Матвеева Елена Александровна

Пуговицы

Елена Матвеева

Пуговицы

рассказ

Таня Осипова прославилась в один день. Она никогда ничем не выделялась: тихая, незаметная, училась средне. На уроках ей не делали замечаний, но мне часто казалось, хоть и сидит она, прилежно сложив руки, а отсутствует, витает где-то. В глазах у нее что-то такое было...

Сережка Марков нет-нет и взглянет на нее, словно хочет узнать, где же она? Осипова смотрит на доску или чуть левее — на деревья за окном, Марков следит за Осиповой. Интересно знать, что он в ней нашел?!

На школьной выставке все любовались Таниным макетом «Северная деревня». Несколько изб, мельница, церковь, колодец-журавль. Вот где Осипова витала, вот что было в ее задумчивых глазах — строгая русская деревня.

— Ты была в такой деревне? — спросила наша классная, Вера Борисовна.

— Нет, — ответила Таня. — Но у меня есть книга с фотографиями «Русский север».

— Очень талантливая девочка, — сказал завуч.

Я рассматривала игрушечные избенки: бревна — гладкие нарезанные веточки —скреплены пластилином, крыши выложены кусочками коры. Праздничные крылечки на высоких столбах. Колодец-журавль вытянул тонкую длинную шею, на которой висит ведерко из фольги. Мельница с берестяными крыльями.

Год назад, когда Таня появилась в классе, мне она понравилась. Серьезная, аккуратная. Слушает тебя — наклонит голову набок и внимательно смотрит. Мне показалось, что с ней можно по-настоящему дружить. Но шло время, а Таня так ни с кем и не подружилась. И я бы, наверно, думать про нее забыла, если бы не Сережа. С ним особая история.

После выставки все приставали к Осиповой с разговорами. Особенно старалась наша отличница и староста, Нина. Она привыкла всегда во всем быть первой, вот ее и заело.

— А что это за мхи у тебя на макете? — спрашивала она.

— Ягель, исландский мох, всякие лишайники.

— Но ягель ведь у нас не растет, — допытывалась Нина. — Он в тундре растет, его олени едят.

— Растет. Ведь и исландский мох не в одной Исландии водится. Он вообще не мох, а лишайник. Просто его неправильно называют.

По пути домой Нина, фыркнув, сказала:

— Исландский мох все неправильно называют, одна Осипова правильно.

Мы нагнали Веру Борисовну и кого-то еще из ребят.

— Наверное, Осиповой кто-нибудь помогал, — не могла успокоиться Нина. — Кто у нее родители, художники?

— У Тани одна мама, — ответила Вера Борисовна. — Отец умер, когда Таня была маленькая. Мама работает на двух работах, я думаю, ей не до макетов.

Потом мы с Ниной стояли под аркой у моего подъезда и обсуждали события дня. Рядом телефонная будка. Пока мы болтали, там сменилось человек десять. Сначала долго и оживленно с кем-то говорила девушка, а мужчина-пенсионер стучал ей в стекло согнутым пальцем. Пенсионера сменила женщина с хозяйственной сумкой. Потом какой-то человек неуклюже запихивал в кабину себя и огромный рулон ковра.

Нина рассказывала про мальчика, с которым она ходит на английский язык, потом про свою собаку. Я замерзла, но почему-то стояла и слушала, хотя было совсем неинтересно.

— С пуговицами так ничего и не выяснилось?— спросила Нина.

— А что могло выясниться? — Я машинально потрогала верхнюю пуговицу на пальто. Она была красная в белую крапинку. Три нижних кто-то открутил в школьном гардеробе, и вместо них мама пришила красные одноцветные.

— Гнусная история, — сказала Нина. — Хотелось бы мне воришку схватить за руку. Я бы такое устроила!..

Дома я спросила у мамы, будто в шутку: «Я красивая?» «Симпатичная», — ответила она так, что не разберешь, всерьез или шутит. Потом она быстро и внимательно глянула на меня, и я поняла. Да, да, да! Очень даже симпатичная! Тогда почему же Сережка пялится на Осипову?

Я наломала веток тополя и попробовала «строить» избу. Мама сказала:

— Тебе только человечков из желудей делать.

Прошла после выставки неделя, две, и в классе снова забыли про Таню. А я по-прежнему перехватывала Сережины взгляды и тогда нервничала, громче, чем нужно, смеялась, с размаху бросала сумку на парту и начинала с кем-нибудь носиться по классу, а если это было на уроке, отчаянно болтала с соседкой Ленкой, пока не выгоняли за дверь.

С Сережей мы дружили с четвертого класса. В школу и из школы ходили вместе, вместе гуляли и делали уроки. Но потом у него появились новые друзья — Максим и Валерка. Мама тогда сказала: «Значит, ему пришло время дружить с мальчишками».

А потом появилась химия. Сережа стал ходить в школьный кружок и все свободное время пропадал у химички в лаборантской и в библиотеке.

Мы и теперь, случалось, шли вместе домой, иногда он занимал для меня очередь в школьном буфете. Но все это было уже не то. И еще — Осипова. На меня он никогда так не смотрел.

Никто и внимания не обратил, когда Таня перестала ходить в школу. Только мне спокойнее стало жить. А через неделю Вера Борисовна сказала:

— Девочки, вы бы навестили Таню Осипову, помогли бы с уроками, а то отстанет,

Я сразу вызвалась идти, собралась и Нина, но у нее в тот день оказались занятия по английскому.

Танин дом стоял в саду на берегу Малой Невки. Он был двухэтажный, деревянный, с большой застекленной верандой. На первом и втором этажах и за стеклами веранды, в зеленовато-голубом свете сидели за кульманами люди и что-то чертили. Я расстроилась, что неверно записала адрес, и стала бродить по саду, где росли старые деревья с черной морщинистой корой. На деревьях кричали большие вороны. Через заснеженный пруд перекинулся мостик.

Стало смеркаться, и я уже собралась уходить, когда, огибая дом, неожиданно нашла притаившуюся за высокими кустами дверь. Постучала. Долго никто не открывал. Потом выглянула старушка, осмотрела с головы до ног и допросила: кто и что, а потом повела по коридору. Здесь пахло пригоревшей кашей, которую я никогда не ела.

Неожиданно старушка толкнула дверь, и я оказалась в полутемной комнате. Окошко заслоняло большое раскидистое растение.

— Свет на тумбочке, — откуда-то сказал Танин голос. Я пошла на большой бледный абажур, который плавал в глубине комнаты и, нащупав кнопку, включила свет.

Таня сидела на диване. Одетая. Ноги прикрыты зимним пальто, а на коленях раскрытая книга. Она не ожидала меня увидеть и растерялась.

— Ты что в темноте сидишь? — спросила я. — Дремала?

— Задумалась, и стемнело.

Сколько же времени она думает, если в комнате давно пора зажечь свет. Я огляделась и, не заметив вешалки, положила пальто на стул. Вся комната была загромождена массивной старой мебелью. Таня подвинулась, и я села к ней на диван, широкий и жесткий, с полочкой на высокой спинке. Посмотрела рисунки в Таниной книге. На них были женщины в невероятных шляпах. То корабль на шляпе, то фрукты с цветами, то целый город. А у одной на голове стоял поднос со свечками.

— Ты читаешь эту книгу? — спросила я.

— Рассматриваю.

— Зачем это тебе?

— Хочу быть художником-декоратором.

— А откуда у тебя такая книжка?

— Мне Инна Петровна дает, она с нами занимается в кружке рисования.

Я обрадовалась, что у нас складно получается, что я сразу узнала про Таню самое главное. Я вынула тетради и стала рассказывать, что мы прошли за неделю.

— Интересный у вас дом, — сказала я, покончив с алгеброй.

— Обычный, — отозвалась Таня. — Нам скоро квартиру дадут. Там будет своя кухня и ванна. Может быть, у меня даже будет своя комната.

— Сад здесь красивый. Наверно, летом особенно.

— Летом красиво. А зимой снегу много.

На улице зажгли фонари, и за окном, за зеленым светящимся кружевом растений, мерно шел снег.

— Я не люблю снег. Его приходится убирать каждое утро, а к концу рабочего дня опять навалит.

— Зачем убирать?

— Людям на работу нужно. Мама в институте дворником работает и техничкой. Я ей помогаю, у нее суставы болят. Когда снегу много, приходится вставать в пять. — Она говорила тихо, напряженно, немного вызывающе.

Наверно, нужно было предложить: «Давай, я помогу убирать снег, пока ты болеешь». А еще лучше: «Завтра утром мы с Марковым поможем твоей маме». Я была уверена, что Сережа встал бы в четыре утра и пришел. Но ведь Марков не должен сюда ходить.

— Когда в школу? — спросила я.

— В пятницу к врачу. Горло не болит, температура нормальная. Выпишут.

— Приходи ко мне, когда поправишься, — сказала я. — У нас дома много книг по искусству, моя мама — искусствовед.

— Спасибо, — сказала Таня, а я так и не поняла, собирается ли она прийти.

— А еще у нас есть старинная гравюра и пять современных картин. Художники подарили.

Она смотрела внимательно и печально, склонив голову к плечу. А я подумала, что же это, сижу и уговариваю прийти, и голос просительный, противный.

Надевая пальто, я отошла к двери, чтобы не своротить лампу. И тут я увидела.

На комоде стоял макет. Еловый лес. Древний, дремучий, моховой и лишайниковый. Буро-серебряный. Под разлапистыми ветвями росли грибы и среди них три мухомора. Шляпы у мухоморов были из пуговиц. Красных в крапинку. Моих пуговиц.

Я пошла за своей сумкой в глубь комнаты, встала у окна. Во дворе, по глубокому снегу, пробиралась кошка, обдумывая каждый шаг и брезгливо отряхивая вынутые из снега лапы.

— Газету выпустили, — неожиданно сказала я. — Шульгин опять двойку по физкультуре схватил. А Косицын хватает по всем предметам.

Я не знала, что дальше говорить, выскочила из комнаты и, натыкаясь по дороге на что-то гремящее, оказалась в саду. Беспомощно потрогала одинокую красную в горошек пуговицу у воротника. На морозной вечерней улице пахло почему-то подгоревшей кашей из темного коридора. Это я — ни рыба ни мясо, а совсем не Осипова. Завтра я скажу про пуговицы Вере Борисовне.

Но Вере Борисовне я ничего не сказала. Несколько раз открывала рот, чтобы рассказать под честное слово соседке по парте, Ленке, но промолчала.

Осипова в субботу не появилась, и я стала думать, как встречусь с ней в понедельник. Почему-то вообразила, что она напишет мне письмо и все объяснит. Но письмо не приходило.

Что же, она вернется в класс и будет по-прежнему ходить мимо, не замечая меня, будто ничего не случилось? А ведь я ей все простила. Пусть только придет и скажет: «Мне очень стыдно. Я давно мучилась». А я скажу: «Ерунда. Мы не будем об этом вспоминать». Но иногда я сама себя не понимала. Иногда я очень плохо относилась к Осиповой, мне хотелось, чтобы все узнали про пуговицы.

Наконец я рассказала про Осипову маме. Она задумалась, помолчала, а потом говорит:

— Ты не болтай про эту девочку в школе.

— Я и не собираюсь.

— Правильно. Из-за этих пуговиц человеку можно жизнь поломать.

— Ну уж и поломать...

— Я серьезно говорю. А если хочешь ее наказать, она уже наказана. Вообще я не совсем поняла, что ты хочешь? Ты дружить с ней хочешь? Тогда помоги ей.

Если бы я сама хорошо понимала, что хочу! Я знала, мама права, но успокоить меня могла только Таня.

В пятницу был прекрасный день, морозный и солнечный. Мы шли с Сережей через Кировский мост. По левую сторону все дома разрумянились под солнцем, окрасились розовым. А Летний сад застыл, как хрустальный, и звенел. Звенел тонко, тонко...

В мороженице мы ели мое любимое ореховое мороженое, и Сережа мне рассказал, что станет биохимиком. Он будет заниматься океаном. Это одна из важнейших проблем, потому что, оказывается, запас пресной воды на земном шаре очень мал. А современный городской человек использует около тысячи литров в день. (Я даже вообразить такое не могла!) Где же брать пресную воду? Есть выход — опреснить морскую. С океаном связано будущее человечества. В океане огромные запасы питья, еды, полезных ископаемых и энергии. Сережа еще не знает, чем займется конкретно, но, в общем, все для себя решил.

Раньше он никогда так серьезно и искренне со мной не разговаривал. И вдруг я поняла, что сейчас расскажу ему про Таню.

Начала с сада. И как окно просвечивало прозрачными зелеными листьями, снег шел, а в комнате громоздилась странная мебель. И про книгу, и про то, что Осипова хочет стать худож-ником-декоратором. И про все остальное — главное.

Сережа молчал. Потом мы почему-то встали и пошли домой. Вернее доехали на автобусе. Я еще подумала, что напрасно рассказала ему. Но почему? Почему после мороженицы мы ни о чем не говорили и спешили домой? Почему все испортилось?

Возле арки моего дома он спросил так же, как и мама:

— А что ты от нее хочешь? Чтобы она у тебя прощения попросила? Перед всем классом?

Повернулся и пошел, будто меня и не было.

В субботу Таня опять не пришла. А на большой перемене Сережа что-то вложил в мою руку и зажал ее в кулак. Посмотрела — на ладони пуговицы. Я догнала его и спросила:

— Ты был у нее?

— Был.

— Ну и что?

— Леса с грибами не видел. Она разломала его после твоего ухода.

— Она ничего не просила мне передать?

— Пуговицы. Что же еще? Ее, кстати, выписали неделю назад. Она прогуливала.

Он ушел. Давно прозвенел звонок, а я так и стояла в коридоре, сжимая в кулаке пуговицы-мухоморы.

Content

Матвеева Елена Александровна Пуговицы

Елена Матвеева Пуговицы