратив его в своего рода независимое княжество, демонстративно противостоял королевскому абсолютизму.

… философом, облаченным в причудливый армянский наряд, завладел английский историк г-н Юм и увез Жан Жака в Англию. — Живя в Мотье, Руссо приспособил себе для прогулок по горам необычный наряд, который он называл армянским. Это одеяние состояло из просторного верхнего платья, сшитого на восточный лад, широких шаровар и меховой шапки. Этот же наряд философ носил во время своего пребывания в Англии.

Юм, Давид (1711–1776) — английский философ, психолог, историк и экономист; автор монументального труда «История Великобритании» (1754–1761); в 1763 г. направился во Францию в качестве секретаря английского посольства; был доброжелательно встречен французскими просветителями; в 1767–1769 гг. исполнял обязанности помощника государственного секретаря.

… Именно тогда г-н Уолпол, возмущенный поступками этого человека, написал Жан Жаку Руссо знаменитое письмо от имени короля Прусского. — Имеется в виду ироническое подложное «Письмо короля Пруссии г-ну Руссо» («Lettre du roi de Prusse a M.Rousseau»; 1766), написанное X.Уолполом; в нем Фридрих II будто бы приглашал изгнанного отовсюду Руссо приехать в Пруссию.

495… В конце концов этот человек… нашел пристанище в Эрменонвиле, у одного из своих ревностных почитателей — г-на де Жирардена. — Эрменонвиль — имение маркиза де Жирардена, расположенное в 50 км к северо-востоку от Парижа (соврем, департамент Уаза); замок и английский парк, устроенные в 1766–1776 гг. Руссо приехал туда 20 мая 1778 г., а 2 июля того же года скоропостижно умер там. В парке сохранилась первоначальная гробница Руссо.

Жирарден, Рене Луи, маркиз де (1735–1808) — французский аристократ и военный; литератор; друг и поклонник Руссо.

496… на Тополином острове, где Жан Жака похоронили согласно его желанию, воздвигли памятник в честь этой бесцветной Юлии из «Новой Элоизы», самой скучной из героинь, когда-либо порожденных человеческой фантазией, не считая Клариссы… — Тополиный остров находится в южной части главного пруда, устроенного в парке Эрменонвиль. Руссо, в соответствии с его волей, изложенной им в письменном виде, был погребен на этом острове; он умер утром 2 июля, а его похороны состоялись в тот же день, в четыре часа пополудни. Прах Руссо покоился там до 1794 г., а затем его перенесли в Пантеон.

«Юлия, или Новая Элоиза» — см. примеч. к с. 40.

Кларисса Гарлоу — героиня эпистолярного романа английского писателя Сэмюэля Ричардсона (1689–1761) «Кларисса, или История молодой леди» («Clarissa, or the History of a young lady»; 1747–1748), весьма популярного в XVIII — первой трети XIX в.; чистая и привлекательная девушка, она тяготится тяжелым и жестоким бытом своей семьи; легкомысленный аристократ Ловелас увлекает ее обещанием избавить от гнета окружающих; она верит его сладким речам, а он уводит ее в притон, одурманивает и лишает чести. Добродетельная девушка не может мириться со своей судьбой, заболевает и умирает.

… он привязался к их сыну, десятилетнему мальчику… — Имеется в виду Жирарден, Сесиль Станислас Ксавье Луи, граф де (1762–1827) — сын маркиза де Жирардена, воспитанный в соответствии с наставлениями Руссо и при его участии; впоследствии французский политический деятель, горячий сторонник Революции, председатель Законодательного собрания (1792); наполеоновский генерал, член Законодательного корпуса (1809), префект Нижней Сены (1812).

… мне вчера передали остроумное высказывание ее невестки, г-жи де Шенонсо… — Госпожа де Шенонсо — Мари Александрина Софи де Рошшуар-Понвиль, с 1749 г. супруга Дюпена де Шенонсо (?— 1767), брата Дюпена де Франкея.

… для нее он написал «Эмиля». — «Эмиль, или О воспитании» («Emile, ou de l’Education»; 1762) — книга Руссо, представляющая собой сочетание романа и философско-педагогического трактата.

… После смерти мужа г-жи де Шенонсо г-жа Дюпен обсуждала с невесткой сумму оставленного той наследства … — Дюпен де Шенонсо, пасынок госпожи Дюпен, умер в 1767 г. от желтой лихорадки на острове Иль-де-Франс.

… Смерть унесла Руссо в тот же год, что и Вольтера, всего лишь несколько месяцев спустя. — Вольтер умер 30 мая 1778 г. в Париже, а Руссо — 2 июля того же года в Эрменонвиле.

497… Руссо похоронили…на Тополином острове, который назвали Элизиумом… — Элизиум (Элизий, Елисейские поля) — в античной мифологии прекрасное поле (или остров) в загробном мире, где после смерти блаженствуют великие герои и праведники. В переносном смысле — райское место, блаженный уголок.

498… Вольтер, исповедовавшийся и причащавшийся в Ферне, казался мне каким-то отклонением… — Имеются в виду события весны 1769 г., когда Вольтер, тяжело заболев в Ферне и готовясь к смерти, решил примириться с христианской религией.

… Что касается маркиза де Кондорсе, этого существа двойственной природы, не говорите мне о нем… — Кондорсе, Мари Жан Антуан Никола де Карита, маркиз де (1743–1794) — французский ученый, математик, экономист, социолог и философ, сторонник Просвещения; член Французской академии (1782); как политический деятель во время Французской революции примыкал к жирондистам; покончил с собой, находясь в тюрьме.

…Я находилась там в то же самое время, что и г-жа де Граффиньи, автор «Перуанских писем». — Граффиньи, Франсуаза д’Исенбург д’Аппонкур де (1695–1758) — французская писательница, родом из Лотарингии; автор романа «Письма перуанки», а также пьес «Сения» (1750) и «Дочь Аристида» (1758); сохранилось огромное количество ее писем (около 2 500), имеющих большое литературное и историческое значение.

Госпожа де Граффиньи гостила в Сире с декабря 1738 г. по февраль 1739 г.

«Перуанские письма» — имеется в виду сочинение госпожи де Граффиньи «Письма перуанки» («Lettres d’une Peruvienne»; 1747), любовный, философский и приключенческий роман в письмах, пользовавшийся огромной популярностью в XVIII в.; ее главный персонаж — Зилия, молодая перуанка, жрица храма Солнца: ее похищают испанские завоеватели и после ряда приключений она попадает во Францию.

… ее выдали замуж за человека, который ее бил … — В 1712 г. Франсуаза д’Исенбург вышла замуж за Франсуа Юге де Граффиньи (ок. 1686–1725), оказавшегося жестоким негодяем, и в 1723 г. разошлась с ним по решению суда.

… Злодей был камергером герцога Лотарингского… — Имеется в виду герцог Леопольд (1679–1729).

… Она отомстила за себя, взяв в любовники Леопольда Демаре, лейтенанта из полка д’Эдикура и сына музыканта. — Леопольд Демаре (1708–1747) — сын французского композитора Анри Демаре (1661–1741), автора ряда опер; любовник госпожи де Граффиньи с нач. 1730-х гг. до 1743 г.

В разное время полками французской кавалерии командовали многие представители знатной фамилии д’Эдикур; какой именно полк имеется здесь в виду, установить не удалось.

499… она не рассорила его со старыми друзьями, такими как Тирьо, Формой и д’Аржанталь … — Тирьо (Тьерьо), Никола Клод (1696–1772) — друг юности и корреспондент Вольтера; вместе с Пон-де-Велем и д’Аржанталем составлял триумвират, на суд которого Вольтер отдавал свои произведения.

500… Стены были увешаны гобеленами … — Гобелен — вышитый вручную ковер-картина. Подобного рода декоративные ткани выпускались основанной в 1662 г. во Франции государственной Королевской мануфактурой мебели. Она помещалась в Париже в квартале Гобеленов, от имени которого произошло название ее изделий. В свою очередь, квартал был назван так потому, что в этом месте в XV в. находились мастерские красильщика Жана Гобелена и его семьи.

… то были платья бабушек г-на дю Шатле либо почтенных старых дам семьи Бретёй. — Напомним, что маркиза дю Шатле была урожденной мадемуазель де Бретёй.

… в ситцевом платье и переднике из черной тафты … — Тафта — тонкая плотная глянцевитая ткань из шелковой или хлопчатобумажной пряжи.

… завел со мной речь о д’Аржантале и двух детях Лекуврёр, опекуном которых тот согласился стать. — У Адриенны Лекуврёр (см. примеч. к с. 419) было две дочери от разных отцов: Элизабет Адриенна (1710—?) и Франсуаза Катерина Урсула (1713—?). Д’Аржанталь стал после смерти актрисы ее душеприказчиком.

501… В нашем обществе оказалась также толстая кузина Вольтера г-жа де Шанбонен. — Шанбонен, Анна Антуанетта Франсуаза Полей, дю Раже де (1700–1775) — соседка маркизы дю Шатле по имению Сире и ее подруга (они воспитывались в одном монастыре), корреспондентка Вольтера.

… Вольтер в свое время решил женить ее сына на г-же Миньо … — Имеется в виду Шанбонен, Луи Франсуа Туссен дю Раже (1719—до 1792), за которого не согласилась выйти замуж Мари Луиза Миньо, племянница Вольтера, будущая госпожа Дени (см. примем, к с. 455).

… он был начальником интендантской службы Шампанского полка. — В дореволюционной французской армии воинские части назывались или по имени командиров, или по имени провинций страны. Шампань — см. примем, к с. 454.

… на которых стояли скульптуры Венеры Фарнезской и Геракла … — Вероятно, имеются в виду копии античных статуй, оригиналы которых были найдены в Италии при папе Павле III Фарнезе (1468–1549; папа с 1534 г.) и ныне находятся в Национальном музее в Неаполе.

… между ними виднелось нечто вроде очень легкой печи, которая была спрятана под основанием статуи Амура со знаменитой надписью … — Амур (гр. Эрот) — одно из божеств любви в античной мифологии; часто изображался в виде шаловливого ребенка.

Знаменитая стихотворная надпись Вольтера на скульптуре Амура (1729) дана в переводе известного русского поэта И.И.Дмитриева (1760–1837).

502… зеркала, картины Паоло Веронезе … — Веронезе — прозвище Паоло Калиари (1528–1588), знаменитого итальянского живописца, блестящего представителя венецианской школы Ренессанса, уроженца Вероны.

… Будуар был просто чудо … с потолком, расписанным Мартеном, и стенами, украшенными живописью Ватто: там были «Пять чувств», а также «Гуси брата Филиппа» … — Мартен — вероятно, имеется в виду Жан Батист Мартен (1657–1735) — придворный французский художник-баталист, управляющий Королевской мануфактуры гобеленов; многие из его полотен украшают Версаль. Художником был также его родственник Пьер Дени Мартен.

Ватто, Антуан (1684–1721) — выдающийся французский художник и рисовальщик, творчество которого открыло новый этап в развитии французской живописи, графики и декоративного искусства. Его любимые сюжеты — театральные сцены и «галантные празднества» (лирические сцены, чаще всего представляющие группы фигур на лоне природы). Мир большинства его произведений — тревожно-ирреален, персонажи — условны, композиция картин лишена устойчивости.

«Гуси брата Филиппа» («Les Oies du frere Philippe») — фривольная стихотворная новелла Лафонтена, сюжет которой неоднократно служил темой полотен французских художников: история монаха, который вырос в монастыре, не подозревая о том, что на свете существуют женщины.

503… В ту пору Фридрих был лишь наследным принцем… — Фридрих II

(см. примеч. к с. 385) вступил на престол в 1740 г., унаследовав его от своего отца Фридриха Вильгельма I (1688–1740; правил с 1713 г.).

… подарили книгу Ньютона… — Вероятно, имеется в виду главный труд Ньютона (см. примеч. к с. 156) — написанные на латинском языке «Математические начала натуральной философии» («Philosophiae naturalis principia mathematica»; 1687); над переводом этого сочинения работала маркиза дю Шатле.

… Вольтер будет читать «Меропу». — «Меропа» — см. примеч. к с. 454.

505… Вольтер показал нам волшебный фонарь. — Волшебный фонарь — оптический прибор, служащий для проецирования на экран увеличенного изображения какой-либо пропускающей свет картинки.

… Затем последовала история аббата Дефонтена во всех подробностях; то была сатира в духе Ювенала … — Дефонтен, Пьер Франсуа Гийо (1685–1745) — французский литератор, журналист, поэт, романист, драматург, переводчик; аббат, бывший иезуит; известен своим скандальным поведением; обвиненный в содомии, был заключен в тюрьму и подвергнут телесному наказанию (1725); обрел свободу благодаря вмешательству Вольтера, что не помешало ему впоследствии осыпать своего заступника злыми эпиграммами и стать самым ожесточенным его врагом.

Ювенал, Децим Юний (ок. 60—после 127) — древнеримский поэт, автор сатир, в которых он обличал пороки своего времени.

… Эмилия заставила его молчать, чтобы прочесть нам рассуждения некоего англичанина об обитателях Юпитера. — Юпитер — самая большая планета солнечной системы, пятая от Солнца.

506… Во время моего пребывания в Сире туда пожаловал аббат де Бретёй, главный викарий Санса и брат Эмилии… — Сведений об этом персонаже найти не удалось. В семье барона де Бретёя, отца маркизы дю Шатле, было пятеро детей.

Санс — см. примеч. к с. 51.

… мне довелось снова увидеть «Надутого», этот низкопробный фарс, который нам некогда показывали у г-жи дю Мен. — См. примеч. к с. 315.

… Госпоже дю Шатле уступила свою роль… малышке дю Шатле, которой было двенадцать лет. — У маркизы дю Шатле было двое детей: Мария Габриель Полина (1726–1754), которая здесь имеется в виду и супругом которой стал в 1743 г. неаполитанский аристократ Альфонс Карафа, герцог ди Монтенеро (1713–1760); и сын Луи Мари Флоран (1727–1793) — впоследствии герцог дю Шатле, французский дипломат и военный, казненный во время Революции.

… Супруга испанского посла… кажется, это была маркиза де Лас Минае… — Сведений об этой особе (Las Minas) найти не удалось.

… Эта особа дружила с г-жой де Бранкас. — Вероятно, имеется в виду маркиза де Бранкас-Виллар (см. примеч. к с. 70).

… все узнали в незнакомке герцогиню Моденскую, в ту пору находившуюся в Париже после того, как она покинула своего мужа и свое герцогство. — Госпожа Моденская — Шарлотта Аглая Орлеанская (1700–1761), третья дочь регента Филиппа Орлеанского, с 1720 г. супруга герцога Моденского Франческо III д’Эсте (1698–1780).

507… Вот как этот дурень запомнил портрет Агнес, и вот что он с удовольствием повторял … — Подразумевается описание внешности Агнес Сорель, возлюбленной короля Карла VII, в поэме Вольтера «Орлеанская девственница» (см. примеч. к с. 473), песнь первая. Однако на самом деле приведенные в тексте стихи — это искаженные строки из второй главы поэмы, описывающие наружность Жанны д’Арк.

508… кто-то вскрыл ее переписку с одним из ее друзей, г-ном Дево, секретарем короля Станислава, находившимся в Люневиле … — Дево, Франсуа Антуан, по прозвищу Панпан (1712–1796) — чтец короля Станислава Лещинского и придворный поэт в Люневиле; близкий друг и корреспондент госпожи де Граффиньи.

509… любезничал с ним, называя его своим миле йшим Тибуллом. — Тибулл, Альбий (ок. 50–19 до н. э.) — римский поэт, находившийся в оппозиции к правлению императора Августа; основные темы его лирики — домашние радости, почитание богов, осуждение войны и погони за славой.

510… кукольное представление, в котором Полишинель и его жена одержали блестящую победу… — Полишинель — герой народных фарсов, заимствованный из Италии, где он носит имя Пульчинелло.

… в этом зале играли «Заиру», «Блудного сына» и «Дух противоречия» … — «Заира» («Zaire»; 1732) — трагедия Вольтера, в которой автор выступает в защиту прав человека против христианских догм. «Блудный сын» («L’enfant prodigue»; 1736) — пятиактная стихотворная комедия Вольтера.

«Дух противоречия» («L*Esprit de contradiction»; 1700) — одноактная прозаическая комедия французского драматурга Шарля Ривьера Дюфрени (1648–1724).

511… По приказу короля и за его счет несколько ученых отправились в Лапландию. — Лапландия — природная область с таежными и тундровыми ландшафтами в северной части Европы, на территории Норвегии, Швеции, Финляндии и России. Географическая экспедиция французских ученых, которыми руководил П.Мопертюи (см. примеч. к с. 576), состоялась в 1736–1737 гг. Ее главная цель состояла в проведении на севере Швеции геодезических измерений, с помощью которых можно было определить сжатие земного сфероида. Кроме Мопертюи, в состав экспедиции входили: А.Клеро, Ш.Э.Камю (1699–1768), П.Ш.Лемоннье (1715–1799), А.Цельсий (1701–1744), аббат Р.Утье (1694–1774).

… секретарь г-на Клеро… — Клеро, Алексис Клод (1713–1765) — французский геометр, геодезист, астроном, член Академии наук (1731); участник Лапландской экспедиции; автор книги «Теория фигуры Земли» (1743).

25 — 7759

… мы читали тогда «Книдский храм» … — «Книдский храм» («Le Temple de Cnide»; 1725) — прозаическая поэма Монтескьё (см. примеч. к с. 386), написанная в эпикурейском духе и с эротическими сюжетами.

Поэма названа в честь храма Афродиты в городе Книд на полуострове у побережья Малой Азии. В храме находилась знаменитая статуя Афродиты, изваянная Праксителем, поэтому он стал своего рода символом любви.

512… Госпожа де Фламаран, прекраснейшая из женщин, которых я знала, уже умерла! — Имеется в виду Фламаран, Анна Агнесса де Бово, маркиза де (1696–1742).

513… Госпожа де Рошфор, которая была не столь безупречной, еще жива … — Госпожа де Рошфор — см. примеч. к с. 385.

514… Порой я говорю г-же де Шуазёль … — Подразумевается супруга министра де Шуазёля (см. примеч. к с. 8).

… Почитайте-ка «Манон Леско», эту бессмертную книгу … — Речь идет о романе «Подлинная история кавалера Де Гриё и Манон Леско» («La Veritable Histoire du chevalier Des Grieux et de Manon Lescaut»; 1731), автором которого был Антуан Франсуа Прево д’Экзиль (1697–1763), французский писатель, аббат. В романе изображена трагедия любви в обществе, основанном на социальном неравенстве.

515… Деврё дежурила у постели шевалье … — Деврё — см. примеч. к с. 393.

… И вот ко мне приезжает мадемуазель де Соммери … — Мадемуазель Фонтетт де Соммери (7—1790) — французская писательница, автор ряда эпистолярных романов, опубликованных в 1783–1788 гг.; хозяйка литературного салона.

516… я будто бы ужинала у г-жи Марше … — Госпожа Марше (Marchais) — хозяйка известного литературного салона.

… подобные слухи распространяет эта лиса Лагарп. — Лагарп — см. примеч. к с. 401.

… назову кое-кого из своих приятелей и приятельниц … маршальша де Люксембург, маршальша де Мирпуа, г-н и г-жа де Караман, г-жа де Валантинуа, г-жа де Форкалькье, г-н и г-жа Шуазёль, дамы де Буффлер и г-жа де Лавальер … — Маршальша де Люксембург — см. примеч. к с. 104.

Маршальша де Мирпуа — см. примеч. к с. 386.

Караман, Виктор Морис де Рике, граф (1727–1807) — французский генерал, один из героев Фонтенуа, командующий войсками в Провансе (1787); его супругой с 1750 г. была Мари Анна Габриель Жозефа Франсуаза Ксавьер де Энен-Льетар (1728–1800), дочь Александра Габриеля Жозефа де Энен-Льетара, принца Шиме. Госпожа де Валантинуа — урожденная Мария Кристина Кретьенна де Рувруа (1728–1774), внучка герцога де Сен-Симона, с 1749 г. супруга Шарля Мориса де Гримальди, графа де Валантинуа (1727–1798), младшего сына Жака Франсуа Леонора де Гойон-Матиньона

(1689–1751), князя Монако в 1732–1733 гг., правившего под именем Жак I; подруга маркизы дю Деффан.

Госпожа де Форкалькье — см. примем, к с. 387.

Господин и госпожа де Шуазёль — см. примем, к с. 8.

Дамы де Буффлер:

1) Мария Франсуаза Катерина де Бово-Кран, маркиза де Буффлер (см. примем, кс. 340);

2) Мария Шарлотта Ипполита де Кампе де Сожон, с 1746 г. супруга кавалерийского офицера маркиза Эдуара де Буффлер-Рувере, любовница принца де Конти, хозяйка знаменитого аристократического салона, который был открыт ею в Тампле.

Госпожа де Лавальер — см. примем, к с. 490.

… мой салон в монастыре святого Иосифа приобрел вес в свете … — См. примем, к с. 383.

517… в Париже находился один швед, граф Крейц, с которым я часто виделась … — Крейц, Густав Филипп (1731–1785) — шведский государственный деятель и поэт, посол в Испании (1763) и Париже (1766–1783).

… Господин де Пон-де-Вель является автором «Наказанного фата» и «Угодника», а также «Графа де Комменжа» (ошибочно приписанного г-же де Гансен, которой он передал это сочинение), «Осады Кале» и «Превратностей любви». — «Наказанный фат» («Le Fat puni»; 1738) — одноактная комедия в прозе Пон-де-Веля.

«Угодник» («Le Complaisant»; 1733) — пятиактная комедия Пон-де-Веля.

«Граф де Комменж» — «Записки графа де Комменжа» («Memoires du comte de Comminges»; 1735), знаменитый роман графини де Тансен, тетки Пон-де-Веля, который, возможно, участвовал в работе над этой книгой.

«Осада Кале» («Le Siege de Calais»; 1739) и «Превратности любви» («Les Malheuresde l’Amour»; 1747) — сочинения графини де Тансен, в создании которых принимали участие ее племянники.

… он подобрал один из таких танцевальных мотивов к сказке «Дафнис и Хлоя», сделав ее в десять раз непристойнее оригинала … — «Дафнис и Хлоя» — любовный роман греческого писателя Лонга (II–III вв. н. э.), написанный ритмической прозой; идеализирует своих героев, скромных сельских жителей, и окружающий их мир.

518… французский язык придумали в Вавилонской башне, чтобы привести народы к согласию … — Согласно библейской легенде, люди вознамерились построить в городе Вавилоне башню, которая доставала бы до неба. Разгневанный этим Бог смешал языки строителей, и, перестав понимать друг друга, они рассеялись по земле (Бытие, И: 3–9).

519… последняя до нее герцогиня де Шуазёль … приходилась мне бабкой … моя матушка родилась от ее первого брака с председателем Брюларом. — См. примем, к с. 8.

520… У меня нет желания отправляться к Миносу … — Ми нос — в греческой мифологии сын Зевса, царь Крита; славился мудростью и

25*

могуществом, а после своей смерти стал судьей в подземном царстве душ умерших.

… это были принц де Бово и его родственник, молодой гвардейский офицер, которого он звал шевалье де Фравакур. — Принц де Бово — см. примеч. к с. 472.

Шевалье де Фравакур (Fravacourt) — сведений об этом персонаже найти не удалось.

… Молодого человека часто путали с г-ном де Флавакуром … — Вероятно, имеется в виду Франсуа Мари де Фуйёз, маркиз де Флавакур (см. примеч. с. 322).

… мы оказались на улице Симона Франка … — Улица Симона Франка расположена в восточной части старого Парижа; известна с первой пол. XIII в.; названа по имени местного жителя Симона Франка, жившего здесь в начале того века..

… придется повернуть на улицу Коде … — Улица Каде находится в северной части Парижа, в предместье Монмартр; известна с XVII в., представляет собой бывшую дорогу; названа по имени владельцев сельскохозяйственных угодий, располагавшихся здесь в XVII в.

522… несколько бутылок шампанского, бордо и мадеры … — Шампанское — игристое вино, насыщенное углекислым газом в результате вторичного брожения в герметически закрытых сосудах; название получило от провинции Шампань в Восточной Франции, где в кон. XVII в. было впервые налажено его производство.

Бордо — название группы высокосортных вин, в основном красных столовых, получаемых из винограда, который произрастает в юго-западных районах Франции, главным образом близ города Бордо.

Мадера — вино, изготовляемое на острове Мадейра (у западного берега Африки, территория Португалии) из особых сортов местного винограда; вина, похожие на мадеру, производятся также во Франции, в Италии, Германии и Крыму.

… Мы прибыли из Бельвиля … — Бельвиль — рабочий район на северо-восточной окраине Парижа; в черту города вошел в 1860 г.

523… проезжали через предместье Сен-Мартен … — Это предместье располагалось в северной окрестности старого Парижа.

… небылица была преподана с наглостью и правдоподобием, которые посрамили бы самого Превиля, если бы в ту пору он уже радовал бы зрителей своей игрой на сцене. — Превиль, Пьер Луи (1721–1799) — французский комический актер; начав свою карьеру в провинции, с весны 1753 г. дебютировал на сцене Комеди-Франсез и, заняв там вскоре положение ведущего актера, продолжал свои выступления вплоть до 1786 г.; отличался удивительным даром перевоплощения.

… Любовник был унтер-офицером французской гвардии … — Французская гвардия — одна из старейших частей французской регулярной армии, гвардейский полк; был сформирован в 1563 г. и принадлежал кт.н. «внешней гвардии», предназначенной для участия в боевых действиях. В июле 1789 г. солдаты полка перешли на сторону Революции и участвовали в штурме Бастилии. В августе того же года указом Людовика XVI полк был распущен.

525… и препроводить ее к мадлонеткам . — Мадлонетки — монахини,

содержавшие исправительные дома для кающихся распутных женщин; название таких домов (Madelonettes), ставшее нарицательным для заведений подобного рода, было дано им по имени христианской святой Марии Магдалины (см. примем, к с. 11).

… застали извозчика спящим на улице Сен-Мартен … — Улица Сен-Мартен находится в правобережной части Парижа и идет от центра города к северу, по направлению к предместью Сен-Мартен; улица Симона Франка расположена чуть восточнее ее и идет в направлении, перпендикулярном ей.

527… в лапы сыщиков с площади Мадлон. — Площадь Мадлон — этот то поним идентифицировать не удалось.

Монастырь Мадлонеток (точнее: Дочерей Магдалины) находился в северо-восточной части старого Парижа, на улице Фонтен, которая в XVIII в. часто называлась также улицей Мадлонеток; он был образован около 1630 г.; в 1790 г. его национализировали и превратили в тюрьму; в 1868 г. его здание было разрушено.

529… не хочу ввязываться в споры и вдаваться в подробности истории графа де Лолли … — Лалли, Тома Артур, барон де Толландаль, граф де (1702–1766) — французский генерал и административный деятель; по происхождению ирландец; военную службу начал в 1728 г.; отличился при Фонтенуа; в 1756–1761 гг. главнокомандующий французскими войсками в Индии; был разбит англичанами и капитулировал; по возвращении во Францию был заключен в Бастилию, обвинен в измене и злоупотреблениях и казнен.

… невзирая на пересмотр дела по требованию его досточтимого сына … — Лалли-Толландаль, Трофим Жерар, маркиз де (1751–1830) — сын Лалли, отдавший много сил для посмертной реабилитации своего отца; депутат Генеральных штатов (1789), сторонник конституционной монархии; в 1790 г. эмигрировал в Швейцарию, но в 1792 г. вернулся во Францию, подвергся заключению, затем бежал в Англию; с 1815 г. пэр Франции и государственный министр; в 1816 г. королевским указом был включен в состав Академии.

530… Граф превосходно защищал Пондишери … — Пондишери — город на юго-восточном побережье Индостана, основанный как французская фактория в 1674 г.; был объектом ожесточенной борьбы Франции с Голландией и Англией, окончательно закреплен как центр французских владений в Индии в 1816–1817 гг. Французы под руководством Лалли-Толландаля героически защищали Пондишери от англичан в 1760–1761 гг., но были вынуждены капитулировать. В 1763 г., в соответствии с Парижским мирным договором, он был возвращен Франции.

… одна из них была любовницей принца де Конти … — См. примеч. к с. 467.

… этот вельможа был великим приором Франции и обитал в Тампле … — Великий приор Франции — высокая должность в иерархии

Мальтийского ордена. Дворец великого приора находился в южной части Тампля.

… Другая г-жа де Буффлер была любовницей короля Станислава в Люневиле … — См. примеч. к с. 340.

… она была мать шевалье де Буффлера, этого баловня амуров и муз … — Буффлер, Катрин Станислас Жан, маркиз де (1738–1815) — французский писатель, рыцарь Мальтийского ордена, офицер французской армии; генерал-майор и губернатор Сенегала (1785–1788); член Французской академии (1788); депутат Генеральных штатов (1789); в 1791 г. эмигрировал и вернулся во Францию только в 1800 г.

531… этого юношу … отдали в семинарию Святого Сульпиция … — См.

примеч. к с. 415.

… Девушку звали Алиной; она была родом из Прованса … — Прованс — историческая область на юго-востоке Франции; охватывает соврем, департаменты Бушдю-Рон, Вар, Воклюз, Альпы Верхнего Прованса и Приморские Альпы. В широком смысле слова Провансом считается весь юг Франции.

… пригласил его провести следующее воскресенье в Шеврёзе … — Шеврёз — городок к западу от Парижа, в 20 км от Рамбуйе, на реке Иветта (левом притоке Сены), в соврем, департаменте Ивелин; возник рядом с аббатством, основанным в 975 г.

533… У Куртуа (так звали друга аббата) … — Сведений об этом персо наже (Courtois) найти не удалось.

539… сочинил за неделю восхитительный рассказ «Алина, королева Голконды» … — «Алина, королева Голконды» («Aline, reine de Golconde»; 1761) — рассказ маркиза де Буффлера, героиня которого, прелестная пастушка, пережив необычайные приключения, становится королевой Голконды.

540… вместо канонического права и книг по богословию он читал трактаты о поэтике … — Каноническое право — совокупность норм, которые сформулированы на основе актов (канонов) церковной власти, имеющих силу закона; включает решения вселенских соборов, изречения отцов церкви, папские декреты и освященные церковной традицией обычаи.

541… Станьте рыцарем Мальтийского ордена … — Мальтийский орден — см. примеч. кс. 161.

543… облачился в платье с крестом Ордена … — Знак Мальтийского ордена — белый четырехугольный крест с раздвоенными концами на черном поле (т. н. «мальтийский»).

544… из всех привилегий духовного сана у него осталось лишь разрешение являться к обедне в стихаре и епитрахили, надетых поверх гусарского мундира … — Стихарь — часть облачения католического священника, надеваемого им во время богослужения: белая рубаха до колен, украшенная кружевом.

Епитрахиль — длинная украшенная золотым шитьем с вышитыми на ней тремя крестами лента, которая набрасывается на шею священника и перекрещивается у него на груди; символизирует духовную власть.

545… большая редкость, чем философский камень. — Философский камень — по представлениям средневековых алхимиков, вещество, обладающее чудесными свойствами превращать неблагородные металлы в золото и серебро, возвращать молодость и т. п.

… назвал одну из своих лошадей Пр инцем Фердинандом, а другую — Наследным Принцем … — Эти клички были даны в насмешку над прусскими политическими деятелями.

Принц Фердинанд — вероятно, имеется в виду герцог Фердинанд Брауншвейгский (1721–1792), фельдмаршал, один из ближайших сподвижников Фридриха II в ходе Семилетней войны; известным генералом был также его племянник герцог Карл Вильгельм Фердинанд Брауншвейгский (1735–1806), фельдмаршал, участник Семилетней войны и войн против революционной Франции и Наполеона, в 1792–1794 гг. главнокомандующий союзными австропрусскими войсками.

Наследный принц — Фридрих Вильгельм (1744–1797), с 1758 г. наследный принц Прусский, племянник и наследник Фридриха II, король Пруссии с 1786 г. под именем Фридрих Вильгельм II.

… Господин де Сен-Ламбер называет его Великим By азе ионом. — Вуазснон, Клод Анри де Фюзе, аббат де (1708–1775) — французский поэт, друг Вольтера; автор комедий и опер; член Французской академии (1762).

546… ужинали в доме маркизы де Бёврон. — Вероятно, имеется в виду Мария Катерина Руйе де Жуй (7—1812) — с 1749 г. супруга Анна Франсуа д’Аркура, маркиза, а затем герцога де Бёврона (1727–1797).

… мы направлялись туда с г-жой де Форкалькье… — Госпожа де Форкалькье — см. примеч. к с. 387.

… остались стоять в грязи перед домом г-на де Пралена… — Прален, Сезар Габриель де Шуазёль, герцог де Прален (1712–1785) — французский государственный деятель и дипломат; морской министр (1766–1770).

… хозяйку сопровождала графиня де Стенвиль, собиравшаяся передать ей слова графа Пауэра… — Графиня де Стенвиль — Томаза Тереза Клермон д’Амбуаз (1746—7), дочь Жака Луи Жоржа Клермона д’Амбуаза, графа де Рейнеля (ок. 1723–1746), с 1761 г. супруга Жака Филиппа де Шуазёля, графа де Стенвиля (1727–1789), маршала Франции (1783).

Граф Пауэр (Pauer) — сведений об этом персонаже найти не удалось.

… Что это за Сокриф, который отравился, когда пил или ел цикад? — Имеется в виду Сократ (470/469—399 до н. э.) — древнегреческий философ, один из основоположников диалектики, почитавшийся в древности как идеал мудреца; жил в Афинах, был обвинен в «поклонении новым божествам» и «развращении молодежи»; приговоренный к смерти, он спокойно выпил яд.

Цикады (фр. cigales) — прыгающие насекомые из отряда равнокрылых, самцы которых издают характерное стрекотание.

Сократ был отравлен не цикадами, а ядом из цикуты.

Цикута (фр. cicutaire) — род многолетних водных и болотных трав, отдельные виды которых ядовиты.

547… Госпожа де Стенвиль, в девичестве мадемуазель де Клермон д’Амбуаз, была замужем за братом герцога де Шуазёля … — Жак Филипп де Шуазёль, граф де Стенвиль, был младшим братом Этьенна Франсуа, герцога де Шуазёля (см. примеч. к с. 8).

… позволила ухаживать за ней герцогу де Лозену, зятю маршальши де Люксембург … — Герцог де Лозен — здесь: Арман Луи де Гонто, граф де Бирон (1747–1793), с 1766 г. герцог де Лозен, с 1788 г. герцог де Бирон; французский генерал, участник войны американских колоний Англии за независимость (1778); депутат Генеральных штатов (1789); встал на сторону Революции и в 1792 г. командовал Рейнской армией; погиб на эшафоте.

В 1766 г. девятнадцатилетний Лозен, отличавшийся крайне распущенным поведением, женился на четырнадцатилетней Амелии де Буффлер (1752–1793), внучке маршальши де Люксембург, дочери ее сына Шарля Жозефа, герцога де Буффлера (1731–1751), и его жены (с 1747 г.) Марии Анны де Лоньи; супруги никогда вместе не жили, и у них не было детей; Амелия также была гильотинирована во время Террора.

… Графиня была уже не первой молодости, имела двух дочерей … — У графини де Стенвиль было две дочери:

Мария Стефания де Шуазёль (1763–1833), с 1778 г. супруга Клода Антуана Габриеля де Шуазёля (1760–1838);

Тереза де Шуазёль (1766–1794), с 1782 г. супруга Жозефа Гримальди (1767–1816).

548… Они были в нарядах … весталок, одалисок … — Весталки — см. примеч. к с. 296.

Одалиска — рабыня или наложница в восточном гареме.

… герцог Шартрский и г-жа дгЭгмонт возглавляли первую из них . — Герцог Шартрский — здесь: Луи Филипп Жозеф, герцог Шартрский (1747–1793), с 1785 г. герцог Орлеанский; депутат Генеральных штатов (1789); во время Революции принял имя Филипп Эгалите; был обвинен в измене и казнен.

Госпожа д’Эгмонт — см. примеч. к с. 439.

… Госпожа де Стенвиль танцевала с принцем д’Энненом, принцем — гномом, как говорил г-н де Лораге … — Эннен — вероятно, имеется в виду Филипп Габриель Морис Жозеф д’Энен (1736–1804), с 1762 г. принц де Шиме.

Лораге, Луи Леон Фелисите де Бранкас, граф, затем герцог де (1733–1824) — сын Луи II де Бранкаса, герцога де Лораге (1714–1793), от его первого брака; известный остроумец, литератор, драматург; участник Семилетней войны.

… состоялось представление в пользу серьезно заболевшего Моле. — Моле, Франсуа Рене (1734–1802) — французский актер, дебютировавший в Комеди-Франсез в 1754 г.; затем выступал в провинции, но в 1760 г. вернулся на сцену Комеди-Франсез и в течение сорока лет оставался кумиром публики, выступая в амплуа первого любовника.

… Барон д’Эсклапон предоставил помещение своего театра, располагавшегося в Сен-Жерменском предместье … — Спектакль в пользу Моле состоялся в театре барона д’Эсклапона в феврале 1767 г. Носителем этого титула в то время был, по-видимому, Франсуа Ксавье де Равель д’Эсклапон.

… Клерон, которая уже ушла со сцены, блистательно сыграла там в «Зельмире», скверной пьесе г-на де Беллуа, автора «Осады Кале». — Клерон — см. примем, к с. 420.

Беллуа, Пьер Лоран Бюиретт (1727–1775) — французский драматург и актер; член Французской академии (1771); много лет прожил в Санкт-Петербурге и пользовался там покровительством императрицы Елизаветы Петровны; его трагедия «Зельмира» («Zelmire»; 1762) и последовавшая за ней героическая драма «Осада Кале» («Le Siege de Calais»; 1765) пользовались большим успехом у публики.

… Актриса играла у г-жи де Вильруа и однажды показывала нам «Баязета» … — Госпожа де Вильруа — Жанна Луиза Констанция д’Омон (1731–1816), с 1747 г. супруга Габриеля Луи Франсуа Невиля, маркиза, затем герцога де Вильруа (1731–1794), губернатора Лиона в 1763–1791 гг.

Представление «Баязета» (см. примем, к с. 430) с участием мадемуазель Клерон состоялось в доме герцогини де Вильруа 15 мая 1767 г.

549… Актриса соблазнила маркграфа Ансбахского и обосновалась в его доме, где заправляла всем до тех пор, пока одна англичанка, леди Кревен… не вытеснила ее из сердца любовника. — Христиан Карл Фридрих Александр Ансбах-Байрёйтский, маркграф (1736–1806) — владетель княжества Ансбах-Байрёйт; в 1754 г. против его воли был женат на принцессе Фредерике Каролине Саксен-Кобург-За-афельд (1735–1791) и в течение семнадцати лет держал при себе в качестве любовницы мадемуазель Клерон; после смерти первой жены женился на леди Кревен; в 1791 г. уступил права на свои владения Пруссии и уехал в Англию.

Кревен, Элизабет Беркли, леди (1750–1828) — младшая дочь графа Августа Беркли, с 1767 г. супруга графа Вильгельма Кревена (?— 1791), родившая ему шестерых детей; в 1780 г. разошлась с мужем и совершила длительное путешествие по Франции, Италии, Австрии, Польше, России, Турции и Греции; затем жила при дворе маркграфа Ансбах-Байрёйтского и вышла за него замуж через несколько дней после смерти своего супруга; известная писательница, автор путевых очерков и мемуаров.

… Этот совершенно никчемный и крайне слабохарактерный человек приходится племянником великому Фридриху. — Маркграф Христиан Карл Фридрих Александр Ансбах-Байрёйтский был сын старшей сестры Фридриха Великого принцессы Вильгельмины Прусской (1709–1758) и ее супруга (с 1731 г.) маркграфа Бранденбург-Бай-рёйтского Карла Вильгельма Фридриха (1711–1763).

550… на вас наложат епитимью … — Епитимья — церковное наказание, состоящее в строгом посте, длительных молитвах, поклонах и т. д. и налагаемое священником на раскаивающегося грешника.

551… препроводить вас в приют Святой Пелагеи. — Приют для падших девушек, носивший имя святой Пелагеи, был основан ок. 1665 г. некой вдовой Богарне де Мирамьон при поддержке некоторых придворных семейств; помещался на улице Кле (№ 56) в Сен-Жер-менском предместье; в 1792 г. был преобразован в тюрьму, существовавшую до 1898 г.

Святая Пелагея (ок. 430–461) была блудницей в Антиохии, но затем раскаялась, обратилась в христианскую веру (453) и, удалившись на Масличную гору в Иерусалиме, окончила жизнь в покаянии и молитве.

… Всю дорогу от Парижа до Нанси он выпускал бедняжку из кареты лишь в необходимых случаях … — Нанси — город в Северо-Восточной Франции, в Лотарингии, административный центр департамента Мёрти-Мозель; известен с X в., в средние века был резиденцией герцогов Лотарингских, с 1766 г. в составе Франции; находится в 270 км от Парижа.

558… таков молодой маркиз де Лафайет, отправившийся воевать со множеством других сумасбродов на стороне республиканцев Америки, образчик которых нам являет Франклин. — Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер де Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; сражался на стороне американских колоний Англии в Войне за независимость (1775–1783); участник Французской революции, сторонник конституционной монархии, командующий национальной гвардией; после свержения монархии эмигрировал; поскольку в лагере, враждебном Революции, считался одним из главных ее инициаторов, был сразу же арестован и несколько лет (до 1797 г.) провел в заключении в Германии и Австрии; после переворота 18 брюмера вернулся во Францию, однако при Наполеоне политической роли не играл; в период Реставрации стал депутатом, видным деятелем либеральной оппозиции, был связан с карбонариями; сыграл заметную роль в Июльской революции 1830 года, поддержав кандидатуру Луи Филиппа Орлеанского на трон, однако вскоре после воцарения нового короля перешел в умеренно-демократическую оппозицию режиму; в последние годы жизни пользовался большой популярностью.

Война американских колоний Англии за независимость велась ими при поддержке и в союзе с Францией в 1775–1783 гг.; она закончилась освобождением тринадцати колоний от власти Великобритании и образованием нового государства — Соединенных Штатов Америки.

Франклин, Бенджамин (1706–1790) — американский просветитель, государственный деятель, дипломат; активно участвовал в борьбе американских колоний Англии за независимость и в основании США; один из авторов конституции США; будучи в 1776–1785 гг. представителем восставших колоний в Париже, сумел обеспечить им поддержку Франции; как естествоиспытатель известен своими трудами по электричеству.

… Нам поведали эту историю уже на следующий день в доме г-жи де Рошфор, то есть в доме герцога де Нивернуа, благопристойной подругой которого была графиня. — Нивернуа (Ниверне), Луи Жюль Манчини Мазарини, герцог де (1716–1798) — внучатый племянник кардинала Мазарини, французский дипломат и литератор; в 1734 г. начал военную карьеру, участвовал во многих кампаниях, затем перешел на дипломатическую службу: был послом в Риме (1748–1752), Берлине (1756), Лондоне (1762–1763); участвовал в подготовке Парижского мирного договора (1763), завершившего Семилетнюю войну; член Французской академии (1743); губернатор Ниверне в 1768–1791 гг.; в годы Революции оставался во Франции.

Госпожа де Рошфор (см. примеч. к с. 385) долгое время была любовницей герцога, и в конце концов, когда и он, и она овдовели, он женился на ней вторым браком.

… После ужина король заглянул к г-же Виктуар… — Госпожа Виктуар — дочь Людовика XV Виктория (см. примеч. к с. 334).

… отнеси это письмо господину де Шуазёлю, и пусть он тотчас же передаст его епископу Орлеанскому. — Епископ Орлеанский — сведений о том, кто состоял на этой должности в те годы, найти не удалось.

… г-н де Шуазёль был тогда у г-на де Пантьевра… — Пантьевр, Луи Жан Мари Бурбон, герцог де (1725–1793) — внук Людовика XIV, единственный сын графа Тулузского; в молодости состоял на военной службе, затем занимался благотворительностью и пользовался популярностью среди населения Парижа; во время Революции принял имя «гражданин Бурбон».

559… Может быть умер архиепископ Парижский? — Архиепископом Парижским с 1746 г. и до конца своей жизни, то есть в течение тридцати пяти лет, был Кристоф де Бомон (1703–1781), получивший известность вследствие своей яростной борьбы с янсенистами.

560… Франклин попросил почтенного старца благословить его сына, а этот насмешник встал, простер руки над головой малыша и произнес достопамятные слова. — Бенджамин Франклин никогда не был женат, однако у него был незаконнорожденный сын — Уильям Франклин (ок. 1731–1813), последний английский губернатор Нью-Джерси (1763); во время Войны за независимость он остался верным английской короне, был арестован восставшими и заключен в тюрьму, а после того как его обменяли на пленных, уехал в Англию; в молодости дважды вместе с отцом ездил в Европу.

Однако здесь имеется в виду внук и секретарь Бенджамина Франклина — Уильям Тампль Франклин (1760–1823), незаконнорожденный сын Уильяма; незадолго до своей смерти, весной 1778 г., по просьбе деда-атеиста восемнадцатилетнего юношу благословил Вольтер, произнеся ставшую знаменитой фразу: «Бог, Свобода и Терпимость».

… Когда Лафайет, увы, вернулся во Францию…он оказался в Версале, в доме у принца де Пуа… — Пуа, Филипп Луи Марк Антуан де Ноайль, герцог де Муши, принц де (1752–1819) — французский генерал и политический деятель; на военной службе состоял с 1768 г., в 1788 г. стал бригадным генералом; депутат Генеральных штатов (1789); командующий национальной гвардией Версаля; в 1792 г. эмигрировал и вернулся во Францию только в 1800 г.; в 1814 г. получил чин генерал-лейтенанта и был возведен в достоинство пэра.

… покойный кардинал д’Эстре не хватал с неба звезд … — Имеется в виду Сезар д’Эстре (1628–1714) — французский церковный деятель и дипломат; епископ Ланский, кардинал (1674); с 1704 г. настоятель аббатства Сен-Жермен-де-Пре в Париже; член Французской академии (1656).

… Госпожа де Курсийон была красивая и в высшей степени жеманная женщина … — Забавную историю, связанную с беседой госпожи де Курсийон и кардинала д’Эстре, госпожа дю Деффан вспоминает в своем письме Хорасу Уолполу от 2 апреля 1768 г. Однако биографических сведений о госпоже де Курсийон найти не удалось.

562… Эту даму зовут леди Монтегю; она долго жила в Константинопо ле … — Монтегю, леди Элизабет (1720–1800) — английская писательница и общественная деятельница, в течение пятидесяти лет царившая в литературном мире Лондона; урожденная Робинсон, внучка хранителя библиотеки Кембриджа; с 1742 г. супруга лорда Эдварда Монтегю (7—1775); известна своими спорами с Вольтером, от нападок которого она защищала творчество Шекспира; в ее лондонском доме собирался кружок интересующихся литературой дам, который получил название «клуб Синих чулок».

… Ее дочь, госпожа дела Ферте-Эмбо, похожа на Монтегю … — См. примеч. к с. 462.

… на поддержку «Энциклопедии» … — См. примеч. к с. 384.

… Взять хотя бы польского короля Понятовского, которого она кормила и холила … — Станислав II Август Понятовский (1732–1798) — последний король Польши; правил в 1764–1795 гг.; получил хорошее литературное образование; с 1753 г. жил в Париже и посещал салон госпожи Жоффрен; в 1755 г., по возвращении в Санкт-Петербург, стал любовником будущей императрицы Екатерины Великой, которая в 1764 г. посадила его на освободившийся польский престол; однако он не сумел удержать власть в своих руках и после долгих лет гражданской войны, приведшей к уничтожению польской государственности, в 1795 г. отрекся от престола.

… решила встретиться с Пироном, о котором столько слышала … — Пирон, Алексис (1689–1773) — французский поэт и драматург; автор комических опер, жанровых сцен, комедий, трагедий, пародий; едко высмеивал членов Французской академии; к концу жизни стал ревностным католиком и обратился к религиозной поэзии.

… никому не удавалось сочинять такие эпиграммы, как этому сыну аптекаря. — Отец поэта, Эме Пирон (1640–1727), был аптекарем в Дижоне и в часы досуга сочинял стихи на местном наречии.

… Ученое собрание отклонило кандидатуру поэта из-за его знаменитой оды, но «Метромания» открыла перед ним двери Академии … —

Имеется в виду эротическая «Ода Приапу» («Ode a Priape»), написанная Пироном, когда ему было двадцать лет, и считавшаяся шедевром поэзии такого жанра.

«Метромания» («La Metromanie»; 1738) — стихотворная комедия Пирона, высмеивающая графоманию; один из шедевров французской комедиографии XVIII в.

Несмотря на свои язвительные эпиграммы на академиков и Академию (известна его злая шутка: «Их тут сорок, а ума — как у четверых»), он был избран в нее в 1753 г., однако Людовик XV отказался утвердить его кандидатуру.

563… Дора, родоначальник пресной поэзии и автор надушенных стиш ков … — Дора, Клод Жозеф (1734–1780) — французский поэт, автор фривольных стихов, романист, драматург.

565… принес небольшую бутылку вина с Азорских островов… — Азор ские острова — архипелаг из девяти островов в Атлантическом океане к западу от Пиренейского полуострова; является территорией Португалии; один из видов хозяйства на нем — виноградарство.

… Его привозят из нашего родового поместья, расположенного неподалеку от Мадейры. — Мадейра — группа островов в Атлантическом океане, у западного берега Африки, крупнейший из которых носит то же название; является территорией Португалии; главный город — Фуншал.

568… А вся эта свора вопила: «Осанна!» — «Осанна» (гр. форма евр. выражения «[О Господи,] спаси же!») — хвалебный возглас в иудейском и христианском богослужениях. В речевом обороте «петь осанну» означает чрезмерно превозносить кого-либо.

569… Статуя работы Пигаля… очень хорошо передает его черты. — Пигаль, Жан Батист (1714–1785) — французский скульптор; работал в стиле переходном от рококо к классицизму; в 1770–1776 гг. по поручению ряда писателей создал мраморную статую Вольтера, которого он представил обнаженным и с вдохновенно поднятой головой; это скульптурное изображение патриарха литературы вызвало скандал в обществе.

… он пригласил в Ферне Лагарпа с женой, детьми и всем его скарбом… — Лагарп (см. примеч. к с. 401) был женат на дочери своего домохозяина, по профессии лимонадчика.

… Лагарп похищает у поэта одну из песен его «Женевской войны»… — «Женевская война» — «Гражданская война в Женеве, или любовные приключения Робера Ковеля, героическая поэма» («Guerre civile de Geneve, ou les Amours de Robert Covelle, poeme heroique»; 1768), злая сатира на неспокойную общественную жизнь Женевы 1762–1768 гг., наполненная едкими нападками на Руссо. Вольтер не предназначал ее для печати, но, после того как Лагарп выкрал у него I и III песни поэмы и они были напечатаны в Париже, издал ее целиком у женевского книгопродавца.

… найденыш, которого его спасители назвали именем улицы, где он валялся на мостовой… — Лагарп не был найденышем: он остался сиротой в десятилетнем возрасте, когда умер его отец, швейцарский дворянин на французской службе.

… он пришел якобы по поручению Вольтера, чтобы поговорить со мной о «Танкреде» … — «Танкред» («Tancrede»; 1760) — трагедия Вольтера.

570… затем танцуете жигу. — Жига — быстрый и динамичный английский народный танец, предопределивший появление в XVII–XVIII вв. одноименного салонного парного танца.

… О Мольер, где ты? — Мольер — см. примем, к с. 113.

… А новая мода на кофейни … — Кофейни приобрели во Франции в

XVIII в. большую популярность у литераторов и политических деятелей и превратились в места их постоянных собраний, своего рода литературно-политические клубы. К концу века их было около девятисот; некоторые из них приобрели мировую известность. Эти заведения пришли в упадок в годы Революции, но возродились в

XIX в. и при Реставрации и Июльской монархии снова стали популярны.

571… наблюдал любопытную сценку такого рода у госпожи Телюссон. — Госпожа Телюссон — Мари Жанна Жирардо де Вермену (7—1781), с 1756 г. супруга Жоржа Тоби Исаака Телюссона (1728–1776), владельца известного швейцарского банкирского дома, имевшего филиал в Париже; после смерти мужа построила в Париже знаменитый особняк Телюссон.

… вы прекрасно знаете Юма, английского историка и друга Руссо… — Юм — см. примем, к с. 494.

… известно ли вам, что приключилось с господином начальником полиции? — Вероятно, имеется в виду Сартин, Антуан Раймон Жан Жильбер Габриель де, граф д’Апьби (1729–1801) — французский государственный деятель, начальник парижской полиции в 1759–1774 гг., морской министр в 1774–1780 гг.

После него, в 1774–1785 гг., пост начальника полиции занимал Жан Шарль Пьер Ленуар (1732–1807).

… я еще не рассказал о тяжбе маркизы де Сен-Венсан. — Этот персонаж (Saint-Vincent) не идентифицирован.

572… Все жанры хороши, лишь скучный не годится. Это сказал Буало… — Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и критик, теоретик классицизма; историограф Людовика XIV, придворный поэт; член Французской академии (1684); автор сочинения «Поэтическое искусство».

Однако приведенная строка — это изречение из предисловия, которое Вольтер предпослал своей комедии «Блудный сын» (1736).

… их писала госпожа де Форкалькье … — Госпожа де Форкалькье — см. примем, к с. 387.

573… в бочке своей //Обитает седая сивилла. — Сивиллы (или сибиллы) — легендарные прорицательницы древности. Наиболее известна Кумекая сивилла, которой приписывают «Сивиллины книги» — сборник изречений и предсказаний, служивших в Древнем Риме для официальных гаданий.

… ваши стихи лучше, чем стихи Сен-Ламбера в его «Временах года». — «Времена года» — см. примеч. к с. 473.

… Тот, кто написал «Письмо короля Пруссии господину Руссо»? — См. примеч. к с. 494.

… Софи Арну поручила Тома, другому безвестному солдату армии философов, уладить дело с камином… — Арну, Софи (1744–1802) — знаменитая певица парижской Оперы, лирическое сопрано; известна своим исполнением ролей в операх Рамо и Глюка; славилась красотой и остроумием; оставила очень интересные мемуары; долгие годы состояла в связи с графом де Лораге, от которого у нее было несколько детей. Тома, Антуан Леонар (1732–1785) — французский поэт и прозаик; сначала выступал как противник Вольтера, но потом сблизился с ним и энциклопедистами; член Французской академии (1766); большой известностью пользовались его «похвальные слова» выдающимся лицам современности и прошлого.

574… встречался с господином герцогом де ла Врийером… — Имеется в виду граф де Сен-Флорантен (см. примеч. к с. 278), с 1770 г. носивший титул герцога де ла Врийера.

… хочу рассказать о г-не Гельвеции и его знаменитом сочинении «Об уме», написанном в подражание книге «О духе законов» г-на де Монтескьё… — «Об уме» — см. примеч. к с. 464.

«О духе законов» («De 1’Esprit des lois»; 1748) — книга Монтескьё (см. примеч. к с. 386), в которой автор утверждал, что общественной жизнью управляют естественные закономерности, и стремился установить связь между различными ее сторонами.

… Гельвеций был сын врача покойной королевы… — То есть Марии Лещинской (см. примеч. к с. 284).

576… Тогда же пошла мода на математиков; женщины буквально рвали на части Мопертюи… — Мопертюи, Пьер Луи Моро (1698–1759) — французский физик, астроном и геодезист, с 1723 г. член Парижской академии наук; возглавлял в 1736–1737 гг. Лапландскую экспедицию; член Французской академии (1743).

… затем прусский король забрал к себе Мопертюи … — В 1744–1756 гг. Мопертюи стоял во главе вновь образованной Королевской прусской академии.

… его поэма «Счастье»… была неимоверно скучной… — Аллегорическая поэма «Счастье» («Le Bonheur»; 1772) была написана Гельвецием в подражение Вольтеру; главная мысль этого произведения состоит в том, что истинное счастье заключается лишь в науке и искусствах, но не в любви, не в удовлетворении честолюбия и не в богатстве.

… Он женился на мадемуазель де Линьевиль… — См. примеч. к с. 464.

577… он почти не изменил прежним привычкам и сохранил свой сераль … — Сераль — внутренние покои дворца в странах Востока; его женская половина, гарем.

… Книга «Об уме» навлекла на автора гонения со стороны придворных, святош, иезуитов, а также янсенистов … — Иезуиты — члены Общества Иисуса, важнейшего католического монашеского ордена, основанного в XVI в. Орден ставил своей целью борьбу любыми способами за укрепление церкви против еретиков и протестантов. Имя иезуитов стало символом лицемерия и неразборчивости в средствах для достижения цели. Иезуиты придавали большое значение воспитанию юношества в духе воинствующего католицизма; для этой цели они содержали (и содержат доныне) большое количество средних и высших учебных заведений.

Янсенизм — учение нидерландского католического богослова Янсения (Янсениуса, настоящее имя Корнелий Янсен, 1585–1638), воспринявшего некоторые идеи протестантизма. В своих сочинениях Янсений утверждал порочность человеческой природы, отрицал свободу воли, выступал против иезуитов. Во Франции учение Янсения преследовалось властями и церковью.

578… Господин Неккер тщетно пытается их удержать … — Неккер, Жак (1732–1804) — французский государственный деятель, родом из Швейцарии, глава финансового ведомства в 1776–1781, 1788–1789 и 1789–1790 гг.; пытался укрепить положение монархии и с помощью частичных реформ предотвратить революцию. Его отставка 11 июля 1789 г. привела к волнениям в Париже, предшествовавшим восстанию 14 июля и взятию Бастилии.

… он играл всего-навсего роль марионетки Николе … — Николе, Жан Батист (1710–1796) — французский театральный антрепренер, первоначально канатоходец и акробат, затем хозяин театра марионеток.

… Принц де Люин … предложил ему пристанище … — Возможно, имеется в виду Луи Жозеф Шарль Амабль д’Альбер (1748–1807), с 1771 г. герцог де Люин.

… вследствие стечения нескольких обстоятельств: кончины председателя Эно, пребывания в Париже Руссо, а также приезда сюда шведского короля Густава III, ныне царствующего монарха, недавно сменившего на престоле своего отца … — Эно (см. примеч. к с. 31) скончался 24 ноября 1770 г.

Руссо приехал в Париж в 1770 г. и 24 июня того же года поселился на улице Платриер (с 1791 г. носит имя Жан Жака Руссо).

Густав III (1746–1792) — король Швеции с 12 февраля 1771 г., сын короля Адольфа Фридриха (1710–1771; правил с 1751 г.); в 1772 г. произвел государственный переворот, устранив от власти аристократическую олигархию и установив свою неограниченную власть; в 1792 г. готовился к войне против революционной Франции, но был убит политическим противником.

Густав III посещал Париж дважды: в 1771 и 1784 гг. Здесь речь идет о его первом визите в Париж с 4 февраля по 18 марта 1771 г. Там он и узнал о смерти своего отца.

579… я была знакома с его послом, г-ном Крейцем … — В 1771 г. Густав III останавливался в доме графа Крейца (см. примеч. к с. 517), жившего на улице Гренель (№ 120).

… нас собралось немного: две герцогини д’Эгийон, граф Крейц, г-н де Сестен, младший брат короля и его воспитатель … — Герцогини д’Эгийон — имеются в виду мать и жена министра д’Эгийона (см. примем, к с. 336):

Анна Шарлотта дю Крюссоль де Флоренсак (1700–1772), дочь Луи дю Крюссоля, маркиза де Флоренсака (1645–1716), с 1718 г. супруга Армана Луи де Виньеро дю Плесси де Ришелье, герцога д’Эгийона (1683–1750);

Луиза Фелисите де Бреан де Плело (1726–1796), дочь Луи Робера Ипполита де Бреана, графа де Плело (1699–1734), с 1740 г. супруга будущего министра.

Сестен (Sestain) — идентифицировать эту персону не удалось. Младший брат короля — Карл, герцог Зюдерманландский (1748–1818), губернатор Стокгольма (1772), губернатор Финляндии (1788); в 1792–1796 гг., после смерти Густава III, регент при малолетнем короле Густаве IV Адольфе; в 1809–1818 гг. король Швеции Карл XIII Август; в его правление после ряда войн произошло сближение Швеции с Россией.

Наставником кронпринца Густава, будущего короля Густава III, в 1756–1762 гг. был граф Карл Фридрих Шеффер (1715–1786), шведский политик и писатель.

… Господин Шеффер, прикажите запрячь лошадей … — См. примем, выше.

580… одна портовая колдунья в Стокгольме предсказала мне насильственную смерть. — Стокгольм — город в Швеции, неподалеку от побережья Балтийского моря; основан в 1187 г.; с сер. XVI в. политический и экономический центр страны.

581… он был другом графа де Сен-Жермена … — Сен-Жермен — см. примем. к с. 148.

582… Францию и Швецию ждут необычайные потрясения. — Речь идет о «предвидении» Великой французской революции 1789–1794 гг. и государственного переворота в Швеции после убийства в 1792 г. Густава III.

583… в будущем у меня появится достаточно оснований быть недовольными вами… Вы свергнете с престола моего сына. — Карл XIII занял шведский престол в 1809 г. после отречения Густава IV Адольфа.

… сын Густава III всего лишь милый ребенок. — Имеется в виду Густав IV Адольф (1778–1837) — сын Густава III, король Швеции в 1792–1809 гг.; вслед за поражением в войне с Россией и потерей Финляндии (1809) был вынужден отречься от престола; после отречения жил в Германии, а затем в Швейцарии.

584… унаследует титулы своей семьи… — В 1791 г. Хорас Уолпол унаследовал от своего племянника Джорджа Уолпола (1730–1791) семейные титулы, став четвертым графом Орфордом и третьим лордом Уолполом.

585… Вольтер вернется в Париж и умрет здесь немного раньше своего соперника. — См. примем, к с. 496.

… я отправилась в Шантелу; тогда вошло в моду навещать г-на и госпожу Шуазёль, сосланных в свое поместье … — Шантелу — см. примеч. к с. 157.

… сговорилась поехать туда с епископом Аррасским … — Епископом Аррасским в это время был монсеньер Конзье, уроженец Савойи, поддерживавший дружеские отношения с Руссо.

586… отправились в Шантелу в моей берлине … — Берлина — четырех колесная дорожная коляска на рессорах, со снимающимся верхом, с двумя сиденьями и стеклянными окнами; была изобретена в Берлине и потому получила такое название.

… Я застала у них г-жу де Брионн, мадемуазель Лотарингскую, г-жу де Люксембург, г-жу де Лозен, г-жу дю Шатле, г-жу де Линь, а также г-на де Кастеллано, г-на де Буффлера, г-на де Безанваля … — Мадемуазель Лотарингская — Анна Шарлотта Лотарингская, принцесса (1755–1786), дочь госпожи де Брионн (см. примеч. к с. 451), в 1782–1786 гг. настоятельница монастыря Ремирмон.

Госпожа де Люксембург — см. примеч. к с. 104.

Госпожа де Лозен — см. примеч. к с. 547.

Госпожа дю Шатле (Chatelet) — идентифицировать эту особу не удалось.

Госпожа де Линь — возможно, имеется в виду супруга Шарля Жозефа принца де Линя (1735–1814), австрийского военачальника и писателя; ею с 1755 г. была Мария Франсуаза Ксавьер, принцесса Лихтенштейнская (1739–1821).

Господин де Кастеллан — Жан Батист де Кастеллан, маркиз д’Эспаррон и де ла Гард (7—1790).

Буффлер — см. примеч. к с. 530.

Безанваль, Пьер Жозеф Виктор, барон де (1722–1791) — генерал-лейтенант наемных швейцарских войск; роялист, фаворит королевы Марии Антуанетты; в начале июля 1789 г. командовал парижским гарнизоном и безуспешно пытался остановить восстание парижан; особую известность получил после публикации в 1806 г. его мемуаров, имевших скандальную славу, так как в них с предельной откровенностью была представлена жизнь многих именитых представителей правящей верхушки дореволюционной Франции.

… следует упомянуть аббата Бартелеми … — Бартелеми, Жан Жак (1716–1795) — аббат, французский археолог, историк и писатель, член Академии надписей (1747), исследователь Древней Греции; пользовался покровительством герцога де Шуазёля; член Французской академии (1789).

… Герцогини де Грамон, сестры г-на де Шуазёля, там не было. — Грамон, Беатрис де Шуазёль-Стенвиль, герцогиня де (1730–1794) — дочь Франсуа Жозефа, маркиза де Стенвиля, сестра министра де Шуазёля, на которого она имела большое влияние; с 1759 г. супруга герцога Антуана де Грамона (1722–1801); придворная дама Людовика XV, интриговавшая против госпожи Дюбарри; была казнена во время Революции.

… Шантелу — прекрасный замок, построенный для принцессы дез’Юрсен, жаждавшей по возвращении из Испании превратить усадьбу в независимое княжество… — Принцесса дез’Юрсен — урожденная Мария Анна де да Тремуй (1642–1722), дочь генерал-лейтенанта Луи II де ла Тремуя, маркиза, затем герцога де Нуармутье (1612–1666); в 1659 г. вышла замуж за Адриена Блеза князя де Талейран-Шале; вместе с супругом, которому пришлось покинуть Францию из-за наделавшей шуму дуэли (1663), уехала в Испанию, а затем — в Италию; в 1670 г. овдовела; в 1675 г. вышла замуж за итальянского князя Флавио дельи Орсини, герцога де Браччано (1620–1698), который был старше ее на 22 года; их дом, Палаццо Паскуино, стал средоточием французской культуры в Риме; офранцузив свое имя, начала называть себя княгиней дез’Юрсен; в 1698 г. овдовела снова; в 1701 г. стала управляющей гардероба юной испанской королевы Марии Луизы Марии Габриеллы Савойской (1688–1714), супруги (с того же года) короля Филиппа V (1683–1746; правил с 1700 г.), и до 1714 г., когда она была уволена новой испанской королевой Елизаветой Фарнезе, оказывала решающее влияние на испанскую политику.

588… тогда же скончалась г-жа де Тальмон … — Тальмон, Мария Луи за (Людвика) Яблоновская, принцесса де (1711–1773) — дочь польского графа Яна Станислава Яблоновского (1669–1731) и Жанны Марии Бетюнской (7—1744); с 1730 г. супруга Анна Шарля Фредерика де ла Тремуя, принца де Тальмона, графа де Тайбура (ок. 1711–1759).

… Эта особа родилась в Польше и была свойственница королевы Марии Лещинской, с которой она прибыла во Францию и вышла там замуж за одного из принцев рода Буйонских, оставившего ее вдовой. — Мария Яблоновская была двоюродная сестра Станислава Лещинского: его мать Анна Яблоновская (1658–1727) приходилась родной сестрой отцу принцессы де Тальмон.

Герцогами Буйонскими, владетелями феодального княжества в Арденнах на границе Франции и Бельгии, были с кон. XVI в. феодалы фамилии де ла Тур д’Овернь, которым оно принадлежало до Революции, а затем было конфисковано. К этой фамилии принадлежал и принц де Тальмон.

… Ее последним любовником был Молодой претендент… — Имеется в виду Чарлз Эдуард Стюарт (см. примеч. к с. 426).

… что вытекает из слов Евангелия: "Царство мое не от мира сего". — Этими словами Иисус отвечал прокуратору Понтию Пилату на вопрос, не он ли Царь Иудейский (Иоанн, 18: 36).

… в просторной зале, обитой старинным красным штофом… — Штоф — плотная узорчатая одноцветная ткань, используемая для портьер и обивки мебели.

590… она познакомилась в Париже с принцем Чарлзом Эдуардом Стюар том, готовившимся к своему английскому походу. — Подготовка к вторжению в Англию началась в 1743 г.; она велась при поддержке Франции, и руководил ею Молодой претендент.

… Принцессу посвятили в эти замыслы, вынашиваемые при тайном содействии Франции, которая по-прежнему враждебно относилась к Ганноверской династии. — Ганноверская династия правила в Англии в 1714–1901 гг.; основателем этой династии стал курфюрст Ганноверский Георг Людвиг (1660–1727), представитель немецкого владетельного дома Вельфов, племянник бездетной королевы Анны Стюарт, под именем Георга I взошедший на английский престол в 1714 г. после ее смерти.

В период правления Ганноверской династии, до 30-х гг. XIX в., отношения между Францией и Англией были значительно обострены вследствие колониального, морского и торгового соперничества этих держав.

… отправилась в Кале … — Кале — город, порт и крепость в Северной Франции, на берегу пролива Па-де-Кале; вырос из рыбацкой деревушки, возникшей на этом месте в IX–X вв.

… Вскоре стало известно о блестящих победах приверженцев Стюартов … — Подняв в июле — августе 1745 г. восстание в Шотландии, Чарлз Стюарт собрал армию и вторгся в пределы Англии, начав движение на Лондон. Но прибытие королевских войск с континента, где они были до этого заняты в войне за Австрийское наследство, принудило его к отступлению.

… Внезапно распространяются слухи о поражении при Куллодене … — Куллоден — селение в Северной Шотландии, где 16 апреля 1746 г. войска Чарлза Стюарта были разгромлены регулярной английской армией, что положило конец надеждам на реставрацию Стюартов.

591… невзирая на войну, которую он со славой вел на протяжении нескольких лет. — Имеется в виду общеевропейская война за Австрийское наследство (1740–1748), в которой активно участвовала Франция. Якобитское восстание в Шотландии (1745) планировалась как часть общих военных действий Франции против Англии.

… Ришелье находился в Кале во главе армейского корпуса, посланного на поддержку претендента … — Французские войска под командованием маршала де Ришелье находились на побережье Ла-Манша на случай высадки английского десанта.

… она красива и молода, она следовала за ним повсюду. — Имеется в виду Флора Макдональд (1725–1790), с риском для собственной жизни помогавшая принцу Чарлзу Стюарту скрыться после его поражения при Куллодене.

592… Представьте себе изумление принца, когда он узнал г-жу де Тальмон в одеянии рыбачки — г-н де Ришелье сказал бы: «грешницы» … — Здесь игра слов: по-французски слова «грешница» (pecheresse) и «рыбачка» (pecheuse) близки по звучанию.

594… Ришелье отправился в свое Гиенское губернаторство… — Гиень — историческая провинция на юго-западе Франции, по правому берегу среднего и нижнего течения реки Гаронны, с центром в городе Бордо. Ришелье был губернатором Гиени в 1755–1788 гг.

595… Он отыскал в одном из монастырей Руэрга некую г-жу де Сен-Венсан, жену председателя парламента Экса… — Руэрг — историческая область в Южной Франции, соответствующая соврем, департаменту Аверон; отошла к французской короне при короле Генрихе IV.

Эксан-Прованс — город в Юго-Восточной Франции, к северу от Марселя, древняя столица Прованса.

Госпожа де Сен-Венсан — урожденная Жюли де Вильнёв-Ванс (1726–1778), дочь Александра Гаспара де Вильнёва-Ванса, маркиза де Ванса (1704–1774), и Мадлен де Симьян (1701–1769), правнучки госпожи де Севинье; ее мужем был Жюль Франсуа Поль Фори де Сен-Венсан (1718–1798), с 1746 г. президент парламента Экса, знаменитый коллекционер и археолог; за дурное поведение она была отправлена в монастырь по воле ее отца; в 1774–1777 гг. судилась с маршалом де Ришелье.

598… Однажды вечером мы ужинали у г-на Неккера. — Неккер — см. примеч. к с. 578.

… г-жа Рот, вдова некоего г-на Рота, ирландца… возглавлявшего Компанию Французской Индии. — Имеется в виду французская привилегированная Индийская компания, которая вела торговлю с Индией и осуществляла колонизацию ее земель; была основана по инициативе Кольбера в 1664 г. под названием Ост-Индской. В 1719 г. произошло ее слияние с подобными компаниями Вест-Индии, Сенегала и др. В первой пол. XVIII в. Компания владела в Индии обширными территориями, имела свои войска, конкурировала с английскими колонизаторами. Однако в результате поражения Франции в Семилетней войне (1756–1763) Компания была из Индии вытеснена англичанами и в 1770 г. ликвидирована. Созданная в 1785 г. новая Ост-Индская компания была упразднена Конвентом в 1793 г.

Франсуа Рот, один из директоров Ост-Индской компании в 1760–1764 гг., был женат на Жанне де Лаво (7—1815), дочери графа Габриеля Франсуа де Лаво (7—1778).

… повернувшись к г-же Неккер, произнес … — Госпожа Неккер — Сюзанна Кюршо (1739–1794), дочь швейцарского пастора, с 1764 г. супруга Жака Неккера, мать Жермены де Сталь, французская писательница-моралистка, хозяйка литературного салона, который посещали многие интеллектуалы.

599… г-н де Ришелье поехал навестить своего сына, герцога де Фронсака … — Фронсак, Луи Антуан Софи, герцог де (1736–1791) — сын маршала де Ришелье, после смерти отца носивший титул герцога де Ришелье.

600… состоялась встреча с человеком… который гораздо лучше своей репутации, как он говорит в одной из пьес … — Имеется в виду ответная реплика Фигаро из комедии Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (III, 5): «А что, если я лучше своей репутации?»

601… я хочу рассказать о Кароне де Бомарше. — Бомарше, Пьер Огюстен Карон де (1732–1799) — знаменитый французский драматург-комедиограф.

… он нашел кого-то из окружения дочерей короля … — О дочерях Людовика XV см. примеч. к с. 334.

… завела с ним разговор о «Севильском цирюльнике»…о «Женитьбе Фигаро»…а также о его тяжбах и арестах, которым он подвергался… — Речь идет о двух первых частях трилогии Бомарше — комедиях «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» («Le Barbier de Seville ou la Precaution inutile»; 1775) и «Безумный день, или Женитьба Фигаро» («Le Mariage de Figaro ou la Folle Journee»; 1784), в которых автор выступает против аристократических привилегий.

До Революции Бомарше подвергался тюремному заключению дважды: с 26 февраля по 8 мая 1773 г. — в тюрьме Фор-л’Эвек, за ссору с герцогом де Шоном, которому он дал пощечину; и с 8 по 13 марта 1774 г. — в тюрьме Сен-Лазар, за публикацию в газете своего письма, вызвавшего ярость короля.

602… Бомарше оказался столь же остроумным, откровенным и дерзким, как и его «Мемуары против Гёзмана». — «Мемуары против г-на де Гёзмана» («Memoires contre М. de Goezman») — четыре памфлета Бомарше, выпущенные в 1773–1774 гг. и беспощадно осмеивавшие нравы французского судопроизводства. Поводом к их написанию была проигранная автором тяжба относительно его справедливых имущественных претензий к компаньону по коммерческим операциям, а также угрожавшее ему судебное преследование по лживому обвинению в клевете на разбиравших его дело судей. Несмотря на происки королевских сановников, осудивших памфлеты и его самого, Бомарше в конце концов выиграл процесс и стал признанным писателем-трибуном.

Гёзман, Луи Валантен (1729–1794) — советник Парламента, выступавший докладчиком по делу Бомарше; его супруга, госпожа Гёзман, играла роль посредницы, при помощи которой Бомарше и его противник пытались подкупить самого Гёзмана.

… разве Руссо не написал свою «Исповедь»? — См. примеч. к с. 466.

… Неужели его Юлия лучше моей Розины и моей Сюзанны? — Юлия — героиня книги Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (см. примеч. к с. 40). Розина — главная героиня комедии Бомарше «Севильский цирюльник», девица, опекун которой препятствует ее замужеству. Сюзанна — героиня комедии Бомарше «Женитьба Фигаро», первая камеристка графини Альмавива, которой стала Розина; играет одну из важнейших ролей в интриге пьесы.

603… Бомарше представили дочерям короля…Он учил их играть на арфе и показывал им, как надо петь… — Бомарше, который по профессии был часовщиком, в 1754 г. изобрел оригинальные часы, образцы которых пожелали иметь сам Людовик XV, его фаворитка госпожа де Помпадур и дочери короля (см. примеч. к с. 334). Обладая многими талантами, Бомарше в короткое время стал незаменим в апартаментах скучающих принцесс; талантливый механик, он усовершенствовал музыкальные инструменты, сам прекрасно играл на нескольких из них, устраивал камерные концерты в покоях августейших сестер; кроме того, он был для них интересным собеседником и в кратчайший срок стал их фаворитом; однако интриги и зависть придворных привели к тому, что через несколько лет он впал в немилость.

… будь вы господином герцогом д’Омоном или господином герцогом де Шуазёлем, вы никогда не написали бы эту пьесу. — Герцог д’Омон — имеется в виду Луи Мари Огюстен, пятый герцог д’Омон (1709–1782), носитель этого титула с 1723 г.; пэр Франции; знаменитый коллекционер произведений искусства.

604… он остановился у маркиза де Виллетта, на набережной Театинцев. — Виллетт, Шарль Мишель, маркиз де (1736–1793) — французский писатель, друг семьи Вольтера, покровительствовавшего ему; сын крупного финансиста, оставившего ему огромное наследство; в годы Революции отказался от дворянского звания и был избран депутатом Конвента; выступал против казни Людовика XVI. Набережная Театинцев (с 1791 г. набережная Вольтера) находится на левом берегу Сены, напротив комплекса сооружений Лувра; прежнее название набережной связано с тем, что значительную ее часть (территорию нынешних домов №№ 17–25) занимали здания монастыря нищенствующего ордена театинцев, монахи которого обосновались в Париже в 1647 г.

10 февраля 1778 г. Вольтер, приехав после долгого отсутствия в Париж, остановился на набережной Театинцев (№ 27), в доме, с 1766 г. находившемся в пожизненном владении маркиза де Виллетта.

605… Его сопровождают г-жа Дени, а также г-н и г-жа де Виллетт. — Женой маркиза де Виллета с 1777 г. была урожденная Рен Филиберта Руф де Варикур (1757–1822), воспитанница Вольтера, известная своей преданностью писателю.

… Лекен умер накануне приезда великого человека… — Лекен (настоящее имя Кен, Анри Луи; 1728–1778) — знаменитый французский трагический актер, высоко ценимый Вольтером; оставил мемуары. Актер умер 8 февраля 1778 г., за два дня до приезда Вольтера в Париж.

606… Вы приедете на репетицию «Ирины», которая состоится здесь? — «Ирина» («Irene») — одна из последних трагедий Вольтера; ее представление состоялось 16 марта 1778 г.

… Меня сопровождал г-н де Бово … — Имеется в виду принц де Бо-во (см. примеч. к с. 472).

607… То был вылитый маркиз де Маскариль. — См. примеч. к с. 7.

… У гвардейского офицера г-на де Варикура было двенадцать детей … — Варикур, Этьенн Руф де (7—1780) — офицер французской гвардии, служивший в полку Бово; в 1784 г. вышел в отставку в чине бригадного генерала; у него и его супруги Жильберты Просперы Депре де Грассье было десять детей.

608… о письме аббата Готье. — В феврале 1778 г. аббат Готье, капеллан парижского Приюта для неизлечимых больных, бывший иезуит, желая снискать благоволение церковных властей, при первых известиях о тяжелой болезни Вольтера пробрался в дом писателя и склонил его к отречению от своих взглядов, однако Вольтер после улучшения своего состояния взял это отречение обратно.

… капеллан Приюта для неизлечимых больных … — Этот приют был устроен заботами кардинала Ларошфуко и Маргариты де Руйе в 1633–1638 гг.; он помещался на Севрской улице (№ 42) в Париже.

609… я мог бы Вам пригодиться, как пригодился господину аббату де Латтеньяну … — В 1779 г. состарившийся аббат Латтеньян (см. примеч. к с. 457), распутник и вольнодумец, впал в благочестие и вошел в конгрегацию братьев Христианского вероучения, в которой и окончил свои дни. Возвращению Латтеньяна в лоно церкви немало содействовал аббат Готье, ставший его исповедником.

… королева, Месье и господин граф д’Артуа жаждут с вами встретиться, но дочери короля и госпожа Елизавета при упоминании вашего имени осеняют себя крестом. — Королева — Мария Антуанетта (1755–1793), эрцгерцогиня Австрийская, с 1770 г. жена Людовика XVI, французская королева в 1774–1792 гг.; казнена во время Французской революции.

Месье — титул, который носил граф Прованский, Луи Станислас Ксавье (1755–1824), внук Людовика XV, младший брат короля Людовика XVI, будущий король Франции (1814–1815 и 1815–1824) под именем Людовика XVIII.

Артуа, Шарль, граф д’(1757–1836) — младший внук Людовика XV, брат Людовика XVI; в 1824–1830 гг. король Франции под именем Карла X; был свергнут в результате Июльской революции 1830 года и окончил жизнь в эмиграции.

Дочери короля Людовика XV — см. примеч. к с. 334.

Госпожа Елизавета Французская (1764–1794) — младшая сестра Людовика XVI; казнена во время Революции.

… А король? — Имеется в виду Людовик XVI (1754–1793) — французский король в 1774–1792 гг.; с начала Революции призывал иностранные державы к интервенции против Франции; был свергнут народным восстанием 10 августа 1792 г., осужден Конвентом и казнен.

610 … Вы и мой герой, мой Алкивиад, я люблю вас больше всех на свете… — Алкивиад (ок. 450—ок. 404 до н. э.) — афинский военачальник и политический деятель, честолюбивый и беспринципный политик; вырос в доме своего дяди Перикла; во время Пелопонесской войны перешел на сторону Спарты, потом вернулся в Афины и одержал несколько побед, но, потерпев поражение, снова покинул родину.

… В ту пору всех занимала дуэль господина графа д’Артуа и господина герцога Бурбонского из-за одного происшествия, случившегося на бале-маскараде с госпожой герцогиней Бурбонской… — Герцог Бурбонский — Луи Анри де Бурбон-Конде, принц де Конде и герцог де Бурбон (1756–1830), внук министра герцога де Бурбона (см. примеч. к с. 259); с 1770 г. был женат на принцессе Батильде Орлеанской (1750–1822), родной сестре Филиппа Эгалите, но с 1780 г. состоял в разводе с ней.

В марте 1778 г. на бале-маскараде в Опере произошло столкновение между графом д’Артуа и герцогом Бурбонским из-за того, что первый слишком настойчиво ухаживал за герцогиней. О ссоре между принцами крови стало известно королю Людовику XVI, но он отказался в нее вмешаться. Дело кончилось дуэлью, которая была бескровной, хотя противники и обменялись несколькими выстрелами.

… они хорошо исполнили свой долг и никоим образом не запятнали чести своего предка Генриха IV … — Это намек на боевую доблесть Генриха IV и на его почти легендарные любовные похождения.

… оставила Вольтера с победителем битвы при Маоне … — Маон (точнее: Порт-Магон) — английская крепость на острове Менорка в Средиземном море (один из Балеарских островов, ныне принадлежащих Испании); во время Семилетней войны (1756–1763), в мае 1756 г., Порт-Магон был осажден и взят французскими войсками под командованием маршала Ришелье, но после заключения мира возвращен Англии.

… Троншен ухаживал за больным и спас его … — Троншен — см. примеч. к с. 492.

611… кюре из прихода святого Сульпиция … — Церковь святого Сульпиция (Сен-Сюльпис) — одна из старейших в Париже, основана в XII в.; строительство современного здания, известного богатым внутренним убранством, было закончено в 1778 г.; помещается на одноименной площади в левобережной части города.

… в присутствии моего племянника аббата Миньо и моего друга господина маркиза де Вильвьеля. — Миньо, Александр Жан (1725–1790) — аббат, племянник Вольтера, брат госпожи Дени.

Маркиз де Вильвьель — друг и корреспондент Вольтера.

612… они следуют за мной по пятам и называют меня защитником Каласа. — Калас, Жан (1698–1762) — тулузский торговец, протестант; был обвинен католическим духовенством в убийстве сына, которому он якобы хотел помешать перейти в католицизм, и казнен. Его вдова бежала в Швейцарию и нашла там поддержку у Вольтера, которому удалось добиться пересмотра дела и посмертной реабилитации Каласа. Это дело получило громкую известность и имело большое значение в борьбе французских просветителей против католической церкви.

… Священник похоронил Вольтера в своем аббатстве … — Еще до того, как новость о смерти Вольтера стала известна церковникам, которые вне всякого сомнения намеревались чинить препятствия похоронам великого безбожника, аббат Миньо втайне вывез из Парижа тело умершего и предал его погребению на кладбище аббатства Сельер в Шампани.

… моя компаньонка мадемуазель Санадон тихо вошла ко мне в комнату … — Санадон, Шарлотта — компаньонка маркизы дю Деффан; племянница Ноэля Этьенна Санадона (1676–1733), иезуита и поэта-латиниста.

613… святой Венсан де Поль основал это заведение … — Венсан де Поль (Винцент Деполь; 1576–1660) — французский священник, известный благотворитель и проповедник; стремился улучшить нравы духовенства; организовал детский приют (1638) и больницу для бедных в Париже; в 1737 г. был причислен клику святых.

… мы живем очень близко отсюда, на Паромной улице … — Паромная улица расположена на левом берегу Сены; названа так потому, что в XVI в. вела к переправе, по которой доставляли камень для строительства дворца Тюильри.

615… Покинув стены Сен-Сира, матушка уехала к одной своей родственнице в деревню, расположенную в окрестности Фонтенбло … — Фонтенбло — город во Франции (в соврем, департаменте Сена-и-Марна), примерно в 70 км к юго-востоку от Парижа; там находится замок, построенный Франциском I и являвшийся его летней резиденцией; в этом замке родился Людовик XIII.

616… в глубь квартала Маре … — Маре — квартал в восточной части старого Парижа; стал застраиваться в нач. XVII в.; до наших дней там сохранилось множество домов того времени.

… Оно было отправлено из Бордо … — Бордо — см. примеч. к с. 405.

619… до отъезда г-на Томаса Уолпола . — Здесь имеется виду либо младший брат Хораса Уолпола — Томас Уолпол (1727–1803), либо сын этого брата — Томас Уолпол (1755–1840).

620… ее переписка уже опубликована . — Переписка госпожи дю Деффан с д’Аламбером, Эно, Монтескьё и др. была издана в 1804 г. в Париже, письма Уолполу и Вольтеру — в 1810 г. в Лондоне, а в 1811 и 1827 гг. в Париже; письма к герцогине де Шуазёль — в 1859 г. в Париже.

Примечания

1

Дальше некуда (лат.).

2

Если это и не верно, то все же хорошо придумано (ит.).

3

Пер. Ю.Денисова.

4

Я не хочу, чтобы госпожа повторялась, но мне хочется, чтобы она высказала свое мнение о герцогине Менской, о которой существует столько разноречивых суждений; если она что-то утаит в своих «Мемуарах», то не по моей вине: будьте покойны, внимательно относясь к этим воспоминаниям, я не прощу ей ни одной недомолвки. (Примеч. секретаря.)

5

«Тебе, Бога (хвалим)» (лат.).

6

Пер. Г. Аллера.

7

П.Корнель, «Сид», II, 2. — Пер. М.Лозинского.

8

Пер. Ю.Денисова.

9

Мой господин (нем.).

10

Пер. Ю.Денисова.

11

Пер. H.Паниной.

12

Городу и миру (.тт.).

13

Бог из машины (лат.).

14

Расин, «Федра», 1,3. — Пер. М.Донского.

15

Расин, «Федра», III, 2. — Пер. М.Донского.

16

Пер. Н.Паниной.

17

Пер. И.Дмитриева.

18

Пер. Ю.Денисова.

19

Господь с вами (лат.).

20

И со духом твоим (лат.).

21

Пер. Ю.Денисова.

22

Пер. Ю.Денисова.

23

Не угодно ли приверженцам новых умений и дарованных нам ими благодеяний потрудиться сопоставить этот отрывок из мемуаров г-жи дю Дсффан с различными новостями из ежедневных газет. В ту зл о п о л у ч н у ю эпоху намеренное лишение себя жизни было столь редким явлением, что все общество было потрясено самоубийством двух несчастных солдат. Сегодня, когда мы избавились от страшного гнета, лежавшего на нас тяжким бременем, сегодня, когда мы движемся вперед и пожинаем бесчисленные плоды этого хваленого прогресса, не проходит и дня, чтобы газеты не сообщали о четырех-пяти самоубийствах, до которых никому нет дела.

Content

Дюма Александр Исповедь маркизы

Александр Дюма Исповедь маркизы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

КОММЕНТАРИИ

Примечания