Андрей Франц

Путь на Хризокерас

ПРЕДИСЛОВИЕ

История Итальянского похода благочестивого короля Ричарда I Плантагенета, завершившегося взятием Константинополя, принятием императорского венца и созданием величайшей из христианских империй, когда либо существовавших на земле, описана во множестве исторических сочинений, принадлежавших перу как современников великого короля, так и их многочисленных последователей. Из трудов, написанных участниками и очевидцами сего предприятия, упомянем хотя бы "Записки" аббата Мило, духовника короля, письма его святейшества папы Иннокентия III, и — в первую очередь — "Завоевание Египта" Жоффруа Виллардуэна, чья первая часть посвящена как раз Итальянскому походу и взятию Константинополя.

Не имея намерения еще раз пересказывать события 1199 года, кои многими поколениями историков разобраны едва ли не поминутно, в нашем сочинении мы остановились на аспекте, пожалуй, менее всего изученном, таинственном и загадочном, вызывающем наибольшее количество исторических спекуляций в среде "альтернативных историков". Это проблема так называемых "колдунов из Индии", а вернее сказать — парочки средневековых авантюристов, присоединившихся к королю весной 1199 года и, по ряду косвенных свидетельств, несколько лет оказывавших на него весьма значительное влияние.

Кто эти люди, откуда они взялись, чем удалось им привлечь внимание Ричарда — об этом история умалчивает. Источники доносят лишь их имена: некие "мессир Ойген" и "мессир Серджио". Но даже этих скудных свидетельств достаточно, чтобы сделать очевидный вывод: использование лишь личных имен, без обязательной атрибуции, привязывающей их к территориальным владениям или родственным кланам — есть свидетельство намеренной фальсификации, сделанной еще тогда, на рубеже XII–XIII столетий.

Скорее всего, этими с позволения сказать "именами" было изначально завуалировано влияние неких групп или сообществ высокопоставленных придворных в окружении будущего императора, уже тогда оценивших все преимущества анонимности в деле упрочения своего влияния на ход исторических событий. Не случайно, события 1199–1204 годов, связанные со слиянием Восточной и Западной римских империй и превращением их в мировую империю всех христиан, стали любимейшим сюжетом наших многочисленных любителей конспирологии.

Главная трудность в анализе феномена "колдунов из Индии" — практически полное отсутствие хоть сколько-нибудь достоверных свидетельств об их деятельности. Современники событий на редкость дружно умалчивают о связанных с ними фактах. Лишь косвенные свидетельства, оговорки и случайные упоминания позволяют историческому сообществу допустить, что под этим феноменом действительно имелись какие-то реальные основания.

Именно поэтому мною был избран способ исследования, свойственный не столько историку, сколько литератору. "А что, если эти люди действительно существовали?" — такое допущение было положено в основание моего труда. Причем, не просто существовали, но прибыли в конец двенадцатого века из далекого будущего, вооруженные как знанием исторических фактов, так и пониманием исторических закономерностей? Разве такие "попаданцы" не смогли бы получить огромного влияния на будущего Императора?

Вот из этого-то фантастического допущения и вырос роман "Просто спасти короля", описывающий обстоятельства появления в окружении Ричарда Плантагенета "гостей из будущего". Роман был опубликован в прошлом году издательством Ингма-Пресс и нашел у читателей весьма благосклонный прием.

Сегодня вашему вниманию, уважаемый читатель, предлагается продолжение приключений "мессира Ойгена" и "мессира Серджио". Приключений, приводящих их вместе с королем Ричардом из Аквитании на берега Хризокераса, или Золотого Рога, как привычнее называть этот залив тем, кто не слишком усердствовал в гимназии при изучении греческого языка.

Итак, "Путь на Хризокерас".

ПРОЛОГ

— А не пойти ли тебе, Доцент, к хренам собачьим! — Честное лицо господина Дрона выражало крайнюю степень негодования. — Или хотя бы засунь свой змеиный язычок себе в задницу!

Господин Дрон изволил быть не в настроении.

В совершенно таком же упадке духа пребывал и господин Гольдберг. Вот только, если переживания почтенного депутата внешне проявляли себя всего лишь в угрюмом молчании и недовольном зырканьи по сторонам, то господин Гольдберг — ехидный евреище! — никоим образом не был склонен удерживать грусть-тоску внутри собственного организма. А, наоборот, непременно желал поделиться ею с ближними.

Из ближних под рукой был один только господин Дрон. Вот на него-то в настоящий момент и изливался поток подколок, шуточек самого сомнительного свойства, да и просто откровенных скабрезностей.

Воистину, прав был Козьма Прутков, записавший однажды в своих "Плодах раздумий", мол, если на клетке слона прочтешь надпись: буйвол, — не верь глазам своим. Почти столетие спустя эту же мысль сформулировал Людвиг Витгенштейн: "Из того, что мне — или всем — кажется, что это так, не следует, что это так и есть".

Нет, с чисто логической точки зрения формулировка знаменитого австрийца, конечно, более корректна. Но вот по части выразительности и обычной повседневной практической мудрости наш соотечественник, безусловно, рвет автора "Логико-философского трактата", как Тузик грелку.

Вот, казалось бы! Ну, чего не радоваться жизни господину Дрону и господину Гольдбергу?

Попав из двадцать первого века в конец двенадцатого, господа попаданцы постановили спасти короля Ричарда Плантагенета. И ведь спасли! Два с половиной месяца тяжких трудов, опаснейших приключений, когда оба нередко были буквально на волосок от гибели, закончились полным успехом! Король жив-здоров, история явно повернула в другое русло, а королевские пироги и пряники — прилагаются.

Ну? Живи да радуйся!

А эти — скорбят. Увы, как следует из философских максим Козьмы Петровича Пруткова и Людвига фон Витгенштейна, видимое положение вещей далеко не всегда соответствует их истинной сущности. А видимый успех далеко не всегда является таковым также и на самом деле.

Впрочем, героев нашего повествования понять можно. Ведь за успех их предприятия им была обещана награда. Не абы что, а возвращение обратно в свое время — к теплым туалетам, душевым кабинам, сотовой связи и прочим благам привычной нам с вами, государи мои, цивилизации.

И что же? А ничего!

Прибыв в ближайшее место Силы, каковым являлась церковь святого Стефана в Шатору, господа попаданцы честно затянули молитву о возвращении. Каковая должна была вернуть их домой.

И никакого результата!

Ведь нельзя же считать результатом полученное нашими героями уведомление, что их миссия в двенадцатом веке так и осталась неисполненной. И, следовательно, торчать им еще в этом чрезвычайно несимпатичном Средневековье до морковкиного заговенья. То есть, до тех пор, пока они не сообразят, в чем эта миссия состоит, и не исполнят свалившееся на них предназначение — черт бы его побрал со всеми потрохами!

Драма несбывшихся надежд и поруганных ожиданий — вот что лежало под хрупкой лаковой корочкой их, с позволения сказать, "успеха". Тут поневоле загрустишь. Да и кто бы не впал в самую черную меланхолию при известии о том, что возвращение домой, в свой мир, не просто откладывается, а, вполне возможно, и вовсе никогда не состоится!

Впрочем, не они одни предавались в настоящий момент страданиям от созерцания рухнувших планов. Весна 1199 года стала, государи мои, временем несбывшихся надежд практически для всех героев нашего повествования.

Расчеты папа Иннокентия III уже в марте увидеть поднятое знамя похода — во имя освобождения Святой Земли и Гроба Господня — столкнулись с обычной человеческой алчностью.

И алчность, как водится, победила.

"Делайте что хотите, — выразил общее настроение католического клира один из архипастырей стада Христова в ответ на призыв Иннокентия уделить толику малую от церковной казны на нужды крестового похода, — но скорее я позволю себя привязать к хвостам их лошадей, чем дам хотя бы пару мелких анжуйских монет!"

А тут еще новость! Мало того, что святые отцы вцепились в церковные доходы, как нищие в гнутый пятак, так и король Ричард пустился во все тяжкие!

Тот, на кого Святой Престол сделал в этом предприятии главную ставку, сам — вместо того, чтобы призвать добрых христиан к оружию — погнался за миражами мифических кладов! И употребил данную ему Господом военную силу не для похода в Святую Землю, а для отъема сокровищ, якобы найденных в землях одного из своих вассалов, виконта Эмара Лиможского.

Впрочем, и надеждам короля Ричарда этой весной тоже не суждено было сбыться. Вместо исчезнувшей казны своего покойного родителя, короля Генриха, он обнаружил в замке мятежного виконта всего лишь горсть никчемных побрякушек. Стоимость которых была в десятки раз преувеличена досужей молвой и не покрывала и малой части средств, потраченных на их добычу.

Не увенчались успехом в этом году и планы венецианской Сеньории во главе с сорок первым дожем Светлейшей Республики, Энрико Дандоло. Не желая видеть воинов Креста в сарацинских пределах, венецианцы устроили целый заговор по устранению Ричарда Львиное Сердце. Вполне разумно полагая, что без своего вождя крестоносцы могут ведь до Святой Земли и не добраться…

И что же? На дворе уже апрель, а король Ричард жив-здоров, тогда как планы заговорщиков полностью провалились.

Справедливости ради следует сказать, что вины самих заговорщиков в этой неудаче не было ни на грош. Заговор был составлен идеально. Даже с избыточной надежностью! И гибель короля была неотвратима. Но в дело вмешались высшие силы, перенеся в двенадцатый век двух российских граждан из века двадцать первого. Каковые, вооруженные послезнанием, принуждены были вмешаться. И сумели-таки разрушить венецианскую интригу.

Но, успешно разрушив чужие планы, сами вынуждены были горестно взирать на руины собственных надежд. Круг замкнулся.

Воистину, хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах…

Этой весною сию максиму очень хорошо почувствовали на собственных шкурах все герои нашего повествования. Но ведь героя делает героем вовсе не гладкий паркет, по которому так славно маршировать от победы к победе! А, наоборот, способность встать после пропущенного удара. Способность вновь подняться после того, как все предшествующие усилия пошли крахом. Встать, очистить строительную площадку от руин рухнувших планов и несбывшихся надежд и, засучив рукава, вновь приняться за дело.

Ведь на то ты, черт побери, и герой!

Кто еще, кроме тебя, сумеет выложить на ледяном снегу заветное слово "ВЕЧНОСТЬ"? Даже если в твоем распоряжении всего четыре буквы: "О", "Ж", "П" и "А"!

Итак, подогревая себя такими примерно мыслями, Евгений Викторович Гольдберг и Сергей Сергеевич Дрон закрыли за собой предыдущую страницу своих приключений. И открыли следующую…

ГЛАВА 1

в которой господин Дрон пытается отыскать графиню Маго, попадая при этом в крайне неловкую ситуацию; Кайр Меркадье отказывает господину Дрону в его желании нанять брабансонов; господин Гольдберг впадает в неистовство; мессер Пьетро да Капуа вызывает гнев короля Ричарда; господа Гольдберг и Дрон разъясняют королю политику Иннокентия, посвящают его в тонкости политической антропологии, а также принимают от Ричарда предложение о сотрудничестве

Лимузен, проезжий тракт в паре лье к северу от Лиможа, 12 апреля 1199 года

"Я тоже буду ждать вас, мессир…"

Конские копыта весело месили подсыхающую апрельскую грязь, солнце купалось в весенних облаках, а слова графини Маго де Куртене, сказанные ею три недели назад при прощании, пленительной музыкой звучали в ушах господина Дрона. Почти начисто заглушая волну черной меланхолии, поднятую неудачей в Шатору.

Кстати сказать, шелковый шейный платок, подаренный графиней в залог новой встречи, хотя и нуждался уже в доброй стирке, но все так же исправно ласкал депутатскую шею.

Да, государи мои, да-да! С почтенным депутатом случилась это самое — любовь, будь она неладна! На шестом-то десятке… Депутатская душа, как и положено в таких случаях, пела! А сердце трепетало почти как в детстве, когда, придя в пятый класс после летних каникул, юный Сережа Дрон как-то вдруг совершенно по-иному взглянул на свою соседку по парте.

Так что, коли уж возвращение в двадцать первый век на неопределенное время откладывалось, следовало как можно скорее отыскать юную графиню, чтобы….

Чтобы что? Чего ждал он от этой встречи?

Здесь мысли Сергея Сергеевича начинали самым позорным образом путаться. Да и ехидный господин Гольдберг не забывал подливать кипятка в густой бульон из нежных чувств и розовых мечтаний зрелого, казалось бы, мужа.

Возвращаясь из Шатору, где Высшие Силы самым наглым образом отказали господам попаданцам в возвращении домой, господин Дрон поделился со своим спутникам планами заехать в Лимож и отыскать там графиню. И вот, теперь пожинал плоды собственной неосмотрительности. Ибо редкий мужчина откажет себе в удовольствии поиздеваться над ближним своим, коему седина вцепилась в бороду, а бес, как это часто случается, ударил в ребро.

Увы, господин Гольдберг не стал исключением из этого правила. И теперь отрывался по полной….

— Сергей Сергеевич, — веселился несносный историк-медиевист, — я, конечно, все понимаю. И статьи за педофилию в эти варварские времена не предусмотрено. И графиня по местным меркам вполне вошла уже в возраст согласия. Но побойтесь бога! Она же вам не то что в дочки — во внучки годится!!!

Злобное сопение влюбленного олигарха лучше всяких слов говорило, что думает он об отвратительно тупом юморе своего спутника.

— О, я все понял! — хлопал себя по тощим ляжкам разошедшийся не на шутку Евгений Викторович. — Вы решили сменить место работы. И из олигархов — податься в графы. А звучит-то как: Серджио де-Чего-то-Там, граф Неверский, Осерский и Тоннерский! Не, а чего, нормальный ход! Все три графства являются приданным графини Маго, ибо передаются по женской линии. От ее матушки Агнес Неверской. Папаша-то графинин графствует только по праву жены. И лишь до замужества дочери. Которая после вступления в брак забирает все три титула и передает их своему супругу. Ах, Сергей Сергеевич, Сергей Сергеевич! Ну, вы таки и жук!

Закованная в сталь фигура наклонилась в сторону тщедушного историка, намереваясь дать ему хорошего леща. Однако тот с хохотом увернулся и продолжил оскорблять своим пошлым и ни разу не смешным юмором слух господина Дрона и наше с тобою, добрый мой читатель, эстетическое чувство.

Нет, ну как дети малые, честное слово! Из обоих уже песок сыплется, а ведут себя — будто первоклашки на большой перемене! Вот и сейчас господину историку, надо понимать, пришла на ум новая острота, которой так и не терпится поделиться с несчастной жертвой его плоского остроумия…

— Стало быть, Сергей Сергеевич, вы намерены разбить крепкую средневековую семью?

— Достал, Доцент! Какую такую семью?

— Да самую обычную, графскую. В нашей, не испорченной посторонним вмешательством, истории, чтоб вы знали, графиня как раз в это время обручилась с бароном Эрве де Донзи. Небезызвестным. А осенью того-с… Веселым пирком, да за свадебку! Родила ему двоих детей, все дела… Нет, мы, конечно, в этом мире уже крепко все перепутали, но не до такой же степени, чтобы семьи трудящихся разбивать! А, Сергей Сергеевич?

Все, депутатское терпенье лопнуло!

Властным движением руки он подозвал к себе десятника эскорта, что был выделен им королем для путешествия к Шатору, и коротко бросил:

— Анри, ваша задача прежняя. Сопровождаете мессира алхимика до Шато Сегюр. У меня же дела в Лиможе. Еду один, прощайте!

Дал коню шенкелей, да и был таков!

Только комья апрельской грязи полетели из-под копыт пустившегося с места в галоп рыжего мерина. Жаль, ни один не попал в вытянувшуюся от изумления физиономию господина историка. А вот не докапывайся до людей, когда с ними случилась такая неприятность! Не доставай дурацкими остротами товарищей своих и доверившихся тебе читателей! Последние-то, между нами говоря, и вовсе ни в чем не виноваты…

* * *

Лимож встретил господина Дрона вавилонским столпотворением. Заплатив пару медных монет на въезде, почтенный депутат едва не оглох от навалившегося на него сразу же за городскими воротами коммерческого, политического и религиозного пиара.

Ибо там, чуть ли не вплотную к крепостным стенам, начинались ряды городского рынка.

Зазывалы от мясников, гончаров, ткачей, медников, кузнецов, оружейников и прочая, и прочая дюжими голосами рекламировали выдающиеся качества выставленного на продажу товара. И, видит Бог, тут было на что посмотреть! Цветущая Аквитания исправно снабжала жителей столицы дарами множества ремесел. Брабантские кружева и толедская сталь, персидские ковры и сарацинский булат, византийский шелк и китайский фарфор, индийская слоновая кость и рабы из далекой Руссии… Все, что только могло прийти на ум искушенному средневековому потребителю, можно было найти здесь, в торговых рядах славного города Лиможа.

На равных с торговыми зазывалами надрывали глотки промоутеры средневековой индустрии гостеприимства. От них многочисленные гости города узнавали, что рай на земле не просто существует, но находится прямо вот тут, за углом, в обосновавшемся неподалеку трактире или постоялом дворе.

Чуть в стороне от достойных коммерсантов стоял служитель городского магистрата и во весь голос перечислял перечень грехов и преступлений, совершенных свежеповешенными разбойниками и бродягами. Повешенные болтались тут же, в количестве — как на автомате подсчитал ошарашенный господин депутат — двенадцати человек. И это был явно не предел, поскольку свободные петли городской виселицы игриво покачивались рядом в ожидании подходящих клиентов.

Сразу же вслед за господином Дроном ворота миновала толпа паломников, жаждущих приобщиться благодати, изливающейся совсем неподалеку — в Аббатстве святого Марциала. Полтора столетия назад достославный святой был — стараниями проповедника Адемара Шабанского — помещен аж в ранг апостола, что резко повысило его авторитет и популярность среди взыскующих святости путешественников. Тот факт, что свидетельства принадлежности Марциала к числу апостолов были хитрым проповедником нагло сфабрикованы, сумеют доказать еще лишь через пять столетий. Так что сейчас паломник пер на благодать, как мотыль на огонек свечи в теплую летнюю ночь.

Вот и теперь путешествующие во имя Христа плотной, компактной массой пересекали рыночную площадь. И тоже не молчали. Звуки Ave maris stella , выдаваемые тремя дюжинами тренированных паломничьих глоток, вполне себе органично сплетались с криками рыночных зазывал и хриплым баритоном городского чиновника.

"Дурдом!" — вынужден был констатировать господин депутат. Засим повернул коня и направился обратно к воротам. Впрочем, путь его был недалек и завершился рядом с парой городских стражников, лениво глазевших на привычную кутерьму городского рынка.

Появившийся в депутатской руке серебряный денье явно заинтересовал славных служителей правопорядка.

— Мессиру рыцарю что-то угодно? — спросил тот, что был постарше.

— Мессиру рыцарю угодно, чтобы его проводили до постоялого двора, где бы он мог провести пару-тройку ночей, не толкаясь боками с возчиками, грузчиками, приказчиками и прочим рыночным сбродом.

— Э-э-э, — нерешительно протянул стражник, — один денье — это господину десятнику стражи. За то, что он отпустит меня с поста во время службы. А…

— На месте получишь такой же, — перебил его господин Дрон, — если, конечно, меня все устроит.

— О! — ухмыльнулся стражник, выхватил из воздуха подброшенную монетку и скрылся в караульном помещении.

Через минуту он уже отвязывал пегую лошадку от коновязи, поскольку путь предстоял неблизкий — в район Cité, принадлежащий епископу Лиможскому. Расположившийся на самом берегу Вьенны епископский странноприимный дом, как пояснил словоохотливый проводник, не отказывал в ночлеге и мирянам, если у них, конечно, в кармане звенело достаточно серебра для оплаты гостеприимства святых отцов.

— Цены за постой там, ваша милость, по правде сказать, о-о-о-х… — стражник закатил глаза, демонстрируя высоту ценовой планки за услуги епископской хозчасти, — зато и обслуга отменная! Чисто, тихо, со всем почтением… А уж кухня! Язык отъешь, точно ваша милость, говорю — язык отъешь! Ни в одном городском трактире такой кухни не сыщешь! Умеют монахи покушать, чего уж там…

Когда тяжелая дверь странноприимного дома мягко затворилась за спиной господина Дрона, почтенный депутат огляделся по сторонам и тут же, без слов, вручил серебряную монету своему провожатому. Тот не соврал. Заведение и впрямь тянуло на высшую категорию.

Полированные дубовые панели соседствовали с роскошными гобеленами, темная бронза светильников на редкость удачно вписывалась в бронзовые же детали внутреннего убранства, мягкие ковры выстилали каменную плитку пола, а заходящее солнце причудливо освещало небольшой холл сквозь цветные витражи оконных проемов….

Воистину, здесь поработал настоящий художник!

Если бы не отсутствие электрического освещения, плазменной панели на стене и компьютера за стойкой портье, епископский приют вполне можно было принять за один из тех камерных отельчиков двадцать первого века, что ютятся с большим закосом "под старину" где-нибудь в исторической части Лондона или Амстердама. Правда, монах в рясе, оккупировавший рецепцию, все же изрядно выбивался из обычного туристического набора.

— Мессеру угодно…?

— Комнату на пару ночей, стол, помыться, почистить и отгладить платье.

Последний пункт программы господин Дрон произнес с некоторым сомнением, не будучи уверенным, что в двенадцатом веке подобная услуга уже была изобретена. Однако святой отец за стойкой лишь кивнул головой и меланхолично озвучил цену.

— С вашей милости двенадцать денье.

— Ого, — крякнул депутат и полез в закрепленный на внешней поверхности кирасы небольшой металлический "сейф", где хранилось несколько золотых монет.

Редкое в эти времена золото не произвело на служителя божьего ровно никакого впечатления. Он все так же меланхолично принял золотой безант и промолвил, протягивая ключ и кивая на вышедшего из подсобного помещения еще одного монаха:

— Брат Адриан покажет вашей милости комнату. Он же проводит в мыльню и примет костюм для чистки. Ужинать будете в общем зале или накрыть в ваших апартаментах?

— В апартаментах, — принял решение господин Дрон, не желая лишний раз светиться на публике.

Ибо на сердце у господина Дрона было неспокойно. Странное поведение графа Пьера во время побега и их дальнейшего путешествия. Не менее странное исчезновение латника из эскорта леди Маго — с его последующим возвращением в сопровождении людей де Донзи. Наконец то, что никто так и не появился у короля Ричарда, дабы просить наемников для подавления бунта в графстве…

Все это было крайне подозрительно. И требовало известных мер предосторожности. В число которых естественным образом входил и ужин у себя в комнате, а не в зале у всех на виду.

Брат Адриан вышел наружу, дабы принять седельные сумки и отдать рыжего мерина конюху. А в руке почтенного депутата появилась еще одна серебряная монета.

— Мессиру угодно что-то еще? — проявил проницательность портье.

— Три недели назад в город прибыл Пьер де Куртене, граф Неверский. Мессиру угодно узнать, где его можно найти.

Святой отец скосил глаза на серебряную монету, зажатую в депутатских пальцах, и едва заметно покачал головой.

— Мало? — поразился господин Дрон.

Святой отец прикрыл глаза и с достоинством кивнул: "Один солид". Ого, — защелкал счетчик в мозгах почтенного депутата. — Да отсюда без штанов уйдешь! Впрочем, если прожитые годы его чему и научили, так это тому, что нет ничего дороже информации. Так что, еще один безант перекочевал из металлического "сейфа" на боку в руки почтенного служителя церкви.

— Граф Неверский расположился в особняке своего родственника, шевалье Бейссенака, что на улице Бушри. Прикажете доложить о вашем визите? Или желаете нанести визит, э-э-э… без доклада?

Видит Бог, как же хотелось господину Дрону появиться в особняке шевалье Бейссенака без всякого доклада! Интуиция, которой почтенный депутат вообще-то привык доверять, прямо так и выла: "Без доклада, осел, без доклада!!!" Однако изысканный шарм и толстенный налет респектабельности, бьющей в нос с каждого квадратного сантиметра странноприимного дома епископа Лиможского, оказали на владельца заводов-газет-пароходов прямо-таки магическое воздействие. Так что он мотнул головой, внутренне матюкнул себя и свою интуицию, и с достоинством произнес:

— Доложите графу, что мессир Серджио желает нанести ему визит, ну-у… допустим, завтра в полдень.

— Слушаюсь. Завтра брат Адриан проводит вас на улицу Бушри.

Состоявшийся на следующий день переход до особняка шевалье Бейссенака, надо сказать, не затянулся. Располагался особняк в мясницком квартале, по оценке господина Дрона — менее километра от места его ночевки. Десять-двенадцать минут ходьбы, и они были на месте. Впрочем, помощь брата Адриана оказалась все же нелишней. Сам бы депутат проплутал по лабиринту епископских владений часа два, не меньше.

Вопреки ожиданиям, ни загонов для скота, ни скотобоен, ни мясных лавок, ни запаха тухлятины в квартале мясников не наблюдалось. А вместо всего этого вдоль улочек и переулков теснились аккуратные двух-трехэтажные особняки под черепичными крышами. К одному из которых и подвел господина Дрона молчаливый проводник в рясе. На удивленный вопрос депутата тот лаконично ответил, что "производственные мощности" давно уже выведены из района Ситэ, а здесь проживает лишь цеховая старшина и мясоторговцы. У одного из которых шевалье Бейссенак и приобрел несколько лет назад свое нынешнее жилище.

Приняли господина Дрона весьма любезно и добросердечно.

Привратник провел его на второй этаж, где обнаружилась немалых размеров гостиная, и где его ожидали уже граф Пьер и хозяин дома. Граф был сама любезность! В необычайно возвышенных и лестных выражениях он отрекомендовал шевалье Бассенаку "своего спасителя из застенков мерзавца де Донзи", расписал дерзкую храбрость и великодушие мессера Серджио, сумевшего в одиночку проникнуть в замок злодея и вывести оттуда несчастную жертву баронского произвола…

В общем, было понятно, что дело нечисто. Уж слишком вся эта патока не вязалась с поведением графа во время побега и после него. Вот только прицепиться к чему-то было совершенно невозможно.

Шевалье тут же скомандовал подавать на стол, а затем принялся со всем усердием восхищаться подвигами и свершениями гостя. Появились еще какие-то люди и тоже внесли свою лепту в атмосферу всеобщего обожания героического мессира Серджио. Потом посыпались просьбы рассказать про далекую таинственную Индию и царство легендарного христианского правителя Востока. Потом подали искусно приготовленное баранье седло, за ним последовала испеченная целиком косуля, потом чем-то фаршированные гуси, все это запивалось, заедалось, закусывалось….

Страстная неделя закончилась только-только, и добрые христиане честно отъедались за все страдания, перенесенные во время Великого поста.

— Э-э, мессир, как поживает ваша прекрасная дочь, леди Маго? — Господин Дрон ухватился, наконец, за небольшую паузу в потоке вопросов и нырнул в нее, как в прорубь. — Здорова ли? Что-то ее не видно среди гостей.

— Ну, неделю назад, когда я виделся с нею в последний раз, графиня чувствовала себя прекрасно! Надеюсь, так же хорошо она чувствует себя и сейчас.

— Неделю назад? Так она не здесь, не с вами?

— Увы. А, впрочем, может оно и к лучшему. Король Филипп-Август — мы ведь, знаете ли, состоим с ним в родстве — принял большое участие в судьбе графини и пригласил ее погостить какое-то время у него, в Париже. Ну, пока не уладятся все дела, вызванные мятежом де Донзи. Кстати сказать, король обещал принять непосредственное и самое живое участие в разрешении всех возникших между нами с бароном противоречий. Так что, наемники Ричарда, скорее всего, и не понадобятся.

— Вот как? Ну, это очень удачно, — вынужден был признать господин Дрон. — Стало быть, графиня сейчас в пути?

— Да, вероятно, уже где-то на подъезде к Вьерзону.

— Что ж, полагаю, самое время выпить за ее здоровье!

А что еще, государи мои, мог сказать в этой ситуации почтенный депутат? Мол, интуиция мне подсказывает, что вы все врете? Ну, подсказывает. И что дальше? Интуицию ведь к делу не пришьешь! А так, все чинно-благородно. Люди выпивают, закусывают, обмениваются разными известиями. Вот, о графине Маго тоже переговорили…

Еще через час-другой застолья господин Дрон был уверен только в одном: винный погреб шевалье Бейссенака заслуживает самых изысканных похвал! Ни на какие другие мысли оперативных возможностей депутатского мозга, залитого первоклассным алкоголем, уже просто не хватало.

Хотя нет, кажется появилась еще одна. Господин Дрон неторопливо ухватился за ее кончик и начал столь же неторопливо знакомиться с содержимым. Та-а-к, что тут у нас? Ага, "нужно пойти освежиться!"

А что, логично. Давно сидим. И освежиться бы неплохо, и освободиться от излишков жидкости, что так давят на д-душ-у…

Покачивающаяся фигура депутата с зажатым подмышкой слугой вывалилась в уютный внутренний дворик и, почтительно направляемая полузадохнувшимся халдеем, направилась в указанном направлении. Туалет типа сортир ласково распахнул свои объятия, дверца за спиной захлопнулась, обильное журчание вызвало явное облегчение и даже некоторый душевный подъем.

— Мессир Серджио-о-о!.. Мессир Серджио-о-о!.. — громкий шепот, доносящийся из-за глухой переборки санитарно-гигиенического сооружения не сразу достиг слегка помутненного сознания почтенного депутата.

— А?… Что?… Кто тут?

— Это я, Мо-о-д, камеристка леди Маго-о-о…

— Что?… Почему?…

— Графиня никуда не уехала-а-а… Ее держат здесь, взаперти-и-и…

— Где она?! — сердце гулко ударило в депутатские ребра, а хмель в одно мгновение испарился из головы.

— Я сейчас отвлеку Тибо-о-о. Как услышите удар в две-е-рь, сразу выходите, поворачивайте направо, и вверх по лестнице на второй эта-а-аж. Ключа у меня нет, но переговорить через дверь сможете-е-е…

Голос смолк.

Господин Дрон принялся лихорадочно поправлять и приводить в порядок одежду. Черт-черт-черт!!! Ведь он знал, он чувствовал, что здесь дело нечисто! Какого ж рожна он поперся напролом, как последний идиот?! Что, к старости мозги протухли?! Вместо того, чтобы зайти в город тихо, навести справки, установить наблюдение, разработать план… Нет, точно идиот!

Столь интенсивное углубление в бездны собственного несовершенства не мешали ему, однако, приводить в порядок платье. Готово. Прошло десять-пятнадцать секунд, и легкий удар, скорее даже толчок, достиг его слуха.

Господин Дрон выскочил за дверь и обнаружил провожатого, взасос целующегося с камеристкой, чей кулачок так и оставался притиснутым к деревянной двери. Неплохая работа!

Легкий шаг в сторону, еще пара. Что там она говорила — лестница, второй этаж? Несколько гигантски шагов, и почтенный депутат бабочкой взлетел по узкой лестнице. Вот и дверь. О-о, дубовые плахи двери, посаженные на толстые железные петли, внушали известное уважение. Тут только тараном…

— Леди Маго…! — голос господина Дрона сорвался, сердце еще раз грохнуло о грудную клетку. Тахикардия? Горло перехватило от волнения…

— Мессир…! Серджио…!

Знакомый голос всколыхнул целую бурю в душе владельца заводов-газет-пароходов. Хотелось рвать, метать, сносить все вокруг к чертовой матери… А также обнимать, прижимать к груди, защищать, уносить куда-то на руках. Едва совладав с нахлынувшими эмоциями, господин Дрон попытался все же произнести хоть что-то более или менее внятное.

— Маго, почему вы здесь?!

— Отец не желает, чтобы я с вами встречалась. Он запретил мне даже думать о вас! А когда вчера пришел посыльный с вестью о вашем появлении, он запер меня сюда! Только…

— Я люблю вас, Маго! — Все, последние остатки разума покинули черепную коробку господина Дрона. Осталось только неистовое желание крушить и защищать. — Я вытащу вас отсюда!.. Отойдите от двери!

Центнер с лишним депутатского тела со скоростью пушечного ядра обрушился на толстую дубовую дверь. Мощный удар сотряс, казалось, не только дверь, но и все стены особняка на улице Бушри. Где-то посыпалась штукатурка, где-то зазвенели стекла. Вот только проклятая дверь и не думала открываться. Еще удар, еще…

— Он там, наверху! — Раздавшиеся внизу крики и топот множества ног не сулил почтенному депутату ничего хорошего.

— Мессир, уходите! Придите потом с друзьями, с войском, если сможете, но только не один! Спешите! Они убьют вас!

Отчаяние в голосе молодой девушки, вместо того, чтобы еще более распалить господина Дрона, как ни странно — вернуло его назад, на твердую землю. Несколько быстрых взглядов по сторонам, чтобы оценить обстановку.

— Убьют? Ну, это мы посмотрим….

Так, куда теперь? В окно и на крышу? Хрен там! Не мальчик уже по крышам бегать, ноги ломать. Ладно, вниз, через двор. Жаль, броня в комнате осталась, да и двуручник тоже. Ну, ничего! Кевларовый поддоспешник и пара палашей — тоже не баран чихнул…

Вбежавший на лестницу латник с обнаженным мечом получил чудовищный пинок в грудь и, вылетев обратно на улицу, замер неподвижной темной грудой. Выскочивший следом за ним господин Дрон тут же получил ничуть не худший удар в грудину. Затем второй. Отскочившие от груди арбалетные болты бессильно валялись под ногами. Кевларовый поддоспешник устоял, вот только гасить энергию разогнанных до сумасшедшей скорости арбалетных болтов в его обязанности не входило. "Интересно, ребра целы?" — мелькнуло в голове.

— Колду-у-н! Его не берут арбалеты-ы-ы! — Заполошные крики стражников шевалье Бейссенака прорезали вечерний воздух. Полдюжины латников с опущенными копьями двинулись на нарушителя, норовя прижать его к стене.

"Абзац. Добегался, любовник сраный!" Мысли метались в голове стаей испуганных ворон, но ни одной подходящей не было. Против копейщиков с палашами в руках не поскачешь.

— Стойте!!!

На крыльце показался граф Пьер де Куртене. Его просто трясло от бешенства! Побледневшее лицо кривилось гримасой ярости. Жажду убийства — лишь ее одну излучали враз ослепшие от гнева глаза! Однако произнесенные им слова требовали прямо противоположного.

— Стойте! — Голос, закаленный в десятках сражений, гремел над не слишком большим внутренним двориком. — Стойте! Этот человек — близок королю Ричарду. Король не простит его смерти!

Слегка отдышавшись, граф говорил уже чуть более спокойно. Нет, его голос по-прежнему разносился над маленьким двориком, проникая в малейшую щель, но сумасшествие пополам с бешеной жаждой убийства исчезло из глаз.

— Я не хочу, — продолжил граф, — навлекать на этот дом месть столь могущественного сеньора. Поэтому сейчас этот человек уйдет. Живым и здоровым. А вы, мессир!!! Вас приняли в этом доме с почетом, как дорогого гостя! Вы разделили хлеб и вино с его хозяевами! А затем принялись украдкой, как вор, шарить по углам, выискивая здесь то, что вас никак не касается! Убирайтесь прочь!!! И постарайтесь не попадаться мне больше на глаза! В следующий раз я вас просто прикончу! Ну!!!

Пока граф говорил, копейщики отошли в сторону. Копья развернулись острыми жалами вверх. Привратник отпер ворота и широко раскрыл обе створки. Выход был свободен.

Шаг, другой… Вот уже половина двора позади. Все замерло, ни вздоха, ни шевеления… Вот позади остались ворота, створки, чуть скрипнув, начали затворяться. С пылающим от гнева и стыда лицом господин Дрон шагал по улице Бушри, едва переставляя одеревеневшие вдруг ноги.

Дорога домой превратилась в настоящую пытку. Дома, деревья, лица прохожих — все плыло мимо него, как в тумане. Все силы немолодого организма уходили на то, чтобы переставлять ноги и месить, месить, месить в голове одну и ту же мысль: "Что же теперь…? Все кончено…? Что же теперь…? Все кончено…?"

В странноприимном доме господина Дрона уже ждали. Некий добротно одетый горожанин, представившийся служителем городского магистрата, просто и без изысков объявил, что пребывание мессира Серджио в городе признано нежелательным. И утром он должен покинуть славный город Лимож.

На что почтенный депутат лишь кивнул головой, добавив, что именно это и входит в его намерения. Все, спать…

* * *

Лимузен, Шато Сегюр, 15–16 апреля 1199 года

Выехав рано утром и почти загнав своего рыжего мерина, уже к обеду следующего дня господин Дрон был в замке Шато Сегюр. Бросив поводья и серебряный денье знакомому конюху, спросил только где найти капитана Меркадье. Затем расстался еще с одной серебрушкой, пересел на незамедлительно подогнанную и оседланную разъездную лошадку и помчался в ту корчму, где капитан изволил принимать пищу.

Домчавшись минут за десять — благо, все было рядом — вломился в полутемное помещение, нашел глазами стол, где Меркадье с парой своих лейтенантов разделывали аппетитно зажаренного поросенка, бухнулся рядом на скамью и махнул рукой корчмарю.

— Мяса, хлеба, овощей, вина!

Капитан брабансонов хмуро взглянул в лицо почтенного депутата, отмахнул кинжалом добрый шмат свинины, бросил его на лежащую тут же свободную доску и пододвинул неожиданному сотрапезнику.

— Ни слова, мессир. С чем бы вы ни пришли, не стоит обсуждать это на голодный желудок и с таким лицом, будто за вами черти гонятся. Подкрепитесь, выпейте вина, а затем уж говорите все, что душа пожелает…

Согласно кивнув, господин Дрон впился зубами в брызнувшую соком свинину. Не успела она исчезнуть в депутатском желудке, как принесли заказанное мясо с тушеными овощами. И оно ухнуло туда же, перемолотое крепкими челюстями оголодавшего депутата. Лейтенанты, насытившись, откланялись, почтенный депутат с капитаном наемников остались наедине.

Наконец, дальше есть стало невмоготу. Господин Дрон откинулся на спинку скамьи, отдышался, отхлебнул глоток из услужливо наполненной Меркадье кружки и отставил ее в сторону.

— Капитан, я хочу нанять полсотни ваших парней. На неделю. Это возможно?

— Смотря для чего, мессир.

— А не все ли равно солдату удачи, кто и для чего нанимает его меч?

— Солдату удачи? — Кайр Меркадье улыбнулся, вслушиваясь в слова, — хорошее выражение, нужно запомнить. Что до найма, то если бы мои люди были сейчас в поиске заказчика, тогда конечно. Все равно. Да и то… Но сейчас мы на службе у короля Ричарда. И нам, хочешь — не хочешь, приходится избегать любых поднаймов, которые могут ему не понравиться. Так что, зачем вам солдаты?

— Раскатать по камушку один особнячок в Лиможе, — прорычал сквозь зубы господин Дрон, — и отходить плетьми некоторых его обитателей.

— Вот как! Особнячок в Лиможе! — Капитан королевских наемников с любопытством заглянул в глаза своего собеседника. — А ничего, что Лимож принадлежит королю? Что там он когда-то венчался герцогской короной? Что в этом городе Ричард собственными руками заложил первый камень в основание строящейся церкви святого Августина? Ха, особнячок в Лиможе! — Капитан брабансонов еще раз, теперь уже хмуро глянул на резко погрустневшего господина Дрона и неожиданно продолжил. — Вот что, дружище, рассказывайте-ка все с самого начала.

Несчастный олигарх поднял глаза на собеседника, вздохнул и начал рассказывать.

Когда он закончил, за окном уже опустились сумерки. Кувшины с вином тоже опустели, были заменены новыми и опустели вновь.

— Ну, и история! — протянул Меркадье, когда господин Дрон, наконец, умолк, — Я думал, такое только в рыцарских романах, да в кансонах у трубадуров бывает, а вот поди ж ты! Значит так, — тяжелая ладонь хлопнула по столешнице, — о мести хозяевам и думать забудьте. Да и за что вам мстить? Ушли своими ногами, живой-здоровый. А то, что пытались убить, так ведь не убили же! А и убили — были бы в своем праве.

Господин Дрон медленно кивнул, не соглашаясь совсем уж полностью, но принимая к сведению.

— Теперь насчет девицы. Вы, мессир, в своем уме? Решили похитить девушку, вопреки воле ее отца? Прекрасно! Просто чудесно! Нет, если бы у вас было собственное войско, хорошо укрепленный замок с припасами на пару лет, чтобы отсидеться на случай неминуемого нападения родственников похищенной — тогда еще куда ни шло. А без этого, мессир, ваша задумка — верная смерть. Вас будут гонять по всей Европе, как зайца, и никто не даст пристанища. В конце концов, поймают и повесят. Так что, о девице забудьте тоже. Если совсем невтерпеж, скажите мне. Я отведу вас туда, где можно отведать женской ласки без риска лишиться при этом головы.

Господин Дрон криво ухмыльнулся, но все же снова кивнул. На сей раз, признавая правоту собеседника.

— Так что, мой вам совет. Пойдите, хорошо отоспитесь. А завтра поутру загляните в церковь. Поставьте свечу потолще, да хорошенько помолитесь. О том, чтобы граф Пьер на этом остановился и не предпринял соответствующие шаги уже со своей стороны. Ибо то, что я слышал об этом человеке, не позволяет думать, что он оставит столь тяжкое оскорбление без ответа…

* * *

Когда яркие лучи утреннего солнца пробудили почтенного депутата ото сна, случившееся с ним в Лиможе уже не выглядело столь вопиющей трагедией. Более того, господин Дрон вообще удивился — что это на него нашло! Воспылать на старости лет страстью к малолетке, нахамить серьезным людям, перебить столько горшков…

Нет, будь он шестнадцатилетним подростком, когда гормон бьет в голову похлеще бейсбольной биты, тогда бы понятно. Но на шестом-то десятке! Не иначе, это случившееся в Шатору общение с Высшими Силами так себя проявило. Видно, что-то там они у него в организме подкрутили. Во всяком случае, чувствовал господин депутат себя полным сил и лет на двадцать помолодевшим.

Вот точно что-то с гормональным обменом нахимичили!

Разумеется, ни в какую церковь господин Дрон не пошел. А пошел разыскивать господина Гольдберга, которого давненько не видел и уже, как ни странно, успел по нему соскучиться.

А господин Гольдберг, как оказалось, после случившегося с ними в Шатору тоже впал в неистовство. Но — особого рода. Случилось с ним вот что.

Дело в том, что, наряду с множеством отвратительных недостатков, бывший владелец замка Шато-Сегюр обладал и рядом качеств, вполне похвальных. Так, например, мессир Эмар Лиможский оказался владельцем совершенно роскошной библиотеки на много сотен томов и свитков. Большинство из которых, как выяснилось при осмотре, не дошли до более поздних времен. Но при этом не раз упоминались и цитировались средневековыми авторами.

Поняв, возле какого богатства он оказался, господин историк фактически переселился в замковую библиотеку, с утра до вечера роясь в пыльных фолиантах, делая выписки и оглашая стены горестными стонами по поводу невозможности взять все это, положить в карман и унести к себе, в свое время — для серьезного и обстоятельного изучения.

Именно туда и проводила господина Дрона отчаянно стреляющая глазками горничная, которую он попросил помочь найти потерявшегося алхимика и звездочета.

— Вот, ваша милость, тут господин колдун сидят, запершись, и почти не выходят…

Евгений Викторович Гольдберг был там.

Осунувшийся, похудевший, с синюшными мешками под несуразно покрасневшими глазками, он сидел за огромным, заваленным книгами и свитками столом, что-то лихорадочно выписывая, и чуть ли не рычал от вожделения и научного энтузиазма. На вопрос господина Дрона, обедал ли он сегодня, господин историк буркнул что-то невразумительное, приблизительно означающее "А? Что? Не помню. Отвалите уже все!", и продолжил работу.

Однако! — изумился про себя почтенный депутат. — Похоже, тут нужны решительные меры!

Выйдя из библиотеки и поймав какого-то пробегающего мимо служку, он велел немедля мчаться на кухню и нести оттуда мяса, овощей, хлеба и крепкого красного вина хорошей выдержки. И чтобы одна нога здесь, другая там!

Напутствуемый отечески отпущенным пенделем, слуга умчался выполнять порученное и уже буквально через десяток минут вернулся, обильно нагруженный провизией.

Господин Дрон же, тем временем, выдернул почтенного историка из книжных завалов — так добрая хозяйка выдергивает с грядки созревшую редиску — отряхнул его от насевшей пыли и паутины и, полуобняв, начал прогуливать озверевшего от многосуточной и почти беспрерывной работы Доцента вдоль книжных стеллажей. Взад и вперед. Взад и вперед. Дабы застоявшаяся кровь вновь начала нормально циркулировать в изможденном организме научного работника.

— Ну, нельзя же так увлекаться, — мягко выговаривал он все еще ничего не соображающему господину Гольдбергу, поддерживая того за локоток и помогая успешно огибать встречающиеся препятствия. — Так ведь и ласты склеить недолго. Наука не простит нам потери бойца. А что я скажу в обкоме КПРФ по возвращении? Мол, потерял вашего товарища при выполнении боевого задания? Нет, батенька, аккуратнее с этим делом нужно, как-то спокойнее… Фанатизм, — он еще никого до добра не доводил… Да и годы наши с вами уже не те, чтобы вот так вот, сутками напролет безобразия нарушать…

Так, нежно воркуя и выгуливая историка, он дождался уже упомянутого слугу с продуктовым набором, решительно сдвинул книги с одного конца стола и велел накрыть на освободившемся месте. Когда все было готово, почтенный депутат усадил своего подопечного на стул и чуть ли не насильно влил тому в рот несколько глотков вина.

Алкоголь оказал на истерзанный мозг господина Гольдберга самое живительное воздействие. Щеки порозовели, в глазах появилось осмысленное выражение, а руки сами собой, почти без участия воли и разума, ухватили нож, отрезали от принесенной гусиной ноги добротный шмат мяса и отправили его в рот. А то, что пища некошерна — так когда истинных коммунистов пугала некошерная еда!

Насыщение шло молча, изредка прерываемое лишь глотком-другим вина. Еще немножко. Вот этот кусочек. И вот этот. И луковкой закусить. И хлебушка отломить. А теперь снова глоточек. И еще кусочек…. Казалось, ничто не в состоянии отвлечь от трапезы дорвавшегося, наконец, до еды историка-медиевиста. Но тут входная дверь резко распахнулась, и огромная фигура загородила вход. Господин Дрон, было, вскочил, ухватившись за рукоять кинжала на поясе, но тут же и сел.

На пороге стоял король Ричард…

* * *

А дело все в том, государи мои, что оглашать стены замка Шато Сегюр в сей апрельский день довелось не только господину историку. Занимался этим сегодня и сам король Ричард. Вот только, он оглашал их не горестными стонами, как господин Гольдберг, а разъяренным львиным рыком. Что, согласитесь, для короля намного более прилично.

Ибо его Величество изволил гневаться.

Причиной королевского гнева стал Пьетро да Капуа, кардинал и легат его Святейшества папы Иннокентия III, совершенно некстати попавший под горячую королевскую руку. Успешно проведя в Дижоне ассамблею французского духовенства, на коей пастырям галльского стада агнцев Божьих был выставлен полный перечень задач, связанных с грядущим Крестовым Походом, а после этого с трудом, но все же заставив этого упрямца Ричарда заключить мир с Филиппом-Августом, святой отец имел все основания быть довольным собой. Основные поручения наместника Святого Престола были выполнены точно и в срок!

Подвела почтенного прелата — как это нередко случается и со многими из нас — излишняя старательность, склонность к перфекционизму и желание объять необъятное.

Заслышав, что Ричард во время наступления на замок Милли, захваченный ранее Филиппом-Августом во время его, Ричарда, отсутствия, — так вот заслышав, что король во время штурма Милли пленил епископа Филиппа Бове, мессер Пьетро решил принять меры к его освобождению. Трудно сказать, что стало причиной этого неосмотрительного поступка — эйфория ли от удачно выполненных поручений римского Понтифика, недостаток ли информации или просто проявленное легкомыслие?

Но, в любом случае, шаг сей стал для столь опытного дипломата непростительной, роковой ошибкой.

Ведь король Англии не раз публично называл епископа Бове человеком, "которого он ненавидит больше всех на свете". И Ричарда, в общем, можно было понять.

Именно епископ, возвратившись из Святой Земли, занялся распространением гнусной клеветы на короля. Дескать, коварный Ричард намеревался выдать французского короля Филиппа-Августа Саладину. Ричард же приказал убить Конрада Монферратского. Ричард отравил герцога Бургундского. Ричард… В общем, принцип понятен: если в кране нет воды, то вину следует целиком и полностью возложить на короля Англии.

Английский король, по словам зловредного епископа, занимался в Святой Земле исключительно тем, что предавал дело крестоносцев.

Легко вообразить какие чувства испытал венценосец, узрев мессира Бове среди пленных! С какой мстительной радостью подбирал ему самое темное, тесное и сырое узилище, каковое только можно было найти в случившемся неподалеку славном городе Руане!

И вот, заезжий святоша смеет просить — и даже требовать, вы только подумайте! — освобождения этого негодяя…

Нет, поначалу король честно пытался образумить потерявшего всякие берега итальянца.

— Посудите сами, ваше преосвященство, я бы мог забыть все, что он сделал против меня дурного… Но один лишь его визит к Генриху! Да на свете нет пыток и казней, достойных свершенной им тогда подлости!

— Э-э…, но что же такого мог сделать несчастный прелат в Трифельсе?

— Что?! Вы не знаете даже этого, но при всем при том смеете высказываться в его защиту! Так знайте, что когда я был задержан Императором, со мною обращались с определенным уважением и оказывали подобающие почести. Пока как-то вечером не появился этот человек. Я не знаю, что рассказывал он Генриху, но уже на следующее утро я оказался отягощен железными цепями, как вьючная лошадь или осел под поклажей!

И вот за этого человека вы осмеливаетесь меня просить?!

Несколько растерявшийся от такого напора, кардинал не нашел ничего лучше, как обратиться к библейской мудрости, не раз и не два выручавшей его в стеснительных обстоятельствах.

— Но, ваше Величество, ведь сказано в Писании: не мстите за себя, но дайте место гневу Божию… Тем более, по отношению к духовному лицу, э-э-э…

Вот здесь-то короля и прорвало. Навязанное ему совершенно ненужное перемирие с Филиппом-Августом, многомесячное нудение увязавшихся за ним в Лимузен прелатов, непрекращающиеся попытки Святой Церкви влезать в его королевские дела — все это, наконец, прорвалось наружу, вызвав настоящий вулкан бешеной ярости!

— Клянусь своей головой, — неистовствовал король, вскочив со своего кресла и выпнув к самому входу подставку для ног, — он больше не священник, потому что он и не христианин! Он был взят в плен не как епископ, но как рыцарь, сражаясь в полном доспехе, с разукрашенным шлемом на голове! Сир лицемер!!!

Да ты и сам дурак! Не будь ты посланником Папы, я бы отослал тебя обратно кое с чем, что Папа долго не смог бы забыть! Иннокентий и пальцем не шевельнул, чтобы вызволить меня из темницы, пока мне нужна была его помощь! А теперь он просит меня освободить вора и поджигателя, который не принес мне ничего, кроме зла! Убирайтесь, господин предатель!

Лжец, обманщик!! Церковный деляга!!! Избавь меня от своего общества навсегда!!!!

Откровенно смущенный и, что уж там говорить, изрядно испуганный королевским гневом, несчастный итальянец попытался сменить тему. Но сделал это столь неудачно, что лишь еще более разжег ярость Ричарда. Хотя, еще больше ее разжечь казалось невозможным.

Дело в том, что проезжая через лагерь королевских войск, и сам кардинал, и его люди неоднократно были свидетелями очень нерадостных для них разговоров. Дескать, разобравшись с виконтом Лиможа и наведя порядок в Лимузене, король откроет боевые действия против Раймунда VI, графа Тулузского, владения которого начинались сразу же за границами виконтства. Мол, король Ричард не забыл о графстве Керси, который отец нынешнего графа Тулузского, Раймунд под номером пять, отобрал у Плантагенетов.

И вот, теперь, собрав весьма грозное войско, Ричард намерен вернуть себе принадлежащие Аквитании по справедливости земли. И собирается, напав на графа Тулузского, присоединить к своим владениям не только Кагор, но и земли до самой Тулузы. А то и до границ с Арагоном, коли будет на то Божья воля.

Вообразив, что возложенная на него Папой миссия — отправить Ричарда как можно быстрей воевать Святую Землю — находится под угрозой, его преосвященство обратился теперь к королю, дабы отеческим увещеванием вернуть того на путь истинный. И вновь нарвался…

Как только слова достойного прелата, общий смысл которых сводился к тому, что долг доброго христианина повелевает королю как можно скорее принять крест и возглавить христолюбивое воинство, а вовсе не заниматься завоеваниями французских владений… Так вот, как только эти слова достигли слуха Ричарда, он резко замолчал, сжал до белизны огромные кулаки, деревянными шагами дошел до входной двери, забрал — сам! — выпнутую прочь подставку для ног, вернулся к креслу, сел и молча уставился на кардинала.

Нездоровые, в склеротических прожилках, глаза короля, упершись из-под набрякших век прямо в переносицу славного служителя церкви, напугали того еще больше. Затем король заговорил, медленно и монотонно.

— В мои намерения входило дойти с войском до Лиона и там, встав на старую Агриппиеву дорогу, совершить марш уже до портов северной Италии. Но, клянусь бородой Спасителя, вы подали мне прекрасную мысль, мессир. И правда, зачем стаптывать подметки моих солдат, идя за две с половиной сотни лье неизвестно куда и неизвестно зачем, если совсем рядом лежат земли Тулузы, которые столь несложно взять под свою руку? А, святой отец? Назовите мне хоть одну причину, из-за которой я не могу этого сделать?

— Н-н-о, ваше величество, Святая Земля стенает под пятой неверных, взывая к христовым воинам… Вспомните, какой грех совершите вы этой войной. В ней гибель Святой земли… Ей грозит уже конечный захват и опустошение, а христианству конец…

— Ах, вот как?! — раздражение и ярость на этот раз окончательно разнесли в щепки плотину королевской сдержанности, и рыкающий бас вновь сотряс залы и коридоры замка. — Пока я рисковал своей жизнью во славу Христа, Филипп ускользнул в Европу, чтобы коварно украсть мои владения! Если бы не его злой умысел, вынудивший меня вернуться, я бы еще семь лет назад очистил Святую Землю!

А потом, когда я был в заточении, он сговорился, чтобы меня продержали там как можно дольше, дабы успеть похитить мои земли! Вор! Вор и клятвопреступник!!! Если бы он оставил в покое мою державу, мне не нужно было бы возвращаться сюда! Вся земля Сирии была бы уже очищена от язычников! Стон Иерусалима — на его совести!!! Убирайтесь прочь! Прочь, я вам говорю! Иначе вы пожалеете, что вообще родились на свет!!!

Позднее, вспоминая о гневе, охватившем его в этот момент, Ричард не раз задавался вопросом об его истоках. Что-то и в самом деле изменилось в нем после возвращения из плена, он чувствовал это. Вот только что? Была ли его ярость на несчастного епископа Бове, на короля Филиппа, на аквитанских мятежников вызвана лишь тем, что они восстали против его власти? Задавая себе этот вопрос, король с удивлением отмечал, что нет, дело вовсе не в этом.

И ранее случалось тому или иному сеньору восстать против власти короля. Но всегда он, Ричард, воспринимал такое восстание с пониманием, как естественное и в какой-то мере даже должное. В самом деле, разве не является делом долга и чести любого благородного сеньора всеми силами и средствами пытаться расширить границы своих владений? Является! Да он, Ричард, и сам такой. Поэтому ранее, поражая восставшего сеньора, он делал это с улыбкой на устах. Не забывая протянуть руку, дабы помочь поверженному подняться после понесенного поражения.

Так что же изменилось?

Почему сейчас он воспринимает любой бунт против себя не как извечную игру благородных сеньоров, что написана им на роду, а как тяжкий грех? Который должен быть выкорчеван с корнем, до седьмого колена?

Размышляя обо всем этом, король с немалым удивлением находил, что его новое отношение к любым помехам на своем пути сродни, пожалуй, чувствам крестьянина. Крестьянина, выращивающего фруктовый сад и свирепо уничтожающего всех зайцев и сусликов, что обгрызают у деревьев кору, подгрызают корневища и тем самым губят их, сводя на нет многолетние труды садовника.

Он, Ричард, ведь и сейчас готов с легкой душой простить любое восстание против себя лично. Скажем, оскорбительные и насмешливые песенки, вроде тех, что пишет иной раз старина Бертран, сейчас не трогают его, как будто соскальзывая без следа по некой волшебной броне. Но все, что мешает возведению того огромного и прекрасного здания великой империи, которому он посвятил всю оставшуюся у него жизнь — сколько бы ее ни осталось — вот это все вызывало у него теперь неистовую ярость и желание выжечь помеху дотла.

Впрочем, это понимание придет к королю чуть позже.

Сейчас же, не в силах более сдерживать душившую его ярость, Ричард вскочил с кресла. Его гнев требовал действий! Едва владея собой, король выбрал все же самый безобидный способ выпустить его на свободу. Сделав несколько гигантских шагов, он пинком распахнул створки дверей и пошел по галерее, куда глаза глядят, стремясь хотя бы быстрыми шагами затушить бушующее в груди пламя. Вот один из переходов привел его в тупик, заканчивающийся высокой, изящной резьбы, дверью. Взявшись за ручку, король рванул ее на себя и остановился на пороге, всматриваясь в сумрак, едва разгоняемый светом из крохотного оконца и канделябром на полтора десятка свечей…

* * *

— А, господа колдуны, — после довольно продолжительной паузы произнес венценосец и шагнул внутрь.

За время созерцания трапезничающих чужеземцев глаза его перестали метать молнии, ноздри раздуваться, а грудь вздыматься, как после быстрого бега.

— И то верно. Где еще и быть колдунам, как не в библиотеке? И как вам книжное собрание виконта?

— Вевикоепно! — не прекращая жевать, отозвался господин Гольдберг. — Если бы не долг верности моему господину, я бы, пожалуй, поселился здесь навсегда. Редчайшие рукописи, о многих из которых я только слышал, но даже не мечтал подержать их в руках!

— Не желаете присоединиться к нашей небольшой пирушке? — проявил гостеприимство господин Дрон. — Еды и питья нам натащили на пятерых, так что ваша помощь была бы очень кстати.

— Почему бы и нет, — не чинясь, согласился Ричард, и тут же впился зубами в ухваченную из корзины закопченную половинку курицы. Благодарно кивнул на поданную господином Дроном кружку вина, но в разговор вступать не спешил. Его мысли явно бродили где-то не здесь, и мысли эти были не из веселых.

Последнее обстоятельство не укрылось от внимания господина Гольдберга. И, то ли подкрученный в Шатору гормональный обмен, то ли перегретые долгой работой мозги тому причиной, то ли просто обычно присущая почтенному историку самоуверенность, но его понесло пооткровенничать. И ладно бы о своем, так — нет! Евгений Викторович решил обсудить, ни много ни мало — королевские дела.

— Не будет ли с моей стороны неучтивостью поинтересоваться, — довольно стройно начал он, несмотря на прилично уже отпитый кувшин с порто, — кого ваше величество так страстно желает видеть сейчас висящим на доброй веревке, привязанной к крепкому дубовому суку? — Широко открытые глаза историка взирали на короля с таким искренним вниманием и каким-то детским интересом, что тот не нашел в себе сил возмутиться.

— Полагаю, его преосвященство, кардинал Петр Капуанский смотрелся бы в пеньковом воротнике очень и очень выигрышно, — в том историку ответил Ричард, слегка даже улыбнувшись.

— О, давайте я угадаю, чем его преосвященство вызвал ваш гнев, мессир!

Послезнание, перемешанное с парами доброго алкоголя, образовало в груди историка воистину гремучую смесь, коя так и рвалась наружу, дабы осчастливить удивительными откровениями — если уж и не все человечество, то хотя бы сидящих вокруг столь приятных и симпатичных во всех отношениях собутыльников.

— Он наверняка просил за епископа Бове, ик…

— Об этом вам тоже поведали звезды? — иронично осведомился Ричард, неприятно удивленный осведомленностью своего нетрезвого собеседника.

— О, мессир, ик… совершенно напрасно недооценивает могущество небесных светил!

— Значит, звезды… И что же еще интересного поведали они в ваших высокоученых занятиях?

Господин Дрон, вполне резонно опасавшийся, что беседа захмелевшего историка и явно чем-то раздосадованного короля может принять совершенно неприятный оборот, решил взять инициативу в свои руки.

— Возможно, если мессир уточнит свой вопрос к небесным светилам, ответить на него будет несколько легче, чем перечислять все откровения звезд и планет за многие десятки лет ученых занятий моего господина?

"А почему бы и нет", — подумалось вдруг Ричарду. Эти двое обладают многими и весьма необычными знаниями. Да и, похоже, осведомлены о наших делах как бы не получше меня самого. Вот как это может быть, чтобы чужестранцы — а оно же сразу видно, что чужестранцы, и по речи, и по одежде, и по оружию — чтобы чужестранцы могли знать, с чем прибыл сюда этот святоша? Но ведь знали! Может, и правда есть в этих звездах что-то такое? Почему бы и не спросить совета? Уж во всяком случае, прибыв издалека, они точно не станут держать чью-то сторону во имя преданности, долга или корысти…

— Хорошо, сир астролог! Вот вам мой вопрос. Как быть мне с папой Иннокентием? С его армией церковников, так и норовящих везде сунуть свой святейший нос? Чего мне ожидать от них? Сейчас и в дальнейшем? С одной стороны, папа как будто бы на моей стороне. Он прислал телохранителей, сумевших избавить меня от множества покушений…

Хотя, от последнего не смогли уберечь даже они, и если бы не ваше столь своевременное появление… Ладно!

Он пытается выдоить из церковной братии деньги для воинов и делает это — всякому видно — со всем усердием. Он постоянно и всячески выказывает мне свое благорасположение, объявляя с кафедры чуть ли не главной надеждой христианского мира. Это с одной стороны.

Но есть и другая. Его церковники слишком много на себя берут! Они лезут везде и всюду с непрошенными советами, наставлениями, поучениями. Как будто хотят властвовать вместо меня моими же руками. Святая церковь богата. Земли и города, серебро и золото… И всем этим она также может подкрепить любые свои пожелания!

Одной лишь угрозой интердикта она в состоянии взбунтовать подданных против любого законного господина… О, Церковь — грозная сила! Сила, способная противостоять власти любого светского властителя.

Значит, она опасна! Папа Иннокентий опасен!

Так как же мне следует поступать? Должен ли я благословлять протянутую мне руку помощи, или же, наоборот, мне следует вечно остерегаться ее грозной силы, способной в любой момент взять меня за горло?!

Последние слова Ричард почти прорычал, но вовремя остановился, взяв себя в руки. Его собеседники сидели молча, пораженные вспышкой королевского красноречия. Господин Гольдберг даже прекратил жевать. И да, икать он тоже вдруг совсем перестал. Из глаз пропала пьяная одурь. Теперь в них сквозила острая мысль и некая трудно уловимая беспощадность, свойственная уверенным в безупречности своей логики умам.

— Что ж, ваше величество, — мягко начал он, — я понимаю ваши затруднения. Впрочем, для ответа на заданные вопросы совершенно необязательно задавать вопросы звездам. Ибо все ответы есть уже здесь, — он широким жестом очертил лежащие на столе и стоящие на полках книги.

— Да, все ответы уже здесь, — повторил он в ответ на недоуменный взгляд короля, — нужно лишь открыть их на нужном месте. Итак, первый вопрос. В чем истоки такой яростной поддержки папой Иннокентием ваших усилий по очистке Святой Земли от сарацинов и язычников?

Святые реликвии?

Король вернул почтенному историку его ядовитую усмешку и кивком потребовал продолжения.

— В действительности, папа здесь не одинок. Он лишь продолжает политику многих поколений церковных иерархов. Политику, направленную на обуздание войны в землях, попавших под длань святой католической церкви. Давайте посмотрим, что нашла церковь на землях, населенных осевшими здесь германцами, что приняли семь-восемь столетий назад христову веру!

Господин Гольдберг неожиданно резво вскочил, подбежал к одному из стеллажей, вытащил толстую книгу в телячьем переплете, рывком раскрыл.

— Это "История франков" Григория Турского. Писана шесть столетий назад. Франкские королевства уже приняли христианство. Но что ж находит в них епископ славного города Тура? — Историк опустил глаза и начал весьма бегло озвучивать латинский текст:

"… Герменефред восстал против брата и, послав к королю Теодориху тайных послов, предложил ему принять участие в преследовании своего брата. При этом он сказал: "Если ты убьешь его, мы поровну поделим его королевство". Обрадованный этим известием, Теодорих направился к нему с войском…"

Наугад перевернув десятка два листов тяжелого, плотного пергамента, господин Гольдберг вновь, причем совершенно наугад, продолжил:

"… Хлотарь же и Хильдеберт направились в Бургундию и, осадив Отён и обратив в бегство Годомара, заняли всю Бургундию…"

Снова несколько лихорадочно пролистанных страниц и вновь наугад, с первого попавшегося места:

"…А Теодорих с войском пришел в Овернь, всю ее опустошил и разорил…"

Еще десяток страниц, и вновь первый попавшийся абзац:

"… А король Хильдеберт, пока Хлотарь воевал с саксами, пришел в Реймскую Шампань, дошел до самого города Реймса, все опустошая грабежами и пожарами…"

— Я могу переворачивать эти листы до бесконечности, и везде мы увидим одно и то же. Войну, набеги, грабежи, разорение. Да вот, ваше величество, не угодно ли попробовать самому? Открывайте на любой странице, читайте любой абзац.

Заинтересовавшийся столь необычным развлечением король взял тяжелый фолиант, перевернул сразу десятка три страниц и начал читать прямо сверху:

"…Большинство деревень, расположенных вокруг Парижа, он, Сигиберт, также сжег тогда, и вражеское войско разграбило как дома, так и прочее имущество, а жители были уведены даже в плен, хотя король Сигиберт давал клятву, что этого не будет…"

— Ну, допустим. — Король закрыл "Историю Франков" и внимательно посмотрел на колдуна и астролога. — И что из этого следует?

— Да все очень просто, мессир. Свою пятую книгу Григорий Турский начинает почти со стенаниями: "Мне опостылело рассказывать о раздорах и междоусобных войнах, которые весьма ослабляют франкский народ и его королевство…". Но истина, как всегда не в том, что сказано, а том, о чем умолчано. Весьма возможно, что епископ Григорий действительно беспокоился о судьбах франкского королевства и народа франков. Но уверен, еще больше его беспокоило другое. Когда ревут пожары и грохочут копыта, очень трудно расслышать голос, раздающийся с амвона. А чем еще, кроме слов, может святая Церковь крепить и приумножать свою власть над душами пасомого ею стада Божия?

— Ну да, ну да, власть, а что же еще… — пробормотал король, давая знак собеседнику не прерываться.

— Однако Церковь способна не только наблюдать и писать хроники, — не стал чиниться почтенный историк, продолжая свою импровизированную лекцию. При этом он вытащил из кучи книг на столе какой-то свиток и, разворачивая его, продолжил. — Она способна еще и действовать. В 990 году епископ Ги Анжуйский созвал в Ле-Пюи нескольких прелатов южных провинций. Результатом этой встречи явилось очень важное обращение, адресованное всем добрым христианам и сынам Церкви. — Господин Гольдберг подошел со свитком поближе к канделябру и, тщательно всматриваясь в текст, начал читать:

"Пусть отныне во всех епископствах и графствах никто не врывается силою в церкви; пусть никто не угоняет коней, не крадет птицу, быков, коров, ослов и ослиц с их ношей, баранов, как и свиней. Пусть никто не уводит людей на строительство или осаду замков, если эти люди не живут на принадлежащей ему земле, в его вотчине, в его бенефиции. Пусть духовные лица не носят мирского оружия, пусть никто не причиняет вреда монахам или их товарищам, путешествующим безоружными. Пусть только епископы и архидиаконы, которым не выплатили подати, имеют на это право. Пусть никто не задерживает крестьянина или крестьянку, чтобы принудить их заплатить выкуп"

— С этого обращения двести с лишним лет назад началось…

— … движение Божьего мира, — прервал его король, — я понял, о чем вы ведет речь. Но какое это имеет отношение к… — Ричард вдруг задумался и, погрузившись в себя, замолчал.

— Да, движение Божьего мира, — ничуть не смутившись, продолжил окончательно протрезвевший и впавший в лекторский экстаз историк. — Если ассамблея в Ле-Пюи насчитывала всего лишь несколько прелатов, то через два года уже более крупная ассамблея Божьего мира собирается в Шарру, что находится в Пуату, в пятидесяти лье на восток отсюда. И вновь созванные по инициативе целого ряда епископов рыцари приносят клятвы больше не нападать на "бедных" под угрозой церковных санкций. А через тридцать с лишним лет мы можем наблюдать, как Роберт Благочестивый созывает в 1024 году уже всеобщую ассамблею, на которую собираются священники, аббаты, сеньоры, крестьяне со всей Франции.

— И в Аквитании, и в Англии шло то же самое, — согласно кивнул Ричард, думая при этом о чем-то своем, но все же прислушиваясь краем уха к рассказу "колдуна и астролога"

— Да, а еще через тридцать лет Норбоннский собор составляет исчерпывающий перечень запретных для ведения военных действий дней. И, вуаля! Если раньше война была естественным правом любого сеньора, то теперь она становится предметом церковного, канонического права! Церковники начинают уже говорить о "законных" и "незаконных войнах".

— И попробуй им возрази, — согласился Ричард, уже понимая, куда клонит его собеседник.

— Но одними запретами войну не остановить. Слишком много скопилось в христианских землях воинов, которым кроме войны ничего не нужно, которые кроме этого ничего не могут, да и не хотят. Войну было не остановить. Но ее можно было выманить за пределы христианского мира. И вот 26 ноября 1095 года на равнине у Клермона воцарилось небывалое оживление. Ведь сам наместник Святого Престола должен был обратиться к добрым христианам всякого звания и сословия.

Было видно, что почтенный истории впал в раж, и его, как и войну, тоже не остановить. Впрочем, Ричард слушал его весьма благосклонно. Слова импровизированного лектора явно падали на хорошо подготовленную и удобренную почву. А почтенному депутату было просто интересно. Господин Гольдберг же между тем, яростно жестикулируя, продолжал. Так, как он рассказывал бы об этом своим студентам. И, разумеется, студенткам, влюблявшимся в этого носатого, нескладного человечка лишь за одно то, как он рассказывал им историю…

— К помосту, сооруженному для понтифика еще накануне славного дня, — вещал господин Гольдберг, — собралась огромная масса людей. Сотни рыцарей и владетельных сеньоров. Тысячи монахов и священников, съехавшихся из монастырей и приходов едва ли не всей Франции. Десятки тысяч простолюдинов из окрестных селений. И вот зазвонили церковные колокола Клермона. Под их звон из ворот города выступила процессия высших сановников католической апостольской церкви. В высокой тиаре и белом облачении — сам папа. За ним четырнадцать архиепископов в парадных одеждах. Далее на небольшом отдалении двести двадцать пять епископов и сто настоятелей крупнейших христианских монастырей. Гомон толпы превращается в рев, тысячи людей падают на колени и молят о благословении. Но вот Папа всходит на помост и воздевает руку, прося тишины. Людское море медленно стихает, и Урбан II начинает говорить…

Во время рассказа господин Гольдберг отнюдь не сидел на месте. Он метался из стороны в сторону, в лицах изображая то рыцаря, то монаха, то папу в белом облачении. "А ведь студенты-то в нем, наверное, души не чают", — совершенно некстати подумалось вдруг господину Дрону. Наконец, историк подскочил к столу, выхватил из кучи свитков еще один, мгновенно развернул его и начал, самую малость подвывая, читать:

— Народ франков, народ загорный, народ, по положению земель своих и по вере католической, а также по почитанию святой Церкви выделяющийся среди всех народов: к вам обращается речь моя и к вам устремляется наше увещевание. Мы хотим, чтобы вы ведали, какая печальная причина привела нас в ваши края, какая необходимость зовет вас и всех верных католиков….

— …От пределов иерусалимских, — прервал господина Гольдберга король Ричард, без всякого свитка помнивший Клермонский Призыв Урбана II, наверное, еще с детства. И продолжил вместо него, — и из града Константинополя пришло к нам важное известие, да и ранее весьма часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, иноземное племя, чуждое богу, народ, упорный и мятежный, неустроенный сердцем и неверный богу духом своим, вторгся в земли этих христиан, опустошил их мечом, грабежами, огнем, самих же их частью увел в свой край в полон, частью же погубил постыдным умерщвлением…

Господи! Ричард и подумать уже не мог, что когда-нибудь вновь пахнет на него вот этим вот… Этим вот детским желанием послужить Иисусу и копьем, и мечом, и всей жизнью своей… Когда — по-детски наивно — и был, и чувствовал он себя рыцарем Христа, но не пронзенного безжалостным остриями гвоздей, а Христа веселого, побеждающего своих противников и пеше, и конно, и мечом, и булавой. Неужели это был он?! Сколько лет прошло! Да что там лет, целая жизнь…

Король встал, сделал несколько шагов, как бы случайно отойдя от канделябра подальше, где сгущались плотные тени. Он был смущен, взволнован и не желал показывать собеседникам свое смятение. Те, однако, каждый по своему, но вполне отчетливо ощутили чувства короля и постарались как-то заполнить возникшую паузу. Господин Гольдберг начал аккуратно собирать разбросанные по всему столу свитки, а господин Дрон разлил остатки вина по кружкам. Последнее оказалось более чем кстати.

Довольно быстро овладев собой, Ричард подошел к столу и взял кружку.

— Что ж, сеньоры, я не знаю и не желаю знать, откуда чужестранцы почерпнули столь глубокие познания о делах христианских королевств Европы. Но вы правы. Так что, будем считать, что с причинами столь активной поддержки моего похода Святым Престолом мы разобрались. Выманить войну и нас, ее служителей, за пределы христианского мира и, тем самым, упрочить свое влияние внутри него. И пусть воины, как тупоголовые бараны, сложат свои головы где-нибудь вдалеке. Тем прочнее будет власть клира, оставшегося в притихших баронствах и графствах.

Не так ли?

Король отсалютовал кружкой, отхлебнул и продолжил.

— Однако тем меньше причин мне доверять Понтифику и стае его церковных крыс. Ведь они претендуют на власть. А это — такой пирог, что очень трудно разделить по справедливости. И, значит, я всегда должен держать под рукой заряженный арбалет…

Господин Гольдберг молча пожал плечами. А что он мог, в сущности, возразить. Пусть Ричард и не застал более чем столетнюю борьбу за инвеституру, развернувшуюся между папами и императорами Священной Римской империи — она закончилась за пятьдесят лет до его рождения — но воспоминания о ней были еще свежи в памяти. И Ричард, опасаясь Иннокентия, был в своем праве.

И тогда вперед вышел господин Дрон.

— Мессир, — медленно и осторожно заговорил он, тщательно подбирая слова, — сир звездочет осветил ситуацию так, как она видится со стороны клира. Но мы, воины, можем и должны оценить ее и с другой — то есть, с нашей стороны.

Если бы заговорил комод у стены или дубовый письменный стол, почтенный историк едва ли удивился бы намного больше. Нет, он, разумеется, помнил их дорожные беседы, где господин Дрон сумел продемонстрировать и ум, и неожиданно весьма неплохую образованность. Но чтобы вот так вот — перед королем, солидно, основательно, с несомненным чувством собственного достоинства и взвешенной рассудительностью… Только теперь Евгений Викторович по-настоящему осознал, что рядом с ним не просто бандит и олигарх, но еще и немножечко выпускник Сорбонны.

Ричард, судя по всему, тоже был впечатлен депутатским дебютом. Новоявленный же оратор, тем временем, приступил к неторопливому развитию своего тезиса.

— Как сказал один неглупый человек, мессир, война — это продолжение политики иными средствами. Так вот, одного взгляда на ваше войско достаточно, чтобы сделать вывод и о вашей политике. Большая и ближайшая к вам часть войска — наемники. Хотя вы и могли бы призвать под свои знамена могущественных владетельных господ Англии и Аквитании. Но не сделали этого. Значит, вам не нужны могущественные вассалы. Тут ошибиться невозможно.

Далее.

Судя по количеству наемников, вы заменили, где только могли, обязательную службу ваших вассалов в королевском войске — денежными выплатами. Иначе никакая военная добыча не позволила бы вам содержать столько воинов. Отдавая деньги на ведение войны вашему величеству, ваши вассалы уже не могут вложить их в укрепление собственных замков, в содержание собственных дружин, в коней и оружие…

Принимая вассальную службу деньгами, вы ослабляете их военную мощь и подрываете их воинскую доблесть. И это означает только одно. Вам не нужны вассалы, служащие королю железом и сталью, а нужны лишь подданные, служащие серебром и золотом. Я прав?

Ричард многозначительно хмыкнул и сделал рукой знак продолжать.

— Итак, политическое устройство, к которому стремится ваша политика, предполагает сосредоточение всей воинской силы в руках короля, оставляя прочим знатным людям королевства утешаться лишь богатством. Которое, впрочем, всегда будет под угрозой отторжения, ведь силой и сталью теперь будет обладать один лишь король. И лишь его добрая воля станет ограничителем той власти, которую он будет иметь над состоянием своих подданных. Не так ли?

— Добрая воля и положенный королем закон!

— Пусть так. Добрая воля государя и устанавливаемый им закон. Фактически, это формула, на которой стояли все известные до сих пор империи.

— А империя Карла Великого, объединившего под своим скипетром весь христианский мир? Уж он-то никак не ограничивал военное могущество своих вассалов!

— Империя! — презрительно усмехнулся господин Дрон, — начавшая распадаться еще при его жизни. И превратившаяся в ничто сразу после его смерти. Нет, мессир, лишь ограничив могущество знатных людей, лишь истощив их мощь и сосредоточив ее в своих собственных руках, достигнете вы цели, что столь явно видна в ваших сегодняшних начинаниях.

Господин Дрон на пару секунд замолчал, слегка наклонив голову и уперев острый взгляд в лицо Ричарда.

— А теперь смотрим. Фактически, вы делает то же самое, что и римская Церковь, с ее движением Божьего мира. Только церковники выманивали военную мощь европейской знати за пределы христианского мира, перемалывая ее там в бесконечных войнах с маврами, сарацинами и язычниками. Вы же высасываете военное могущество знати, оставляя своих вассалов в их замках.

Но ведь результат-то один и тот же! Мир на подвластных вам землях.

Ибо, чем больше военной силы сосредоточено в ваших руках, тем менее ее остается у баронов и графов. Рано или поздно, им просто нечем станет воевать. И, стало быть, в этом — в достижении мира — вы с Иннокентием союзники. Вы делаете одно и то же, но лишь разными средствами. Создаете единую христианскую империю, грозящую копьем и мечом вовне, но хранящую мир внутри своих рубежей. И вам, и Иннокентию, нужны земли, охваченные не войной, но миром!

Так, если цель одна, следует ли вам искать ссоры? Или же, наоборот, следует всеми силами стремиться к союзу?

— Ну-ну, сир мудрец, — едко ухмыльнулся король. Если два человека увидели на дороге золотой безант, то цель у них, несомненно, одна и та же. Положить его в кошель. Вот только каждый из них будет иметь при этом в виду свой собственный кошель, не так ли? И чем еще, кроме доброй драки, может закончиться такое "союзничество"?

— Мессир, — укоризненно покачал головой олигарх, — вы же сами видите, что ваша аналогия хромает на обе ноги. Безант лежит на дороге уже готовенький, знай — хватай. А империю еще нужно создать. И в две руки делать это куда как сподручнее, чем одному. Иннокентий, судя по всему, это понимает очень хорошо. А еще он не может не понимать простой вещи. Церковь не имеет ни единого шанса построить христианскую империю самостоятельно. Рыцарство никогда не потерпит над собой власть святош! Это ясно, как божий день. А вот могущественный император, овеянный ратными победами, в силе и славе несокрушимых имперских полков… Тут уже совсем другое дело. Вы нужны ему, мессир!

— А он мне?

— И он вам. Без Церкви вы не справитесь!

— Это еще почему?!

— Это долгая история. Готовы ли вы ее выслушать?

— Я ее уже слушаю, сир сказитель! Не стоит прибегать к трюкам сладкоречивых трубадуров, набивающих цену собственным стихам в глазах прелестных дам.

"Хм, — чуть было не поперхнулся про себя сиротливо сидящий в сторонке господин Гольдберг, — и это говорит король, коего многие считают едва ли не первым из ныне живущих трубадуров Европы! А вы здорово изменились, ваше величество…"

— Далеко на северо-востоке моей родины, — тягуче, как и полагается уважающему себя сказителю, начал господин Дрон, — в предгорьях самых высоких в мире гор, чьи вершины уходят далеко за облака, живет весьма многочисленный варварский народ. Они называют себя Бокар Лхоба. Никто не знает, что это означает. Подозреваю, — усмехнулся Капитан, — что, как и у всех варваров, это должно означать просто Люди.

Уверяю вас, мессир, нет на свете народа более веселого, добродушного и гостеприимного, чем эти самые Бокар Лхоба. Гость — это дар богов, и он будет накормлен, напоен, одарен всем, что только найдется у хозяев. Нет на свете людей, которые больше бы заботились о семье и детях, искреннее бы почитали своих стариков. Нет народа, который бы прилежнее чтил своих богов. В покое, веселье и достатке пасут они своих коров и коз, возделывают огороды, делают сыры и варят хмельные напитки. Любой путешественник, пришедший в их земли, скажет вам, мессир, что видит перед собой народ, состоящий из одних лишь добродетелей.

Здесь господин Дрон остановился, сделал паузу, как будто перед тем, как прыгнуть в холодную воду, и, наконец, решился.

— Но есть у них один обычай, мессир, что неукоснительно соблюдается из поколения в поколение, из века в век, а может быть — из тысячелетия в тысячелетие. — Снова пауза, тяжелый вздох, призванный подчеркнут важность того, что будет сказано. — Ни один юноша их племени не может быть признан взрослым и полноправным членом рода, пока он не провел несколько лет в набегах. Иной раз — на соседние роды, но чаще всего — на тех, кто живет внизу. Тучные стада жителей долин, превосходные ткани, великолепные вещи из железа, золота и серебра, что создают их искусные мастера — все это становится добычей вооруженных до зубов юношей Бокар Лхоба. И нет такого преступления, нет такой жестокости и зверства, каких не совершала бы молодежь Бокар Лхоба, выступив в грабительский поход.

Король, увлеченный не столько даже рассказом господина Дрона, сколько тем внутренним огнем, что неожиданно вспыхнул у него внутри в ответ на произносимые слова, всем корпусом наклонился вперед, судорожно сжав кулаки и не сводя с рассказчика хищно прищуренных глаз.

Господин Гольдберг тоже весь подобрался, правда, не потому, что его так уж захватило повествование. Вовсе нет! Просто он, кажется, понял, к чему клонит его спутник, и внутренне восхитился виртуозной изысканностью совершаемого им действа. "Ай, да олигарх! Ай, да бандит! Вот тебе и тупоголовый депутат!"

Затем почтенный историк тихонечко снялся с насиженного места, беззвучно отошел к стеллажам и вытащил необходимый том. Потом еще один. Лихорадочно перебрав страницы, нашел там и там нужные места, удовлетворенно улыбнулся и на время затих. Господин Дрон же, тем временем, продолжал свое плетение словесных кружев.

— Многие у нас задаются вопросом, как может уживаться в одних и тех же людях столь добродушная приветливость, которую неизменно обнаруживает гость, пришедший в их землю, и та чудовищная, воистину звериная жестокость, коей "одаривают" жителей долин их юноши, отправившиеся в набег? И только наши жрецы знают ответ на этот вопрос.

Господин Дрон хотел было вновь сделать ораторскую паузу, но, подхлестнутый совершенно теперь уже львиным в своей свирепости взглядом Ричарда, тотчас продолжил.

— Их мальчики в тринадцать-четырнадцать лет уходят из рода. И обучаются владению оружием и воинскому мастерству в тайных мужских братствах. Где опытные наставники обучают подростков всему, что может понадобиться будущему воину. Когда же подросток мужает и становится юношей, их жрецы проводят с ним инициацию, посвящая в воины. По сути, это — многодневные пытки огнем и железом, и не каждый юноша выживает после них. Те же, кто выжил, перестают быть людьми, а становятся леопардами.

— Нет-нет, — воскликнул он, услышав сдавленное рычание Ричарда, — телесно они остаются такими же, как и мы, с двумя руками и двумя ногами. Но сами себя считают людьми-леопардами, оборотнями, в которых живет дух этого свирепого хищника. Все то время, пока они люди-леопарды, им запрещено жить на земле родов Бокар Лхоба. Ведь они теперь изгои — не люди, а звери. Зверям — не место среди людей.

Что ж, став зверьми, они сбиваются в стаи и живут за пределами человеческих земель, каковыми почитаются только земли Бокар Лхоба. Живут грабежом, кровью и добычей.

Но вот проходит время, или, может быть, награбленная добыча достигает нужной меры, или количество отобранных жизней достигает необходимого числа — кто знает? — и люди-леопарды возвращаются в племя. И вновь жрецы проводят над ними тайные ритуалы, очищая от пролитой крови и превращая из зверей — снова в людей. Тех самых, веселых и добродушных людей Бокар Лхоба, что радуются гостям, заботятся о детях, почитают стариков и добросовестно воскуряют ритуальные свечи из бараньего жира перед фигурками родовых богов.

— Зачем ты рассказал мне об этом? — чуть придушенно прохрипел король. — Что мне в этих ваших, как их там, Бокар Лхоба ?!

— Зачем? Да затем, что тысячу лет назад ваши норманнские предки, так же, как германские предки ваших рыцарей, баронов и графов жили точно такой же жизнью!

— Да-да, ваше величество, — очнулся от спячки господин Гольдберг. Вот, смотрите, что пишет о древних германцах великий Цезарь, столкнувшийся с ними в Галлии, где они регулярно промышляли тогда разбоем и набегами. — Историк поднес поближе к свечам первую из раскрытых книг и начал читать:

"Разбойничьи набеги, если только они ведутся вне территории данного племени, не считаются позором; германцы выставляют на вид их необходимость как упражнения для юношества и как средство против праздности…"

— Это его "Записки о галльской войне". А вот римский историк Тацит, — господин Гольдберг поднес к свечам уже втору книгу, — столкнувшийся с предками нынешней европейской знати столетием позже Цезаря. Им он посвятил целую книгу, "О происхождении германцев и местоположении Германии". И столетием позже находит он те же самые нравы, тот же самый разбой и набеги. Вот, слушайте:

"Если племя, в котором они родились, коснеет в долгом мире и праздности, то многие из знатных юношей по своему собственному почину отправляются к тем племенам, которые в то время ведут какую-нибудь войну, так как этому народу покой противен, да и легче отличиться среди опасностей, а прокормить большую дружину можно только грабежом и войной"

— Грабежом и войной, — эхом повторил слова историка господин Дрон. — Правда, в тевтонских лесах не водилось леопардов. Поэтому юноши, уходившие из племени за добычей и кровью, считали себя волками, вставшими на охотничью тропу. Как, ваше величество? Слышали, наверное, страшные легенды о вервольфах, людях-волках, темных оборотнях?

Ричард кивнул, не произнося ни слова.

— Так это о них. Кто волками, кто дикими псами, сбивались они в стаи, чтобы рвать на части богатые земли за Рейном. Земли Галлии — сначала кельтской, а затем, после завоеваний Цезаря — римской. Ну, а ваши предки, мессир, высадившись триста лет назад на берегах Франции вместе с Рольфом Рогнвальдсоном, почитали себя медведями, воинами-берсерками, страшными на поле битвы и для врагов, и для друзей. Вот только есть одна вещь, которая очень отличает вас, ваше величество, ваших графов, баронов и рыцарей от людей-леопардов Бокар Лхоба.

Хотите знать, какая? Или знаете и так?

Ричард снова едва заметно кивнул, так, что было непонятно — чему же он кивнул? То ли тому, что да, хочет знать. То ли тому, что уже и так знает. Но господин Дрон теперь и сам не смог бы остановиться, так что вопрос его был исключительно риторическим.

— Юноши Бокар Лхоба, мессир, пресытившись грабежом и убийствами, возвращались в род, где жрецы очищали их от крови, превращая из зверей обратно — в людей. Ваши же предки, так же, как и предки ваших вассалов, домой так и не вернулись. Вот уже многие сотни лет они в походе, которому так и не видно конца.

Франки, бургунды, лангобарды, свевы, алеманы, саксы, готы, что создали когда-то королевства на древних кельтских землях. Что это — народы?

Господин Дрон саркастически усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, это банды людей-волков, сплотившихся с другими такими же шайками и ставшие народом-войском, хлынувшим на земли мирных хлебопашцев и ремесленников. Их имена говорят сами за себя. Франки — "вольные", лангобарды — "длиннобородые", свевы — "бродяги", алеманы — "сброд", саксы — "ножи"… Что это, имена народов? Нет, конечно. Так именовали себя воинские братства, вышедшие на тропу войны.

Воинские братства, так и не вернувшиеся с войны обратно домой.

Ваши замки — разве это дом? Нет, мессир, это не более, чем военный лагерь. Сядьте на корабль и вернитесь в фиорды, откуда пришли когда-то ваши прадеды. Посмотрите, как живут те, кто когда-то был вашим народом.

Любой, самый последний крестьянин, входя в дом, разувается. А нужду справлять бегает в дальний угол огорода. Вы же ходите у себя дома в сапогах, как на улице, справляете нужду по углам, вместе с псами, которых ваши предки не пустили бы в дом никогда в жизни! А когда замок уже тонет в нечистотах, вы переезжаете в другой, оставляя предыдущий слугам для уборки. Вы в вечном походе и не знаете дома, ибо его у вас просто нет! А есть только укрепленный лагерь, откуда так удобно совершать набеги на соседей. Вы рождаетесь, живете и умираете на войне! Вся ваша жизнь — война! И нет в ней ничего более…

Похоже, господин Дрон уже начинал выдыхаться. Речь стала прерывистой, дыхание шумным, как будто мешки ворочал, а не работал языком. Впрочем, Ричарду, судя по выступившим на лбу каплям пота, тоже пришлось нелегко. Слишком глубокие, слишком тайные и темные — нет, даже не знания, а чувства или, может быть, дремы — разбередил своим рассказом его недавний спаситель. И это было… тяжело. Очень тяжело! Но нужно было заканчивать начатое.

И, как уж мог, на зубах и ногтях преодолевая себя, почтенный депутат приступил к завершению.

— Когда в древние времена братья Ромул и Рем решили основать город, они были предводителями точно такой же шайки разбойников, как и те банды грабителей, из которых вышла когда-то вся европейская знать. Легенда гласит, что, выбрав место для города, Ромул провел вокруг него священную борозду, сказав, что никому не будет дано перешагнуть через нее. Рем же в насмешку тотчас перепрыгнул через нее. Рассвирепевший Ромул накинулся на брата и убил его за это.

Почему он это сделал? И в чем смысл священной борозды? О, в те времена она значила очень и очень много! Священная борозда отделяла землю дома и храма, то есть землю людей — от дикого поля, где могут жить и выживать лишь звери. Уходя из дома, переступая через священную борозду, человек сам становился зверем, чтобы выжить среди подстерегающих его там опасностей. Леопардом, как люди Бокар Лхоба. Волком, как древние германцы. Медведем, как ваши предки, мессир. Лишь зверь мог уйти в дикое поле и вернуться домой с добычей.

Но зверь, разбойник, грабитель, насильник не мог переступить священной борозды и войти в земли людей. Для этого он вновь должен был стать человеком. Отречься от крови, очиститься от грязи и жестокости, вновь принять на себя законы людей. И лишь после этого, лишь став человеком, он мог вернуться домой. Вот в чем смысл священной борозды.

И вот почему Ромул убил Рема. Разбойник не может и не смеет переступать священную борозду!

Так устроена жизнь у всех народов, мессир!

Такой она была и у ваших предков, пока они однажды не ушли из дома навсегда. Ушли и не вернулись. Так и оставшись по сию пору зверями в человеческом обличии, рыщущими в диком поле в поисках добычи. Не пора ли превращаться обратно в людей, мессир?

— Как? — прохрипел Ричард. — Как это сделать?!

— Самим — никак, ваше Величество! Воину не дано самостоятельно превратиться из зверя обратно в человека. У всех народов очищение возвращающихся домой с добычей зверей — это право жрецов, священнослужителей. Никто другой не обладает этим умением — отрешить от крови и позволить вновь быть человеком.

В империи, которую вы строите, мессир, не будет мира, если знатные люди европейских королевств не вернутся домой из затянувшегося на многие сотни лет набега. Всем им нужен ритуал очищения от крови, ритуал отрешения от зверя. Всем им нужна инициация, позволяющая волкам превратиться обратно в людей. Нужен очистительный ритуал.

И это способна сделать только Церковь. Другого выхода нет. Его просто нет, и все!

И, значит, вам, мессир, не обойтись без Иннокентия. Не обойтись без Церкви. Без умелого и старательного клира, способного превращать вчерашних вервольфов в людей . Ну, и когда потребуется, превращать людей — обратно в волков. Ведь за пределами Империи когти и зубы, мечи и копья еще очень даже понадобятся…

Над столом с валяющимися там и сям объедками, крошками хлеба и потеками вина, над догорающими в канделябре огарками свечей повисла тишина. Господин Дрон просто отдыхал, Ричард переваривал услышанное, а господин Гольдберг размышлял на тему, что бы еще мог добавить по заявленной теме их неожиданный оратор, явно прослушавший сорбоннский курс политической антропологии? По всему получалось, что не так уж и много. Все главное, причем, в хорошо отобранном и упакованном виде, было сказано.

Первым пришел в себя, как и положено, король. Как бы то ни было, привычка к ежедневному принятию решений дает психике множество дополнительных бонусов. Закаляет к стрессам, позволяет сохранять гибкость в самых неожиданных ситуациях.

— Что ж, господа колдуны, я рад, что случай и удача привели вас ко мне, а меня сегодня — в это ваше уютное гнездышко. Я не знаю, где вы черпаете свои знания и свою мудрость — в горней ли выси небесных светил, или же, наоборот — в темных безднах, где безраздельно властвует Князь Тьмы, не к ночи будь помянут! Я даже не могу вообразить как это вообще возможно, чтобы чужеземцы знали столь многое о нас, о нашем прошлом, нашем настоящем и — что-то мне говорит — даже о нашем будущем. Но… мне это нравится. Да, мессиры, нравится!

Что-то говорит мне, что я стою сегодня в начале пути. В начале большой дороги. Которая или вознесет меня выше всех, живших доселе, христианских государей, или же низвергнет в пропасть.

И я хочу, чтобы вы стали моими спутниками на этом пути. Да, спутниками. Ибо уже сейчас предчувствую, сколь сложен и нелегок он будет.

И вновь, как и всегда в решительный момент, заметался в интеллигентских сомнениях господин Гольдберг. И вновь быструю и жирную точку поставил на них господин Дрон.

Слегка пожав плечами, он посмотрел Ричарду прямо в глаза и сказал только лишь:

— Располагайте нами, государь!

ГЛАВА 2

в которой барон де Донзи требует от короля суда над мессиром Серджио; граф Пьер де Куртене предает собственную дочь; Винченце Катарине прощается с жизнью; господин Дрон выигрывает судебный поединок, но теряет сердце графини Маго, а его счастливый соперник развеивает всю глубину заблуждений несчастного хронопопаданца

Лимузен, Шато-Сегюр,

17 апреля 1199 года

Утро началось с появления знакомого уже оруженосца Ричарда, как всегда, без стука ввалившегося в спальню почтенного олигарха.

— Мессир, король Ричард просит вас пожаловать к нему. Только что аудиенцию у него получил сеньор Эрве де Донзи. Он потребовал королевского суда, прилюдно обвинив вас, мессир, в похищении его невесты, Маго де Куртене, и ее отца, Пьера де Куртене, графа Неверского.

* * *

На подходе к большому залу господина Дрона и увязавшегося за ним историка перехватил Меркадье. Не говоря ни слова, он завернул "заморских колдунов" в проход между колоннами и повлек куда-то по открывшемуся узкому коридору. Правда, недалеко. Коридор закончился небольшим холлом с полудюжиной диванов, роскошными драпировками, парой более чем приличных гобеленов и еще какими-то чудесами средневековой роскоши. Впрочем, почтенному депутату было не до нее. Меркадье, похоже, тоже. Двое латников в полном вооружении — разве что без пик — заняли пост у входа в холл. На несколько секунд установилась напряженная, вибрирующая тишина.

— Значит так. — Меркадье был хмур и немногословен. — Король Ричард рвет и мечет. После того, как еще его папаша король Генрих выделил Суд королевской скамьи из состава Королевского Совета, ни он, ни принцы в судах по уголовным преступлениям фактически не участвовали. Хватало королевских судей. Во имя ран Христовых, по мне — так их даже лишку! Ну, так вот. Лично король принимал решения лишь по крупным земельным тяжбам и в делах о наследовании земельных наделов и титулов. Но обычай королевского суда остался. И право знатного сеньора обращаться за правосудием лично к королю никто не отменял. Другое дело, что у всех хватало ума этим правом не пользоваться и действовать в общем порядке. А вот де Донзи решил воспользоваться, две дюжины чертей ему в печенку! И отказать ему Ричард не мог — тут много причин…

— И что с того? — недоуменно пожал плечами Капитан. — Ничего из того, в чем он меня обвиняет, я не совершал. Так что, принять решение будет совсем нетрудно.

— Вы посмотрите на этого умника! — Меркадье широко огляделся, как бы призывая всех присутствующих самым внимательным образом приглядеться к чудесным достоинствам своего собеседника. Однако, поскольку никого из посторонних в холле не обнаружилось, он махнул рукой и почти грубо рявкнул, — а кто сможет засвидетельствовать твою правоту?!

Де Донзи, между прочим, прибыл в Шато Сегюр вместе графом Неверским. Которого ты, оказывается, похитил! И болтали они между собой, как два голубка на карнизе. И сдается мне, что я знаю, в чью пользу будет свидетельствовать граф. А вот молодой графини, которая, возможно, могла бы что-то сказать и в твою пользу, нигде не видно!

Кайр Меркадье умолк на несколько секунд, как бы раздумывая — продолжать или нет. Хрустнули пальцы сжавшейся правой руки, но ни единого, самого завалящего столика, чтобы вдарить по нему от всей души, поблизости не оказалось. Побелевшая кисть с усилием разжалась, Меркадье же продолжил.

— Обвинение серьезное. Перспективы по делу никакие.

Король тебе обязан жизнью и будет делать все, что в его силах. Но и нарушить закон на глазах у подданных он не сможет. А закон, приятель — очень на то похоже — окажется не на твоей стороне. Клянусь муками Христовыми, не хотел бы я сегодня быть в шкуре короля. Ладно, это все так… чтобы знал.

Теперь по суду. Ты же чужестранец, наших порядков не знаешь. Отвечай только на заданные вопросы. Ничего не признавай. Везде, где можно, требуй свидетелей и доказательств. Что еще? Чтоб мне провалиться на этом месте, да не знаю я, что еще и посоветовать, приятель! Здесь нужен хороший стряпчий, а не командир брабантских копейщиков.

В этот момент металлический лязг на входе прервал столь содержательный монолог предводителя брабансонов. Латники, вытащив из ножен короткие мечи, шагнули на середину прохода, загораживая кому-то путь.

— Ага, это за нами. Ну, помогай нам всем Господь и пресвятая Дева Мария! Идем…

Троица в сопровождении все той же пары латников двинулась в обратный путь.

Большой зал к заседанию Королевского суда был уже готов. Собственно, и подготовки-то всей было — организовать из подручных материалов небольшое возвышение да разместить на нем роскошное кресло с высокой спинкой и резными подлокотниками. Нетрудно догадаться, что оно должно было стать королевским троном.

Никаких специальных мест для обвинителя и обвиняемого не предполагалось. Им предстояло провести судебный процесс на ногах, вместе с многочисленными зрителями, что уже расположились в некотором отдалении от королевского места. Оставив, впрочем, между собой и троном весьма значительное пространство. Короля еще не было.

Встав вместе с Меркадье по правую руку от трона, наши герои оказались напротив де Донзи и графа Пьера, что расположились на левом фланге. Граф прятал глаза, смотрел преимущественно в пол и по сторонам, стараясь не встречаться глазами с обвиняемым. Де Донзи, напротив, был спокоен и как будто бы слегка насмешлив. Молод, светловолос, хорошо сложен, правильные черты лица…

Лишь глаза портили впечатление. Точно даже и не скажешь, что в них было не так. Но вот казалось господину Дрону, что какая-то змея смотрит на него из глаз барона этаким стеклянным немигающим взглядом. Крупный такой удав, который не прочь немножечко подкрепиться. И как раз на этот счет изучает окружающих.

Бр-р-р… Вот же, боа-констриктор! — подтвердил его ощущения почтенный историк, притулившись к граненой колонне. — И откуда только выполз такой!

Без положенных по голливудским киносценариям фанфар и громогласных объявлений из бокового прохода в зал вышел король. Две дюжины воинов охраны выстроилась по периметру возвышения, Ричард в полном молчании занял кресло. Несколько секунд просидел, уставившись неподвижно под ноги, затем поднял взгляда на де Донзи.

— Барон, вы обратились ко мне в поисках королевского правосудия. Я готов рассмотреть ваши жалобы. Повелеваю вам огласить те обиды, что заставили вас искать моего суда!

Не мешкая, но и особенно не торопясь де Донзи вышел на середину оставшейся перед троном площадки и, четко выделяя каждое слово, хорошо поставленным голосом заговорил:

— Я, барон Эрве, сеньор де Донзи, де Кон-сюр-Луар, де Шатель-Сенсуар, де Сен-Эньян и де Жиан обвиняю находящегося здесь человека, именующего себя сьер Серджио, в том, что он злодейским и бесчестным образом похитил мою невесту Маго де Куртене, когда та направлялась в замок Кон-сюр-Луар для того, чтобы обручиться со мной.

Далее этот же человек, содержа в плену упомянутую графиню де Куртене, добрался до замка Сен-Эньян, где в это время гостил мой будущий тесть, граф Пьер де Куртене. Под покровом ночи, как злодей и вор, этот человек с помощью неведомого колдовства пробрался в замок и выкрал оттуда графа Пьера, силой и колдовством заставив его присоединиться к себе.

Далее этот же человек в течение многих дней насильно удерживал похищенных им людей при себе, злокозненным колдовским образом скрывая и их, и себя от глаз моих воинов и слуг, коих я в большом количестве выслал на поиски пропавших. И лишь тогда, когда мне самому удалось добраться до Лиможа, я смог найти и освободить графа и графиню де Куртене из плена злодея, преступника и колдуна сьера Серджио.

Ваше величество, я прошу справедливости для жертв свершившегося преступления и достойной кары для преступника!

По мере оглашения обвинения в зале усиливался ропот. Многие из присутствующих круглыми от изумления глазами поглядывали на почтенного олигарха, явно недоумевая, как таких злодеев земля-то носит? Ричард с каменным, ничего не выражающим лицом выслушал обвинительную речь де Донзи и повернулся к господину Дрону.

— Мессир Серджио, что вы можете сказать по существу предъявленных вам… — в этот момент в зал ворвались громкие звуки: грохот подков нескольких коней, галопом несущихся по брусчатке двора, крики стражников, треск чего-то ломающегося и рушащегося на землю… Так что слово "обвинений" потонуло в доносящейся со двора какофонии. Впрочем, спустя несколько мгновений сия какофония доносилась уже из главной галереи и, наконец, ворвалась в большой зал.

По внешнему виду какофония ничем не отличалась от графини Маго де Куртене. Вот только была она непривычно растрепана, вдоль щеки тянулась кровоточащая царапина, охотничий костюм зиял несколькими лоскутами, явно требовавшими иглы и доброй нитки. И в общем, весь облик графини разительно отличался от того ледяного айсберга по имени "Доброе утро, мессиры", с которым столкнулись наши герои в самом начале своего путешествия.

За юной графиней мчались, тщетно пытаясь при этом сохранить хоть какую-нибудь благопристойность несколько латников во главе с уже знакомым нам лейтенантом Готье. Лицо последнего наикрупнейшими буквами выражало два противоречивых желания: во-первых, немедленно схватить беглянку, во-вторых, опасение делать это в присутствии короля и такого количества свидетелей.

А графиня де Куртене тем временем просочилась уже сквозь толпу придворных и зрителей, непостижимым образом приведя при этом в порядок прическу, заткнув и спрятав куда-то свисающие лоскуты костюма и даже стерев кровь со щеки. Так что, перед лицом короля предстала уже не подозрительного вида беглянка, а, пусть очень юная, но вполне благопристойная девица, несомненно благородного происхождения.

— Ваше Величество! — ого, дыхание выровнялось, спина опять по струнке, и даже в голосе привычные уже кусочки льда, но в умеренном, господа, вполне умеренном количестве. — Ваше Величество, мое имя Маго де Куртене. Я хочу и требую дать мне возможность свидетельствовать в суде.

— Конечно же, графиня, — Ричард едва сдержал улыбку, но все же сумел остаться невозмутимым. — Конечно же, мы дадим вам такую возможность. И не только свидетельствовать. Ведь вы, как одна из жертв этого вот преступника, похищенная им по дороге к своему жениху, барону де Донзи, имеете право лично высказать все обвинения в его адрес.

— Прошу меня простить, мессир, но тут явно вкралась какая-то ошибка!

Этот человек не совершал по отношению ко мне никакого преступления. И, уж конечно, он меня не похищал. Наоборот, это я, оказавшись в крайне стесненных обстоятельствах, просила его покровительства. Каковое мессир Серджио великодушно и предоставил — мне и моим людям. Что касается якобы моего жениха, то и тут имеет место недоразумение.

Да, я знаю, что барон де Донзи домогался моей руки. И даже поднял бунт против моего отца и своего сюзерена, чтобы вооруженной рукой добиться своего. Но я никогда не давала и не дам своего согласия на то, чтобы стать его женой. Следовательно, никоим образом не могу считаться его невестой. Так что и здесь обвинения, выдвинутые в адрес мессира Серджио, являются ложью.

Господь всемогущий, как же хороша была юная графиня в этом своем спокойном и гордом достоинстве! И ни прическа, все же не вполне соответствующая строгим придворным канонам, ни легкий беспорядок в костюме, не могли затмить это ясное, звонкое и прямое как натянутая тетива боевого лука очарование.

Симпатии публики, еще недавно ужасавшейся глубинам нравственного падения злокозненного преступника, резко изменились. Ведь теперь уже мессир Серджио оказался жертвой подлого оговора со стороны негодяя де Донзи.

Но, увы, еще ничто не закончилось.

На обращенный к де Донзи вопрос короля, как его обвинения вяжутся с твердой и недвусмысленной позицией, занятой графиней де Куртене, тот вновь вышел на середину. Затем так же спокойно и неторопливо вынул из рукава камизы два свитка и с поклоном передал их Ричарду.

— Ваше Величество, я прошу ознакомиться с этими документами.

Первый из них — это мой экземпляр брачного договора, заключенного между мной и отцом леди Маго, графом де Куртене. На договоре стоит подпись его светлости, графа Пьера, и он засвидетельствован преподобным отцом Жоффруа, настоятелем аббатства Марии Магдалины в Везле. Большая печать святых братьев удостоверяет подлинность и богоугодность заключенного соглашения.

Второй свиток — это разрешение на брак, собственноручно подписанное сюзереном графини де Куртене, Одо III, герцогом Бургундским. Таким образом, графиня, находившаяся в долгой отлучке, могла просто не знать всех обстоятельств дела. Они же таковы, что графиня де Куртене фактически и по существу является моей невестой.

Закончив свою речь, барон де Донзи поклонился — также спокойно, как и говорил перед этим — и вернулся на свое место.

— Как же так? — прошептал на ухо Меркадье удивленный господин Дрон. — Ведь леди Маго ясно дала понять, что не желает выходить замуж за барона. Причем тут брачный договор и разрешение на брак?

— Не знаю, как у вас в Индии, — так же шепотом отозвался Меркадье, — а у нас желание или нежелание девицы идти под венец никого не интересует. Разве что, попа во время венчания. Да и тогда его нужно здорово разозлить, чтобы он услышал, как дамочка отказывается от мужа. Что у вас там в Индии за порядки, если мнение какой-то вздорной девчонки может весить больше, чем решение ее уважаемых родителей?

А на пятачке перед королем, тем временем, вновь оказалась юная графиня. Она и не собиралась сдаваться, хотя обстоятельства, казалось, совершеннейшим образом повернулись против нее.

— Мессир, я прошу Ваше Величество обратить внимание на те постыдные обстоятельства, при которых был заключен между моим отцом и бароном де Донзи брачный договор относительно моего замужества.

Барон поднял вооруженный мятеж против Пьера де Куртене, графа Неверского — моего отца и своего сюзерена. Он взбунтовал окрестных сеньоров, вдохновив их также выступить против своего господина. Граф Пьер с войском вышел навстречу мятежникам, в неравном бою был разбит и попал в плен.

Именно находясь в плену, в полной власти барона де Донзи, он и согласился на все требования дерзкого бунтовщика и мятежника. Но можно ли считать законными договоры, что подписаны по принуждению, под угрозой насилия и смерти? Имеют ли они законную силу перед Богом и людьми? Любой честный человек знает лишь один ответ на эти вопросы.

И этот ответ: "Нет!"

Почтенный историк не мог налюбоваться юной правозащитницей. Какое присутствие духа! Какое ораторское мастерство! Насколько взвешенная линия защиты! Неужели это он всего два месяца назад называл ее про себя не иначе, как малолетней гордячкой?

Впрочем, Евгений Викторович был не одинок в своем восхищении графиней Маго. Сам король Ричард, взиравший на нее с высоты королевского помоста, едва мог скрыть свое одобрение, каковое было хотя и не вполне уместно для беспристрастного судьи, но все же прорывалось веселыми лучиками из-под притворно нахмуренных бровей. Казалось, еще чуть-чуть, и суд, легший столь тяжким бременем на его королевские плечи, приблизится к счастливой развязке.

И тогда случилось страшное!

Пьер де Куртене, граф Неверский, кажется, впервые за весь судебный процесс оторвавший глаза от пола, вышел на открытое место и попросил слова.

— Говорите, граф, — сухо вымолвил Ричард, вновь охваченный тревожным чувством.

И граф, таки да — сказал…

— Ваше Величество! Находясь здесь, в полной безопасности и под защитой королевского правосудия, я перед Богом и людьми свидетельствую, что брачный договор, который вы держите в руках, был составлен и подписан мною по доброй воле, без каких бы то ни было угроз и принуждения.

Единый общий "а-а-а-х" прошелестел по Большому залу Шато Сегюр.

— Отец…! — воскликнула потрясенная таким предательством графиня Маго и умолкла. На большее просто не было сил.

А граф Пьер продолжил.

— Также я свидетельствую, что покинул замок Сен-Эньян не по доброй воле, но будучи околдованным. О чем в то же утро поведал командиру эскорта моей дочери, лейтенанту Готье. Он находится здесь и может немедленно подтвердить мои слова.

Выведенный на середину, лейтенант Готье с совершенно несчастным лицом и глазами побитой собаки все же подтвердил, что да, все так и было. И мессир граф, дескать, действительно в первое же утро после побега из Сен-Эньяна пожаловался на наведенный колдовской морок, заставивший его против воли покинуть замок и присоединиться к их небольшому отряду. Ложь лейтенанта была видна невооруженным глазом, но видно было и то, что держаться он будет за нее до последнего.

Плечи короля поникли. Все было кончено! Даже если первую часть обвинения и удастся отклонить, ссылаясь на свидетельство леди Маго, что она добровольно попросила покровительства и защиты мессира Серджио, то обвинение в похищении графа Пьера подкреплено как его собственными словами, так и словами свидетеля. Этого — вполне достаточно для вынесения обвинительного приговора.

И он будет вынужден это сделать, ибо закон стоит выше даже королей!

И тогда на судебный пятачок перед королем вышел господин Дрон.

— Ваше Величество! Я утверждаю, что все обвинения, выдвинутые против меня бароном Эрве де Донзи, являются ложью от начала и до конца. И, дабы подтвердить свои слова, я требую судебного поединка.

Эрве де Донзи все так же спокойно и довольно улыбнулся.

Король тяжело вздохнул.

Кайр Меркадье сплюнул на пол и вполголоса выругался.

* * *

Графство Осер, аббатство Сен-Жермен, 17 апреля 1199 года

А в это же самое время Винченце Катарине прощался с жизнью….

… После оглушительной неудачи в деле поимки "колдунов из Индии", после того, как покушение на Ричарда Плантагенета окончилось ничем, а войско, собранное для удара в тыл отрядам, штурмующим Шалю-Шаброль, было разгромлено, ломбардец понял одно. Таких катастрофических провалов не прощают. И уж кто-кто, а мессер Полани точно не является примером христианских добродетелей, ангельского всепрощения и любви к ближнему. А это значит, что лично ему, Винченце Катарине, во время подведения итогов с треском проваленной операции лучше бы оказаться как можно дальше от упомянутого мессера.

Нет, ломбардец не пустился в бега сразу. Разросшееся до совершенно неприличных размеров любопытство старого шпиона, заменившее сьеру Винченце за многие годы тайной службы почти все остальные чувства, требовало досмотреть спектакль до конца. Поэтому он вместе с остатками своих людей проследовал до Лиможа, прочно встал на след вынырнувших там же "колдунов" и лично пронаблюдал, пусть издалека, и чудесное спасение короля Ричарда, и разгром его наемниками кавалерии, вышедшей из Фирбе и Курбефи.

Кавалерии, стоившей, между прочим, немалых денег!

Впрочем, все последовавшее за сорвавшимся покушением время Винченце потратил отнюдь не на одно лишь удовлетворение своего любопытства. Вовсе нет!

В его голове зрел План.

Было понятно, что в Европе скрыться ему не удастся. Кто-кто, а уж достопочтенный купец хорошо знал, насколько густо напичканы христианские земли людьми мессера Сельвио. И любой новый человек, если он хоть что-то собой представляет, рано или поздно попадает в сферу их внимания.

Нет, разумеется, осев крестьянином в какой-нибудь дыре, он мог бы сохранять свое инкогнито хоть до конца жизни. Но как-то не так представлял Винченце Катарине этот самый конец своей жизни. А значит, Европа отпадала.

Податься к сарацинам? Тоже не вариант.

Нет, никаких особых религиозных предрассудков добрый Винченце не испытывал. И против ислама ничего не имел. Тут другое. Не раз и не два пересекался он на путях тайной войны с коллегами, что пять раз в день, обратившись в сторону аль-Бэйт аль-Харам, совершали свой салят. Пара шрамов на спине и неправильно сросшиеся кости левой руки навсегда сохранят в его сердце память об этих встречах. Но ведь и там остались люди, которым есть, что вспомнить! И, пусть риск вновь встретиться с ними невелик, рисковать все же не хотелось.

То есть, подаваться к сарацинам тоже не стоит.

Намного интереснее выглядел вариант уйти на северо-восток. В земли скифские и гиперборейские.

Будучи в Константинополе, ему приходилось общаться на рынках с купцами оттуда. Кряжистые, обильно бородатые, чем-то похожие на медведей, они проводили в имперской столице по нескольку месяцев, а то и все полгода, выкладывая на прилавки, казалось, бесконечные запасы пушнины. Да и рабы в их торговых загонах также не переводились.

Обратно в свою глушь они увозили звонкое серебро и золотые безанты. А также украшения, изделия имперских ювелиров, посуду, вино, масло, пряности, белоглиняную расписную керамику, зеркала… Впрочем, и книги, и предметы христианского богослужения тоже пользовались спросом. По всему видать, что христиан там хватает, стало быть, жить можно.

Но самое главное — в свои степи и леса они везли тяжелый византийский шелк, поштучно опечатанный и опломбированный таможенными офицерами константинопольского эпарха. Оно и понятно — никто не имеет право вывезти его из столицы мира больше, чем это дозволено указами эпарха: не более, чем по пятьдесят номисм стоимости на одного купца. Ведь купцов много, а шелка мало…

И вот здесь-то у ломбардского купца имелись кое-какие весьма перспективные знакомства. Пожалуй, он сможет забирать в Константинополе шелка на куда более значительные суммы, чем жалкие пятьдесят номисм. А из варварских лесов привозить в столицу мира меха и рабов.

Чем не жизнь!

Каганы с северо-востока время от времени осаждали град Константинов огромными массами войск — с тем, чтобы принудить имперские власти при составлении мирного трактата включить туда и торговый договор, максимально облегчающий условия бизнеса их купцам. Что ж, такая политика представлялась Винченце и разумной, и эффективной. А уж пушная торговля, равно как и торговля живым товаром — для человека понимающего, оборотистого и с хорошим начальным капиталом, это же просто золотое дно!

К счастью, кое-какой капитал у Винченце Катарине водился. Нужно лишь объехать все свои заначки, и — прощай Европа!

Увы, человек предполагает, а Бог — располагает. Первый же его визит по местам заботливо оставленного в рост серебра оказался и последним.

Нет, беседа с отцом-экономом аббатства Сен-Жермен, что в графстве Осер, прошла вполне удовлетворительно. Святой отче, уже который год исправно запускавший его деньги в оборот и проявляющий при этом удивительную ловкость, особо не ломался. И даже предложил вполне божеские условия, связанные с изъятием средств раньше оговоренного срока.

Вот только на выходе из монастырских ворот сьера Винченце поджидали четверо совершенно неулыбчивых и крайне малоразговорчивых типов. Их главный сообщил, что мессер Полани желает побеседовать с купцом и вот-вот прибудет для этого в Осер. Так что, спустя всего лишь пару часов несчастный ломбардец оказался на постоялом дворе, как две капли воды похожем на тот, с которого не так уж и давно началось его последнее путешествие. Здесь, также как и там, не мычала скотина, не ржали кони, и прислуга не гремела по утрам кухонной посудой. Зато засовы на дверях комнат были крепкими располагались только снаружи.

И теперь Винченце Катарине прощался с жизнью…

Мессер Полани появился лишь на пятый день. К неизбывному удивлению ломбардца, их встреча проходила не в пыточной комнате, а в каминном зале — родном брате того, где они виделись с мессером Полани последний раз. Однако сегодня мессер выглядел неважно. Мешки под глазами, ставшие вдруг заметными морщины на лбу и в углах рта, сальные, давно не прибранные волосы…

Вошел, оглядел с головы до ног стоящего на коленях, с обнаженным торсом и связанными сзади руками Винченце, поморщился. Приказал одному из неулыбчивых развязать купцу руки и всем без исключения убираться вон!

Кинул ему камизу:

— Одевайтесь, сьер Катарине. Садитесь за стол, можете налить себе вина.

Приказал, и снова замолчал, глубоко о чем-то задумавшись.

Сказать, что ломбардец был поражен — не сказать ничего! В глубине души он уже давно был по ту сторону и желал лишь одного: чтобы расставание с жизнью прошло не слишком мучительно. Поэтому такой оборот дела застал его полностью врасплох, не давая разбредшимся вдруг мыслям собраться хоть в какую-то кучку. Затягивающееся молчание оказалось очень кстати, как и стакан доброго вина. Пружина, почти три месяца натягивавшаяся в душе Винченце, от вина вдруг как-то сразу размякла. Захотелось плакать и говорить.

Мессер Полани же, очнувшись, наконец, от своих явно не веселых размышлений, посмотрел осоловевшему купцу прямо в глаза.

— Такие дела, Винченце.

Похоже, мы все столкнулись с чем-то, совершенно выходящим за рамки наших представлений и нашего прежнего опыта. Вот только раскисать мы не будем. Так что соберитесь! И хватит вина. Лучше съешьте чего-нибудь. Теперь слушайте внимательно.

На сегодняшний день вы — человек, знающий об "индийских колдунах" больше всех из нас. Два с лишним месяца вы таскались за ними, как барбос за течной сукой. И даже тогда, когда провал стал очевиден, вы, вместо того, чтобы бежать стремглав — как это сделал бы любой другой на вашем месте — продолжали следить за ними.

Примите мое восхищение!

Это лучшее, с чем мне когда-либо приходилось сталкиваться в нашем деле. Но теперь соберитесь! Соберитесь и начинайте рассказывать. Все, что успели узнать об этой парочке. От начала и до конца. Не упуская ни одну мелочь — мелочей здесь нет. Ну…!

И Винченце начал рассказывать.

О невероятно легком и прочном сплошном металлическом доспехе, на который ему удалось полюбоваться в оружейной графа д’Иври. О странной, никогда не виданной манере орудовать двумя деревяшками, которая позволила верзиле-телохранителю в несколько секунд уложить четверых вооруженных людей. О перевоплощении "колдунов" в крестьян и путешествии в крестьянской телеге — что никому из благородных сеньоров даже и в голову бы не могло прийти. Об удивительном мече и совершенно необычной — любой воин это подтвердит — манере фехтования. О потрясающем искусстве ползания по крепостным стенам: он, Винченце, ощупал, чуть ли не каждый камень стены и нашел-таки следы от металлических, точно металлических, когтей; да и костыль для веревки, вбитый под карнизом, он тоже, в конце концов, обнаружил, так что — никакого колдовства…. И даже латник замкового гарнизона, когда с него по требованию Винченце начали чулком снимать кожу, — признался, что подбросил собакам снотворное. Так что, и тут никакого колдовства не оказалось. И о том, как верзила со щитом смотрел все время только в одну точку на стене — именно туда, откуда и был впоследствии произведен выстрел. Он, Винченце лежал в это время в куче прелых прошлогодних листьев совсем недалеко и видел это все своими глазами….

Рассказ длился долго, но мессер Полани не перебивал разговорившегося купца. Вместе со словами тот выплескивал накопившуюся трехмесячную усталость, злость, горечь непонимания и ощущение полного своего бессилия. Наконец, рассказчик умолк и, опустошенный, замер на стуле. Его собеседник тоже молчал. Наконец, тяжело вздохнул:

— Да… Боюсь, вы подтвердили самые худшие мои опасения.

Ладно, сегодня еще отъедайтесь, мойтесь, приводите в порядок костюм. Хотя, последнее — лишнее. Все необходимое для путешествия вам привезут. Завтра с отрядом сопровождения вы выезжаете в Венецию. На сегодняшний день ваша голова, пожалуй, — одно из самых ценных достояний Светлейшей Республики, так что будем ее по возможности охранять. Обо всем, что вы мне только что рассказали, должен услышать мессер Себастьяно Сельвио.

Из первых уст!

* * *

Лимузен, Шато-Сегюр, 18 апреля 1199 года

Большой круг для судебного поединка отчертили на ристалищном поле. В центр вкопали столб в человеческий рост с закругленной верхушкой. Затем к нему привязали веревку длиной где-то метров двадцать пять — тридцать. Второй конец веревки подвязали к упряжи лошади, впряженной в самый обычный деревенский плуг. Если конечно можно называть этим гордым именем ту пародию на сельхозинвентарь, каковую на полном серьезе считали плугом в эти нелегкие времена. Н-да, даже до древнеримских образцов местным сельскохозяйственным орудиям еще совершенствоваться и совершенствоваться…

Как бы то ни было, лошадка, натягивая веревку, обошла вокруг столба полный круг, а усердный селянин, компенсируя своим старанием сомнительные достоинства сельскохозяйственной техники, пропахал вокруг столба борозду.

Все, что внутри — это и было Большим судебным Кругом.

— Слушай внимательно, Серджио, — объяснял облаченному в сталь господину Дрону правила судебного поединка неразлучный Меркадье. — Правым будет признан тот, кто останется в круге. Тот, кто окажется снаружи, не важно — живой или мертвый, тот признается виновным. Ты должен выдавить, выкинуть, вытащить или еще каким-нибудь образом переместить де Донзи за пределы судебной борозды. Убивать его для этого или нет — решишь по ходу дела. Поединок закончен, когда виновный находится за пределами круга, а правый, подойдя к судебному столбу, возложит на него руку.

— Таки слушайте Меркадье, Сергей Сергеевич, — не преминул вставить свои пять копеек неугомонный доцент. — Помнится, когда лет этак сто с лишним назад благородный кабальеро Диего Ордоньес убил в судебном поединке под городом Саморой благородного кабальеро Диего Ариаса и решил выйти из круга, полагая поединок законченным, присяжные не выпустили его. Справедливо указав, что мертвец еще не побежден. Лишь когда победитель вытолкает его за границы круга, вместе со всем оружием и доспехами, да еще умудрится при этом сам не переступить борозды — вот тогда поединок завершен.

Пораженный глубиной познаний почтенного историка, Меркадье с полным одобрением закивал головой. Олигарх же лишь хмыкнул про себя на языке, совершенно неизвестном капитану брабансонов:

— Ну да, ну да… и здесь священная борозда, как же…

— Большой круг, — продолжил между тем введение в средневековую юриспруденцию неутомимый Меркадье, — строится лишь для благородных и знатных сеньоров. Они сражаются верхом, вооруженные копьями, щитами и все тем, что еще сочтут необходимым для защиты своего доброго имени. Простонародье сражается в Малом круге, ибо бьются пешими.

— Постой-постой, — прервал приятеля господин Дрон. — Ты что, хочешь сказать, что я должен буду для боя забираться на лошадь?

— А то как же! Клянусь Распятьем, все благородные сеньоры так делают. — Ну, я-то не благородный сеньор. Так что мне вполне позволительно драться в пешем порядке. Тем более, что конному бою я никогда в жизни и не учился.

Как раз Меркадье-то это было более чем понятно. Выйдя из самых низов, из простых латников став капитаном наемников, он также рассматривал лошадь исключительно как средство передвижения. Но, как же быть с обычаями, гласящими, что благородные должны биться верхом?

— Вот пусть де Донзи и бьется верхом. А мне лошадь только мешать будет. И что, есть какие-то законы, запрещающие пеший бой?

— Нет, но обычай…

— Poher, — резюмировал господин Дрон на своем индийском. — Давай дальше, что там еще?

— Да, в общем, и все. Запрещено ранить коня противника. Бой можно вести сколько угодно, хоть год. Противники сражаются от рассвета до заката, ночь отдыхают, а со следующим рассветом продолжают бой.

— Какие-нибудь запрещенные удары, недостойные или считающиеся подлыми приемы существуют?

— Это как это? — не понял вопроса Меркадье. Кем запрещенные, почему запрещенные? Что значит "недостойные"?

— Ага, — снова себе под нос пробурчал почтенный депутат, — слухи об особом благородстве рыцарских поединков оказались несколько преувеличенными…

— Так, что еще? — задумался Меркадье. — Ага, атаковать обязан обвинитель. То есть, конечно, чаще всего оба сразу бросаются в бой. Но вот, если особого желания драться нет, то обвиняемый может и постоять себе спокойно. Ему с этого ничего не будет. А вот, если обвинитель уклоняется от боя, то присяжные могут ему и поражение засчитать.

— И сколько же нужно стоять, чтобы обвинителю баранку записали?

— Значения последнего оборота Меркадье не понял, но общий смысл вопроса уловил вполне.

— Тут общего правила нет. Как присяжные решат, так и будет. Но ты не волнуйся, де Донзи стоять не будет.

— Это почему же?

— Не хочу тебя расстраивать, приятель, — Меркадье невесело ухмыльнулся, — но барон — один из лучших бойцов в этой части христианского мира. Не знаю, как там за Пиренеями или, допустим, у рыцарей короля Имре. Но во Франции, Англии, Нормандии, Бургундии, Аквитании, Фландрии, да и в германских землях — немногие сумеют биться с ним на равных.

Может быть, лучше было бы проиграть суд.

Ричард тебе, конечно, благодарен, что ты снял с него груз принятия решения. Но денег на выкуп он бы, пусть и со скрипом, нашел. А вот биться с бароном, это…

— Ладно, не умирай раньше времени, — грубовато прервал его господин Дрон. — Бог не выдаст, свинья не съест. Тем более, что нам уже и пора.

И верно. Один из присяжных как раз направлялся к ним, дабы ввести в круг второго поединщика. Ибо первый уже гарцевал внутри, демонстрируя стати и великолепную выучку своего рыцарского жеребца.

— А где же ваш… — начал было присяжный.

— На конюшне, — ответил почтенный депутат и, отодвинув присяжного рукой, вступил в круг.

И снова с голливудскими штучками вышел полный облом. Ни тебе фанфар, флагов, бросаний платков. Никто не напутствует поединщиков всякими ритуальными фразами, типа "И пусть Бог поможет правому!" Или еще чего-нибудь в этом же духе. Все просто, хмуро и конкретно. Пришли биться, ну так бейтесь! И нечего выделываться!

Собственно, выделываться господин Дрон и не стал. Оставив судебную борозду сантиметрах в пятнадцати у себя за спиной, он встал в стойку, поднял меч над правым ухом навстречу противнику и замер в ожидании. Это не могло не озадачить его оппонента, рассчитывавшего на конную сшибку. Хм, а ведь и в самом деле, "колдун" атаковать не обязан. Но если даже барон, разогнавшись, и выбьет его копьем из круга, то непременно вылетит и сам. Места для остановки коня просто не остается. Да к тому же это железное чучело может еще и попробовать увернуться от удара. И, если увернется, то что? То-то и оно, что чистый проигрыш.

Нет, можно, конечно, тихонечко подъехать и начать просто и тупо тыкать супостата копьем. Вот только этой толстенной оглоблей, приспособленной для таранного удара с локтя, в ручном режиме особенно-то не потычешь. Рука отсохнет. Да и скорость ударов при этом будет лишь чуть выше, чем нужно, чтобы попасть в черепаху. А этот, по всему видать, вояка бывалый. И не черепаха ни разу.

Трудно сказать, так размышлял барон де Донзи или как-то иначе. Одно можно сказать точно: времени у него на это ушло раз в десять меньше, чем у вас, государи мои, на чтение этих двух абзацев. Затем он тронул коня, подъехал к судебному столбу, легким прыжком соскочил и накинул поводья на столб. Потому вынул из седельной петли некий инструмент, отдаленно напоминающий глефу, хотя точно не ее. В общем, какой-то древний предок алебарды с примерно полутораметровым древком, с обоюдоострым лезвием длинной сантиметров шестьдесят, заостренным крюком в месте крепления лезвия к древку с одной стороны и солидным металлическим шипом — с другой. Вынул и легким, почти танцевальным шагом направился к господину Дрону.

Тот абсолютно синхронно зашагал навстречу. При таком раскладе иметь борозду за спиной — уже не самая лучшая позиция. Сошлись на пару метров, так же синхронно встали.

— Вы рассчитывали, мессир, на длину вашего меча, — донесся из-под лицевой пластины потхельма все такой же спокойный голос де Донзи. — Она вам не поможет. Моя Старушка Марта нисколько не короче. И мы с ней — большие друзья!

Сказал, и молниеносным высверком послал лезвие вперед, метя в глазницу шлема противника.

Мама дорогая! Вот теперь до почтенного депутата стало доходить, чем опоясанный рыцарь, с четырехлетнего возраста не выпускающий оружия из рук, отличается от простых латников, с которыми ему до сих пор приходилось скрещивать клинки. Примерно тем же, чем пилот болида Формулы-1 отличается от автолюбителя, пусть даже и с двадцатилетним стажем.

Сверкающее на солнце лезвие стремительной змеей обвивалось вокруг длинного и ставшего вдруг ужасно неуклюжим меча и било, било, било… В глазницы шлема, в шею, в пах, под мышки, в локтевые и коленные суставы — пытаясь отыскать уязвимые места в его чудо-броне. Лишь она одна спасала Капитана от неминуемой смерти.

Невероятная сила и скорость наносимых бароном ударов потрясали, а его легкие, танцующие перемещения не позволяли даже задуматься о контратаке. Ведь в том месте, куда только еще собирался ударить господин Дрон, его противника уже целую секунду как не было. Очень быстро начала накапливаться усталость. Шестой десяток — он и есть шестой десяток. Где уж тут сравниться с двадцатичетырехлетним рыцарем, находящимся на пике формы! Воздух со всхлипами рвался в легкие, но его все время не хватало.

"Контроль клинка противника, — всплыло вдруг в начинающем паниковать мозге…" Так… не прерывать касания… не пытаться атаковать… просто не давать ему наносить прицельные удары… отклонять клинок от идеальных траекторий, заставлять ошибаться, скользить, мазать…

Это оказалось невероятно трудно! Примерно так же, как отклонить от избранной траектории несущийся по рельсам трамвай. Но, если перехватиться меч за рикассо и укоротить хват… Что-то начало получаться. Колющие удары де Донзи постепенно теряли былую точность, уже не потрясая Капитана до самого основания, а чаще соскальзывая по рациональной кривизне доспехов.

Более того, укоротив хват, господин Дрон перешел со средней — на ближнюю дистанцию боя. Как выяснилось, значительно менее удобную для Старушки Марты. И все же, перелома в сражении не произошло. Барон был сильнее, быстрее, выносливее. Похоже, поняв, что "колдовские" доспехи ему не пробить, он пока просто играл с Капитаном в удары, финты, переводы, защиты. Сам же тем временем — подняв лицевую пластину шлема, ибо опасаться было совершенно нечего, а весенний ветерок приятно холодил лицо — размышлял о дальнейшей стратегии боя. Впрочем, размышлял недолго.

Вот, обведя клинок господина Дрона, барон вновь нанес сокрушительный — как в начале боя — колющий удар в капитанский шлем. И, тут же сделав длинный стелющийся шаг назад, крюком подцепил опорную ногу противника. Рывок! Все произошло так быстро, что господин Дрон не успел ни сгруппироваться, ни как-то подготовиться к падению. Он просто и незатейливо грохнулся на спину всеми ста тридцатью килограммами своего немолодого организма и двенадцатью килограммами доспехов. Меч, выскользнув из латных перчаток, отлетел далеко в сторону.

"Конец!" — пронеслось в мозгу, а тело само, на автомате увернулось от вонзившейся рядом в песок Старушки Марты. "Песок?!" — рука в латной перчатке загребла полную горсть и метнула прямо в лицо замахнувшегося для нанесения следующего удара де Донзи. Его запоздалая попытка прикрыть рукой лицо показала, что маневр удался. Отскочив на шаг, барон судорожно пытался проморгаться и протереть глаза. Сделать это рукой в кальчужной перчатке — не самая тривиальная из задач!

В то же мгновение господин Дрон провел один из тех очень немногих приемов, которые когда-то до посинения отрабатывали на рукопашке в Чирчике. Слегка довернув тело, он правой стопой зацепил голеностоп барона, а левой в это же время что есть сил ударил ему под колено. И тут же, собрав последние крохи сил, мгновенно накинулся на упавшего противника, выхватывая по пути из ножен узкий кинжал. Секунда, и острие уперлось под челюсть.

— Барон, — задыхаясь прохрипел господин Дрон, — признаете ли вы себя побежденным?

Из-под почти полностью закрытых, покрасневших век де Донзи текли обильные слезы, но даже это не помешало ему каким-то образом изобразить на лице нешуточное удивление. Затем удивление сменилось все той же привычной насмешливой полуулыбкой:

— Ну, разумеется, мессир! Разумеется!

— Тогда мы сейчас аккуратно встаем и идем к границе круга. Там вы выходите наружу. И не пытайтесь увернуться — не получится.

Острие кинжала еще плотнее притиснулось к шее де Донзи, разрезав кожу и выпустив наружу несколько капель крови. Тем самым показывая, что увернуться действительно не получится. Улыбка же барона из насмешливой превратилась в откровенно глумливую. Казалось, он едва сдерживает себя, чтобы не расхохотаться в голос над незадачливым победителем:

— Уворачиваться? Что вы, мессир, и не подумаю!

Впрочем, господину Дрону было не до анализа тонких душевных движений противника. Чудом избежав неминуемой гибели, он все оставшиеся силы — коих было откровенно немного — направил на то, чтобы довести дело до конца. Подняв барона на ноги, он, не отрывая кинжала от его горла, зашагал с ним к границе круга. Пять шагов, четыре, три два, один — все!

Де Донзи легко и непринужденно перешагнул границу, все так же с закрытыми глазами обернулся и, продолжая насмешливо улыбаться, помахал победителю рукой. После этого скинул кольчужные рукавицы и начал из какого-то корытца, поднесенного подбежавшим оруженосцем, плескать себе воду в глаза.

Почтенный же депутат, вспомнив, что ему перед боем говорил Меркадье, подошел к торчащему в центре круга судебному столбу и положил на верхушку ладонь. Затем, почти не думая — просто на автомате — оглянулся на то место, где перед началом судебного поединка стояла графиня. Маго де Куртене была все там же. Распахнув глаза и прижав обе ладони к широко открытому рту, она, не отрываясь, смотрела на господина Дрона. Чего было больше в этом взгляде — потрясения, непонимания, гнева, презрения? Заметив обращенный на нее взгляд почтенного депутата, она опустила руки, привычно вздернула подбородок, повернулась и пошла прочь. Ее вытянутая стрункой спина что-то напоминала. Что-то уже забытое, но очень, очень знакомое. Ах да, конечно! "Доброе утро, мессиры"…

А к господину Дрону уже подбегали светящийся от радости Кайр Меркадье и несколько отставший от него историк-медиевист.

* * *

Лимузен, Шато-Сегюр, 19 апреля 1199 года

Приговор суда присяжных, собранных вчера для проведения судебного поединка, ни на йоту не отличался от любого другого приговора в таком же процессе, где обвинитель проигрывал бой и признавался тем самым клеветником. Барон Эрве IV, сеньор де Донзи и прочая, и прочая, приговаривался к бессрочному изгнанию за пределы Аквитании. Где у него, впрочем, и так не было никаких особых дел. Территорию герцогства виновный должен был покинуть в три дня.

Хотя нет, одно отличие от множества себе подобных вынесенный приговор все же имел. На этот раз изгнание из Аквитании могло быть заменено двухлетним паломничеством "конно и оружно" в Святую землю. И тогда уже срок вступления приговора в законную силу зависел от того, когда будет объявлен поход. К всеобщему удивлению, барон выбрал второй вариант и теперь с полным правом находился в Лиможе, ожидая призыва Ричарда. Правда, долго ждать ему не пришлось.

Король опять сумел удивить всех. Оказывается, еще два месяца назад им были высланы грамоты знатнейшим сеньорам Англии, Франции, Бургундии, Фландрии и иных христианских земель, кои приняли уже крест и готовились к святому паломничеству. В оных грамотах содержалось приглашение прибыть на христианскую Ассамблею, посвященную освобождению Святой земли из-под пяты неверных. Каковая и должна была состояться девятнадцатого апреля в славном своей святостью лиможском Аббатстве святого Марциала. Так что, уже к вечеру после поединка во все окрестные замки и даже пользующиеся особо доброй славой постоялые дворы начала съезжаться знать обоих королевств, а также герцогств и графств, чьи сеньоры сочли для себя невыносимыми обиды, причиненные сарацинами христовой вере.

Одо Бургундский и Симон Эльзасский, Тибо Шампанский и Теобальд Труасский, Луи Блуаский и Симон де Монфор, Рено де Монмирай и Бодуэн Фландрский, Гуго де Сен-Поль и Матье де Монморанси — эти и множество других могущественных и достойных герцогов, маркизов, графов, баронов, опоясавшись силой меча, поспешили откликнуться на призыв короля Ричарда. И вот, наступила славная дата.

Широко распахнув ворота для именитых гостей, Сен-Марсьяль едва вместил всех прибывших на зов короля и Святой церкви. Торжественный молебен вели поочередно его высокопреосвященство Анри де Сюлли — кардинал и архиепископ Буржский, его преосвященство Жан де Верак — епископ Лиможский, его высокопреосвященство Пьетро да Капуа — легат его святейшества Папы и, конечно же, преподобный отец Антуан — настоятель аббатства.

О, лиможской братии было чем удивить самых искушенных ценителей доброго молебна! Уже который десяток лет местные святые отцы раскладывали песнопения одноголосого григорианского хорала на три, четыре и даже пять голосов певчих. Нигде более в христианских землях это искусство не пустило еще корней. И вот, сегодня то, что столетия спустя музыковеды назовут Аквитанской полифонией, пленяло и будоражило сердца собравшихся под сводами аббатства суровых воинов.

"Domine labia mea aperies" чередовалось с "Pius Angelus ad pastores", за "Jube Domine" шло "O magnum misterium", одинокий голос певчего взлетал к потолочным сводам и тут же обретал поддержку еще нескольких голосов, создавая ни разу еще не слышанную многими из приезжих многоголосую гармонию. Окрыленные неведомой доселе магией звука, души будущих воинов господних взлетали вместе с голосами певчих, исторгая помыслы оных воинов из-под суетной власти мира сего и, совсем даже наоборот, — внушая им просто невиданное ранее благочестие.

Ни господин Дрон с господином Гольдбергом, ни даже Кайр Меркадье — надо полагать, по худородности своей — к торжественному молебну званы не были. Что и понятно — и так яблоку некуда упасть. Зато они прекрасно устроились совсем рядом, в небольшой, но чистенькой монастырской гостевой трапезной, из открытого окна которой были видны не только широко открытые ворота монастырской церкви, но даже и спины участвующих в молебне знатных гостей. И уж конечно, было слышно почти все, происходящее внутри.

Вот псалмы и гимны, наконец, закончились, сменившись размеренным речитативом. Вот закончился и он. Вот чей-то голос — по всей вероятности, Петра Капуанского, представляющего здесь самого Папу — перешел от прославления Господа к, если можно так выразиться, текущему моменту.

Доносящиеся до трапезной обрывки речи более чем внятно доводили до публики всю сложность оного момента. "Иерусалим, где покоилось когда-то почитаемое тело Господа"… "взяты врагами креста Христова"… "приумножают тьму нечестивых деяний, причиненных Ему"… "взяты также другие города и крепости"… "сохранилось лишь немного таких мест, которые не попали бы под их владычество"…

Решив, что прогулка под весенним солнцем более соответствует его душевному настроению, нежели церковная политинформация, господин Дрон оставил друзей далее угощаться монастырским красненьким, пообещав, что присоединится к ним через полчаса-час. Но прогулка по монастырской аллее закончилась, так и не начавшись. Ибо, не пройдя и пятидесяти шагов, владелец заводов-газет-пароходов столкнулся нос к носу с бароном де Донзи и графиней. Они ехали верхом, явно от монастырских конюшен, направляясь к открытым крепостным воротам. Шестеро гвардейцев барона рысили чуть поодаль. На лице мессира Эрве змеилась его обычная снисходительная полуулыбка, тогда как юная Маго о чем-то весьма оживленно говорила, была мила и вполне жизнерадостна.

Увидев замершего в изумлении Капитана, де Донзи остановил коня и весьма вежливо — впрочем, не спешиваясь — поклонился. Графиня также слегка обозначила поклон, правда еще незаметнее, чем при ежеутреннем "Доброе утро, мессиры!"

— Мессир, — все так же любезно проговорил барон, — рад сообщить вам, что завтра пополудни состоится наше венчание. Отец Антуан был столь добр, что согласился провести обряд в монастырской часовне. Вы проявили немалое участие в судьбе графини, так что я весьма рад просить вас почтить это событие своим присутствием. Вас и вашего ученого друга. Поверьте, вы окажете нам большую честь!

— Графиня… — потрясенно начал было Капитан…

— Почему вы не убили его там, в Круге?! — почти прорычала леди Маго. Жизнерадостная улыбка испарилась, как будто ее и не было. Побелевшие, крепко сжатые губы, раздувающиеся ноздри аккуратного носика, мечущие молнии глаза… И все то же, столь удивившее его два дня назад, выражение гнева и презрения.

— Ведь вы же могли это сделать!!! — Графиня вонзила аккуратные небольшие шпоры в бока своего скакуна. Тот, обдав недоумевающего депутата мелким щебнем из под копыт, рванулся вперед. И вот, спустя всего лишь несколько секунд, пылкая наездница исчезла за монастырскими воротами.

Де Донзи легким кивком приказал гвардейцам следовать за ней. Сам же спешился и, ведя жеребца в поводу, подошел к ничего не понимающему господину Дрону.

— Увы, мессир, теперь даже я верю, что вы прибыли откуда-то издалека. Скорее всего, прямо с Небес. Коли уж не понимаете самых простых вещей, очевидных здесь, на грешной земле, даже ребенку. Ведь согласитесь, графиня еще ребенок. Но каких кровей! — барон восторженно прищелкнул пальцем и продолжил, — Я вам обязан немалым, мессир. Как минимум, жизнью, которую вы великодушно решили мне оставить. Вы позволите в качестве ответной любезности развеять всю глубину вашего непонимания?

— Развеять…? Ну, развейте.

— Это займет некоторое время. Как насчет слегка промочить горло?

— Промочим.

Спустя минуту вчерашние поединщики уже размещались за свободным столиком в той самой трапезной, которую так некстати покинул перед этим господин Дрон. Барон на глазах у изумленного историка и еще более изумленного Меркадье потребовал у монастырского служки лучшего вина "и всего, что там еще есть", откинулся на деревянную спинку скамьи и задумчиво уставился на собеседника.

Господин Дрон без особого труда выдержал его взгляд, постепенно приходя в себя и гадая, что принесет ему эта столь неожиданная встреча. Наконец, монастырский служитель со стуком установил весьма объемистый кувшин, пару изрядных размеров стаканов и начал сервировать стол под будущие кушанья.

— Позвольте, — начал де Донзи, дождавшись, когда служитель уйдет, — позвольте мне угадать, о чем вы сейчас думаете. Ну, или подумали, встретив нас с графиней на аллее.

Почтенный депутат согласно кивнул, и барон, отсалютовав собеседнику стаканом, залил в успевшее пересохнуть горло изрядную часть его содержимого. Затем дождался, пока то же самое сделает его собеседник, и продолжил:

— А подумали вы примерно следующее. "Как же так? Ведь она любит меня! А к барону еще вчера не испытывала ничего, кроме неприязни. Так почему же она идет под венец с ним, а на месте любви в ее сердце поселилась лишь ненависть и презрение?" Ну, признавайтесь, мессир, ведь такие мысли бродят у вас в голове?

— Хм, барон, — против воли улыбнулся его собеседник, — и кто из нас с вами колдун? Уж, наверное, читать мысли — это мое искусство. Впрочем, у вас и впрямь неплохо получается. Продолжайте, прошу вас!

— О да! — вернул собеседнику, пусть кривоватую, но все же улыбку, барон. — Нам, де Донзи, только дай поколдовать на досуге! Ну, так вот. Ответ на ваш вопрос, он ведь прост. И порожден самой жизнью. Жаль, что мало кто нынче готов с ней считаться. Люди предпочитают питаться нелепыми фантазиями, а не реальными фактами, даже если те держат их за обе ноги, пытаясь удержать от витания в облаках.

— Вот как?

— О, еще как! Многочисленные трубадуры, слетавшиеся как мухи на мед ко двору матушки короля Ричарда — покуда она еще не заперлась от мира в монастыре — они как-то незаметно приучили всех нас к тому, что любовь — это все, что требуется благородному и возвышенному сердцу. Как же! Куртуазность чувств, суды любви, кансоны, альбы, пасторелы… "Туда ушел и милый мой, красавец с доблестной душой. О нем вздыхаю я с тоской…" — глумливо продекламировал он. — Любовь, любовь! Всюду только и разговоров, что о любви.

Барон разлил вино по незаметно опустевшим стаканам и на какую-то секунду задумался. Паузой не преминул воспользоваться господин Дрон. Придав физиономии и голосу черты незабвенного Генерала из "Особенностей национальной охоты", он поднял свой стакан повыше:

— Ну, за любовь! — Тост прозвучал решительно, бескомпромиссно, не оставляя ни единой возможности не выпить. Что тостующий и исполнил с присущей упомянутому киноперсонажу виртуозностью. Полностью опустошенный стакан стал весомым доказательством искренности прозвучавшей филиппики.

— О! — округлил глаза барон. — Кажется, с вами, мессир, будет приятно посидеть в одном из подвальчиков Аккры. Из тех, что держат греки или евреи. Подданным султана, как известно, вино запрещено законом. Зато иноверцам там полное раздолье. Да… Ну, так вот. О любви.

Дело в том, что кроме любви есть еще жизнь, друг мой! Жизнь, где нужно содержать в порядке замок, крепостные стены и постройки. Держать в страхе божьем многочисленную дворню, иначе она тут же сядет к тебе на шею. Защищать свои земли от врагов, а также получать с этих земель то, что по праву причитается сеньору. Да много еще чего требуется от господина в этой жизни. И тот сеньор, кто об этом забывает, очень скоро остается и без замков, и без земель. А нередко и без штанов. Стоит лишь на минуту забыть о своем долге.

О-о, долг господина — это ненасытный Молох, что ежедневно требует все новых и новых жертв. И каждый из нас приносит их недрогнувшей рукой. Истязает себя и дружину в воинских упражнениях. Интригует. Заключает оборонительные и наступательные союзы. Разрушает союзы врагов. Засылает к ним шпионов и соглядатаев, а еще паче — засылает их к друзьям, чтобы уловить тот момент, когда они попытаются стать врагами. Ставит новые и новые крепости на границах земель. Следит, чтобы всегда были полны кладовые, здоровы кони, чтобы водились деньги в кошелях у дружины, чтобы всегда было исправно оружие, чтобы хватало запасов у оружейников и кузнецов… И, самое главное, делает все, чтобы не допустить у вассалов и подданных даже мимолетной мысли о бунте, о мятеже.

— Да вы же сами…

— Да, я сам, — невозмутимо согласился барон, разлив из кувшина остатки вина и взмахом руки потребовав следующий. — Я сам поднял мятеж. Нехорошо говорить такое о родственнике, но граф Пьер — был неважным господином и своей земле и своим людям. Я буду намного лучшим. К счастью, у него хватило ума это понять. Так что, на суде он сказал чистую правду. Он и впрямь добровольно, без тени принуждения, подписал брачный договор. Понимая, что отдает и свою дочь, и своих людей — в хорошие руки. Да и каких таких своих людей? Графствами Невер, Осер и Тоннер он владеет всего лишь по праву жены. И после смерти Агнес Неверской он стал их сеньором лишь до замужества дочери. Которая и является подлинной наследницей всех трех графств. Фактически, это ее земли и ее люди. Которые все равно уплыли бы от него после вступления юной графини в брак. А так он получил договор, оставляющий Осер и Тоннер за ним даже после замужества Маго. Плохо ли?

В трапезную приходили и уходили какие-то люди, менялись блюда на столе, исправно поглощаемые здоровыми организмами собеседников. Никто особо не прислушивался к их негромкому разговору. За исключением, разумеется, историка и Меркадье, сидевших за соседним столом.

— Л-ладно, — слегка заплетающимся голосом проговорил господин Дрон, — с Пьером все ясно. Но мы, кажется, говорили не о нем.

— Да, — согласился де Донзи, — мы говорили о графине Маго. Вот кто чистый бриллиант! Душа чистая и благородная, как меч рыцаря! Поверьте, мессир, это будет великая женщина. Правда, совсем не в том смысле, какой была, например, Алиенора Аквитанская, мать нашего короля. Да, Алиенора заставила весь христианский мир говорит только о себе. Она забавлялась миром, как любимой игрушкой.

И мир отвечал ей тем же.

Но Алиенору вели по земле страсти, интриги, необузданная энергия и жажда жизни. А путеводной звездой Маго де Куртене уже сейчас является долг. Долг госпожи. И я не встречал еще женщины, которая бы столь остро чувствовала свой долг и была бы столь же беспощадна к себе и другим в его выполнении. — Барон очередной раз наполнил стаканы и уже на всю трапезную провозгласил:

— За Маго де Куртене!

Стаканы вновь столкнулись, расплескивая капли вина, и вновь показали дно. В отдаленных углах трапезной тост барона тут же подвергся комментариям весьма иронического, а где-то и откровенно скабрезного характера, но собеседники уже никого не слышали, кроме себя.

— И вот мы подошли к главному, — голос барона также потерял былую четкость, но еще не дошел да степени пьяной застольной болтовни.

Удивительно — и господина Дрона это поразило едва ли не больше, чем сам разговор с вчерашним поединщиком — но по мере их опьянения змея, взирающая на мир из глаз барона, никуда не исчезла. Толстый и смертельно опасный удав по-прежнему поглядывал на мир из баронских глазниц. Вот только теперь это был слегка пьяный удав. Что ничуть не делало его где-то там извивающиеся кольца менее опасными.

— Да, теперь мы подошли к главному, — повторил барон. — Долг госпожи. Тот долг, что с самой ранней юности ведет графиню Маго по жизни. Долг перед своей землей и перед своими людьми. Кроме всяких важных, но мелких деталей, главное в нем вот что. Госпожа обязан дать своим людям господина. Лучшего господина из всех возможных! Того, чья тяжелая рука остережет от недобрых мыслей и врагов, и подданных. Того, чье одно лишь имя вызовет страх у одних и опасливое почтение у других. Позволяя тем самым проливать кровь не слишком часто. Ведь страх — лучший заменитель прямому кровопролитию.

— Так, стало быть, тогда в Кругу, — начал было пораженный олигарх…

— Да, друг мой, в Кругу вы показали, что недостаточно жестоки. Оставив в живых смертельного врага. А как же не смертельного? Ведь нас двое, а графиня — одна. Я бы вас убил, не задумываясь. Да я и честно старался. Лишь ваша чудесная броня помешала мне это сделать. Да еще моя гордыня, заставившая поднять лицевую пластину шлема. Увы, мессир, вы оказались недостаточно жестоки. Что меня, разумеется, ничуть не огорчило. Скорее, наоборот. А вот графиню это потрясло до глубины души. Ведь жестокость и сила — суть просто разные стороны одного и того же. Того, что делает человека истинным господином. Где нет жестокости, там не будет и силы. А сила — это главное, что по-настоящему делает сеньора господином над его людьми.

Барон сделал паузу, чтобы вновь наполнить стаканы. В трапезной стояла мертвая тишина. Похоже, еда и напитки на соседних столах были дружно забыты. А все внимание, наоборот, оказалось прикованным к довольно громко уже вещающему де Донзи.

— Вы проявили слабость, мессир. Слабость и недостаток жестокости — это же в известном смысле одно и то же. А сей недостаток — огромный изъян для сеньора. Одним этим вы, мессир, поставили большую жирную точку на всех ее мартимо… матримо… Тьфу, пропасть! На всех ее брачных планах в отношении вас. О какой любви может идти речь, если человеку нельзя доверить людей и землю? Все! Вы перестали для нее существовать в тот самый момент, когда ваш кинжал, вместо того, чтобы перерезать мне горло, всего лишь поцарапал кожу.

Что-то вдруг лопнуло в голове господина Дрона. Какой-то нарыв, наливавшийся гноем последние дни. То ли от многочисленных ударов в голову, полученных им во время боя, то ли от перемены погоды, то ли от полного гнева и презрения взгляда графини… Что-то чуждое и тяжелое росло в его черепной коробке, еще не слишком беспокоя, но обещая в будущем нешуточные страдания. И вот, от слов барона оно вдруг лопнуло, принося пылающему мозгу нешуточное облегчение, но, в то же время, отравляя растекающимся повсюду гноем все существо, каждый мельчайший уголок широкой депутатской души.

Барон еще что-то говорил, но его облик все более и более скрывался за неизвестно откуда взявшейся дымкой. А звон и жужжание в ушах почти заглушали его слова.

— Вы спросите, — звучало на самом краю сознания господина Дрона, — почему я вам все это говорю? Да просто потому, что больше мне от вас ничего не нужно. Все, что мне надо, я уже получил. И никаких враждебных чувств более не питаю. Так что там, в Святой Земле, вы можете не опасаться получить от меня удар в спину….

Все, исчез и голос. Остался один звон. Хотя открывающийся и закрывающий рот барона показывал, что он продолжает свой монолог. Но очень далеко, за клубящимся маревом, на самом пределе видимости. А в голове господина Дрона зазвучали вдруг совсем другие голоса. И никакой звон им не мешал, вот что удивительно! Депутат попытался прислушаться. И с удивлением узнал голоса героев когда-то, давным-давно, прочитанной книги. Еще, кажется, в школе, классе помнится в восьмом-девятом.

"Интересно, — лениво поинтересовался рассудок, — с чего это ты решил, что это именно их голоса? Ведь ты же их никогда не слышал. А всего лишь читал…" Но господин Дрон-то сразу понял, что это они.

Вот старческий дребезжащий тенорок чего-то блеет. Когда Доцент постареет, если конечно доживет до этого времени, то ровно так же дребезжать будет. А сейчас чего это ему надо?

— … Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, — требовал от кого-то тенорок, — дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей" .

Хе, коммуняка. Ну точно, как Доцент… Всем всего, на халяву и досыта…

— И это все? — спросил другой голос. Другой был звучным, хорошо поставленным баритоном.

Как же его, второго, звали? Погоди-ка, точно — дон Румата. Надо же, сколько раз он в детстве представлял себя на месте благородного дона. Пожалуй, и клуб для великовозрастных балбесов — фанатов меча — именно потому финансировал. И сам десять лет мечом махал, как заведенный. Смешно! Так, чего это они там?

— Вам кажется, что этого мало? — задиристо проблеял все тот же тенорок.

— Бог ответил бы вам: "Не пойдёт это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему останутся нищими". —

А что, — подумал бывший вожак "заводских", — все так и было бы, вздумай Господь вдруг расщедриться на манну небесную. Всегда найдутся крутые пацаны, которым больше всех надо. А уж лохов-то почистить, так ведь святое дело! Стоп, а почему это Румата моим голосом говорит? Или это я, а не Румата? А, ладно — пофиг! Так, а доцент чего?

— Я бы попросил бога оградить слабых, "Вразуми жестоких правителей", сказал бы я.

Во, правильно! В натуре коммунист, одно слово. Жестоких правителей к стенке, и колбасы всем! Нормальный ход. Многие бы подписались. Да и подписывались уже, в семнадцатом… Ага, а я ему чего в ответ говорю?

— Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.

Епрст! Это что же — это я такое сказал? Это же барон мне про жестокость втюхивал. А теперь и я за ним? О, дела… Ну, теперь одна надежда на Доцента. Может он со своим коммунизмом чего дельное придумает. Давай, доцент, жги!

— Накажи жестоких, чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.

Ай, молодца, Викторович! Так их!

Да мы сейчас с тобой этот мир в бараний рог свернем. Чтобы это… Чтоб никакой больше жестокости. Мы жестоким-то покажем, где раки зимуют! Да они еще сами с обрыва прыгать будут, чтобы быстро и безболезненно… Стоп-стоп-стоп! А я что же? Еще, что ли сейчас говорить буду? Да ну его нахрен, мы же с Доцентом уже все решили — мочить козлов, чтобы неповадно!

Да не буду я это говорить, не хочу… — Вот только голос, его же собственный голос, и не думал останавливаться, предательски выбивая из господина Дрона последнюю надежду.

— Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придётся карать всех, а я не хочу этого…

Вот так, значит? — лениво колыхался студень угасающего рассудка. — Мы с Доцентом, стало быть, заламываем всех жестоких из сильных. Которые все под себя подгребают, а народу — хрен на постном масле. Всех этих гребаных де Донзи! Мол, ребята, коммунизм! Счастья всем, досыта, и пусть никто не уйдет обиженным. А тут из толпы ребят выскакивают маленькие такие дедонзишечки, мол, здрасьте, мы теперь тут, среди бывших слабых, главные. Новое, стало быть, начальство. Ну-ка, быстро, карманчики вывернули! И, кто не спрятался, мы не виноваты. Пожалте расстреливаться…

Господи-и-и! Что же за скотину ты сотвори-и-л!

Сквозь слегка расступившееся марево вновь проступила кривляющаяся физиономия барона. Он по-прежнему что-то говорил, кривил губы, размахивал руками. Изо рта время от времени выскакивал раздвоенный змеиный язычок, ехидно помахивал господину Дрону и прятался обратно. Тело барона извивалось теперь уже вполне видимыми кольцами — мощными, гибкими, смертельно опасными, но по-своему красивыми.

Как-то незаметно к баронской физиономии добавилась еще парочка. — А, да это же Меркадье с Доцентом! — Парочка приятелей языков никому не казала и организмы свои кольцами не выкручивала. Однако выглядела все же подозрительно. Оба открывали рот — то вместе, то по переменке — но слышно опять-таки ничего не было. Ладно, ребята, что-то я устал сегодня, — подумал утомившийся депутат и попытался зевнуть. Вся троица тут же послушно исчезла. А вместе с ними исчезли и стол, и потолок трапезной.

Да и вообще все.

* * *

Пробуждение началось со ставшего уже привычным голоса. Никак, опять оруженосец Ричарда пожаловал? Он чего-то требовал, настаивал, а другой голос ему активно возражал. "Это что же, он теперь каждое утро ко мне ходить повадится?" — недовольно подумал господин Дрон. — "Интересно кто это тут того поца укорачивает?"

— У мессира Серджио был удар, — сердито брюзжал второй голос. — Я пустил ему кровь, поставил пиявок и дал выпить отвары. Мессиру сейчас лучше, но ему нужен покой. Никаких визитов, никаких гостей, лежать в постели еще два дня, как минимум. И лишь потом потихонечку можно вставать…

— Как же так, — недоумевал голос оруженосца, ведь мессира приглашает сама государыня, Алиенора Аквитанская, матушка короля Ричарда!

— А вот и так! — возражал брюзжащий. — Хоть ангел господень на страшном суде! Мессир останется в постели, если имя Шешета бен Ицхак Бенвенисти еще хоть что-то значит в этом мире!

Голоса стихли, и господин Дрон опять начал было засыпать. Правда, с этим что-то не очень ладилось. Мыслей в голове не было никаких, но и уснуть не получалось. Так, лежал, пропускал через себя какие-то доносящиеся снаружи звуки, вдыхал запахи.

Как вдруг чья-то сухая, теплая и легкая, как пух, ладонь легла ему на голову…

ГЛАВА 3

в которой Алиенора Аквитанская предсказывает господину Дрону встречу со знатной незнакомкой; сам господин Дрон рассуждает о храбрости и трусости, после чего отправляется с посольством в Венецию; господин Гольдберг составляет для короля Ричарду карту золотых месторождений Северной Африки, а корабль достопочтенного господина Макремболита подвергается пиратскому нападению

Лимузен, Шато-Сегюр, 20 апреля 1199 года

"Это была она".

Как бы мне хотелось, государи мои, написать здесь эти слова безо всяких кавычек! Да ведь и логика, и грамматика ничуть не протестуют против этого. Это была действительно она!

Но нет! Здесь тот самый случай, когда по форме все правильно, а по сути — издевательство. Так что, не стану вводить в заблуждение доверчивого читателя, решившего уже было, что это графиня Маго, наконец, одумалась. И что это ее теплая и легкая, как пух, ладонь легла на голову страдающему герою. Увы, нет. Не одумалась.

И все же, это была она!

Мать короля и величайшая из женщин этого времени! Герцогиня Аквитании и Гаскони, графиня Пуатье, королева Франции в первой половине своей жизни, королева Англии — во второй, богатейшая и влиятельнейшая женщина христианской Европы, Алиенора Аквитанская!

Господин Дрон поднял взгляд, сердце его дрогнуло и пропустило удар. А затем вдруг забилось с почти юношеской прытью. Мама дорогая! — некстати вдруг подумалось ему, — а ведь ей сейчас восьмой десяток. Какой же была она в молодости?!

Годы покрыли лицо Алиеноры сетью морщин. Но не тронули ни нежного овала чуть удлиненного лица, ни изумрудно-зеленых глаз, ни золотистых локонов волос… А улыбка! А глаза — то смеющиеся, то загадочные, то обещающие, но в любом случае лучащиеся жизнью и светом! И это в семьдесят пять лет! Поразительно! Невероятно!

— Мессир, — проговорила она своим низким грудным голосом, — вы спасли короля. Впрочем, что я говорю! Вы спасли мне сына! Ричард… Ричард — это все, что у меня есть… Я знаю, вас послал Господь! Не спорьте — я знаю! Тогда, в конце марта мне был сон. Я видела идущего вдоль крепостной стены Ричарда и тот роковой выстрел. Король не успел укрыться за щитами и был поражен в плечо. А потом десять дней угасал, и я ничем не могла ему помочь!

Алиенора говорила и говорила, а господин Дрон слушал и наслаждался. Какой текст! Какая экспрессия! А голос, черт побери, а голос! Да в наше время оперные сцены всего мира передрались бы за него! Алиенора же тем временем не останавливалась ни на миг.

— В ту ночь я постарела на целую жизнь. А наутро, велев загрузить повозки, в страхе и слезах помчалась сюда, в Лимож! Надеясь успеть, если и не спасти, то хотя бы принять последний вздох моего Ричарда… Господи, когда я встретила его, живого и здорового! Когда я узнала, что выстрел все же был, но вы, вы, мессир, защитили короля… Я молилась всю ночь. А наутро послала за вами. Мне сказали, что вы больны. Что ж, если гора не идет к Магомету…

— Как же вас пропустил этот… — спросил господин Дрон, просто не найдя, чем заполнить повисшую вдруг паузу.

— А, наш маленький мудрец? — улыбнулась королева. — Ну, что вы, мессир! Мы знакомы с достопочтенным Бенвенисти лет уже, наверное, тридцать. И я просто не могу себе представить, чтобы он попытался меня куда-то не пропустить. А пришла я к вам, чтобы сказать: отныне и навсегда буду счастлива выполнить любое ваше желание, любую просьбу — коли у старой герцогини достанет на это сил. И буду считать при этом, что отдала лишь малую часть накопившегося долга!

Ох, нужно было видеть, как кокетливо сверкнули ее глаза при словах "старая герцогиня"! Почтенный депутат, как и положено благовоспитанному джентльмену, не слишком ловко отшутился от благодарности. На что герцогиня, тем не менее, одобрительно кивнула, но шутливого тона не приняла.

— Мессир, я пришла не только изъявить свою признательность. Ибо есть нечто важное, о чем я обязана поведать. Дело в том, что вчера, во время молитвы, что возносила я за вас Господу, мне было новое видение…

Заметив невольную скептическую улыбку на лице своего собеседника, она не рассердилась, но лишь с пониманием улыбнулась.

— Да, нынче мало кто верит в святые чудеса. Но должна вам сказать, что среди моих предков был святой Арнульф Мецкий, от славного корня которого произошел на свет среди прочих и сам Карл Великий. Так вот, мессир, есть кое-что, о чем не сказано ни в "Житиях святого Арнульфа", ни в "Деяниях мецких епископов" — тех, что вышли когда-то из-под пера Павла Диакона.

В нашем роду знают, что нередко святого Арнульфа посещали дивные видения. И были они потому лишь скрыты от пера летописцев, что увы не только ангелы Господни говорили в них с ним. Да… Дар этот являл себя и в потомках святого Арнульфа. И вот что: немедленно прекратите улыбаться, если не желаете навсегда лишиться благосклонности Алиеноры Аквитанской!

Впрочем, сказано это было несерьезно. О чем свидетельствовала и легкая, едва заметная улыбка, и озорные смешинки в уголках глаз.

— Да, видение… — королева слегка нахмурилась, — оно было довольно странное. Был голос, который сказал, что в Венеции встретите вы девушку, мессир. Но видела я при этом не Площадь святого Марка, не изящные колонны и капители Риальто, а почему-то грубую хижину дикаря. Мне было сказано, что девушка будет из древнего рода, но видела я босоногую и простоволосую простолюдинку. Мне было сказано, что ваш с нею сын станет новым Мессией… Что он поведет паству Господню в царство Божие!

Хотя, как это возможно, я не понимаю…

Королева погрузилась в раздумья, отчего и морщины ее, и сам возраст стали вдруг виднее. Как будто, лишившись притока жизненной силы, слабая и немощная плоть получила возможность на какое-то время побыть самою собой. Но нет, улыбка вновь осветила ее лицо, и тени старости исчезли, как будто не было их и в помине.

— Да, вот еще что важно. Уж не знаю почему, но ваша встреча может состояться лишь до дня Святой Троицы. Это… это, ой, менее двух месяцев! Вряд ли Ричард с войском уже будут к этому времени в Италии. Нет, это совершенно невозможно! Так что, оставшись при короле, вы не успеваете, мессир! Но послезавтра на Риальто отбывает посольство, дабы заключить с венецианцами договор о переправе войска. Да, решено! Вы отправитесь с посольством! Вы и ваш ученый друг!

Алиенора порывисто поднялась с кресла. Да что там поднялась — будь ей восемнадцать, автор так бы и написал: вскочила! Лишь почтенный возраст герцогини и некоторая робость перед ее многочисленными регалиями вынуждают нас заменить честное и открытое "вскочила" на политкорректное "порывисто поднялась".

— Мессир, выздоравливайте и набирайтесь сил! Через два дня они вам понадобятся! Впрочем, наш милый Шешет, он — настоящий кудесник, так что за два дня поднимет на ноги и мертвого! А уж вас-то! Я — к Ричарду, ведь ему нужно еще так много объяснить…

— Да уж, — ворчливо пробормотал господин Дрон, когда комната опустела, и лишь легкий ветерок, поднятый богато украшенной коттой плотного ромейского шелка, напоминал еще об августейшем визите. — Вот только посольства нам с Доцентом и не хватало.

Впрочем, было понятно: отвертеться не удастся. Чего хочет женщина — хочет Бог. А уж, когда хочет такая женщина!

Правда, здесь почтенный депутат слегка ошибся. На вечернем совете предводителей похода, когда речь зашла о формировании посольства на Риальто, его "ученого друга" самым грубым и недвусмысленным образом забаллотировали. Лишь кандидатуру самого мессира Серджио королю удалось продавить, да и то — лишь упирая на его иноземную мудрость и необыкновенные познания. Ибо ни благородством происхождения, ни выдающимися заслугами, ни широкой известностью олигарх из будущего блеснуть по понятным причинам не мог.

Возможно, впрочем, что свою роль все же сыграла некоторая толика известности, которую господину Дрону удалось стяжать своей нашумевшей победой над Эрве де Донзи. То, что барон — первоклассный боец, было известно всем. А, значит, некая толика его авторитета ложилась и на победителя.

Что же касается фигуры почтенного историка-медиевиста — семита от пяток до кончика носа — она стала прямо-таки вызовом благородной компании. О чем король и был извещен самым недвусмысленным образом.

Нет, все всё понимали. Да и редко какой владетельный господин в эти времена не имел при себе "хорошего еврея", выполнявшего для него щекотливые поручения на ниве финансов, юриспруденции и даже дипломатии. Так что, совсем уж чужеродным явлением Евгений Викторович не был. И, будучи помещен в определенный социальный разряд внутри бытовавших тогда званий и сословий, вполне мог быть признан как имеющий право на существование. Но чтобы вот так, как полноправный член благородного сообщества — нет, невозможно!

Так что, пришлось господину Гольдбергу остаться при ставке короля в Шато-Сегюр.

Но все эти волнительные события произойдут еще только вечером. А господин доцент — уже вот он, здесь, ломится, что есть сил, в покои к больному. И ведь сумел как-то договориться с суровым Шешетом Ицхаковичем! Не иначе, сказала свое слово этническая солидарность. Ну, сам понимаете — еврей еврею, и все такое прочее…

Как бы то ни было, не прошло и десяти минут после ухода Алиеноры Аквитанской, как в опустевшее кресло бухнулся хмурый и не выспавшийся господин Гольдберг.

— Ну, ожил, нимфоман старый? Или этот, как его, педофил? Седина, понимаешь в бороду…

Господин Дрон, еще не отошедший от очарования упорхнувшей Алиеноры, решил всерьез ворчанье господина Гольдберга не воспринимать. То ли гормональный взрыв, случившийся с ним после посещения Шатору, сошел на нет, то ли многочисленные удары в голову, полученные в схватке с де Донзи, поставили мозги на место, то ли еще какая причина… Но вот не получалось у него теперь всерьез воспринимать то, что казалось невероятно важным еще неделю назад.

— Ты, Доцент, чего притащился-то? Никак, зачесть мне моральный кодекс строителя коммунизма решил? Так я в вашу секту не вхожу, мне оно по барабану как-то…

— Ладно-ладно… — не стал углубляться в тему внезапно подобревший господин Гольдберг. — Я, собственно, на предмет утешить страждущих пришел. Ты же у нас теперь вроде как страждущий? Или где?

— Ну… — искренне удивился почтенный депутат, — ну, допустим, страждущий. Валяй, утешай…

— И утешу! Так утешу — мало не покажется. А потом догоню и утешу еще раз, напоследок!

Значит, слушай сюда. То, что графиня тебя кинула — это не просто так, а проявление глубокой исторической закономерности. Понимаешь? Нет-нет-нет, даже не думай перебивать, — вскинулся он, заметив, что господин Дрон готовится что-то сказать.

— Я поначалу-то чего помалкивал, глядя, как ты на эту малолетку западаешь? Решил, что ты менять историю с этого конца надумал. По женской, так сказать, части. Ну, раз уж нам ход исторических событий менять положено, глядишь, и с этого бы краю чего поменяли… Ан, нет! История — старуха железная. Так просто ее на кривой козе не объедешь!

— Доцент, ты сам-то здоров? — Господин Дрон поднял так и норовившие закрыться глаза, уперся взглядом в историка-медиевиста. — Кому из вообще нас по репе настучали? Ты чо несешь, какая история, при чем тут история?!

— Нет, ну так нельзя! — возмутился господин Гольдберг. — Акула, понимаешь, капитализма! Ты, вообще, чем слушал, когда я тебе про это дело докладывал? Ну, перед тем, как ты в Лимож ломанулся с графиней сердечные дела улаживать. Вот, явно не тем местом. Ты хоть что-то запомнил из того, что я тебе тогда говорил?

— Да что там запоминать-то было?! Кроме бесконечных подъе… — господин Дрон осторожно оглянулся по сторонам. Вроде никого кругом. Но все же лучше как-то поаккуратнее. — … кроме бесконечных, подколок, мать твою!

— Понятно, — тяжело вздохнул Доцент. — Синдром Дауна в тяжелой форме. Короче, докладываю тогда еще раз:

Маго де Куртене. В нашей истории в 1199 году вступает в брак с бароном Эрве де Донзи, передав ему в управление графство Невер. Дети: Гильом де Донзи, Агнес де Донзи. В здешнем варианте истории, похоже, все будет точно так же. Вот так-то, Ромеа, понимаешь, влюбленная! Не так просто оказывается историю менять…

Господин Дрон честно попытался задуматься над упругостью исторического процесса, но тут же и бросил это дело. И даже не потому, что голова, многократно ушибленная в схватке с бароном, не желала работать. Просто как-то вдруг стало наплевать. И на семейство де Куртене, и на барона де Донзи, и вообще на все эти средневековые страсти-мордасти.

На-пле-вать!

Но почему вдруг? Проделки высших сил из Шатору? Неужели это так вот действует внутренняя гормональная химия в организме? Какие-то тысячные доли миллиграмма сложных веществ попадают в кровь, и человек воспламеняется любовью. А вещества исчезают, и все проходит — так что ли? Тысячные доли миллиграмма других веществ — и человек бесстрашно бросается в бой! А впрысни ему другую, противоположную химию, и он трусливо свернется в комочек или, наоборот, в ужасе бросится прочь?

Это что же выходит, — тягуче крутилось в мозгах господина Дрона, — мы все — такие вот биохимические автоматы? Какую химию нам кольнут, так себя и поведем? Бери нас, кто хочешь, и делай с нами, что вздумается… Как-то некрасиво получается. Вроде пластиковых пупсов на внешнем управлении. Нет, некрасиво…

Параллельно с этим в голове у почти отключившегося от разговора господина Дрона крутилась еще одна, другая мысль. Вот только о чем она — было совершенно непонятно. Ну, не получалось у нее выбраться на поверхность сознания. Туда, где происходит понимание. В то же время, господин Дрон чувствовал, что мысль эта важная и может пролить немалый свет на загадку его внезапного охлаждения к графине Маго. Ведь может так статься, что и не в одной химии тут дело.

Если разобраться, оно, это охлаждение случилось, по сути, даже не тогда, когда он встретил ее с бароном во дворе аббатства. Нет, к этому моменту все уже пеплом затянулось. А когда?

Во время королевского суда?

Нет, опять мимо. В тот момент — это помнилось совершенно точно — он еще рвался в бой и огнем дышал, как Змей Горыныч.

Так, когда же?

Господину Дрону вдруг вспомнился ее полный гнева и презрения взгляд по окончанию поединка с де Донзи. Когда он вывел барона за пределы круга и взглянул в сторону графини. И увидел ее и этот ее взгляд. Да, черт возьми, да! Вот оно, этот самый момент! Именно тогда все чувства, вся страсть к юной средневековой фемине — все вдруг разом погасло, как будто рубильник внезапно перекинули на положение "выкл".

И что, это — химия? Не-ет, тут дело явно в каких-то других, более тонких настройках.

И, кстати, да — именно тогда впервые шевельнулась где-то в глубине сознания та самая мысль, которая сейчас всеми силами карабкается на поверхность. Или не мысль? Может воспоминание? Черт, что-то ведь важное, а никак не ухватишь!

— То есть ты дальше бодаться с бароном за руку, сердце и прочие прелести графини не планируешь? — прервал его внутреннее самокопание господин Гольдберг.

— Я что, похож на идиота?

— Ну, кто вас, больших мальчиков, знает? У вас ведь всякие тараканы в головах водятся. Вдруг решишь, что окружающие сочтут тебя трусом, если отступишься? Мало ли? Тут ведь, в Средневековье, с этим строго. Вот и попрешь на рожон… А нет, не попрешь, так и хорошо, и слава богу, — торопливо закруглил Доцент свою мысль. — Нам еще этаких вот геморроев не хватало!

"Сочтут трусом? Трусом? Трусом!!! Ай, Доцент! Ай, умница!" — Господин Дрон аж задохнулся от нахлынувшей вдруг ясности. Или, может быть, давешняя то ли мысль, то ли воспоминание пробилась, наконец, к поверхности сознания. Или слова господина Гольдберга подтолкнули ее наверх? Но все случившееся с ним стало вдруг кристально ясным. Нужные воспоминания обрушились на него разом и вдруг, тут же выстроившись в необходимую последовательность. А над ними заняла господствующую позицию та самая мысль, что доселе лишь смутно точила подсознание недужного олигарха.

— Трусом, говоришь, — натужно просипел вслед за почтенным историком господин Дрон. Просипел, ибо горло сдавило судорогой. Прокашлялся, вроде полегчало. — Хм, трусом… Ты знаешь, я этим делом еще в девятом классе переболел. В острой форме. Да… До этого-то меня на слабо проверять мало кому в голову приходило. Ну, при моих габаритах — сам понимаешь. Да и спортом я тогда капитально занимался. За "Спартак" уже успел по юношам на первенстве РСФСР побороться. И небезуспешно. Вот… Кстати, видел флейту у меня? С ней потом еще целая история приключилась…

"Так-так, — по своему понял своего спутника господин Гольдберг, — у больного необходимость выговориться. Видать, сильно его эта история с графиней задела. Ну, что теперь — будем соответствовать". Приняв сие ответственное решение, почтенный историк нацепил на физиономию маску самого живейшего внимания и изобразил готовность вникать в подробности.

Впрочем, сильно заставлять господин Дрона не пришлось.

— А насчет трусости… Учился у нас в классе такой кадр, некто Роман Рыбаков. Тоже, скажу тебе, парень не слабый. Да еще и на всю голову, как теперь понимаю, ушибленный. Все Сильную Личность из себя выковывал. Оба слова, — усмехнулся господин Дрон, — с большой буквы. Просто с агромадной! Ну, фанат Ницше, "триумф воли над обстоятельствами", "подняться над человеческим стадом" и прочая пурга. Подпольную секцию карате где-то нашел, тогда это дело ведь запрещено было, в качалку ходил… Готовился, так сказать, к жизненной борьбе. Любимая присказка у него была: "Я отвечаю только за себя, зато уж за себя — отвечаю!"

— Ага, — с пониманием кивнул головой господин Гольдберг. — Из тех, что через несколько лет запоют о том, как не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше мир прогнется под нас…

— Вот-вот, из этих, из нагибаторов. Про смысл жизни мог часами распинаться. Который, дескать, состоит в подчинении внешних обстоятельств — воле Личности. Про личность и прочее стадо — ночью его разбуди, все тебе по полочкам разложит. Ну, и окружающие у него, ясен пень, тоже в графе обстоятельств проходили. Или в графе "стадо" — это уж понимай, как хочешь. Скорее, все-таки — обстоятельств, которые подчинить своей воле требуется. Во-от… И так уж случилось, что запали мы с ним на одну и ту же соплюшку. Типа, первая красавица класса, все дела…

А мы-то оба, господи! Шестнадцать лет, гормон с цепи рвется, как ошпаренный! В голову бьет, чисто бейсбольной битой!

Подруга же та была — как я уже потом, повзрослевши, понял — еще той оторвой. Хар-рошая такая заготовка под будущую первоклассную стерву! Там, правда, и семейка была соответствующая. Папа из обкомовских шишек, мама где-то в облторге немалый чин имела. Короче, как теперь говорят, здоровая наследственность.

Нежных чувств, будь уверен, у нашей красавицы и близко не было. А вот игра ей эта очень даже нравилась. Когда два таких жеребца вокруг нее приплясывают, копытами бьют и огнем пышут.

Ну, и дровишек она в это дело подкидывать тоже не забывала. То одному глазки сделает, то другому улыбнется завлекательно… Очень ее, надо полагать, наше соперничество заводило и кровь младую будоражило. А мы ж и рады стараться! Шестнадцать лет, гормон бурлит, мозги в самый дальний уголок черепной коробки забились и носа высунуть боятся…

Господин Дрон задумался, окунувшись в далекие воспоминания. Впрочем, надолго затянуть паузу почтенный историк ему не дал. Выждав приличия ради секунд десять, он затеребил рассказчика:

— Ну, и дальше-то чего?

— А дальше-то? А дальше мальчик Рома начал подчинять обстоятельства воле. Прогибать, так сказать, мир. Под себя, естественно. Как-то в пятницу после последнего урока — все уже на выход собрались — он мне: "Слышь, Серега, задержись на пару минут!" Ну, и нашей даме сердца — дескать, не почтит ли она нашу беседу своим присутствием?

Дама, понятное дело, почтила.

А когда мы в классе втроем остались, он свой меморандум и выкатил. Мол, ему эти хороводы, вокруг да около, надоели. И он желает внести в наши отношения ясность. Поэтому предлагает мне в воскресенье встретиться с ним в спортзале — со школьным сторожем все уже на мази — и решить уже вопрос, как мужчина с мужчиной. Кто оттуда на своих ногах уйдет, тот и продолжает добиваться благосклонности нашей прелестницы. А кто проиграет, тот отваливает в сторону и далее под ногами у счастливого соперника не путается.

И предмету обожания нашего: "Согласна?"

Я на нее глянул, а там картина маслом! Кивает, мол: "Согласна". Щечки пунцовые, глазки скромно вниз опущены, а сквозь реснички дрожащие такое торжество! Типа, вот она, настоящая-то жизнь! Во всей ее остроте и пряности. Ей бы это дело как-то замаскировать, да видно очень уж сильно ее эмоция распирала. Ну, и возраст не тот еще, чтобы полностью собой владеть…

Меня эта картинка, как обухом по голове.

Прикинь, Доцент, это что же? Мы, как два барана, будем друг об друга лбы расшибать? А она, так сказать, дожидаться сильнейшего? И сила — это все, что ей от любого из нас требуется? Не ум, не чувства, не уникальная — извиняюсь за выражение — индивидуальность, а просто сила? Кто сильнее, тот и хорош?

Ромка там еще что-то говорил, а у меня все, как в тумане. Так, на автомате покивал головой, мол "согласен", ну и разошлись. До воскресения.

Иду домой, а в голове молотком стучит. Мол, и вот это вот у меня светом в окошке было? Предметом, так сказать, юношеских грез и обожания? Где были мои глаза? Куда, маму иху, подевались мозги? Так до дома на автомате и дошагал.

А там отец. Он тогда приболел, вот приятель к нему с работы и зарулил — морально поддержать болящего. Я хотел было мимо прошмыгнуть, сразу к себе, а Семен Александрович мне: "Ну-ка, юноша, шагайте-ка сюда!"

Видно, что-то такое у меня на лице написано было…

Отец сразу, понятное дело, — что случилось? А я возьми, да все и вывали. Сам потом удивлялся. Так-то у нас в семье очень уж сильно откровенничать не принято было. У родителей своя жизнь, у меня — своя.

Отец тогда подумал-подумал: "А что, этот Рома, настолько опасен? Ты вроде бы тоже не цыпленок. Ну, и отмутузьте друг друга, как следует!"

Я ему — мол, не в опасности дело. И отмутузить друг друга — с этим проблем нет. Вот только унизительно это. Как бараны за самку головами биться.

Отец мне: "Ну, должна же дама кого-то из вас выбрать. А как еще?"

Я тут хоть и загрузился, но все же стою на своем. Дескать, выбирать, конечно, нужно. Но неужели нет никаких других критериев для выбора, кроме как у кого удар шибче и челюсть крепче. Мы же люди, а не бараны!

Тут уже отец завис.

А Семен Александрович ему: "Ты, Дмитрич, не пыли! Сын-то у тебя, похоже, кое в каких вещах поболее тебя понимает". И мне уже: "А что, Сережа, эта девочка очень тебе дорога?"

Да уж, я как вспомню, как у нее ресницы от радости дрожали, когда мы с Ромкой о бое договаривались, так… Знаешь, Доцент, ощущение было, будто помоев хлебнул.

Короче, нет, — говорю, — вообще ни разу не дорога. "Ну и плюнь на это дело. Откажись от драки, да и дело с концом. Чего ради мараться-то?"

Я ему, это как это, плюнуть?

"Да очень просто. Полным ротом!"

Я, конечно офигел: "Чтобы меня потом на всю школу трусом ославили?!"

А Семен Александрович тогда задумчиво так губами пошевелил: "Трусость… храбрость… Навертели, понимаешь, вокруг этого херни всякой". Потом задумался на полминуты и давай рассказывать. У меня, — говорит, — батя с войны вернулся без левой руки и с четырьмя осколками в спине. И орденов на полпиджака. Сколько я его просил про войну рассказать, всегда чем-нибудь, да отговорится. Не любил это дело. Однажды я его спросил, мол, кто храбрее были, мы или немцы? Он тогда молча с себя ремень сцепил и мне на диван кивает, дескать, ложись. Я ему: "Батя, за что?!" А он: "Чтобы лучше запомнил, что скажу сейчас".

Ну, перетянул меня разок поперек хребта: "Вставай, — говорит. — Один раз тебе скажу, больше повторять не буду. И на войне, и не на войне, сынок, последнее, о чем стоит беспокоиться — это о трусости и храбрости". Я ему, — мол, как так?

"А вот так!"

Ты, — говорит, — когда этим летом на огороде нужник чистил, много тебе на это дело храбрости потребовалось? Нет? Вот и война — тот же нужник. Век бы его не видать, да деваться некуда! Не вычистишь — в говне утонешь. Только всей и разницы, что в нужнике из очка пули не летят, а на войне еще и стреляют. А боле никакой разницы нет. Идешь и чистишь…

Я ему, а как же… А он: "Что, сынок, про подвиги интересуешься? Меня в октябре сорок первого призвали. Взводный у нас бы, младший лейтенант Канцельсон, из студентов. На мостостроителя учился. Доброволец. Трехмесячные курсы, кубаря в петлицы и на фронт. Немец его в первой же атаке из пулемета срезал. Был мостостроитель Канцельсон, и не стало мостостроителя Канцельсона.

И сколько после него мостов непостроенных осталось, а?

Мосты! Мосты — вот что важно, сынок! А был ли младший лейтенант Канцельсон человеком храбрым, или, наоборот, робким — до этого его непостроенным мостам и дела-то никакого нет. Они и слов таких не знают — про трусость, да про храбрость…

Или вот, дружок мой, Архип Симоненко. С Кубани был. Ох, уж он немца костерил! Закурит, бывало, и давай его во все корки!

Ведь, говорит, только-только перед войной жить начали. И с тракторами дела в МТС наладились, и в колхозах техника кой-какая появляться стала. И пшеницы им Трофим Денисович вывели знатные, и картофель… И агронома-то им дельного прислали. И денежка какая-никакая появилась с колхозных рынков — знай, работай!

А тут война, вся жизнь насмарку!

В сорок третьем нас немец минами накрыл, Архипу весь живот разворотило, а мне вот спину осколками посекло. Боле и не видались, помер небось в госпитале — куда ж там, когда все кишки наружу? Вот бы я его спросил, мол, храбрый ты, Архип, али трус? Да он бы и вовсе не понял, о чем я? Пальцем бы у виска покрутил, да поинтересовался, нету ли махорочки, хоть щепоть?

Нет, врать не буду. Храбрецы на фронте бывали. У которых прям в заду свербит — дай только немцам какую каверзу учинить. Особо в разведке таких много набиралось. Ну, их и награждали знатно — и по заслугам. Кто живым возвращался… Только по сравнению со всем народом на войне — мало таких было. И уж точно не они войну на своей хребтине вытянули. А простые мужики, вроде нас с Архипом, которым век бы этой войны не видать. И подвигов никаких в жизни не надо!

Вот только нужник нужно было чистить! Иначе бы говно из очка всю жизнь заело…

Обсказал он мне тогда все это дело, и говорит под конец: "Учись, сынок. Хочешь на агронома, хочешь на инженера… Хоть хлеб растить, хоть мосты строить — все дело доброе. Это — для человека главное!

А храбрость только тому нужна, кто ничего путного не умеет. Кто свою жизнь за чужой счет строить желает, да грабежом живет. Вот, ему без храбрости никуда! Кто ж ему добровольно свой хлеб и свой дом отдаст? Только силой взять. Вот тут храбрость и потребуется. Вон их сколько, храбрецов-то к нам в сорок первом пришли. Белокурые, ети их в душу мать, бестии!"

Вот это все про родителя своего мне Семен Александрович рассказал, а потом уже и от себя добавил. Я, — говорит, — потом не раз это отцово поучение вспоминал. Ведь и в самом деле, кому и для чего храбрость нужна? Хлеборобу? Металлургу? Рыбаку? Охотнику? Не-а, тем только умение требуется. А вот, если твой аул где-то в горах, у черта на куличках. Если ничего у тебя не растет, и живешь ты только тем скотом, что у соседей или снизу, у жителей равнин угонишь, — тут без храбрости просто ноги протянешь. Поэтому, к примеру, для любого горца храбрость — самая первая вещь на свете. Лучше без рук, без ног остаться, чем трусом прослыть…

Те, кто чужим трудом живет, все делают, чтобы эту храбрость в себе воспитать. Вон, в старые времена и турниры, и дуэли устраивали, чтобы только каждый день ее, храбрость эту, потренировать. Благородное, ёптыть, сословие! Вот у них-то это главное измерение человека и есть — трус он или храбрец. Все остальные мерки не важны. Главное — это.

И потом мне: "А вот, скажи мне, Сережа, для Пушкина, для стихов его — было ли важно то, что он на дуэлях дрался, или нет? Стали его стихи от того, что он был храбрецом, лучше или хуже? Или для Лермонтова? Или, к примеру, для Эвариста Галуа, математика гениальнейшего, которого на дуэли в двадцать шесть лет застрелили? Вот для его работ по высшей алгебре было важно — трус он или храбрец?

А? Молчишь? Вот то-то и оно.

Нормальные-то люди совсем другими мерками себя и других меряют. Талантлив человек или бездарен. Трудолюбив или ленив. Инициативен или исполнителен… Много чего у нормальных людей есть, чтобы себя измерить. И нужно быть полным идиотом, чтобы применять к себе мерку, которую изобрели для себя грабители, насильники и убийцы. Это я тебе про храбрость и трусость говорю!"

— В общем, — после короткой паузы резюмировал господин Дрон, — на всю жизнь мне тогда Семен Александрович прививку сделал. От того, чтобы храбрость свою, где ни попадя, демонстрировать. Или на слабо вестись.

— Э, погоди, — запротестовал господин Гольдберг, которому показалось, что рассказчик уже завершает свое повествование, — чем у тебя это дело с одноклассником-то тогда закончилось?

— А чем оно могло закончиться? Пришел в спортзал. Сказал, что биться, как баран, за внимание самки не желаю. Так что, совет им да любовь… Роман, конечно, попробовал было меня погнобить, типа, чо, струсил? Я ему популярно объяснил, что ежели ему морду начистить — то хоть сейчас и с полным нашим удовольствием. А вот от приза категорически отказываюсь. Может владеть им безраздельно. Так и разошлись.

На первом курсе, как я слышал, они даже поженились. Пару лет пожили вместе, да и разбежались. Ну как же, две Сильные Личности, да в одной берлоге! Куда уж тут? Потом мне, как понимаешь, сильно не до того было. А в конце нулевых как-то классом собрались, мне и завершение этой истории рассказали. Роман Владимирович во времена приватизации очень даже неплохо поднялся. Подмазал, кого надо, кого надо в долю взял, и выкупил за три копейки практически достроенный гостиничный комплекс. Устроил там офисный центр — эта тема тогда сильно ходовая была. Несколько лет деньги лопатой греб. Ну, а потом наехали на него. Просто и грубо. Колено прострелили, бизнес отжали. За те же три копейки. С паяльником у ануса все бумаги на диво быстро подписываются. Деньги кончились, устроился куда-то менеджером. Да только не поработалось. Ну, как же, кто-то будет Сильной Личности указывать, что и как делать! Это же ведь он должен мир под себя нагибать… Еще в паре мест попробовал поработать, а потом куда-то исчез. Кто-то говорил — спился, кто-то — скололся… Точно никто не знает.

С минуту господа попаданцы помолчали, переваривая рассказ господина Дрона, пока до господина Гольдберга, наконец, не дошло. Он вдруг встрепенулся, смешно вытянул шею:

— Погоди, так эта твоя одноклассница…

— Ага. Натуральная графиня Маго, один в один. Не внешне, а по сути. Только вариант сильно просроченный. И с гораздо худшими потребительскими свойствами.

— В смысле…

— Понимаешь, Доцент, — господин Дрон уже сидел, а тут попытался даже встать, так захватил его разговор! Насилу господин Гольдберг утолкал его обратно на лежанку. — Понимаешь, все, что в мире может случиться — случается дважды. Один раз — в полный рост, по настоящему, хоть романы об этом пиши, хоть стихи складывай. А второй раз — как позорная копия, карикатура, достойная лишь пошлых анекдотов.

— Ну, есть такое дело, — одобрительно кивнул почтенный историк. — Первый раз как трагедия, второй — как фарс, еще Маркс об этом писал…

— Да хрен положить на твоего Маркса, — прервал историка невоспитанный господин Дрон. — Не о нем речь. А о том, что Маго и… э-э-э, та наша приятельница — это начало и конец одной и той же темы. Понимаешь?

— Ну…

— Власть силы, Доцент, власть силы. Для Маго сила — это все! Способность, готовность и желание убить врага — для нее ключевое качество мужчины. Мужчина — есть квинтэссенция силы, власти, жестокости. Все остальное — вторично. Так, бонус, опция. Неплохая, но совершенно необязательная приправа к силе.

Но ведь и для той нашей шалавы из класса — все то же самое. Сила — превыше всего!

Только здесь, в двенадцатом веке все эти танцы вокруг силы, они — по-настоящему. Ибо в самой жизни коренятся. Войны, замки, мечи — вся жизнь только из этого и состоит, вокруг этого вертится. Поэтому и романы, и песни — все об этом. О добродетелях, присущих силе — о чести, о доблести, о подвигах, о славе… Ну, всасываешь тему?

— Да всасываю, всасываю…

— Вот. А там, через восемьсот лет… Там ведь не только самолеты с машинами появились, там и сами человеки изменились, которые всю эту машинерию придумали и создали. Вот скажи: для Моцарта, Ньютона, Кулибина — была ли важна сила? Или было важно что-то другое, а?

Господин Дрон внутренне поморщился, почувствовав, что начинает повторяться. Но начатую мысль необходимо было досказать. Так что, ругнувшись про себя, он все-таки продолжил.

— Вот и получается, Доцент: то, что сегодня здесь, в двенадцатом веке, достойно всяческого воспевания и любования — то же самое там, через восемьсот лет, превращается в фарс. Тот самый, о котором твой любимый бухгалтер из Трира писал. А до него вообще-то Гегель, к сведению некоторых правоверных коммунистов.

Господин Гольдберг пропустил мимо ушей наезд на основоположника научного социализма, пораженно вслушиваясь в слова своего спутника, и не мог понять — с кем он сейчас разговаривает. И вот это — бандит, олигарх, "новый русский"? Да как такое вообще возможно!

Когнитивный диссонанс сотрясал еврейскую душу Доцента Гольдберга, которому было очевидно, что — ну, не может бандит и олигарх так рассуждать! Он бы, Доцент Гольдберг, так рассуждать мог. Но этот вот биндюжник, полтора десятка лет державший в страхе Заводской район и лишь недавно надевший шляпу…!

А биндюжник, не ведая о душевных метаниях своего собеседника, между тем продолжал:

— Ну, а Маго, что Маго? Она, конечно, отсюда, из двенадцатого века. И здесь полностью на месте. И при делах, и вся из себя умница-красавица… Вот только ниточка-то от нее к той нашей подружке самая что ни есть прямая идет. Здесь начало, там — конец.

И вот, как только у меня эти две картинки в одну сместились… Так, понимаешь, Доцент, все чувства — как отрезало! Я-то ведь, хочешь — не хочешь, родом оттуда.

Нет, и там любителей хватало — хороводы вокруг силы и власти водить. Да что говорить — я и сам считай уже два с лишним десятка лет главного подсолнуха на своей грядке изображаю. И, что такое братву в кулаке держать, не по книжкам освоил. И да — мне, как не самому последнему бандиту в наших краях, это дело было очень даже нужное.

Только я, когда вохру на никелевом заводе в отвалы прикапывал, или, к примеру, коллегам по профессии кишки выпускал — я и был, и чувствовал себя бандитом. Бандитом, Доцент! Бандитом…

Здесь это — норма и предел мечтаний. Там — все-таки нет, что бы всякие суки об этом в умных журналах ни писали! Здесь — будь настоящим бандитом, и тебя лучшие на свете девчонки, вроде Маго, во всю попочку обцелуют! Там — там тоже найдется кому обцеловать, шалав хватает! Но это уже шалавы.

А мне шалав не надо… Ни тамошних, ни тутошних. Которые здесь и знать еще не знают, что через восемьсот лет шалавами станут. Только, Доцент, это ведь они не знают. Я — знаю. И меня воротит уже прямо сейчас, не дожидаясь, пока вопрос созреет… Понимаешь, нет?

— Да понимаю-понимаю, что уж тут не понять!

Мужчины помолчали, задумавшись каждый о своем. Пока, наконец, господин Гольдберг не встрепенулся:

— Погоди, а причем тут флейта? Ты же говорил, что там еще с флейтой какая-то история приключилась!

— С флейтой? — удивился господин Дрон. — Ах да, флейта! В восемьдесят шестом, если помнишь, Чернобыль рванул. Семен Александрович тогда с первой же партией ликвидаторов на Украину уехал. Сам потребовал, чтобы отправили, поскольку был, оказывается, каким-то там уникальным специалистом по роботизированным рабочим платформам.

Ну, а когда платформы эти одна за одной отказывать стали, то на ремонте и наладке хватанул там столько, что уже в августе его не стало.

Я, помнится, тогда домой в отпуск после окончания Военного института приехал. А на следующий день мне отец говорит, мол, собирайся, поедем к Семену Александровичу. Приехали, смотрю — он в постели, весь серый, щеки впавшие, волосы — что остались — назад аккуратно так зачесаны… Ну, друзья собрались. В общем, сидели, разговаривали, чай с печеньями пили, случаи всякие вспоминали — а на самом-то деле прощались.

Вот, он тогда меня глазами нашел: "Сережа, подойди поближе. Эх, вырос-то как, прямо не узнать!" Потому руку к полке рядом с кроватью протянул, достал футляр с флейтой. Это, говорит, тебе. Попробуй, мне кажется, у тебя получится. Видимо, я здорово тогда удивился. А он мне руку свою полупрозрачную уже на ладонь положил: "Попробуй, Сережа! Музыканты — последние, кто пока еще могут иногда прикоснуться к Богу. За художников я уже не поручусь. А уж литераторы разного рода… Разве что — поэты? Так их настоящих-то единицы остались. А ты, Сереженька, попробуй!"

Вот, с тех пор и пробую. Сначала уроки брал, нотную грамоту осваивал. Ну, а потом как-то само пошло… А Семен Александрович тогда через два дня умер. И кто теперь скажет — был ли он храбрым человеком, был ли он сильным?

Или просто привык нужники вовремя и качественно вычищать?

* * *

Лимузен, Шато-Сегюр, 25 апреля 1199 года

Посольство в Венецианскую Республику отъезжало… богато. Атласные блио с роскошно расшитыми поясами, котты тончайшего флорентийского сукна, разноцветные сюрко плотного византийского или легкого китайского шелка… Кое на ком виднелся даже бархат, только-только открытый для себя Европой! Начищенные до блеска доспехи слепили глаза солнечными бликами, а возвышенное выражение лиц благородных сеньоров, отправляющихся на защиту святых мест и самого гроба Господня, внушали зрителям самые трепетные чувства.

Кони ржали, собаки лаяли, ветер трепал флаги и значки на пиках оруженосцев, женщины махали платочками, ими же утирая невольную слезу. И даже господин Дрон, изрядно облегчивший гардероб короля Ричарда — благо, ростом и комплекцией они почти не отличались — выглядел совершенно своим в этой благородной компании.

Для сопровождения послов Ричард, не чинясь, выделил дюжину рыцарских копий, сотню конных сержантов из Пуатье и сотню же гасконских арбалетчиков. Само собой — тоже конных. А, учитывая то, что и сами послы, и их личная свита — все они поголовно были до зубов вооруженными и весьма опытными воинами, внезапно образовалось весьма внушительное войско, способное тут же, не сходя с места, затеять свою собственную маленькую победоносную войну. Никто от послов этого, разумеется, не ожидал и не требовал. Но внутри себя все понимали, что дипломатия при хорошей фланговой поддержке всегда ведется не в пример как веселей.

После отправки посольства начали разъезжаться и прибывшие на Ассамблею владетельные господа. С тем, чтобы уже во главе собственных дружин присоединиться к Ричарду в Италии не позднее конца июля. Если, разумеется, посольству удастся договориться о том с венецианцами. И, конечно же, многие десятки вестников, оседлав быстроногих коней, еще вчера покинули Шато-Сегюр. Дабы во всех концах христианского мира объявить о начале крестового паломничества.

Господин Гольдберг, с облегчением проводивший взглядом последние хвосты посольской кавалерии, отправился было в библиотеку бесследно исчезнувшего виконта Эмара Лиможского. Однако не тут-то было! Еще на главной галерее его перехватил Филипп де Пуатье, секретарь Ричарда, и передал его просьбу незамедлительно присоединиться к королевской особе.

— Ну, как всегда! — недовольно пробурчал про себя историк-медиевист. — "А вас, Штирлиц, я попрошу остаться"… — Что, впрочем, не помешало ему поспешить за длинноногим секретарем, на каждый шаг которого представителю народной интеллигенции приходилось делать два своих. Безукоризненно вежливый секретарь проводил его до дверей, открыл, пропуская, сам же остался снаружи.

В небольшом светлом зале, облюбованном королем под рабочие апартаменты, прохаживались двое. Сам Ричард и молодой мужчина, явно до тридцати. — Знакомьтесь, Жоффруа, — начал представлять их друг другу Ричард, — мессир Ойген, колдун, мудрец и звездочет при дворе Пресвитера Иоанна. Мессир любезно присоединился к нам на время паломничества в Святую Землю.

Неведомый пока еще господину Гольдбергу Жоффруа элегантно поклонился, с явным любопытством разглядывая мудреца и звездочета.

— Жоффруа де Корнель, — представил в свою очередь уже его король Ричард.

— Как… — задохнувшись от внезапно нахлынувшего волнения переспросил господин Гольдберг, — сын самого Робера де Сабле? Того самого?!

— Вы знали моего отца? — удивился молодой человек.

— Разумеется, я не мог с ним встречаться, — едва справившись с волнением ответил потрясенный историк. — Но известия о благородных деяниях великого магистра и полководца доходили до двора моего государя. Наши военные единодушно считают действия тамплиеров в битве при Монжизаре практически безупречными!

Слегка покрасневший от комплиментов, пусть даже и сделанных в адрес его покойного отца, де Корнель лишь молча поклонился в ответ. Ричард же, вновь взяв вожжи в свои руки, с нетерпением проговорил.

— Да, нам всем не хватает сегодня мессира Робера. Но, клянусь кровью Христовой, его сын делает сегодня для всех нас ничуть не меньше! Хотя и не под лязг клинков, а в спасительной тишине. Вот, взгляните!

На столе, куда показал король, лежало несколько пергаментов. Сравнительно не старых, лет двести пятьдесят — триста, как на взгляд определил господин Гольдберг. Во всяком случае, выглядели они куда свежее тех шестисот-семисотлетних рукописей, с которыми ему приходилось иметь дело в Петербурге. Вот только заполнены эти пергаменты были аккуратной арабской вязью, в которой господин доцент был совершенно не силен — знакомясь с арабскими источниками исключительно в переводах. С недоумением подняв глаза на короля, историк лишь беспомощно развел руками.

— Что, — удивился Ричард, — вы не читаете по-арабски? Ну, ничего, зато мессир де Корнель владеет сарацинским наречием в совершенстве. Жоффруа, окажите любезность!

Молодой человек взял лежащий на самом верху пергамент и начал читать.

— "Они обитают между Нилом и морем. У них некоторое число царств, в каждой стране отдельный царь. И первое царство ал-Буджа начинается от границ Усвана, а он — последнее владение мусульман из того, что лежит к югу между востоком и западом, до границ Баркат. В их стране есть рудники золота, драгоценных камней и изумрудов…"

— Ал-Йакуби, "История", — безошибочно определил господин Гольдберг.

— Верно, — удивленно признал де Корнель и взял в руки следующий пергамент. — "Тот, кто направляется на рудники — рудники самородков, выезжает из Усвана до места между двумя горами, называемого ад-Дайка, затем следует в ал-Бувайб, затем в ал-Байдийю, затем в Байд ибн Зийад, затем к Кабр Абу Мас" уд, затем к Афар, затем в Вади ал-Аллаки; все эти места — золотые рудники, в которые направляются золотоискатели…"

— А это из его же "Книги стран", — не утерпел историк. — Там дальше еще довольно много про золотые прииски Ганы будет.

— Так вы все же знакомы с трудами арабских писателей? — поднял на него глаза де Корнель.

— Да, — не стал скрывать господин Гольдберг, — просто все книги, которые приходят ко двору моего государя, он тотчас же велит переводить на язык, понятный его подданным. Этим занимается целый штат писцов и переводчиков. Так что, нет нужды изучать все языки мира, для того, чтобы читать создаваемые на них произведения.

— Ваш государь мудр и заботлив, — признал собеседник. — Ну, а нам приходится самим заботиться о себе. Здесь лежат выписки из работ ат-Табари, ал-Истахри, ал-Масуди, ибн Хаукала, ал-Бируни, ал-Бакри еще многих сведущих людей, что рассказывают о золоте, ожидающем нас в Африке.

— Но позвольте, откуда они у вас? Как вам удалось раздобыть такое сокровище?

— Это было как раз самое простое, — невесело усмехнулся де Корнель. — Когда-то библиотека Кордовы считалась чуть ли не второй Александрийской. Оригиналы или хотя бы копии всего, что было написано по-арабски, заботливо покупались и хранились кордовскими халифами. После того, как полтораста с лишним лет назад халифат пал, его архивы — вместе с библиотекой — достались эмирам Гранады, где и лежали все эти годы за ненадобностью. Сегодня в Гранаде документами из кордовского собрания не торгуют разве что в рыбных рядах. Хотя, наверно и там торгуют — нужно же во что-то рыбу заворачивать! Так что, некоторое количество денег — и знающие люди принесут вам все, что вы только изволите заказать.

— Все это и хорошо, и замечательно, — нетерпеливо вступил в беседу король. — Вот только планировать боевые действия, исходя из столь "подробных" указаний, довольно затруднительно. Где находятся эти самые ал-бувайбы и байд ибн зийяды, черт бы побрал сарацинов с их названиями, на которых добрый христианин язык сломает! Каковы расстояния? Как пролегают маршруты следования? Каковы условия продвижения? Источники воды, пищи… Собственно, именно поэтому мы вас и пригласили, мессир. Я знаю, что вы обладаете самыми неожиданными познаниями. Может быть, вы что-то сможете добавить к тому, что написано в этих, столь недешево доставшихся нам документах?

— Если Ваше Величество найдет чистый лист бумаги…

— Мое величество найдет.

Довольно крупный лист рыхлой, желтоватой, но все же бумаги лег перед историком-медиевистом. Тот взял в руки перо, окунул в тушь, на несколько секунд задумался, сосредотачиваясь… И вот, перед глазами изумленной публики появилось северное побережье Африки, с примыкающим к нему Синаем. Треугольник нильской Дельты, и само русло, толстой змеей сползающее к югу. Горная гряда с востока, отрезающая долину Нила от побережья Красного моря. Высохшие русла рек, начинавшихся в незапамятные времена высоко в горах и стекавших когда-то в Нил…

Публику проняло. В эти времена европейцы были более-менее знакомы лишь с районом Дельты. Выше по течению никто не поднимался. Так что сейчас перед зрителями разверзались бездны и срывались покровы.

А господин Гольдберг и не думал останавливаться на достигнутом. Насладившись всеобщим изумлением, историк-медиевист ткнул пальцем в то место, где через семь с половиной столетий будет возведена Асуанская плотина.

— Вот Усван, где кончается власть султана и начинаются владения ал-Буджа — так арабы называют нубийцев. Фактически, Нил — единственная дорога в этих местах, по которой можно перемещать сколько-нибудь крупные массы людей. Например, войско.

Получив в ответ понимающий кивок короля, господин Гольдберг продолжил:

— А вот здесь впадает в Нил та самая долина Вади ал-Аллаки, о которой пишет ал-Йакуби. Между Усваном и Вади ал-Аллаки и расположены все разведанные на сегодня запасы нубийского золота. По прямой Усван отстоит от Александрии примерно на двести лье. Еще около шестидесяти лье — до Вади ал-Аллаки. Но это — по прямой. Разумеется, вдоль извивающегося русла Нила расстояние будет больше.

— Сколько? — тут же принялся уточнять Ричард.

— Трудно сказать. Думаю, еще половину указанного расстояния добавить придется.

Господин Гольдберг на мгновение задумался, решая — стоит ли затевать лекцию о географии и геологии африканского северо-востока. Однако, ностальгическая потребность в аудитории, в устремленных на него глазах и широко раскрытых ртах победила. Консультировать короля — так уж с размахом!

— Когда-то, в незапамятные времена, — начал почтенный историк хорошо поставленным лекторским тенором, — когда на месте сегодняшних песков здесь располагалась обильно орошаемая дождями степь, эта долина была руслом сходящей с восточных гор реки. Сейчас осталось лишь сухое ложе, многие века не знавшее воды. На месте впадения его в Нил и расположено поселение золотоискателей и купцов, которое описывает ал-Йакуби.

Все золотые рудники Вади ал-Аллаки расположены вокруг впадения высохшего речного ложа в Нил и в нескольких дневных переходах от него — вверх, в горы. К истокам и притокам протекавшей здесь в глубокой древности реки. Так что, придя в Вади ал-Аллаки, вы, ваше Величество, легко найдете проводника до любого из рудников.

Впрочем, на моем рисунке вы, мессир, найдете и другие иссохшие русла, сходящие к Нилу с восточных гор ниже или выше по течению. Все они золотоносны. В книге ал-Йакуби поименованы лишь те рудники, что находятся в руслах между Усваном и Вади ал-Аллаки. Вот здесь ал-Бувайб, здесь ал-Байдийю, тут Байд ибн Зийад, а вот там — Кабр Абу Мас" уд и Афар.

Однако, на самом деле рудников гораздо больше, просто известия о них не достигли уважаемого ал-Йакуби.

По мере того, как господин доцент расписывал географию и транспортные возможности территории, а также направление следования к рудникам, взгляд короля ощутимо менялся. Мало-помалу исчезало удивление, вызванное зрелищем нарисованной карты. Взгляд заострялся, выдавая напряженное размышление. Похоже, их Величество уже вовсю планировало поход за золотом, определяло необходимые силы и средства, выявляло возможные препятствия и способы их устранения. Наконец, ноздри хищно шевельнулись:

— Мы сможем дойти рекой до самого места?

— К сожалению, нет, государь. Усван расположен рядом с труднопроходимыми порогами. Так что, придется либо устраивать волок — переправляя суда по суше — либо же преодолевать оставшееся расстояние в пешем порядке, по побережью, под лучами палящего солнца.

— Понятно, — еще один кивок. — Кто владеет этими местами?

— Нильские пороги — это граница сарацинских владений. Далее вверх по течению Нила проживают, как я уже говорил, нубийцы. Они все христиане, правда, монофизитского толка. Последнюю сотню лет у них были неплохие отношения с султанами Египта. Все изменилось двадцать восемь лет назад, когда Салладин, взяв власть в свои руки, оттеснил фатимидов от трона.

Тогда правители Донголы решили помочь своим союзникам и напали на Усван.

Туран-Шах, брат Саладина, разбил их войско и взял Каср-Ибрим — крепость в четверти пути к Донголе. Ворвавшись в крепость, воины Туран-Шаха забили в церкви святой Марии около семисот свиней — всех, что удалось найти в крепости. Такова была их ярость и желание унизить нубийцев!

Спустя два года, сарацины ушли из Нубии — войска были нужны Саладину под Аккрой и Тиром. Так что, местные жители, да и властители тоже, будут рады христианам, — ответил господин Гольдберг на невысказанный, но и так очевидный вопрос короля. — Если, конечно, идти к ним с крестом, а не с мечом. И не слишком напирать на монофизитские корни их веры.

— Я тут кое-кому понапираю, — с плохо скрытой угрозой пробурчал король. — Что ж, мессир Ойген, — ваша замечательная карта и ваши удивительные знания прояснили для меня все, что только можно прояснить, сидя в замке, а не попирая землю копытами своего коня. Теперь я не сомневаюсь, что мы найдем рудники. А что вы там, мессир, говорили о нетронутых золотых россыпях?

— О, мессир, вот они! Поднимаясь по течению Нила все выше и выше, мы достигнем места, где река делает гигантскую петлю, поворачивая к Красному морю. Затем течет вновь на юго-восток, практически параллельно побережью. Вот здесь, примерно в середине, необходимо высаживаться с кораблей и идти в горы, по направлению к морю. Примерно семьдесят лье песков, без единого оазиса или колодца. Здесь и лежит оно — золото, ни разу еще не видевшее человеческого лица.

К счастью, места расположения крупнейших в ХХ веке золотых месторождений восточного Судана — Камоеб и Хассаи — господин Гольдберг помнил неплохо. Благо составление контурных карт входило непременной статьей в перечень пыток, заготовленных им для зачетов практически по всем своим спецкурсам. Так что суданское золото, можно считать, уже у Ричарда в кармане.

Однако король думал иначе. С сожалением оторвав взгляд от карты, он недовольно пробурчал:

— Потому и не видело это золото человеческого лица, что взять его оттуда невозможно. Семьдесят лье по пустыне, без оазисов и колодцев — это гарантированная смерть! Так что, пусть лежит себе и дальше.

А что вы там мессир говорили о стране золота — Гане? О ней тоже можете рассказать? Где расположена? И сможет ли христианское войско одолеть ведущий к ней путь?

С большим сомнением покачав головой, почтенный историк очертил контуры африканского континента, слегка заштриховав территорию западного Судана. Там, где пески Сахары переходят в саванну, а территория современного Нигера смыкается с Мали.

— Вот она, мессир — Гана, страна золота. Пожалуй, ни у кого в мире нет сегодня таких запасов золота, как у ее властителей. С севера, востока и запада защищена она песками. Никакое войско не в силах преодолеть их. В древности сюда вело с севера три караванных пути.

Один из них, ведущий из дельты Нила в Гао, главный торговый город Ганы, уже почти двести лет, как мертв. Пески занесли древнюю дорогу и иссушили колодцы. Второй путь начинается с ливийского побережья Средиземного моря, из Триполитании, и ведет через пустыню на юг, также к Гао. Лишь верблюжьи караваны, сопровождаемые знающими колодцы проводниками, могут одолеть этот путь. Главным товаром, на который выменивают купцы золото Ганы, является соль. Один вьюк соли стоит там в пересчете на золото от двухсот до трехсот динаров. Так что, солью можно добывать в тех местах золото гораздо лучше, чем рыцарским мечом.

— Хм, не любите вы, мессир, рыцарский меч, — усмехнулся как бы про себя де Корнель.

— Я уступаю эту любовь рыцарям, коим она дарована от рождения. Мой же меч, мессир — это разум и знания! Которые, как оказывается, тоже на кое-что годны. Так мне продолжать?

— О, прошу меня простить! Я ни в коей мере не хотел вас прервать. Ваш рассказ просто невероятно интересен, продолжайте, прошу вас!

— Так вот. Кроме триполитанского караванного пути есть еще западный путь, что идет прямо от Геркулесовых Столпов. — Господин Гольдберг вновь использовал перо в качестве указки, проведя еще одну линию на карте. — Вот здесь, у Тегаззы он раздваивается. Один путь ведет на Арауан и Тамбукту, второй же — в Аукар и Кумби-Сале.

Господин Гольдберг приостановил повествование для того, чтобы нанести указанные города на карту. Нарисовал кружочки, полюбовался на дело рук своих и продолжил.

— Это уже королевство Аудагост, что граничит с Ганой с Запада. Подчеркну еще и еще раз! Ни по одному из этих караванных путей никакое войско не пройдет. Разве что, ваши рыцари, мессир, по примеру местных жителей пересядут с боевых жеребцов на верблюдов.

Легкой усмешкой Ричард дал понять, что оценил шутку господина Гольдберга:

— Ну, что ж, значит будем торговать с ними солью. Вьюк соли за двести-триста денье — мне нравятся такие цены! Впрочем, это дела далекого будущего. А сейчас давайте ка вернемся к окрестностям Усвана. Меня мессир, интересует вот еще что….

* * *

Понт Эвксинский, около десяти миль к северо-западу от Аминса, 10 мая 1199 года

Ничто так не противоречит рассудку и порядку, как случайность, — заявил когда-то в порыве раздражения Марк Туллий Цицерон. И знаменитого оратора можно понять. Сколько блестящих планов, тщательно разработанных проектов, великолепных замыслов отправились за время существования человечество в бездну просто потому, что столкнулись с совершенно непредвиденной случайностью!

Впрочем, на роль случая в человеческой жизни можно ведь взглянуть и с другой стороны. Именно он, случай, дает шанс тем, кто смел, кто ловок и ухватист, кто не боится встать лицом к лицу против сил, неизмеримо сильнейших, чем он сам. Случай — это единственный и законный царь Вселенной, — именно так подвел когда-то Наполеон Бонапарт итоги своей карьеры от младшего лейтенанта артиллерии до императора Франции. И, государи мои, смею надеяться, что слова великого корсиканца тоже кое-чего, да стоят!

И уж никак не обойтись без случая тем, кто сделал своим ремеслом искусство развлечь себя и читателей занятной историей, отчасти реальной, отчасти выдуманной, но уж точно такой, где выдумка крепится к реальности десятками случайных событий. Которые вполне ведь могли произойти в действительности. А, может быть, даже и произошли — кто знает?

Случай — величайший романист в мире, — шепнул в свое время коллегам по перу Оноре де Бальзак, приоткрывая один из секретов своего творчества.

Вот, вооружившись этим напутствием от крестьянского сына из Лангедока, проводить которого в последний путь вышли в 1850 году все писатели Франции, мы и приступим к рассказу о том, что случилось десятого мая 1199 года в десятке миль к северо-западу от греческого городка Аминс. Каковой, впрочем, более известен сегодня как турецкий город Самсун, расположенный на черноморском побережье в четырехстах километрах от столицы.

Воистину, произошедшее там есть не что иное, как нагромождение нелепых случайностей!

Которые приведут к еще более нелепому, да что там нелепому — невозможному! — результату. Что же до случайностей…

Разве не случайность то, что за полтора месяца до этого на траверзе Керасунта потерпел крушение ромейский корабль с богатым грузом шелка, каковой шелк был тут же растащен береговыми жителями?

Случайность.

А то, что большая часть груза принадлежала лично басилевсу Алексею Ангелу, не брезговавшему иной раз мелкими торговыми гешефтами на карманные расходы?

И это, разумеется, тоже случайность.

Ну, а то, что разыскивать пропавший товар взбешенный венценосец послал не кого-нибудь, а Константина Франгопула, известного своей более чем неоднозначной репутацией?

И это, государи мои, есть тоже самая настоящая случайность.

А уж тот факт, что в караван конийских купцов, приближающийся сейчас к Аминсу, затесался корабль Константина Макремболита, давным-давно обосновавшегося в константинопольской "Золотой тысяче", а также то, что сам достопочтенный негоциант почтил после многолетнего перерыва палубу собственного судна, — это следует отнести даже не к случайностям, а к событиям и вовсе невероятным! Но ведь вот он — стоит на палубе, перекидываясь ленивыми фразами с кормчим.

— Ну, старый, до Аминса час-полтора хода. Теперь-то уж можешь сказать, чего тебя третий день от страха корчит?

— Что, Константин, так видно?

Кормчий, под руководством которого почтенный купец постигал когда-то науку кораблевождения и запоминал береговые ориентиры, выучивал наизусть приметы погоды и морских течений, мог себе позволить обращаться к хозяину просто по имени. Чего уж там, коли когда-то, бывало, приходилось иной раз и затрещинами потчевать нерадивого юнца.

— А то ж! Ты просто воняешь страхом! И ведь молчишь, слова не вымолвишь…

— Ты знаешь морской закон, Константин. Хочешь накликать беду, скажи о ней вслух! Морские боги любят подшутить над смертными…

— Хм, боги? Иоанн, ты же вроде крещеный?

— Ну, — старик прикоснулся к груди, нащупывая нательный крест, чинно перекрестился, — оно бы и так, только в море, сам знаешь…

— Это верно, — господин Макремболит вздохнул и тоже перекрестился. — Так чего боялся-то? Рассказывай, поди уж можно! Вон, впереди мыс виднеется, а там и гавань.

Старый кормчий недовольно зыркнул по сторонам, но все было спокойно. Не слишком сильный, но ровный ветер уверенно наполнял парус. Лесистый берег тянулся в паре десятков стадиев от корабля, не предвещая никакой беды. Ладно, вроде и впрямь дошли, уберег Господь!

— Ты шестерку дромонов видел, что вместе с нами из порта выходила?

— Дромонов? Да как-то не обратил особого внимания, а что?

— О-хо-хо, — старик вздохнул, — а ведь когда-то добрым кормчим был! Нет, сидение в лавке до добра не доведет!

Достопочтенный Макремболит хмыкнул про себя, дескать, совсем сдает старик, скажет ведь тоже, "в лавке!". Однако не стал убеждать старого кормчего, что в лавке он сроду не сиживал. А принимает покупателей в роскошном особняке на Месе, напротив форума Феодосия. Да и то лишь тех любителей драгоценных камней, что принадлежат к высшим родам империи. А то и бери выше — родню самого басилевса! В лавках же его сидят совсем другие люди.

Пустое. Старика не переубедишь. Для него лишь море — стезя настоящего мужчины.

— Ну, так и что? Что там с дромонами?

— Я узнал корыто, что шло во главе. — Старик опять замолчал и уткнулся глазами в лесистую береговую линию.

— Во имя всех святых, Иоанн, из тебя слова клещами тянуть надобно?!

— Это был дромон Константина Франгопула, — недовольно буркнул кормщик. — В порту поговаривали, что басилевс, живи он еще сто лет, хотел отправить этого ублюдка разыскивать груз затонувшего "Святителя Антония".

— Это тот, что сел на камни возле Керасунта?

— Этот, этот…

— И что с того?

— Хм, Константин, сколько же лет ты не выходил в море? — старик саркастически ухмыльнулся. — Франгопул — самая большая сволочь из всех, что служат сегодня под началом наварха столичной эскадры. На его счету ограбленных и потопленных купцов больше, чем ты за всю свою жизнь задрал подолов! И ему плевать, в чьем ты подданстве — турок, ромей, венецианец или норманн… Глазом моргнуть не успеешь, как пойдешь на свидание с морским царем…

Старик хотел было добавить что-то еще, как неожиданно замолк и впился глазами в какую-то ему одному ведомую точку на берегу впереди по курсу.

— И запомни на будущее, Константин, краба тебе в печенку! Если, конечно, останешься жив. Коли не хочешь накликать беду, никогда не произноси ее имя вслух, пока сходни не легли с твоего корабля на камень пирса! Запомнил?

Обомлевший господин Макремболит проводил глазами взгляд старика и увидел, как примерно в миле по курсу из прибрежных зарослей, вспенивая воду мощными гребками, выныривают хищные тени. Шесть штук, как и было говорено.

— Разворачивай! — заорал почтенный негоциант, совсем как когда-то в юности, когда, постигая корабельную науку, приходилось ему сталкиваться с заходящими в восточное Средиземноморье норманнами.

— Уймись, Константин, — устало пробормотал кормчий, — ты что, собрался на купце, да еще против ветра, удирать от дромона с двумя сотнями свежих гребцов? Лучше доставай свои камни или что ты там везешь? Не заставляй ловцов удачи лазить в поисках добычи по всему кораблю. Глядишь, и смилостивятся, оставят в живых.

— Да ты знаешь, сколько они стоят, старик?!

— Сколько бы ни стоили, жизнь дороже.

— Иоанн, у тебя на борту полсотни лучников! Мы отобьемся от самого дьявола!

— Уймись, щенок! — вызверился старый кормчий и затем добавил чуть тише. — У Франгопула боевые суда. На каждом сифон с полным баком огнесмеси. Подойдет под щитами и сожжет, как головешку в костре. Лучше доставай камни, если хочешь остаться в живых…

Ограбление прошло быстро, организованно, почти весело. Взобравшуюся на борт абордажную группу встречал сам владелец корабля. Увидев в его руках шкатулку, до отказа набитую отборными, ярко блистающими в лучах майского солнца драгоценным камнями, почтенные господа пираты сообразили: добыча с этого корабля перевесит все, что они смогут взять с остальных купцов каравана вместе взятых.

Так что, как и предсказывал старый кормчий, на шкатулке грабеж фактически закончился. Так, для порядка пошарились по судну, лениво заглядывая в корабельные закоулки. Да и отбыли, увозя с собой драгоценную добычу. А с других кораблей еще долго доносились крики избиваемых и пытаемых купцов — нужно же было выяснить, пока идет перевалка грузов на пиратские дромоны, где спрятаны самые важные захоронки…

Ну и что? — резонно спросит здесь взыскательный читатель. — Зачем появился в нашем рассказе этот вот странный эпизод? Мало ли, каких купцов грабили на море злобные пираты в те нелегкие времена? Какое отношение сей грабеж может иметь к судьбам наших героев?

Не будем торопиться, государи мои! Все станет известно в свое время. Сейчас лишь замечу, что нередко ничтожные, казалось бы, причины, влекут за собой совершенно несопоставимые по масштабам последствия. А уж ограбление одного из Макремболитов!

Это, скажу я вам, не последняя, совсем не последняя фамилия в Константинополе! Сам святой Лазарь Галисийский предсказывал когда-то смерть некоего Макремболита, ставшего основателем славного рода, в своих пророческих видениях! Бывало, что Макремболиты поднимали мятежи против басилевсов, но чаще служили им, находясь возле самого трона! Иоанн и Алексей, Евдокия и Евстафий — Макремболиты столетиями не исчезали из ромейских хроник.

И если кто-то думает, что ограбление даже самого ничтожного члена этого могущественного семейства обойдется без последствий — о, он ничегошеньки, ну вот ни бельмеса не понимает в случайностях!

Дайте только срок, государи мои, дайте срок…

ГЛАВА 4

в которой господин Дрон спасает посольство от полного разгрома, затем он же предупреждает мессир де Торнхейма о хитрости венецианцев, на что мессир де Торнхейм формулирует весьма краткий ответ; король Ричард заказывает попаданцам греческий огонь; Винченце Катарине рассказывает мессеру Сельвио и мессеру Дандоло все, что ему стало известно об индийских колдунах; посольство франков получает первую аудиенцию в венецианской Синьории; Иннокентий III, Иоанн Х и Марк II проводят тайную встречу в церкви Иоанна Богослова

Предгорья Котских Альп, пять лье к юго-западу от Сузы, 15 мая 1199 года.

Посольство изволило перекусывать на природе. Когда пройденный путь переваливает за половину, такие вещи, как покушать в дороге, становятся рутиной. Обрастая отработанными и привычными действиями. Лейтенанты сопровождающих сотен выставляли охранение, слуги отработанными движениями раскатывали кожи, располагая на них дорожные припасы для благородных сеньоров, солдаты, собравшись кучками, распутывали завязки дорожных мешков, коневоды разводили лошадей по местам, где им также можно было слегка попастись…

Главное — найти большую и относительно ровную площадку, что в горах не так-то легко. Впрочем, с этим сейчас повезло. Расстилающееся вокруг щебеночное поле, бывшее когда-то дном протекавшей неподалеку от дороги реки, легко вместило почти четыре сотни народу. Полуденное солнце честно нагревало студеный еще пока горный воздух, поросшие лесом склоны радовали глаз свежей зеленью, цикады трещали, птицы чирикали, а веселый плеск струящейся неподалеку Доры-Рипарии настраивал остановившихся передохнуть путников на самый добродушный лад.

Но ничего из всего вышеперечисленного не радовало господина Дрона. Его чуйка, давненько не дававшая о себе знать, сегодня проснулась и настойчиво клевала нервную систему почтенного депутата. Не давая ему ни минуты покоя. Непонятно что, но что-то должно было случиться! Причем, не вообще когда-то, а именно сегодня.

Нельзя сказать, что чуйка предупреждала его всегда и обо всех готовящихся неприятностях. Вовсе нет! Например, тогда, в Маргилане, она ни словом, ни намеком не предупредила о предстоящей гибели взвода. Так что, нет — вездесущей и всеведущей она не была. Но вот, если уж просыпалась, то неприятностей нужно было ждать непременно. А сегодня она била во все колокола с самого утра.

Поэтому не радовали господина Дрона ни яркое солнце, ни сочная зелень, ни плеск речных струй. Хмуро пережевывая кусок вяленого мяса, вспоминал он свой альпийский автопробег, случившийся восемьсот лет тому вперед как раз в этих местах.

Арендованный кабриолет тогда весьма лихо промчал его через Альпы по транс-европейской трассе Е70, соединяющей испанскую Ла-Корунью на западе и грузинский Поти на востоке. Промчал практически через то самое место, где они сейчас расположились. И стрелка ниже сотни ни разу не ложилась…

Эх, чего уж сейчас-то про стрелки вспоминать!

Не в стрелках дело. А в том, что тот ландшафт, который начинался чуть дальше, почтенному депутату категорически не нравился. И особенно не нравилось ему местечко по имени Эксиллес!

Вот ведь, застряло же в памяти!

Местечко… Да черт бы с ним, с местечком! Но вот узкий карниз, по которому шла Via Roma в окрестностях этого самого, чтоб ему провалиться, Эксиллеса! Он вызывал у господина Дрона, медленно звереющего от предчувствия беды, самую настоящую тошноту…

Уж очень все там просилось — да что там, просто умоляло — чтобы сделать засаду!

Слева крутые склоны, где на каменистых участках можно так славно устроить камнепад. А уж как замечательно там можно расположить стрелков..! Справа же тянущийся на многие сотни метров обрывистый провал, полностью лишающий движущуюся колонну какого бы то ни было маневра. Идеальное место! Лучше не придумать! Лично он непременно бы устроил здесь засаду.

Просто даже из принципа! Вот взял бы и устроил!

Однако, обратившись со своими подозрениями к мессиру Роберу де Торнхейму, господин Дрон получил в ответ лишь порцию не слишком даже скрываемых насмешек.

— Мессир, — едва сдерживая саркастическую улыбку, выговаривал ему глава посольства, — в этой местности на десятки лье вокруг нет государя, имеющего силы бросить вызов четырем сотням прекрасно вооруженных, умелых и опытных воинов. Единственное исключение — мессир Томас, граф Савойи и сеньор Пьемонта. Граф ждет нас в Сузе, дабы узнать последние новости о паломничестве — с тем, чтобы присоединиться к королю Ричарду в обговоренное время.

Поймите, мессир, — снисходительная улыбка все же не удержалась и наползла на довольную физиономию главы посольства, — граф — наш безусловный союзник. А больше опасаться просто некого. Впрочем, если вы все же боитесь, можете взять по паре десятков из эскортных сотен и попытаться вскарабкаться на эти склоны. Вот и будет у нас фланговое охранение.

Улыбки и смешки находящихся поблизости сеньоров показали, что изысканный юмор мессира Робера был оценен по достоинству. В самом деле, к лицу ли благородному господину уподобляться горным козам, каковые только и могут передвигаться по этим кручам?

Лейтенанты гасконцев и пуатевинцев, однако, скепсиса благородных господ не разделили. И с полным пониманием выделили господину Дрону по паре десятков солдат из той и другой сотни. Опытные вояки, они все поняли сразу и правильно. Горные кручи вокруг к особому благодушию, мягко говоря, не располагали.

Вдобавок ко всему, лейтенант пуатьевинцев отправил с ним еще и пятерку невысоких, крепеньких мужичков, вооруженных всего лишь простыми охотничьими луками. И никакого другого оружия, кроме разве что широких кинжалов на поясе, не имеющих.

— Графские лесничие из Бреннской чащи, — показал глазами в их сторону неулыбчивый лейтенант в ответ на вопросительный взгляд господина Дрона. — Ходят тихо, видят далеко, а их самих в лесу обнаружить — только если с собаками, и то не всегда…

— О, — благодарный кивок лейтенанту, — разведка нам точно пригодится!

— А то ж…

Приказав выделенным бойцам выстроиться, что новоявленные подчиненные выполнили неожиданно лихо, господин Дрон приступил к постановке задачи.

— Значит так! Выполняем фланговое охранение. Охрана и разведка по левому флангу движения колонны.

— А справа чего же? — раздался из строя задиристый тенорок.

Старшие товарищи тут же упихали задиристого куда-то назад, насовав для верности по ребрам — на предмет восстановления уставного порядок и дисциплины.

— А справа, — все же решил расставить точки над "ё" господин Дрон, — охранение поручено местным орлам, ястребам и всяким прочим пернатым. Ну, и тебя отправим, если крылья отрастить успеешь. С перьями в заднице.

Дружный хохот известил, что незамысловатый армейский юмор всегда найдет дорожку к сердцу простого солдата. И неважно, какой век на дворе — двенадцатый или двадцать первый.

— Примерно в половине лье по направлению движения, — построжел голосом господин Дрон, — дорога выходит на скальный карниз. И идет по нему не менее трехсот туазов. Место для организации засады — лучше не придумаешь!

Наша задача: выйти на гребень скальной гряды и двигаться параллельно дороге. В случае обнаружения противника — принять все меры к его уничтожению.

Порядок движения. Выдвигаемся пешим порядком. Коней оставляете коноводам. Их вверх по склону — только если на веревках затаскивать. Впереди разведка, — кивок в сторону пятерки лесничих. — В сотне туазов за ними гасконцы. Следом за ними, замыкающими — пуатьевинцы.

В случае обнаружения противника разведка возвращается, докладывает место его расположения. Получив команду, арбалетчики выбирают позиции для стрельбы, делают первый залп. Далее латники атакуют оставшихся, при поддержке наступающих за их спинами арбалетчиков.

Если не, дай Бог, противник обнаружит нас первым, гасконцы делают залп и также уходят за спину латников. Каковые атакуют супостата в рассыпном строю, поскольку сомкнутым строем здесь хрен где пройдешь! При таком раскладе разведку вешаем по окончанию боя.

Вопросы?

Вопросов не было. Лишь графские лесничии кривоватыми улыбками дали понять, что оценили шутку о повешении разведки. А также то, сколь исчезающе малой была в этой шутке доля собственно шутки.

Завершив постановку задачи, господин Дрон направил отряд в сторону спускающейся сверху длинной промоины. Оседлать гребень гряды, идущей вдоль пути следования колонны, получалось только здесь. Уже через пару километров дальше по дороге, где спускающийся к дороге склон превращался почти в вертикальную стену, подняться вверх можно было лишь на крыльях.

Подъем дался откровенно нелегко. Казалось бы, какие-то двести пятьдесят-триста метров вверх по склону, но потребовалось более получаса, чтобы их одолеть. Основной состав посольства за это время успел свернуться и уйти вперед. "Идиоты!" — прокомментировал про себя господин Дрон. Вместо того, чтобы подождать чуть-чуть и идти с прикрытым флангом, ломанулись вперед, как бараны. "Эх, может пронесет нелегкая!"

Нелегкая не пронесла.

Когда до участка, так сильно насторожившего господина Дрона в его воспоминаниях о будущем, оставалось чуть более полукилометра, впереди раздался грохот рушащихся камней и громкие крики погибающих под завалом людей. "Мля, как доктор прописал!" — пронеслось в голове у него. Арьегард похоронили под обвалом… Впереди путь, ясен пень, заранее завален… Теперь — знай, отстреливай попавшихся лохов!

Господин Дрон рванулся вперед, насколько это вообще было возможно в лесу. Все планы по разведке вражеских позиций и аккуратном отстреле засадников полетели к черту! Теперь нужно было, не теряя ни секунды, атаковать. Ведь каждый потерянный миг — это обильная жатва, которую соберут удобно устроившиеся на склонах вражеские стрелки!

Время, секунды проваливались между пальцами, оборачиваясь потерянными жизнями там, внизу!

А ведь предстояло мало того, что добраться до стрелков, так еще и спуститься с гребня до их высоты. По гребню хорошо было передвигаться вперед, но стрелки-то устроились ниже, на высоте не более пятидесяти метров.

Ага, вон они! На глаз — человек семьдесят, много… Да пох! Все, теперь вниз! Обернувшись, господин Дрон прорычал команду на начало стрельбы, и, выхватив из ножен оба коротких клинка, помчался вниз по склону.

"Руби ж их в песью мать!!!" — вырвалось у него из глотки, когда до расположившихся внизу фигурок оставалось не более тридцати метров, и они начали оборачиваться на шум скатывающегося вниз отряда. Ага, арбалетчики, ну, славно-славно… Первые из обернувшихся тут же получили по болту от гасконцев, устроившихся чуть выше по склону. Все, как и было сказано: самостоятельный выбор места для стрельбы, поиск и определение целей.

А пуатьевинцы во главе с господином Дроном начали резню!

Общая длина ловушки — от первого завала до второго — составляла не более трехсот метров. Вот по этому отрезку и носились теперь озверевшие латники, безжалостно истребляя практически безоружных стрелков врага. Арбалеты хороши для дистанционного боя, а тут… И, хотя кое-какие клинки у засадников все же имелись, не тягаться им было с пуатьевинцами, упакованными в добрый доспех и собаку съевшими в рубке!

У огромного, поросшего мхом, валуна образовался-таки узел организованного сопротивления. С полдюжины арбалетчиков, под защитой семерых вражеских латников, успешно отбивали атаки пуатьевинцев, нанося при этом вполне ощутимый урон атакующим. Сопротивлением руководил обильно заросший бородой, богатырского вида мечник в открытом норманнском шлеме с мощным наносником. Кольчуга двойного плетения прикрывала его от шеи — почти до колен. Овальный щит и длинный, тяжелый обоюдоострый клинок с небольшой гардой завершали вооружение главаря разбойников.

"Скандинав", — едва окинув взглядом вооружение противника, понял господин Дрон. Явно приперся откуда-нибудь из Сицилии бабки на континенте заколачивать. Мечники под руководством своего грозного командира вполне на равных рубились с атакующими, а арбалетчики из-за их спин выпускали болт за болтом, каждый из которых находил свою жертву.

"Этак они скоро всех моих перестреляют!" — пронеслось в голове у Капитана. "Гасконь, ко мне!!!" — проорал он на весь лес и, дождавшись первого подбежавшего арбалетчика, указал ему на новую цель. Сам же ринулся в рубку, надеясь, что металл его доспеха выдержит арбалетный болт, даже и выпущенный в упор.

Бородатый тут же отошел во вторую линию, выставив шестерку мечников в качестве заслона. Сам же выкрикивал какие-то команды, явно требуя держать строй и определяя цели для арбалетчиков. "Ничего, и до тебя доберемся!" — толчками билась мысль, едва прорываясь сквозь пелену боевого безумия. Отвод, удар, надо же, успел подставить щит, собака… Еще удар, обводка вокруг клинка, укол — острие палаша, легко пропоров кольчугу открывшегося на мгновение мечника, сантиметров на десять вошло ему в грудину. Рывок палаша на себя… в этот момент мощный удар чуть было не опрокинул господина Дрона на спину. Арбалетный болт, выпущенный в упор — все же страшная вещь! Даже если доспех и держит удар.

Взревев от ярости, почтенный депутат принял меч следующего противника на левый клинок, правым снеся ему руку по локоть. Толчок заваливающегося тела, и вот он уже внутри боевого порядка. Все, дальше пуатьевинцы, дышащие ему в спину, сами справятся. Так и есть: ворвавшись за ним в круг, латники тут же разобрались по двое на каждого обороняющегося мечника. Конец — здесь у бедолаг никаких шансов! Видя такое дело, арбалетчики побросали оружие и упали на землю, моля о пощаде.

Все, здесь порядок. А ему нужен командир. Ох, как нужен!

Тот же, отойдя к самому валуну, прикрылся щитом. Прижатое к кромке щита острие тяжелого меча было едва заметено. "Не стрелять, он мне нужен живой!" — прорычал господин Дрон, и эхо гулко поскакало по крутым склонам. Скользящий шаг, другой… Рот главаря ощерился в щербатой ухмылке. Он также сделал шаг вперед, и в это мгновение арбалетный болт, вонзившись в правую глазницу, опрокинул его навзничь обратно на поросший мхом камень.

— Какая с-сука-а-а?!! — владелец заводов-газет пароходов в ярости обернулся к рассыпавшимся по кустам гасконцам, пытаясь отыскать стрелка. Но все арбалеты были опущены, никто из его арбалетчиков явно не собирался нарушать полученный приказ.

Внезапно метрах в ста выше по склону, где-то на самом гребне послышалось ржание коня, а затем дробный перестук подкованных железом копыт по каменистой россыпи. "Не догнать", — понял господин Дрон. Этот кончик нити обрублен. И обрублен качественно…

* * *

На разборку переднего завала ушло больше двух часов. Сваленные в кучу древесные стволы, вперемешку с камнями и щебнем, образовали здесь вполне приличную баррикаду. Три-четыре десятка ее защитников вполне могли обороняться здесь против превосходящих сил запертого в ловушке противника — учитывая поддержку находящихся сверху стрелков. Пойди все как задумано, те могли быстро и беспрепятственно расстреливать атакующих сверху, сведя к нулю их преимущество в численности и вооружении.

Пока нижний отряд разбирал завал, господин Дрон с оставшимися на ногах наемниками искал подходящий склон, дабы спуститься вниз. Нужно было эвакуировать убитых и тяжело раненных. А их набралось немало. Нет, среди гасконских арбалетчиков потерь фактически не было. Пара легко раненных — не в счет. А вот пуатьевинцам досталось! Шестеро убитых и пять тяжелых, не способных передвигаться самостоятельно. Да и остальные получили по полной. Всего трое из них могли похвастаться после боя совершенно не попорченной шкурой!

Практически все основные потери его отряд понес в стычке у валуна. Ох, как корил себя почтенный депутат за то, что не успел вовремя среагировать на изменение обстановки и не предотвратил атаку пуатьевинцев! А ведь, стоило приказать им оставаться в укрытии — да просто за стволами деревьев — и можно было расстрелять сопротивляющихся издалека!

Воистину, любое ремесло требует постоянного упражнения. А уж управление боем! Не успел оценить ситуацию, не дал вовремя нужную команду и пожалуйста: получите и распишитесь! Шесть трупов. И еще трое явно не доживут даже до вечера.

Впрочем, доносящиеся до господина Дрона обрывки разговоров ничуть не совпадали с его столь низкой оценкой результатов боя. Наоборот, солдаты вполне искренне восхищались его яростной атакой, сокрушившей оборонительный порядок сопротивлявшейся у валуна группы.

Таки да, — отметил для себя почтенный депутат, — в эти славные времена личная доблесть вполне себе искупает командирский кретинизм. Отметил — и решительно задавил столь не вовремя вспыхнувший приступ самокритики. Было откровенно не до этого.

Срочно требовалось отправить вперед разведку на поиски спуска, озадачить гасконцев волокушами для трупов и носилками для раненных, отрядить людей, чтобы поймать оставленных перед атакой коней, чтобы собрать трофеи, связать пленных… Короче, было, чем себя занять и помимо размышлений о собственном несовершенстве.

Когда инвалидная команда Капитана все же сумела спуститься вниз и вернуться к переднему завалу, тот был уже почти разобран. Во всяком случае, проход был достаточен, чтобы по нему могли проехать и всадники, и повозки. Своих погибших почтенный депутат приказал перегрузить в телеги, где уже лежали трупы расстрелянных сверху и раздавленных обвалом — дабы похоронить их в Сузе, на освященной земле. Раненными занялись лекари.

Раздавленных, кстати сказать, оказалось на удивление немного. Как пояснили пленные арбалетчики, расстояние между первым и вторым завалом рассчитывалось, исходя из длинны колонны. Сигнал на спуск камнепада должен был поступить спереди, когда голова колонны подойдет к повороту, после которого станет виден первый завал. Хорошо видимая сигнальная стрела с привязанной к ней промасленной и подожженной веревкой. Камнепад должен был накрыть человек двадцать, не меньше.

Однако, поскольку господин Дрон забрал с собой четыре десятка воинов, колонна оказалась значительно короче. И под камни попало всего трое неизвестно по какой причине отставших наемников. А вот пострадавших от арбалетных болтов оказалось значительно больше. Даже за те пять-шесть минут, которые потребовались верхнему отряду, чтобы вступить в бой, арбалетчики противника успели снять кровавую жатву. Три десятка трупов и вдвое больше раненных!

Страшно было подумать, что бы было — вступи его отряд в бой на пятнадцать-двадцать минут позже! А уж если бы его вообще там, на гряде, не оказалось…

Когда господин Дрон закончил размещение погибших и тяжело раненных по повозкам, к нему подошел Робер де Торнхейм. Сзади сконфуженно топтались Жоффруа Виллардуэн, Мило ле Бребан, Конон Бетюнский, Готье де Годонвиль и весь остальной руководящий состав посольства. На лицах яркими красками было написано смущение и раскаяние.

Де Торнхейм огладил седые усы — сначала левый, затем правый. Похлопал ладонью по запачканному левому рукаву, выбивая оттуда пыль и каменную крошку. Внимательно оглядел всего себя, но более ни одной причины отложить хоть на пару секунд неприятный разговор не нашел.

— Мессир, — твердо начал сенешаль короля Ричарда, — я должен принести вам свои извинения! — За то, что столь пренебрежительно отнесся к вашим опасениям. Как показали последовавшие события, они были абсолютно обоснованы!

К концу фразы голос главы посольства предательски осип, так что нужно было как следует откашляться. Да и собраться с силами для продолжения.

— А вот я оказался непростительно слеп и самонадеян. — Слова давались старому воину нелегко, но и другого выхода, кроме как сказать их, просто не было. — Результатом моей слепоты стали десятки жизней добрых христиан. Мы все сегодня сделались вашими должниками. Если бы не ваша предусмотрительность и отвага, мы были бы уже мертвы.

Сказав то, что считал нужным, де Торнхейм низко поклонился, чем окончательно ввел господина Дрона в смущение и растерянность. Нужно было как-то отвечать, причем так, чтобы не задеть честь доверенного лица Ричарда и не нажить врага на все оставшееся путешествие. Да еще и чтобы как-то вписаться в местные нравы — не выказав себя совсем уж белой вороной. Так что, поклонившись в ответ столь же низко, Капитан проговорил:

— Мессир, наши с вами жизни понадобятся в Святой Земле, так что глупо было бы позволить каким-то бродягам отнять их здесь, в этих горах. Что ж до долгов, на войне долги отдаются очень быстро. Сегодня ты спас чью-то жизнь, завтра спасли твою. Так стоит ли считаться? Неужто мы не найдем себе более насущных дел?

— Вы правы, мессир, — по-своему понял его де Торнхейм, — нам действительно пора выдвигаться. Понятно, что засветло дойти до Сузы уже не удастся. Но хорошо бы пройти при свете хотя бы большую часть пути.

До бывшей резиденции маркграфства дошли, и правда, уже заполночь. Не доезжая пары лье, пустили вперед гонцов. Те поставили на голову городскую стражу, но добились все же, чтобы перед приближающейся колонной открыли ворота. Так что, ночевать под городскими стенами не пришлось.

Гофмейстер графа Савойского весьма сноровисто разместил эскорт и "обслуживающий персонал" на постой и кормежку. Руководство посольства также не обошли поздним ужином, но уже в компании самого графа.

Мессер Томас I, граф Савойский — молодой человек, только-только переступивший порог двадцатилетия — услышав рассказ о засаде, устроенной всего в пяти лье от крепостных ворот, пришел в неописуемую ярость. Коннетабль замка тут же получил приказ готовить поисковые отряды, чтобы с рассветом начать прочесывать местность в округе. Палачу же велено было калить горны и немедленно приступать к допросу немногочисленных пленных, дабы к утру вся возможная информация о нападавших была из них выцежена до самого донышка.

Забегая вперед, нужно сказать, что выцедить удалось совсем чуть-чуть. И вовсе не из-за стойкости пленных. Те, как раз напротив, начали петь даже не дожидаясь, пока их привяжут к пыточным столбам. Вот только знали рядовые арбалетчики совсем немного.

Выяснилось, что засада была устроена тремя бандами наемников, хорошо известных в этих местах и продававших свои услуги любому, кто в состоянии их оплатить. А вот нанимателя знал только Ульвхам Оборотень — главарь самой крупной шайки. Он один вел переговоры о найме, а также договаривался с предводителями еще двух банд о совместной "работе". Однако, Ульвхам, к сожалению, уже ничего и никому не мог рассказать. Ибо арбалетный болт вместе с мозгами начисто выбил из его черепной коробки всю информацию о нанимателе.

А это значило, что и дальше придется двигаться вслепую, ожидая нападения из-за каждого угла. И лишь утроенная осторожность и предусмотрительность смогут служить хоть какой-то гарантией достижения целей, поставленных перед посольством вождями похода.

На следующий день было отпевание и похороны погибших на маленьком городском кладбище. Слишком мало в горах относительно ровного места — вот и под кладбище город смог позволить себе выделить его не так много. Так что, гробы с погибшими ставили вплотную в одну общею траншею. Чтобы так же вплотную сформировать для каждого могильные холмики с крестами.

С тяжелым сердцем покидал господин Дрон Сузу. Но что было делать? Уж коли встал ногой на дорогу, оставалось только пройти ее до конца…

* * *

Падуя, постоялый двор "Три поросенка", 3 июня 1199 года.

Не часто приходилось хозяину лучшего в Падуе постоялого двора "Три поросенка" принимать столь важных гостей. Да еще сразу в таком количестве! Целое иноземное посольство остановилось здесь вчера, чтобы как следует подкрепиться, переночевать, денек отдохнуть с дороги и завтра с утра отбыть на Риальто, в столицу Светлейшей Республики.

Автор далек от мысли, что своим названием постоялый двор как-то обязан Джеймсу Холивеллу-Филлипсу, впервые опубликовавшему в 1843 году литературную версию английской сказки о трех поросятах, столь полюбившуюся российской детворе. Равно, как автору не удалось найти и ни одного доказательства, что сам англичанин хоть когда-нибудь упоминал или слышал о славном падуанском трактире.

Так что, будем считать, что никакой связи между тремя поросятами из английских народных преданий и постоялым двором, располагавшимся в двенадцатом веке как раз через площадь, напротив Собора Успения Богородицы, просто нет. И свое название трактир получил исключительно из-за превосходных мясных блюд, каковые содержащее постоялый двор семейство готовило преимущественно как раз из свинины.

Что же до посольства, то оно в эти минуты как раз обсасывало косточки последнего поросенка из запасов почтенного заведения.

Вот с аппетитом обгрызает свиную ножку Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, муж великой учености, человек учтивый и великодушный. Рядом с ним подбирает хрустящим свиным ушком мясную подливу Милон ле Бребан, арденнский владетельный рыцарь, заслуживший добрую славу победами и на поле брани, и на королевских турнирах. Напротив них Конан Бетюнский, рыцарь-поэт, исполнявший свои кансоны не только перед королем Франции Филиппом-Августом, но и перед известной ценительницей куртуазного стиха Марией Шампанской, равно как и перед лицом многих других знатных и благородных господ. Наш трубадур уже доел своего поросеночка, фаршированного черносливом, зеленым горошком и диким альпийским луком, успел запить его глотком-другим доброго вина — и теперь ничто не отвлекает его от мыслей о высоком.

Да что там говорить, и остальные посланцы христианского войска были под стать — все как один благородные, знатные и любезные сеньоры, прославившие свое имя и на поле битвы, и в советах мудрых. Лишь одно исключение слегка портило общую картину. Нужно ли говорить, что это был почтенный олигарх и депутат, коего король Ричард самым настоятельным образом прямо-таки продавил в состав посольства.

Впрочем, своей нашумевшей победой над Эрве де Донзи господин Дрон сумел все же стяжать некую толику известности. А уж блистательная и даже уже воспетая мессиром Конаном битва под Сузой и вовсе сделала его чуть ли не местной знаменитостью. Так что и он вкушал свою свинину в благородной компании уже, можно сказать, будучи действительным членом с правом решающего голоса.

Вот именно этим-то правом господин олигарх и решил сейчас воспользоваться, пригласив Робера де Торнхейма, главу посольства, в одну из небольших гостиных, любезно предоставленных хозяином постоялого двора для нужд столь знатных постояльцев. Он отлично помнил рассказы господина Гольдберга о том, как ловко сумели венецианцы провести неопытных в финансовых делах крестоносцев. Так что, об ожидающих их венецианских хитростях и подводных камнях нужно было непременно предупредить мессира Робера. Желательно, с глазу на глаз.

— Мессир, — начал он, когда они сели друг напротив друга в удобные кресла и наполнили бокалы очень даже неплохим красным с одного из местных виноградников. — Завтра мы прибываем. Но перед этим я обязан сообщить вам нечто важное, что необходимо будет непременно учесть, ведя переговоры с венецианцами о найме кораблей.

— Вот как? Прошу вас, мессир, я весь внимание.

— Дело в том, что, много лет путешествуя с моим ученым спутником, я поднабрался от него кое-какой мудрости в деле исчисления звезд и планет. Сегодняшнюю ночь я провел в наблюдениях за небосклоном, составляя гороскоп на завтрашний день. И некоторые результаты, откровенно говоря, настораживают.

Могучим усилием воли мессир Робер подавил начавшую было расползаться по всему лицу саркастическую улыбку. Откровенно говоря, он считал астрологов совершеннейшими шарлатанами. Все их предсказания, с которыми ему приходилось сталкиваться, оказывались настолько невнятны, что их можно было толковать как угодно. Подгоняя тем самым фактически под любое возможное развитие событий.

Но одно дело астрологи. И совсем другое дело мессир Серджио, от предостережений которого он один раз уже успел отмахнуться. И до сих пор не мог простить себе тех потерь, что понесли из-за этого вверенные ему люди. Поэтому, взяв себя в руки, мессир Робер кивнул головой собеседнику, чтобы тот продолжал.

Господин Дрон вынул из папки лист бумаги, который он полночи покрывал кругами, схемами, линиями и разнообразными каббалистическими — как он очень надеялся — знаками.

— Дело в том, — начал он, — что завтра Меркурий будет во втором доме. А учитывая, что Луна в аспекте с Венерой…

— Постойте-постойте, мессир! Умоляю вас, избавьте меня от толкования вашей высокой науки — я все равно понимаю в ней меньше, чем рыцарский боевой конь в портняжном искусстве. Давайте перейдем сразу к выводам. Что, венецианцы откажут нам в кораблях?

— Вовсе нет! Корабли для перевозки войска будут даны. Жители Лагуны даже снарядят несколько десятков галер на свой кошт, чтобы поучаствовать в боях и в разделе добычи.

— Что вы говорите?! — Мессир Робер был приятно удивлен как содержанием астропрогноза так и на редкость однозначным и ясным характером предсказания. Всегда бы так! Глядишь, в таком случае астрологи могли бы оказаться полезнейшими из людей. Не считая, разумеется, рыцарей. — Но, если венецианцы дают корабли, это же прекрасно! Или, может быть, они заломят цену?

— Тут мне трудно судить мессир. Я не знаю обычных цен на морские перевозки, принятых в этой части мира. За перевозку одного пехотинца они потребуют две марки серебра, а за коня со всадником — четыре.

— Что?! — изумился суровый сенешаль. — И цены на провоз вам удалось узнать из расположения звезд и прочих светил?!!

— О, мессир, вы просто не представляете, каких высот достигло у меня на родине искусство астрологии!

— Удивительно! — прошептал потрясенный до глубины души мессир Робер и тут же вполне деловым голосом добавил: что касается цены, то она, конечно, высоковата. Хотя, в общем, в пределах разумного. Никто, собственно, и не сомневался, что эти торгаши не упустят случая погреть руки на святом деле. Но мессир! Если венецианцы дают корабли, да еще и просят при этом вполне посильную цену, то чем же сумели звезды вас так обеспокоить?

— Дело здесь вот в чем. Венецианцы потребуют заранее оговорить общую цену за перевозку войска. И вставить ее в договор — как обязательство с нашей стороны.

— Ну, и что в этом плохого?

— Если под знамена короля Ричарда встанет ровно столько воинов, сколько мы сейчас предполагаем, то ничего. Воины, или их сюзерены, или их наниматели — привезут с собой средства, необходимые для оплаты морского путешествия. Но представьте на минуту, что в Италию прибудет меньше паломников, чем мы сейчас рассчитываем. Ведь это будет означать, что вместе с ними сюда приедет и меньше серебра для оплаты. А общая сумма оплаты будет уже стоять в договоре! И никто не пойдет на ее уменьшение. Как можно! Ведь обязательство с нашей стороны будет уже скреплено королевской подписью. Есть ли гарантия, что в этом случае крестоносное войско сумеет оплатить переправу в Святую Землю? Хватит ли привезенных с собой денег?

Услышав последний вопрос, сенешаль короля Ричарда крепко задумался. Его толстые пальцы крутили пустой бокал, взгляд блуждал по поверхности разделявшего собеседников небольшого столика, а отчетливое сопение — раздавайся оно из недр компьютера — свидетельствовало бы об экстремальных условиях работы вентилятора.

— Вы хотите сказать, мессир, — решился он, наконец, — что венецианцы ищут способа отказаться от перевозки войска? Используя для этого какой-нибудь благовидный предлог, чтобы мы не имели повода взять их за глотку?

— Именно так, мессир. И этот предлог они заранее закладывают в тот договор, что будет нам завтра предоставлен.

— Хитро, клянусь ранами Христовыми! Хитро! Однако, вот им!

Огромный средневековый кукиш, с немалым трудом выстроенный сенешалем, чьи ладони более привыкли к рукояти меча, нежели к столь тонким и изысканным упражнениям, победно поглядывал на изумленного до глубины души депутата. И было в нем столько упрямого оптимизма и победительного жизнеутверждения, что господина Дрона отпустило. "Все будет хорошо!" — вещала городу и миру сенешальская фига. И депутатская душа с готовностью открылась этому оптимизму и этой вере в будущее. Вполне возможно, — думалось ей теперь, — что все и вправду будет хорошо. Да, собственно говоря, все и сейчас уже совсем неплохо!

Приободренный олигарх раскланялся с честным сенешалем, сообщив, что сегодня у него еще куча дел, порученных его величеством, так что ему следует поспешить. Ибо времени было на само-то деле в обрез. Почтенный депутат едва слышно чертыхнулся и столь же аккуратно выругался от некстати нахлынувших воспоминаний….

… Тогда, за день до отправки посольства, их обоих вызвал к себе Ричард.

— Мессиры, — сразу и без обиняков заявил он, — ваша выдающаяся ученость стала уже притчей во языцех. В моем войске только и сплетен, что о ваших невероятных способностях…

— Ой-вэй, Ваше Величество, — не преминул вклиниться в паузу господин Гольдберг, — люди так склонны к преувеличениям! Все, что они говорят о чудесах и всяких диковинах, нужно делить на десять! Да и то еще много останется! А уж если…

— Ваше Величество интересует что-то конкретное? — прервал тираду разошедшегося историка господин Дрон.

— Да, клянусь всеми святыми, меня интересует нечто очень конкретное! Мне нужен греческий огонь!

— Для чего?

— А для чего еще используют греческий огонь? — Король с искренним удивлением посмотрел на собеседника. — Для сражения на море, естественно! У побережья Египта нас встретит сарацинский флот. Нас будет больше, и мы будем сильнее. Но потери все равно неизбежны. Я не хочу терять воинов в морской пучине. Поэтому мне нужен греческий огонь. Вы сможете его изготовить?

"Индийские колдуны" неуверенно переглянулись. Два гуманитария, без малейшего технического образования — не считать же за таковое дипломы историка и военного переводчика — они попали в крайне неловкую ситуацию. Нет, общие-то представления об изготовлении огнесмеси и механизмах ее метания имел и тот, и другой. Но технические детали, дьявол их побери, технические детали!

— Мессир, — взял, наконец, на себя ответственность господин Дрон, — нам приходилось видеть, как действует греческий огонь. Мы даже имеем некоторое представление о том, как устроено это оружие. Но вы должны понимать, что никто из нас никогда не занимался его изготовлением. Его создавали мастера, совершенно не склонные посвящать кого-либо в свои секреты. Мы, вероятно, можем путем проб и ошибок приблизиться к изготовлению греческого огня. Но это потребует и времени, и значительных средств.

— Пробуйте, мессиры. Вы получите все, что необходимо для ваших опытов. Что вам необходимо, чтобы начать?

— Прежде всего, люди, государь. Кузнецы, специалисты по бронзовому литью, медники, шорники, стеклодувы, плотники. Нужна будет хорошая охрана во главе с толковым командиром. Вы ведь не хотите, чтобы секрет греческого огня стал доступен еще кому-то? — Господин Дрон задумался, затем, кивнув собственным мыслям, продолжил. — Бронза, кожа… На первый, опытный экземпляр установки огнеметания уйдет не менее… хм-м, сколько же это будет в местных единицах, э-э-э… не менее пяти-шести квинталов бронзы.

— Сколько-сколько?!

— Да, Ваше Величество, греческий огонь — дорогое оружие, — потупился Капитан, огласивший цифру на всякий случай с приличным запасом. Впрочем, предстояло еще делать перегонные кубы для нефти. И, если котлы можно было использовать железные, то для змеевиков все равно потребуется медь. Так что, возможно, не такой уж и большой запас был заложен в озвученной цифре.

— Ладно, — сквозь зубы выдохнул король, — что-то еще?

— Еще сера, негашеная известь, растительное масло, канифоль и земляное масло. Последнего — столько бочек, сколько увезет большая галера, — тут же огласил свои запросы господин Гольдберг, хорошо помнивший рецептуру, используемую византийским флотом.

— Господи, где же я вам земляного масла-то столько возьму? — воздел рука Ричард, почти уже распрощавшийся с идеей получить-таки греческий огонь.

— Хм, сами греки добывают земляное масло где-то в районе Тамани, — пробурчал задумавшийся историк, — но нам туда хода нет. Поверхностные выходы нефти должны быть на Сицилии, в районе развалин древней Гелы. Да, нужно будет поспрашивать у местных, кто-то наверняка знает. Около выходов придется копать колодцы для сбора земляного масла. Место на самом побережье, значит удобно будет грузить добычу на корабль. И битум, битум тоже не забыть! Он там на самом верху будет, вязкая темная масса такая. Им деревянные бочки промазывать придется. Кстати, в этих же местах, примерно в пятнадцати лье по берегу на северо-запад, в районе Агридженто, залежи самородной серы. Она нам тоже пригодится…

В общем, разговор продлился еще немалое время. А на следующее утро господин Дрон уже знакомился с командиром полусотни, коему предстояло нести охрану вокруг будущих секретных технологий, а также исполнять обязанности передвижного банка и кассира в одном флаконе. Манеер Ламперт был в меру подтянут, преисполнен достоинства, но хитро косящим своим глазом почему-то напоминал почтенному депутату типичного хохляцкого прапорщика, у которого зимой снега не выпросишь. Но у которого же, если как следует прижать, всегда найдешь то, что тебе именно в данный момент необходимо.

Пообщался господин Дрон и с группой хмурых, подозрительно поглядывающих на него ремесленников, коих оторвали от привычных дел и послали невесть куда, невесть зачем, да еще и под началом невесть откуда взявшегося "индийского колдуна". Все, что они думают об этом, было крупными буквами написано на угрюмых бородатых физиономиях.

Впрочем, ознакомившись на первом же вечернем привале с тем, что они будут делать, "техническая группа" преисполнилась осторожным энтузиазмом. Дело, ясен пень, новое, незнакомое. Но, если выгорит, ходить им в шелках и в бархате всю оставшуюся жизнь!

Так что, к разборке не слишком умелых рисунков господина Дрона приступили со всем доступным прилежанием.

— Вот это — основа все конструкции, — не очень уверенно вещал новоявленный технический эксперт, тыкая веточкой в нарисованную им принципиальную схему устройства. — Бронзовая емкость, объемом примерно в пятьдесят мино.

— Ох, ты ж, большая какая! — охнул кто-то из слушателей. На него тут же зашикали, а Капитан мысленно хмыкнул, хватит ли полутора кубометров для эффективной работы устройства.

— Не такая уж и большая, — все же возразил он. — Огнесмесь наливается только до половины объема, вторую половину занимает воздух. Крышка тоже бронзовая, плоская. Между ними кожаная прокладка-уплотнитель.

Тут уже степенно кивнул шорник, углядев свой собственный фронт работ.

— На горловину емкости клепаем рычажные защелки, прижимающие крышку к корпусу. — Капитан порылся в бумагах и вытянул отдельный рисунок с конструкцией простейшей рычажной защелки.

— Ох, ты ж, какая полезная вещчь, — дружно восхитилось техническое сообщество, усиленно кумекая, куда еще можно приспособить такую простую, но столь замечательно полезную в хозяйстве штуковину.

— Здесь вырезаем отверстие, ставим опять-таки на заклепки кожаный клапан. Чтобы внутрь воздух пропускал, а обратно — нет. И вот к этому отверстию сюда подводим шланг от больших кузнечных мехов.

— Ну, меха-то — допустим, вещь нам известная. А вот что это за зверь — твоя шланга?

Господин Дрон понял, что попал. Похоже, по крайней мере, в католической Европе эта конструкция была неизвестна. Пришлось на ходу импровизировать, скатывая трубку из бумаги и объясняя, что такая же должна быть из кожи или из плотной ткани, чтобы не пропускала воздух.

— Ну, положим, если хорошую кожу пустить, да на двойной шов, да рыбьим клеем промазать, то воздух такая шланга и не пропустит, — столь же степенно, как ранее кивал, заговорил шорник. — Только ведь, если шибко воздухом из мехов подопрет, то и порвать может.

— А, чтобы не порвало — придется его медной проволокой сплошь обматывать, да и ее — тоже на клей класть.

— Ну, тады может и не порвет, — согласился шорник и сел.

— А крепить-то ее, эту шлангу, к мехам и к котлу бронзовому как будем, — полезло техническое сообщество в технологические детали.

— А вот вы мастера — вы и думайте, как крепить, — раздраженно буркнул начавший звереть от запредельных для него технических сложностей почтенный депутат.

Старший из компании, пожилой уже, но вполне еще матерый кузнец, гильдейский старшина, оглянулся на коллег по техническому цеху:

— Цить с вопросами! И впрямь сами разберемся. А вы, господин хороший, дальше рассказывайте. Ну, налили мы внутрь огнесмесь, воздуха накачали, а дальше-то что?

— А вот, на другом боку емкости еще два отверстия. В одно воздух выходить должен. Сюда крепим шланг снаружи. Ко второму отверстию тоже шланг крепим, но через него уже не воздух, а огнесмесь пойдет. Для этого варим бронзовую трубку и отпускаем ее от выходного отверстия — почти что к самом дну. Через нее огнесмесь наружу, к шлангу и потечет.

— А чего это она потечет-то? — удивился кто-то в заднем ряду.

— Так мы же воздух туда мехами закачиваем, дубина, — пояснил ему сосед, заехав локтем в бок, — воздух на нее давит, вот она в дырку и полезет!

— Вот у нас теперь два шланга, для воздуха и огнесмеси, — переждав стихийно возникшую техническую дискуссию, продолжил господин Дрон. — На них крепим бронзовые трубки. В трубки вставляем запорные клапаны. Вдоль оси повернуты клапаны — и воздух, и огнесмесь идут. Поперек повернули, ход закрыт.

— Это ж какая тонкая работа нужна, чтобы нигде не просачивалось! — тоскливо пробормотал кузнец. Тут поди-ка ювелир нужен.

— Стало быть, на месте еще и ювелира наймем, — не дал себя сбить с толку невольный "технический руководитель концессии". — Значит, так: на обе трубки надеваем вот такой общий фигурный бронзовый раструб. Его, пожалуй, и отлить можно, а затем по диаметру трубок отверстия в днище доточить.

Литейщик согласно кивнул, мол, это можно…

— Ну, и все. Наливаем огнесмесь в емкость, закрываем крышку. Накачиваем воздуха, что есть мочи, (шесть-восемь атмосфер должны дать, — всплыла в голове цифра из какой-то забытой книги). Поворачиваем запорные клапаны, воздух и огнесмесь смешиваются в раструбе, тут-то мы и подносим к ней факел.

— И что..? — раздался опять-таки с заднего ряда едва слышный шепот.

— И огненная струя летит шагов на тридцать пять — сорок. А там как раз — вражеский корабль! Весь такой просмоленный, да высушенный. Вот плавучий костер и готов.

Обчество благоговейно затихло, погрузившись в нарисованную картину. Затем ремесленный старшина поскреб бороду и подытожил:

— Да, страшное дело вы задумали, господин хороший. Большой грех возьмем на душу, если этакое страшилище на свет выпустим. — Кузнец обернулся на своих, потом вновь взглянул на Капитана. — Однако, ежели у ромеев такой огонь имеется, то и нашему королю его тоже иметь надобно. Так что, будем думать, мозговать, что да как тут лучше сделать. А уж как приедем на место, тут же и за работу возьмемся. Так, уважаемые?

— Так, так, возьмемся…

— Ох, спаси нас Господи, заступись за нас пресвятая Дева Мария перед Сыном своим…

… И вот теперь, прибыв вместе с посольством в Падую, господин Дрон должен был договориться с местным начальством об аренде мастерских — литейки, кузни, шорной и столярной мастерской. Впрочем, падуанский подеста был сама любезность и вызвался лично проводить почтенного депутата с делегацией мастеровых в ремесленный квартал, дабы замолвить словечко перед цеховым начальством. Чему, надо полагать, немало способствовал увесистый кошель с серебром, перекочевавший в некий плотно закрывающийся на ключ ларь. Да и надежда на будущие доходы сыграла свою роль…

И время понеслось вскачь! Ведь пройдет еще пара месяцев, и корабль из Сицилии с земляным маслом на борту придет в Лагуну. А к этому моменту все должно быть уже готово.

* * *

Риальто, Calle del Capello Nero, 4 июня 1199 года

Как это часто случается, в действительности все оказывается совсем не так, как на самом деле. Вот и свое имя "Calle del Capello Nero" — улица Черного Колпака — этот проход приобретет лишь лет через четыреста, не раньше. Еще предстоит построить, спалить и вновь отстроить Старые Прокурации — резиденцию прокураторов Венеции. Только тогда нелепый, захламленный проход, на который Прокурации выйдут своим задним фасадом, примет облик улицы. Ну, или чего-то на нее похожего.

Венецианские гиды двадцать первого века расскажут вам, что имя свое улица получила от постоялого двора "Черный Колпак", который когда-то здесь находился. Возможно. Но среди изредка появляющихся на улице местных жителей всегда найдется добрый малый, который по секрету шепнет, что это все враки!

Он поведает вам, что "черными колпаками" назывались в Светлейшей республике служители Тайного совета Сената, которые по этой вот улочке добирались до неприметного подъезда в заднем фасаде Дворца Дожей. Каковой подъезд и вел их в помещения, специально отведенные для повседневной работы разведки, контрразведки и тайной полиции Королевы Адриатики.

Трудно сказать, правда это или нет. Но то, что улочка идет мимо Старых Тюрем, каковые появятся здесь через сто с лишним лет после описываемых нами событий — факт бесповоротный. Так что, место определенно — с историей. Вот по этой-то улочке — а вернее, по безымянному пока еще проходу — и вели сейчас достопочтенного Винченце Катарине. К тому самому неприметному подъезду. И головные уборы его спутников действительно до безобразия напоминали черные колпаки.

Бешеная спешка, позволившая за три недели преодолеть двести лиг пути, большая часть из которых шла по горам, оказалась напрасной. Мессер Себастьяно Сельвио был в отъезде. Так что, целую неделю сьер Винченце отдыхал, отсыпался, отъедался и предавался невеселым размышлениям. Ибо старая жизнь, пусть нелегкая, но давно и насквозь понятная, судя по всему — закончилась. И что там ждет его впереди, оставалось только гадать.

Переплетение коридоров и переходов внутри здания запомнить было невозможно, да Винченце и не пытался. Наконец, единственный оставшийся сопровождающий завел его в какую-то комнату.

— Ждите здесь, уважаемый, вас вызовут. Вода, фрукты, мед — прошу не стесняться. Они в полном вашем распоряжении.

Оставшись один, сьер Катарине вновь и вновь перебирал мельчайшие детали, которые он сейчас должен будет донести до хозяев Республики. Доспех… меч… необычное фехтование… ползание по крепостной стене… крестьянская повозка…странный акцент…щит, укрывший Ричарда от роковой стрелы…

Что-то он упускал, что-то очень важное. В памяти вновь всплыл немигающий взгляд бронированного верзилы, направленный на крайнюю бойницу эркера надвратной башни. Туда, откуда и был произведен выстрел. По всему видать, что он знал, откуда будут стрелять. И только поэтому успел среагировать. Но как? Откуда? Никто не мог этого знать наверняка. Никакими инструкциями место выстрела не оговаривалось. Стрелок принимал решение непосредственно на месте, в зависимости от складывающейся ситуации. А этот знал! Знал заранее то, что знать было невозможно в принципе, вот в чем штука..!

— Вас ждут, прошу вас, — дверь открылась, и уже новый служитель сделал приглашающий жест на выход. Небольшой холл, еще одна дверь: искусная резьба, превосходный лак, какая-то незнакомая древесина… Внутри, в большом, добротно обставленном кабинете, сидя в удобных креслах, уютно расположенных у камина, его ждали двое. Между креслами небольшой столик с вином и фруктами. Чуть отставленное третье — это что же, для него?

— Садись, мой добрый Винченце, садись поближе, наливай себе вина и рассказывай. Все, что тебе удалось узнать о "колдунах из Индии". — Да, мессера Сельвио мудрено не узнать. Хоть и постарел слегка — это ж сколько времени прошло с той их встречи на рабском рынке в Александрии! А кто второй? Господи, неужели сам дож?!

Все верно. Энрико Дандоло, сорок первый дож Светлейшей республики сидел сейчас во втором кресле, требовательно уставившись на Винченце Катарине своими слепыми глазами. От него веяло силой, надежностью, властью и обещанием защиты. Винченце с удивлением поймал себя на желании сделать все безукоризненно, дабы тем самым заслужить его похвалу. Совсем, как когда-то, давным-давно, старался он заслужить похвалу отца, учившего его вязать узлы на снастях или размещать товары на борту торгового судна. Ну что ж, ему есть, что рассказать этим людям: доспех, меч, необыкновенное фехтование…

— … так что, все эти странности, разумеется, важны и требуют самого всестороннего осмысления, — подошел, наконец, почтенный ломбардец к завершению своего затянувшегося монолога. — Но самое главное, как мне кажется, это тот последний выстрел. Который так и не достиг цели. Телохранитель индийского колдуна точно знал, откуда он будет произведен. Ибо смотрел только в это место. Понимаете, только туда! Не отвлекаясь ни на миг по сторонам. Крайне правая бойница эркера надвратной башни. Я готов поставить душу против ломаного денье, что стрелок еще за полчаса до этого сам не знал, откуда будет стрелять. А этот — знал, и знал точно! Вот, что самое важное во всей этой истории! Подумаешь, броня! Откуда мы знаем, какого мастерства достигли индийские оружейники в изготовлении защитной экипировки? Здесь нет ничего сверхъестественного. То же самое и лазание по стенам с металлическими когтями. Изготовить такие может любой наш кузнец — в этом также ничего невозможного нет. Но вот это его чертово знание! Ему нет ни одного разумного объяснения. И, значит, их придется искать там, где разум вынужден сложить свои полномочия!

Завершив рассказ, почтенный ломбардец в изнеможении отвалился на спинку кресла, выравнивая дыхание. Все! Он выложил все, что только было возможно. Большего не сделал бы никто. Так что ему точно не в чем себя упрекнуть.

— Молодец…, - прошелестело от кресла дожа. От скупой похвалы на душе потеплело. Точно так же говорил отец, когда у Винченце все получалось. — Молодец… Внимание к деталям, точный анализ, смелость в выводах. Мессер Сельвио, ваш человек заслуживает награды.

— Разумеется, мессер! — Себастьяно Сельвио позвонил в колокольчик, и в дверь тотчас же вошел давешний провожатый. — Проводите сьера Катарине в комнату для гостей. Через некоторое время он мне еще понадобится.

Когда дверь за спиной "почтенного купца" затворилась, в комнате на несколько секунд воцарилось молчание. Энрико Дандоло думал, а мессер Сельвио не то, чтобы не смел, а как-то не хотел мешать его размышлениям.

— Ну, Себастьяно, и что вы об этом думаете? — прервал, наконец, дож затянувшееся молчание.

— Мессер… Откровенно говоря, на ум не приходит ничего, кроме всяких глупостей. Из тех, что мы когда-то детьми рассказывали друг другу в ночь перед Рождеством. Ну, или из тех историй, шепотком передаваемых ветеранами нашей службы, которые никто уже иначе как легендами и не считает.

— И все же?

— Неужели Чужие? Люди из-за Грани?

— Да, Себастьяно. Каждый из фактов, за исключением последнего, можно объяснить посюсторонними причинами, но все вместе… А тут еще это не объяснимое ничем знание позиции, с которой твой человек произвел выстрел! Так что, да: люди из-за Грани.

— Господи сохрани! Вот уж не думал, что стану свидетелем того, как легенда оборачивается явью.

— Боюсь, Себастьяно, что Господь здесь плохой помощник. Тем более что он всегда помогает тому, кто и сам не сидит на месте. Итак, люди из-за Грани… люди из-за Грани. Судя по всему, они здесь для того, чтобы помешать нашим планам. Собственно, они своего уже добились. Ричард до сих пор жив и движется с войском по направлению к Лагуне. Ассамблея европейской знати провозгласила его вождем похода. Первые отряды уже покинули свои замки и движутся на соединении с Ричардом. А скоро в Европе от них будет просто не протолкнуться. Похоже, наши прежние планы можно выкидывать в отхожее место. И начинать думать о том, что мы можем противопоставить столь неожиданным противникам?

— Но мессер?! Что мы можем противопоставить Чужим? С их неизвестными возможностями и непостижимым могуществом?

— Прекратите, Себастьяно, — голос дожа звучал все так же спокойно, небрежно, даже несколько насмешливо, и это слегка остудило его собеседника. — Из-за Грани ли они, или от черта лысого, но это всего лишь люди! Из плоти и крови. Такие же, как вы и я. Они так же смертны, они так же чувствуют боль. Они так же могут ошибаться.

Начальник тайной службы Республики чуть наклонил разом побледневшее лицо, тогда как кончики ушей, наоборот, предательски заалели. У некоторых людей такое случается, когда внезапно накинувшееся чувство стыда вызывает предательский спазм где-то в районе грудины, и хочется исчезнуть на месте. Ну, или хотя бы вычеркнуть последние несколько минут жизни из списка случившихся событий.

— Простите, мессер, мою слабость. Это было все же слишком неожиданно. Клянусь, такого больше не повторится. Я весь внимание.

— Хм… Так-то лучше. Итак, люди из-за Грани. Пожалуй, одна из самых больших угроз, с которыми сталкивалась Республика за последние пару сотен лет. Они уже успели нанести значительный ущерб нашим планам, и — вполне возможно — на этом не остановятся. Для противодействия этой неожиданно возникшей силе нам придется мобилизовать все ресурсы Республики. И, разумеется, связаться с нашими союзниками. Ведь угроза нашим планам рикошетом ударит уже и по ним. Так что, наши друзья должны быть не меньше нас заинтересованы в э-э-э… решении возникшей проблемы. И уж конечно, их возможности — кстати, даже мы точно не знаем, как далеко они простираются… Да, их возможности будут точно не лишними в предстоящей борьбе.

Себастьяно, велите принести письменные принадлежности, и пусть снаряжают гонца.

— Не нужно снаряжать гонца, — из проема непонятно когда открывшихся дверей в комнату шагнула темная фигура. Длинный плащ скрывал очертания человеческого тела, а глубокий капюшон делал почти неразличимыми черты лица. Несколько шагов, и вошедший утвердился в кресле, еще так недавно согреваемом седалищем почтенного ломбардца.

Потрясенный до глубины души, мессер Сельвио сделал движение рукой, дабы сотворить крестное знамение. Но застыл на полпути, глядя на иронично и укоризненно покачивающего головой Энрико Дандоло. Впрочем, укоризна предназначалась совсем не ему. Человек в кресле тоже это уловил и скрипучим, с едва уловимым акцентом, голосом проговорил:

— Да полно вам, мессер! Стоит ли тратить время на то, чтобы обсуждать мои маленькие хитрости и способы проникновения в охраняемое помещение. Время, мессер! Оно утекает, как песок. Мне не удалось остановить франков в пути. Так что, завтра посольство крестоносцев будет здесь. С этим уже ничего не сделать. Вот, кстати, тогда и посмотрим: осталось ли у нас его хоть сколько-нибудь — этого самого времени…

* * *

Риальто, 5–6 июня 1199 года.

Галера, предоставленная Синьорией для перевозки посольства на Риальто, бороздила мутно-зеленые воды Лагуны. А Сергей Сергеевич Дрон недоумевал. Граждане, а где, собственно, Венеция? Там, далеко в будущем, он не раз бывал в этом сказочном городе. Однако пока ничего похожего на него не наблюдалось. По сохранившимся от прошлых поездок ощущениям, сейчас галера несла их посольство по Большому венецианскому каналу. Вот только не было его, канала! А была просто довольно широкая протока, разделяющая несколько групп островов.

На самых крупных из них блестели в закатных лучах солнца купола церквей. Их кирпичная кладка перемежалась рядами тесаного камня, что в сочетании с характерными колоннами и капителями, полукруглыми арками, декоративными панелями и решетками создавало совершенно византийский колорит. Встретишь такую где-нибудь в Равенне, Фессалониках или Константинополе — даже не обернешься!

Вокруг каждой церкви простиралось поросшее зеленой весенней травой поле, окруженное по берегам одно-двухэтажными домами — вполне узнаваемой, впрочем, конструкции. А также домами победнее и попроще. "Ха, — ухмыльнулся про себя Капитан, — вот и понятно, почему в Венеции только одна-единственная главная городская площадь называется площадью. Пьяцца по нашему, по-бразильски. А все остальные городские площади — просто кампо. В переводе с языка родных олив — поле. Вон они, поля вокруг церквушек, травкой поросли. Деревня, однако!"

Здесь господин Дрон, конечно же, хватил лишнего! Ну, что с того, что береговая линия Большого канала начнет формироваться только в следующем веке. А купеческие палаццо на его берегах оденутся в мрамор еще лишь через столетие. Не в этом соль, Сергей Сергеевич, не в этом! Взгляните на сами дома! Вон, видите — к одному причалила грузовая галера и разгружается прямо в широкую галерею первого этажа, спрятанную за изящной колоннадой. Центральный вход из галереи — в жилые помещения. А два боковых — в склад и в лавку. Жилье, склад и лавка в одном флаконе. А, каково?! Умело, грамотно, удобно живет венецианское купечество!

Что, я сказал "венецианское"? Забудьте, государи мои. Все средиземноморское купечество во все века своего существования жило примерно так же. Старый греческий пандохейон, позднеримская вилла, арабский караван-сарай, все они строились примерно по одному плану и, в общем, для одних и тех же надобностей. Какой-нибудь немецкий профессор архитектуры, надев на морщинистый нос очки в черепаховой оправе, поименовал бы их всем скопом Portikusvilla mit Eckrisaliten и этим закрыл вопрос об архитектурных различиях. Вот и венецианские палаццо, остающиеся за кормой посольской галеры, принадлежали к этой же славной породе средиземноморских купеческих жилищ, мало чем отличаясь от них планировкой.

Но то — планировкой! А оформление?

О, вот здесь Венецию ни с чем не перепутаешь! Забудьте о темном дубе и песчанике хмурого севера. Забудьте о гипсовых и беломраморных фасадах греков и римлян — мрамора здесь пока хватает только на скульптуры. Молодая Венеция — это царство цвета! Золотистую или голубую смальту пускаем фоном фасадов. Арочные проемы оттеняем зеленым или багряным. Затем декорируем их дисками из зеленого серпентина или порфира. Добавляем круглые скульптурные вставки, что составляют орнамент, особенно любезный восточной душе.

И вот она — Венеция, яркими красками веселого мусульманского Востока притулившаяся у берегов понурой Европы!

Что, мусульманского? Опять мимо! Ведь на каждом из палаццо, что оккупировали большие и малые островки архипелага, острый глаз господина Дрона находил крест. Роскошный, нередко с обильной позолотой, но вполне себе христианский — он располагался либо в центре архивольта портала, либо в центре первого этажа над окнами. А рядом с византийским крестом непременно обнаруживались и размещенные между арками — по последней ромейской моде — рельефы. Точно такие же, какие украшают в этом столетии жилище любого купца в столице христианского мира — Константинополе. Мраморные группы зверей или птиц. Где-то стоящих лицом друг к другу и разделенных колонкой с лиственным узором. А где-то терзающих друг друга в смертельной схватке.

Вот такой и открылась Венеция господину Дрону этим июньским вечером. Удивительной смесью византийского декора и ярких красок Востока. Городом купцов и мореплавателей.

Завтра — встреча с дожем и малым Советом республики.

Как пройдет она? Чем закончится? Этот вопрос крутился в голове не у одного только господина Дрона. Пожалуй, любой из послов задавал себе эти вопросы. А, с другой стороны, чего гадать? Едва ли первая встреча с венецианцами будет в этом мире слишком уж отличаться от того, как она прошла у нас, в нашей реальности. Так что, открываем книгу и читаем: "Дож Венеции Энрико Дандоло, человек весьма мудрый и знающий, принял французских послов с большим почетом — и сам он, и другие люди оказали им сердечный прием".

Так, помнится, описывал маршал Шампани Жоффруа Виллардуэн в той еще, в нашей истории первый прием венецианским дожем посольства крестоносцев. Так же произошло оно и в истории этого мира.

Прием и в самом деле оказан был сердечный. Едва последняя из поданных на завтрак Polpette di granchio улеглась в посольских желудках, едва последний глоток белого Breganze Torcolato смягчил ее не вполне привычный для сухопутного нёба вкус, как разодетый служитель пригласил господ послов на аудиенцию. Пройдя по брусчатке площади Сан-Марко, пестрая посольская компания оказалась в Палаццо Дукале. И вот он, наконец, зал заседаний Большого Совета.

Энрико Дандоло, сорок первый дож Венеции, встретил послов, восседая на парадном троне, установленном в главном зале Светлейшей Республики. Рядом с ним в роскошных креслах — шестеро членов Синьории. Они же советники дожа. Они же главы районных сесьтере. Так уж повелось в венецианской демократии, что дож уже почти тридцать лет, как не имел права проводить политические встречи без участия шестерки этих достойнейших людей. И весь процесс проходил при их активном, хотя и молчаливом участии.

После весьма любезных и учтивых приветствий, где с посольской стороны отдувался глава делегации, мессир Робер, а с венецианской — мессер Дандоло, дож, как то и полагается, ознакомился с верительными грамотами.

Последние его вполне удовлетворили. Убедительно доказав, что приезжие синьоры забрели в Лагуну не от нечего делать, а от имени и по поручению. И их устами с руководством Светлейшей республики беседуют сейчас король Англии Ричард Плантагенет, а также Одо III, герцог Бургундский, и целая куча французских — и не только — графов. Так что, передав бумаги для ознакомления своим шестерым советникам, венецианский глава самым естественным образом поинтересовался — за какой такой надобностью принесло в Лагуну столь благородную, доблестную и во всех отношениях достойную компанию.

Далее все пошло не вполне так, как оно было в нашей истории. Если Жоффруа Виллардуэн — глава посольства в нашей ветке истории — сразу запросил встречу с членами Сената, где бы послы изложили свою просьбу, то мессир Робер де Торнхейм чиниться не стал. И вполне удовлетворился сидящей перед ним венецианской Синьорией, поведав дожу и его шестерым советникам о святом деле, задуманном королем Ричардом и другими могущественными сеньорами христианского Запада.

В "Завоевании Египта", что будет написана в этом мире почти двадцать лет спустя, состоявшийся диалог дойдет до потомков в следующем виде:

"… Государь, — сказали послы, — мы прибыли к тебе от короля Англии Ричарда Плантагенета, от Одо, герцога Бургундии, от знатных баронов и графов Франции и Нижних земель, которые приняли крест, чтобы отмстить за поругание, учиненное над Господом нашим, и, если Бог соблаговолит, отвоевать Иерусалим. И поелику они знают, что никто не обладает столь великим могуществом, как вы и ваш народ, то они просят, чтобы вы, во имя Бога, сжалились над заморской землею, отомстили за поругание святынь и решили, как предоставить нам военные корабли и транспорты.

Об этом поведал дожу венецианцев мессир Робер де Торнхейм, и было это сказано весьма благородным, любезным и учтивым образом. К сему же было добавлено, что могущественные сеньоры, снарядившие их в это посольство, желают переправить в святую землю до тридцати пяти тысяч пешего войска и десять тысяч всадников.

— А на каких условиях? — вопросил дож.

— На любых, — ответили послы, — какие только может предложить один христианин другому в деле спасения святынь Господних, лишь бы пославшие нас сеньоры могли принять ваши условия и оплатить их.

— Разумеется, — сказал дож, — дело, которое они у нас просят, — великое дело, и кажется, что замыслено великое предприятие. Мы дадим вам ответ через неделю. Не удивляйтесь, что срок так долог, ибо столь важное дело надобно как следует обдумать.

И было это 6 июня 1199 года от рождества Христова".

Вот так вот, без всякого сомнения, и будет описана встреча, в которой принимал сегодня участие олигарх и депутат Сергей Сергеевич Дрон, вломившийся в этот мир, чтобы изменить его историю. Ну, а поскольку история здесь уже пошла другим путем, причем, пошла бодро и не требуя более стороннего участия, то перед почтенным депутатом в полный рост встал отнюдь не праздный вопрос. На что убить неделю, которую хитрые венецианцы взяли себе на раздумья?

Устраивать экскурсию по Венеции XII века? Простите, господа, но для человека, видевшего ее восемью столетиями позже, это как-то не особенно даже и интересно. Попробовать слегка пошпионить? Так кто же ему позволит! Отправиться по бабам? Оно бы и правильно, да места здесь уж больно незнакомые. И компания, если честно — не очень. Физиономии у соратников по дипломатической миссии все больше постные, и мысли, по всему видать, исключительно о высоком.

Таким вот раздумьям предавался олигарх и депутат, покидая Палаццо Дукале вместе с пестро наряженной посольской толпой. Оказалось, однако, что он категорически недооценил уровень гостеприимства венецианцев. Уже на самом выходе все тот же служитель во всеуслышание объявил, что несколько знатнейших семейств Риальто объявляют завтра большую охоту на кабанов, к которой и приглашают присоединиться благородных сеньоров. Заросли камыша и плавни вдоль устья По просто кишат этими тварями. Что обещает сеньорам воистину королевское развлечение. Об охотничьем оружии, лошадях и снаряжении сеньоров просят не беспокоиться — на месте им будет предложен большой выбор.

И то верно, — согласился про себя господин Дрон. — Что за сходка, да без охоты! Не по-пацански получается. Вот еще только кабанов валить вручную ему до сих пор не приходилось…

* * *

Крит, Итида, Церковь Иоанна Богослова 6 июня 1199 года

А в это же самое время примерно в двух тысячах километров к юго-востоку от Венеции происходила встреча, ничуть не менее (а, может, и более) важная, чем та, где только-что побывал господин Дрон. Маленькая православная церковь Иоанна Богослова, расположенная неподалеку от Итиды, небольшого греческого городка, что угнездился на северо-восточной оконечности Крита, принимала гостей, представить которых входящими вместе в один молельный зал не смог бы никто из ныне живущих.

В нашей истории время не пощадило ни церковь, разрушенную пиратами в XIV веке, ни сам городок, взорванный венецианцами в 1651 году, дабы он не достался наступающим османам. Но в той истории, что создавалась усилиями господина Дрона и господина Гольдберга, неведомо кем и как перемещенных в этот мир — и церковь, и город непременно станут когда-нибудь важнейшим культовым центром, привлекающим христианских паломников со всего мира.

Ведь именно здесь произошла первая, тайная еще встреча предстоятелей Святой Апостольской Трехпрестольной Церкви Христовой. Где третий Престол есть Иерусалимский, в чьей земле ступала нога Спасителя, где Он принял Крест и в третий день воскрес. Два же других суть Престол Востока и престол Запада. И все три суть едины, как един Господь в ликах Святой Троицы, пребывая в них неслитно, нераздельно, неразлучно и неизменно, но сотворяя мир, о коем промышляя и коий освящая.

Впрочем, государи мои, не будем опережать события. Ведь до Трехпрестольной Церкви Христовой может еще и не дойти. Ибо велики силы, препятствующие единству христианского мира, энергичны и могущественны враги его!

Так что, пока по не слишком гладко отесанным напольным плитам церкви Иоанна Богослова ступали 6 июня 1199 года всего лишь три иерарха соперничающих, разделенных враждой и взаимной неприязнью христианских церквей:

Его святейшество, Епископ Римский, Викарий Христа, Преемник князя апостолов, Глава вселенской церкви, Великий Понтифик, Патриарх Запада, Примас Италии, Архиепископ и митрополит Римской провинции, Раб рабов Божьих Иннокентий III.

Его Божественное Всесвятейшество Архиепископ Константинополя — Нового Рима и Вселенский Патриарх Иоанн Х.

Блаженнейший и Всесвятейший Кир Марк II, Патриарх Святого града Иерусалима и всея Палестины, Сирии, Аравии, обонпол Иордана, Каны Галилейской и святого Сиона.

Это, если подходить к делу формально и официально. А если по сути, то просто три утомленных долгим морским путешествием человека. Которым даже краткий ночной отдых на суше не очень-то пошел впрок.

Вот последний из местных церковных служителей покинул опустевшую церковь, вот захлопнулись тяжелые врата, вот затихли вдалеке голоса и шаги удаляющихся людей. Иннокентий первым нарушил наступившую тишину, двинувшись к одному из стоящих вокруг накрытого стола кресел. Цоканье подбитых медным гвоздиком подошв улетело под купол, двое оставшихся тоже заняли свои места. Вновь все стихло.

— Ну, и куда же ты отправился с паломничеством?

Разговор начал Иоанн. Девяностолетний старец — кому и начинать разговор, как не ему? Вопрос был адресован Иннокентию, самому молодому из собравшихся.

— В Иерусалимское королевство, отче, в Иерусалимское королевство. И не с паломничеством, а с караваном продовольствия, снаряженным на деньги, собранные святой Церковью в помощь воинам Господним. Правда, в пути случился со мною недуг. Так что, пришлось поворачивать корабль. Как раз на траверзе Карпатоса в сотне миль отсюда все и случилось. Ну, а на обратном пути — чего бы не сойти на твердую землю? Отдохнуть, ноги размять, помолиться о здравии… — Иннокентий едва заметно улыбнулся. Присутствующие ответили ему тем же. — А ты, святой отче, здесь какими судьбами?

— Здесь? — удивился Иоанн. — Да меня здесь и нет вовсе. А следую я в Афины, дабы самолично убедиться в правдивости всех тех ужасных преступлений и злодейств тамошнего правителя, что описал мне в своем письме Михаил Акоминат, епископ Афинский. И, коли все подтвердится, буду лично анафемствовать бесчестного злодея и богохульника Льва Сгура, который успел уже нарушить все законы божеские и человеческие, какие только есть на свете. Увы, налетевшая буря унесла мой корабль за полморя. С Божьей помощью, однако, достигну и Афин.

Усмешки собравшихся иерархов стали чуть шире. Обозначилось даже некоторое шевеление. Иннокентий налил себе вина из кувшина, Иоанн ограничился родниковой водой.

— Да, братья, — завершил вступление Марк, — помотало вас. Похоже, один я как следовал на Крит, так на него и попал.

— Возблагодарим Господа за это, — подытожил Иоанн. — Вы получили мои послания, коли находитесь здесь. Не буду повторять написанное. Скажу лишь, что Великая распря, устроенная нашими предшественниками, пропитывает смертельным ядом святые Престолы и востока, и запада, обращает в труху здоровое древо. С нею нужно кончать. Что думаете, братья?

Тишина вновь воцарилась в церкви Иоанна Богослова.

Менее всего вопрос сей касался "Блаженнейшего и Всесвятейшего Кира". Марк лучше чем кто-нибудь, понимал, что его роль в этом собрании — уравновешивать позиции Рима и Константинополя. И не более. Впрочем, ролью сей он был совершенно доволен. Иерусалимский патриархат единственный ничего не терял даже при полном провале переговоров. А уж что получал он в случае их успеха! Скакнуть с тонкой жердочки главы поместной церкви на самую вершину в мировой иерархии — плохо ли?

А вот Иннокентию было о чем задуматься.

Отказываться от единоличного первенства Римской кафедры — ради чего? Разве не победил Ватикан в титанической борьбе с Империей Гогенштауфенов? Разве не стоял сто с лишним лет назад Генрих в одеждах кающегося грешника три дня в Каноссе? Разве не растет могущество святой Церкви, возвышаясь над властью светских владык?

Нет, не растет. Уж себя-то не нужно обманывать!

Даже тогда, в Каноссе, победил на самом деле вовсе не папа Григорий, а как раз Генрих. Отстояв положенные каноном три дня, кающийся император просто не оставил папе иного выхода, как отпустить ему все грехи. А, стало быть, выбил из рук церкви последний козырь, вернул себе королевское достоинство, а с нею и власть над Империей.

Ладно, это в прошлом. А что в будущем?

Ведь ясно, что накал борьбы между христианским клиром и светскими владыками за власть над паствой христовой будет только расти и шириться. И уже сегодня видно, что силы мирских властителей прибывают неизмеримо быстрее, нежели могущество князей Церкви. Породистый жеребец, казалось бы оседланный Римской церковью, оказался слишком норовистым — явно не по силам всадника. Там, впереди, нет ничего, кроме поражения.

Где-то была совершена ошибка. Вот только в чем?

Нет, ему, Иннокентию III, Великому понтифику, Викарию Христа и прочая — даже понятно, в чем. Князья западной Церкви слишком возжелали состязаться с мирскими владыками в светской власти! И здесь, ступив на чужое поле, если не проиграли уже, то проиграют обязательно. Это ясно… Ясно-то ясно, а как выбраться из той ловушки, в которую загнала их всех непомерная гордыня?

А ведь выход есть. Он там, на востоке!

Еще и еще раз пересматривал Иннокентий свои заключения и не видел ошибки. Значит, ее и не было. Сила Церкви не в железе и камне, а Слове и только в Слове! В то время, как епископы Запада возводили замки и вздевали на себя брони мирских владык, восточные отцы истязали себя в познании Слова Божия. Уже почти восемь веков — с тех пор, как сомкнулись глаза Блаженного Августина — все новое, что будоражит ум, будит фантазию, вдохновляет на поиск и стяжание благодати — все приходит оттуда, с Востока.

И с чем осталась западная Церковь, после того как полтора века назад "низложила" константинопольского Патриарха, а богословские труды оттуда объявила схизмой и ересью?

С голой жопой! — яростно и грубо выругался про себя Иннокентий. — С голой, гореть нам всем в Геенне огненной, жопой!!! Паства ищет благодати и слова Божия, а находит распутных и жиреющих клириков! Вот и растут, как грибы после дождя, еретические церкви. Патарены, арнольдисты, вальдены, катары — что ни год, то новая напасть! Вот они-то идут к людям как раз со Словом.

Нет! Нам нужны восточные отцы, с их трудами, с их ученостью, с их библиотеками и скрипотриями, с их школами, с их великой страстью к Господу нашему и умением заразить это страстью любого — от последнего крестьянина до первейших из венценосных… И нужны именно сейчас, пока не стало поздно!

А, значит, нужно договариваться!

Понтифик медленно поднял взгляд и еще раз вгляделся в лица собеседников, в последний раз пытаясь найти там следы подвоха или обмана. В последний, потому что, если он согласится с предложением Патриарха, пути назад уже не будет. Однако лики иерархов были серьезны и спокойны, и никто в целом свете не смог бы сказать, что творится в их головах.

— Что ж, брат, — теперь он обращался к Иоанну уже как равный к равному, игнорируя полувековую разницу в возрасте, — ты прав. И рукой твоей водил, несомненно, сам Господь наш Иисус Христос. Мы можем и должны засыпать тут пропасть, что разделила паству Господа нашего.

Трехпрестольная Апостольская Церковь? — Он еще раз взвесил в уме предложение Иоанна. — Да, на Вселенском Соборе это может получить поддержку. И я обещаю употребить все свои силы и все влияние на то, чтобы она была воистину весомой.

— Вопрос об исхождении Духа Святого — также на усмотрение Вселенского Собора? — скорее констатировал, чем спросил Иоанн.

— Разумеется, — рассеянно кивнул Иннокентий, которого догматические расхождения волновали меньше всего. — Иерусалим. Нам нужен Иерусалим. Иначе введение Иерусалимской кафедры в состав Апостольской Триархии будет выглядеть просто насмешкой.

— Ты прав, брат, — степенно склонил голову Иоанн. — Собор может состояться только там. Вот только можем ли мы ждать, пока войско Ричарда доберется до Святого города? Время!

— Время, — согласился Иннокентий, удивляясь про себя, сколь узкой тропой идут мысли тех, кто облечен истинной властью. — Мы поручим Иерусалим тамплиерам. Их сил, совместно с теми, что собрались сейчас в Аккре под знаменами Амори Иерусалимского, должно хватить на внезапный рейд и удержание города до прибытия крестоносных армий.

Вселенский Собор, возвещающий новую славу Церкви Христовой, пройдет под сенью ее святых реликвий…

ГЛАВА 5

в которой друнгарий виглы Георгий Макремболит принимает судьбоносное решение; господин Гольдберг рассказывает королю Ричарду о голодоморе в Египте и рисует перспективы логистического бизнеса в Суэце; господин Дрон идет охотиться на кабанов, но вместо этого встречает необыкновенную незнакомку, а Калабрийский Отшельник учиняет ему допрос и апгрэйдит его крест

Константинополь, 6–7 июня 1199 года

— … и в суд Великого друнгария обращался, и в императорский суд, и в патриаршие палаты!

Беседовавшие в триклинии мужчины были похожи и лицом, и статью, как только могут быть похожи родные братья. Братьями они и были. В старшем, слегка погрузневшем, но не утратившем еще природной мощи, нетрудно было узнать Константина Макремболита, известного всему Константинополю купца Золотой тысячи, чей корабль был ограблен почти месяц назад возле Аминса.

Младший — облаченный в дорогую шелковую тунику, зеленые штаны по щиколотку и мягкие кожаные полусапожки мужчина лет тридцати пяти — к купеческому сословию не принадлежал. Коротко обрезанные волосы, особая выправка и та экономная манера двигаться, которая вырабатывается лишь после нескольких лет таскания тяжелого пехотного доспеха, лучше всяких слов выдавали в нем воина. Георгий Макремболит был в столице также личностью известной. А что вы хотите — друнгарий виглы, "ночной эпарх", в чьем ведении состояла вся городская стража и дворцовая охрана. Не последний человек, нет!

Своей молниеносной карьерой он был целиком обязан императору Алексею.

Свергнув четыре года назад Исаака, новоявленный басилевс первым делом сменил и дворцовую охрану. Тогда-то Георгий, тянувший в то время лямку тагмарха на болгарской границе, и был вознесен к самому подножию трона. С тех пор не было у императора слуги более старательного и въедливого, докапывающегося до мельчайших деталей своего нового военного ремесла, чем друнгарий виглы Георгий Макремболит.

И то, что случилось этой весной с его братом, оно… просто не умещалось у него в голове!

— И что с исками? — Георгий вглядывался в лицо брата, и увиденное не радовало его. Незнакомое было лицо. Потухшее. Как будто душа ушла из него, лишь по рассеянности забыв прихватить с собою и жизнь.

-.. что-что! — почти равнодушно махнул рукой Константин, — у Патриарха иск просто отказались принять к рассмотрению. Да оно и понятно. К делам епархии он никаким боком не касается. У Великого друнгария иск приняли, но только — против Франгопула. Вот, ежели его поймаем, тогда…. А требование к казне о возмещении ущерба отклонили сразу, дескать, за этим — только в императорский суд.

— Ну, правильно, — согласно кивнул Георгий, — все по закону.

— Да сам знаю, что по закону! — В голосе старшего брата плескалось пугающее безразличие. — Вот только секретарь басилевса дело тоже не принял. Мол, Франгопул ослушался высочайшего повеления, вышел из императорской воли и исключительно по собственному почину и произволу стал на путь преступных деяний. За что басилевс нести ответственности никак не может. Так что, весь ущерб лишь на капитане-ослушнике, коли будет он пойман и заключен под стражу!

— Но как так?! — Кулак возмущенного до глубины души Георгия опустился на стол, заставив столовые приборы испуганно подскочить. — Всей столичной эскадре известно, что Франгопул отправился к конийскому побережью по прямому приказу императора! Именно для того, чтобы грабить конийских купцов — в отместку и в возмещение убытков за растащенный со "Святителя Антония" груз шелка! Он что же, думает, что если секретарь самого басилевса, так может врать, что душе угодно?! И управы на него нет?! Да я завтра же пойду к Алексею…

— Уймись, Георгий, — уныло покачал головой старший. — Думаешь, у меня нет во дворце своих людей? Препозит Марк как раз обсуждал с басилевсом детали, касающиеся приема посольства от Рукн ад-Дина Сулейман-шаха, когда секретарь пришел доложить ему мою жалобу. Марк слышал все это своими ушами. Так вот, брат: секретарь не сказал мне ни слова от себя. Он просто передал слова императора.

— Вот, значит как? — низко опущенная голова друнгария не позволяла видеть глаза, но кулаки, то стискивающиеся, то разжимающиеся, говорили обо всем лучше всяких слов. — Вот, значит как! Тогда, брат, ты еще не все знаешь.

— А-а, — равнодушно махнул рукой старший, — что тут можно еще знать!

— Да хотя бы то, что сегодня басилевс принял тех румских послов! О которых твой препозит разговаривал вчера с басилевсом. И они, среди прочего, передали императору требования Рукн ад-Дина о возмещении убытков конийским купцам, ограбленным Франгопулом.

— Вот как? — голос купца выдал вновь проснувшийся интерес к теме. — И что басилевс?

— Хм, а что басилевс! Спустя час после приема примикирий царского вестиария уже отгрузил конийцам пятьдесят мин серебра. Так что, убытки ограбленных купцов будут покрыты с лихвой.

— Счастливы конийцы, — вздохнул старший, — ими правит справедливый государь.

Младший промолчал, лишь сильнее нахмурив брови. Константин же, сделав глоток, вернул кубок на стол и продолжил развивать, по всему видать, давно захватившую его мысль.

— Иной раз спрашивают, по-праву ли властвует тот или другой царь, или нет. Вот, к примеру, твой господин. Силой сместил с престола собственного брата, ослепил его… Имеет ли он право на власть? Иные говорят: нет. А я скажу тебе, Георгий — не важно, как государь получил власть. Важно — как он ее использует. Пусть он получил ее через кровь, через предательство, даже через войну — это все простится, если властвует он по правде. Если честно исполняет обязанности государя по отношению к своим подданным. А обязанность у него одна — защищать их от несправедливостей мира. Для того Господь и возвысил царей над прочими, чтобы судить малых сих по правде и оберегать от неправды. Вот Рукн ад-дин — тот честно исполняет свои обязанности перед Господом. И, значит, властвует по-праву.

— А если нет? — Георгий Макремболит по прежнему избегал встречаться взглядом со старшим братом, но голос его звучал твердо.

— А если нет, брат, то власть его неправедна…. И властвует он не по-праву. Не от Бога! — Старший брат упер оба кулака в стол и, привстав, уткнулся глазами в лицо младшего. — Святой Павел писал римлянам, мол нет власти не от Бога. Наши святейшие ослы толкуют это так, что, дескать, всякая власть — от Господа. Ха, как же! Простая логика позволяет обратить сие суждение вспять. И тогда…

— Что тогда?! — Разговор принимал опасный оборот, и это злило Георгия. Но и брата было жалко.

— А тогда, — перешел на хриплый, яростный шепот Константин, — всяк, кто не от Бога — не есть власть! Понимаешь, братишка? Не есть!!! И занимает он престол не по Господней благодати, а лишь по попущению Его. Не божьим помыслом, но волею людскою! А то, что одни люди изволили, то другие ведь могут и…

— Остановись брат! Остановись… Не доводи до греха!

В триклинии повисла тишина. Константин опустился на скамью, затем вновь встал — теперь уже в полный рост — обогнул стол и подошел к брату. Тот поднялся навстречу.

— Прости меня, Георгий. — Константин обнял младшего брата, крепко прижал его к себе. — Прости! Не должен был я говорить тебе сих слов. Ты воин, и долг твой воинский — оберегать господина. Прав он, неправ… оберегать! Ото всего. Даже и от справедливого гнева его подданных.

Постояли миг-другой, уже разомкнув объятия. Лишь Константин держал брата за плечи, внимательно вглядываясь в лицо. Затем поморщился, потер кулаком грудь, поводил кругами, массируя…

— Уф, пойду я, Георгий. Что-то устал сегодня. Грудь ноет, вздохнуть не дает. Пойду. Завтра договорим.

Еще раз потер грудь, коротко обнял брата на прощание и отправился к паланкину, ожидавшему у крыльца. А Георгий, уйдя в опочивальню, еще долго ворочался на ставшем вдруг жестком ложе.

Слова брата никак не шли из головы. "Власть его неправедна!", " не от Бога!", "властвует не по-праву!", — вновь и вновь звучало в ушах, не давая уснуть. И, даже когда тяжкая дрема все же сомкнула его глаза, во сне он почему-то видел бесконечно пересыпаемое из ларей в кожаные мешки серебро, одутловатое лицо басилевса…. И все так же звучали слова Константина: "неправедна", "не от Бога!"

Далеко заполночь в двери вдруг заколотили. Затем стук прекратился, сменившись на, то ли взволнованные, то ли испуганные голоса. Наконец, дверь опочивальни распахнулась, и внутрь ввалился заспанный, но при этом с округлившимися от ужаса глазами, слуга.

— Господин… тут прибежали от вашего брата. Помер он, Господи, боже ты мой, как есть помер… — говоривший широко перекрестился, — царство ему небесное!

* * *

Остаток ночи прошел в доме брата. Все вместе отпаивали водой и красным вином без перерыва рыдавшую супругу почившего. Слушали лепетания лекаря о сгущении желчи в жилах и о разрыве каналов циркулирования жидкостей в теле покойного. Молились с отцом Амвросием, успевшем все же исповедать и причастить умиравшего. Георгию раз за разом виделось их последнее расставание: как морщится брат, трет грудь кулаком и обещает договорить завтра.

Вот и доворили…

Утро не принесло облегчения. Вполуха выслушал обычный утренний доклад помощника о ночных происшествиях в городе, о смене караулов дворцовой охраны, а последние слова брата все никак не утихали. Так и билось в ушах: "неправедна!", " не от Бога!".

Обошел посты Большого императорского дворца и Буколеона. Затем, обогнув стадион, вышел к Антиохийскому дворцу, проверил посты уже там. Все было в порядке, как и всегда. Вот только привычные действия сегодня никак не желали втягивать его в обыденную круговерть повседневных мелочей. Ум не цеплялся за них, отталкивал, оставлял снаружи. Сам же вместо этого вел и вел безмолвный диалог с Константином, который все стоял перед глазами, совсем как в те, последние минуты, и что-то говорил, что-то спрашивал и ожидал от него ответа…

Ноги сами привели ко входу в притулившуюся неподалеку церковь Святой Ефимии.

Запалил свечу от уже горевших под иконой Божьей Матери, перекрестился. Ноздрей коснулся чуть сладковатый запах плавящегося воска. Так как же быть ему — верному стражу императора? С изумлением он понял, что вопрос, произнесенный впервые, на самом деле давным-давно уже сидел где-то в глубине души. И там, из глубины, точил, точил, точил эту самую душу.

Ведь не слепой же он, в самом деле! И за три-то с лишним года службы во дворце не мог не видеть, кто и как пользуется "волей императора", чтобы набивать свою и так уже лопающуюся мошну. "Защищать подданных", — сказал вчера брат. Кого и когда защитил басилевс за то время, пока он, Георгий Макремболит, служил ему?

Никого…

Лик Христов вопросительно взирал на друнгария из-под купола, как будто тоже спрашивая: "Так кого защитил господин твой?" А, может быть, и не спрашивая? Может, требуя? Ведь сказано: открывай уста твои за безгласного и для защиты всех сирот. Открывай уста твои для правосудия и для дела бедного и нищего. Разве не этого требует Господь от царей, поставленных Им над народами и племенами? И как же назвать того, кто отверг наказ самого Господа?

— Отступник…

Слово прогремело, как набат, хотя колокол Святой Ефимии висел недвижно, не издавая ни звука. Скорее, это пульс тяжело бил в виски: "Отступник!" "Отступник!" "Отступник!"

И кто же получается тогда он, Георгий Макремболит? Слуга отступника? Земную судьбу свою возвысил, а душу для жизни вечной погубил?

Вернувшись в дом брата, друнгарий застал прощание многочисленного семейного клана Макремболитов с усопшим. Омытый и спокойный, лежал он в гробу, вот только похоронное облачение никак не сочеталось с таким знакомым ликом. Знакомым? Совсем незнакомым. При жизни брат и минуты не мог провести на месте, лицо его освещалось то хитрой ухмылкой, то удовольствием от хорошей еды, то радостью встречи, то азартом и алчностью торга… Но вот таким спокойным и равнодушным ко всему Георгий видел его, пожалуй лишь вчера, во время их последней встречи. Чуял смерть?

Под негромкие молитвы отца Амвросия и едва слышный гул множества голосов подошел к гробу. И вдруг как удар, как пощечину ощутил, что все здесь отторгает, отталкивает его, Георгия Макремболита. "Чужой!", "Чужой!" Ни на четверть тона не изменился тихий говор вокруг. И окружающие гроб родственники не пытались ни глазеть на Георгия, ни, наоборот, отводить глаза… Но вот это общее невидимое глазу отстранение от него стало внезапно плотным, ощутимым, как будто что-то затвердело в воздухе вокруг друнгария.

Чужой!

А ведь многие занимают немалые посты на императорской службе. И в армии, и во дворце. Но лишь он один отвечает за охрану басилевса — пусть даже только внешнюю, пусть этерии императорских телохранителей и не подчинены ему, но все же! Здесь, среди близких и дальних родственников он, Георгий Макремболит стоит ближе всех к сиятельному басилевсу. И, значит, вместе с ним несет ответственность за смерть одного из них!

Понимание это как чугунной плитой обрушилось на плечи друнгария. Она, эта плита, давила на него, когда выносили гроб с телом умершего, когда отпевали его в святой Софии, когда стоял он как будто бы в окружении родственников, но на самом деле совсем один, отделенный от них незримой стеной отчуждения. Чужой.

Похороны прошли, как в тумане, оставаясь в памяти какими-то рваными пятнами. Отблеск бронзовой окантовки гроба, открывающиеся двери родового склепа, раскачивающееся кадило в руке одного из святых отцов…. Когда все закончилось, ноги вынесли его оттуда одним из первых — и неважно куда, лишь бы подальше от тьмы, поглотившей брата.

Мысли шли, тяжело цепляясь друг за друга. Шли по одному и тому же, еще со вчерашнего вечера проложенному, кругу. Так идет вокруг ворота слепая лошадь, выросшая и состарившаяся на откачке воды из каменоломен. А ноги, между тем, жили своей особенной, отдельной от головы, жизнью. И куда-то вели, вели совершенно потерявшегося в чехарде собственных мыслей друнгария.

Вот остался позади дворцовый первый район, и начались роскошные виллы знати из третьего. Вот остались позади шум, крики и ругань Юлианской гавани. Георгий в недоумении оглянулся: где это он? Ну конечно — ноги знали, куда идти. Сразу за последним портовым причалом высилась огромная, как дворец, окруженная небольшим, но превосходно ухоженным парком вилла Константина Торника. Эпарха Константинополя и самого могущественного — после императора — человека в столице мира.

Значит, вот оно как? Значит то, о возможности чего он не хотел ранее даже думать, что было невозможно и немыслимо — сейчас случится? И он, Георгий Макремболит, потеряет на век и честь свою, и совесть, растопчет воинский долг, навсегда разрушит так славно складывающуюся карьеру и… предаст своего господина?

Предаст.

Предаст, ибо есть вещи, куда более важные, чем придуманные людьми и для людей честь, воинский долг, карьера! Вещи, на которые Творец, как на опоры, водрузил созданный Им мир. И, коль падут они, неизбежная погибель настигнет всех Его чад.

Ибо не быть миру, где власть — не от Бога!

Стражники на воротах, со стуком уперев пятки копий в землю, отдали друнгарию воинское приветствие. А тут же вышедший из караульного помещения начальник смены с готовностью вызвался проводить важного гостя к своему господину. Брусчатка короткой садовой аллеи гостеприимно ложилась под ноги. И истекали, истекали последние мгновения, когда еще можно было остановиться и, сославшись на вспомнившиеся вдруг совершенно неотложные дела, повернуть назад. Пусть это будет выглядеть смешно, странно, но…

Все. Не повернуть. Хозяин сам вышел на крыльцо, чтобы, гостеприимно обняв дорогого гостя, самолично завести его в дом. Обменялись приветствиями, дежурными любезностями и прошли в триклиний, где, словно по волшебству, стояли уже кувшины с вином и водой, бокалы, мед, фрукты, орехи и все то, что богатый и любезный хозяин всегда держит наготове для своих уважаемых гостей.

Слили положенные капли в честь императора, да живет он еще сто лет, выпили по глотку за благополучие дома и за здоровье гостя. После чего хозяин с добродушной улыбкой греющегося на солнце медведя поинтересовался:

— Ну, с какими вестями к эпарху столицы пришел "ночной эпарх"? В городе пожар, наводнение, бунт, заговор?

— Скорее, заговор, Константин.

— Надо же! — В глазах эпарха не было ничего, кроме ровного и по-прежнему доброжелательного интереса. — И что, произведены аресты, заговорщики схвачены, дают показания? Все случилось, как я понимаю, этой ночью? Иначе бы я знал…

— Нет, Константин, заговорщики гуляют на свободе и наслаждаются всеми прелестями жизни, что дарит им столица мира.

— Вот как? — еще одна очень добродушная медвежья улыбка. — И друнгарий виглы так спокойно говорит об этом? Должно быть, они невероятно умело скрываются, коли вся городская стража и вся дворцовая охрана не могут их изловить. Хотел бы я глянуть хоть одним глазком на таких ловкачей!

— Это нетрудно, эпарх, я могу познакомить тебя с их предводителем.

— В самом деле? И кто же глава столь успешных злоумышленников?

— Ты, Константин. — На лице друнгария не дрогнул ни единый мускул, когда он произносил эти слова.

— Это шутка, Георгий? — столь же спокойно поинтересовался эпарх.

— Отнюдь. — Легкая ухмылка скользнула по губам друнгария, чтобы в одно мгновение уступить место холодной сосредоточенности. — Твоя возня с протевонами для меня давно не секрет. Просто до поры, до времени я не видел в ней большой опасности. Поэтому и не принимал никаких мер.

— А теперь, стало быть, увидел? — Эпарх чуть сгорбился, скорее даже напружинился, как будто готовясь к броску. Готовящийся к броску медведь… зрелище не для слабонервных. — Тогда почему я не вижу у крыльца хотя бы полулоха стражников виглы? Или ты собрался арестовать меня в одиночку?

— Нет, Константин… — Все! Сейчас будут сказаны слова, после которых пути назад уже не будет. — Нет, Константин. Стражников нет у крыльца, потому что я не собираюсь тебя арестовывать.

Вот и свершилось. Даже странно. Будто и не случилось ничего. Небо не рухнуло на землю, стены не рассыпались в пыль, и даже сторожевые псы, как брехали глухо где-то в дальнем углу усадьбы, так и продолжали брехать. Как будто ничего не произошло. Как будто не исчез в этот миг старый Георгий Макремболит, верный слуга Императора, коего знал и слегка побаивался весь Константинополь. И не появился на его месте новый, никому еще не известный. Даже самому себе.

— Вот как?! — Эпарх отступил на шаг и чуть расслабил тело. Не то, чтобы он стал менее опасным. Вовсе нет! Просто смертельная опасность в его лице взяла небольшую паузу. — И как это следует понимать? Объяснись, Георгий!

— Я просто пришел тебе сказать, — друнгарий чуть замедлился, но тут же справился с собой и закончил, — что когда дойдет до дела, вигла не встанет у тебя на пути.

Изрядно ошарашенный этим известием и, честно говоря, не верящий своим ушам, эпарх впился взглядом в лицо стоящего перед ним начальника городской стражи и охраны дворцовых покоев. Однако глаза его встретили лишь столь же прямой взгляд прямо в лицо. Нет, ошибки быть не могло: перед главой заговора стоял человек, только что принявший тяжелое, может быть — самое тяжелое в своей жизни решение. И готовый теперь идти до конца.

— С секироносцами аколуфа Иоанна, — добавил после недолгого молчания друнгарий, — тебе, конечно, придется разбираться самому. Варяги мне, сам понимаешь, не подчиняются. Но мечи виглы останутся в ножнах — это я тебе обещаю.

— Почему, Георгий?

Хотелось повернуться и уйти. И, наоборот, совершенно не хотелось отвечать на прозвучавший вопрос. Ведь даже самому себе ответить на него куда как трудно. Почти невозможно! Но человек, стоявший напротив друнгария, имел право на ответ.

— Почему..? Сегодня ночь умер мой брат.

Георгий повернулся и, посчитав, что сказанного достаточно, направился к выходу. Но, сделав первый же шаг, понял: нет, не достаточно. Снова обернулся к эпарху, приблизился.

— Потому, Константин, что нет власти, аще от Бога!

Вот теперь все. Друнгарий вновь повернулся и направился к дверям. Походка его была легка, как у человека, у которого всего имущества — одна лишь душа. Да и та столь легка и пуста до звона, что вот сейчас взлетай и лети! Хоть до самых Врат, где встретит ее Петр, святой ключник, обнимет, прижмет к груди, и все плохое для нее, наконец, закончится.

Навсегда.

* * *

Окрестности Лиона, 7 июня 1199 года

А человек, ради воцарения которого на троне ромейских басилевсов набухал в столице мира гнойник дворцового переворота, находился сейчас почти в двух тысячах километров к западу, медленно двигаясь на восток. Впрочем, нет. Как раз сейчас — не двигаясь.

После десятидневного марша войско короля Ричарда остановилось на дневку. Лион остался позади, а Рона в этом месте делала крутую петлю, разливаясь в излучине чуть ли не на пятьсот туазов. Так что, виды для расположившихся на отдых солдат открывались самые что ни на есть живописные. Задымили костры, от походных котлов потянуло съестным — благо, фуражиры, высланные заранее, подготовили здесь для войска богатые магазины. Хватит, чтобы и сейчас подкрепиться, и на следующую декаду марша запастись продовольствием.

Ну, а в королевском шатре кипела жизнь. Одни занимались проверкой записей на закупленную провизию и фураж. Другие распределяли по отрядам прибывших из окрестных сел кузнецов и плотников — всего десять дней марша прошло, а уже сколько повозок требуют ремонта! Третьи были заняты еще какими-то, совершенно непонятными господину Гольдбергу, но явно ничуть не романтическими походными мероприятиями. А что вы хотите, государи мои, штабная работа, она и в двенадцатом веке штабная работа!

— Государь, — лейтенант охраны, отогнув полу шатра вошел внутрь, — ее величество просят аудиенцию по делу, не терпящему отлагательств…

Что? Ах, да, я и забыл поведать вам, любезный читатель, что Алиенора Аквитанская, мать короля, также потребовала позволить ей сопровождать войско до портов Италии. Любые попытки намекнуть на тяготы пути, никак не соответствующие ее почтенному возрасту, она с негодованием отметала, напоминая, как провела верхом весь второй поход в Святую Землю. Здесь же ее ждет добротная повозка и хорошая дорога — спасибо Марку Агриппе и его дорожно-строительной программе. И беспокоиться вам, мессир сын, ну — совершенно не о чем!

Так вот и вышло, что кортеж герцогини Аквитанской со всей ее не маленькой свитой также путешествовал этой весной из Лиможа в Венецию, заняв место в голове походной войсковой колонны. Чтобы не глотать пыль их-под солдатских подошв и копыт рыцарских жеребцов.

— Мессир, — голос королевы источал нешуточную тревогу, — мой маленький доктор получил от своих соплеменников, проживающих в Египте, письмо. И заключенные в нем сведения вызывают м-м-м… весьма большое беспокойство.

Услышав кодовое слово "Египет", король оторвался от карты господина Гольдберга, каковую он буквально до самозабвения изучал любую свободную минутку и весь обратился в слух. Египет — это серьезно. Все, что касается Египта, имеет первоочередной статус. А уж если информация идет через почтенного доктора Бенвенисти, то нужно откладывать все дела и изучать ее самым внимательным образом. Что-что, а репутация Шешета ибн Ицхака — после многих десятков лет взаимовыгодного сотрудничества — в дополнительных рекомендациях не нуждалась!

— Вот, — небольшой кусок пергамента в руке Алиеноры ощутимо подрагивал, — ему пишет доктор Абдаль аль-Латиф. Человек, нам известный и весьма разумный. На Египет надвигается большой голод, как и четыре года назад. И если это произойдет, высадка войска в Египте окажется под большой угрозой. Как воевать в стране, где нечего есть?

— Этого просто не может быть! — Король взял из рук Алиеноры пергамент и начал читать, слегка шевеля при этом губами, все же арабское письмо давалось ему не слишком хорошо. — Я получаю оттуда регулярные известия, в том числе и о хлебных ценах на рынках Вавилона и Александрии. Хлеб дешев, как никогда. Откуда взяться голоду?

Вавилона?! — удивился было про себя господин Гольдберг, но тут же вспомнил, что Вавилоном в эти времена именуют на западе не что иное, как Каир. Алиенора, между тем, продолжала.

— Как бы то ни было, Абдаль аль-Латиф пишет, что многие его знакомые, а также знакомые его знакомых уезжают из городов Египта в Аравию, Йемен и Сирию. Причина одна: все ожидают голода. А в города, наоборот, набиваются крестьяне, сбежавшие из своих деревень. В некоторых местах нильской дельты можно пройти целый день и не встретить ни одного земледельца. Они все ищут работу в городах, и работа там становится все дешевле и дешевле. Но кто же будет выращивать хлеб, если крестьяне подались подальше от своих полей? Не поэтому ли сведущие люди говорят о грядущем голоде и, если только могут, стараются уехать из Египта?

Король на какое-то время задумался, покачал головой:

— Нет, не понимаю! Сейчас пятьдесят са пшеницы стоят в Египте одну треть динара. Ну, не бывает голода при таких ценах на хлеб!

— Ваше Величество, вы позволите мне внести некоторую ясность в этот вопрос? — Господин Гольдберг, дотоле тихонечко сидевший в укромном уголке и с удовольствием наблюдавший, как другие работают, не выдержал и включился в обсуждение. — Голод будет. И будет он страшный. Люди будут есть друг друга. Жарить младенцев. За это сахиб аль-шурта прикажет сжигать виновных заживо, но такое будет происходить снова и снова. Из одного лишь Каи… — э-э-э, у вас, ваше величество, этот город почему-то именуют Вавилоном, местные же называют город эль-Кахира — ежедневно будут вывозить к месту обмывания от ста до пятисот трупов. А в других городах трупы никто не будет и считать. За два голодных года население Египта сократится почти на половину.

Король Ричард, Алиенора и все, присутствующие в королевском шатре, буквально онемели от ужасных картин, рисуемых разошедшимся не на шутку историком. А он нагромождал все новые и новые кошмарные подробности. Так, как будто видел это все своими собственными глазами, а не вычислил из расположения звезд на небосклоне. Наконец, король не выдержал:

— Но как же цены на хлеб…?

— Да, цены на хлеб. Об этом в двух словах не расскажешь…

— А вы попробуйте! — Самообладание вернулось к королю, и его просьба прозвучала уже подозрительно похоже на приказ. — Клянусь кровью Христовой, Египет стоит любого времени, потраченного на знания о нем.

— Ну, хорошо. — Доцент на пару секунд задумался, с чего бы начать, и продолжил. — Египет, если посмотреть на него со стороны, напоминает бочку для сбора дождевой воды. Только наполняется он не водой, а людьми, населяющими эту землю. Ведь, как бы ни была египетская земля богата, прокормить она может только определенное число людей, и не больше. И вот, когда численность жителей Египта приближается к краю бочки, а уйти из-за окружающих песков им некуда, там начинает происходить следующее.

По ходу повествования господин Гольдберг встал и начал расхаживать взад-вперед. А куда деваться — старые лекторские привычки не вылечиваются даже двенадцатым веком в крупных дозах. Ну, вы меня понимаете…

— При приближении перенаселения в Египте, прежде всего, начинается постепенное повышение цены на хлеб. Когда она поднимается до восьми десятых динара за пятьдесят са, — Доцент аж вспотел, судорожно перегоняя килограммы в арабские са, — это верный признак приближения голода. Одновременно с повышением цены на хлеб падает стоимость работы. За обычный дневной заработок становится возможным купить на рынке всего четыре — четыре с половиной мединских мудда зерна. То есть, когда людей в египетской бочке становится слишком много, начинает расти цена хлеба и падать цена работы.

— Во имя ран Господних, именно это я и говорил! — тут же ухватился за эту мысль Ричард. — Голоду предшествуют высокие цены на хлеб.

— Не спешите, государь, — в присущей ему наглой манере перебил Ричарда историк-медиевист, совершенно распоясавшийся от привычной лекционной атмосферы, — дойдем и до цен. Итак, цены растут, стоимость работы падает, наступает голод. Здесь цены могут подскакивать и до восьми динаров за пятьдесят са пшеницы. Люди начинают умирать, а те немногие, кто могут — убегают в более благополучные места. Египетская бочка снова пустеет, ведь людей становится значительно меньше. Цены на хлеб снова падают, стоимость работы повышается. И люди снова живут там сытно и радостно — до того момента, пока население опять не вырастет, и египетская бочка не переполнится. То есть, до следующего голода.

— Получается, люди живут в Египте от голода до голода? — удивилась Алиенора.

— Увы, сударыня, это так. Но это — далеко не все и даже не самое главное, что нужно знать о голоде, который разразится там в предстоящем году. Дело в том, что голод, настигающий Египет от переполнения людьми, случается там примерно раз в столетие. Когда-то чуть чаще, когда-то реже — в зависимости от мудрости властей, от величины налогов, от человеческих потерь в войнах и еще много от чего. Но в среднем — раз в столетие. Такой голод случился в Египте в 737–739 годах. Затем в 830-х годах. Потом в 968–969 годах. Потом в 1065–1072. И, наконец, последний голод приходил в Египет зимой 1195–1196 года.

Задавленные обилием дат, слушатели потрясенно молчали. Лишь простоватый по природе своей Меркадье робко поинтересовался:

— Это что, все звезды..?

— Звезде-звезды, — раздраженно отмахнулся господин Гольдберг, недовольный, что его прервали. — В Каи… э-э-э, в Вавилоне тогда ежедневно умирало от голода до 200 человек. Затем цены на хлеб упали и вновь началась нормальная жизнь.

— Святая кровь Господня! — король в возбуждении ударил кулаком по столу, — если я не разучился считать, то с момента последнего большого голода прошло не более четырех лет. И впереди, если верить вашим словам, мессир, еще целое столетие сытой жизни. Откуда же взяться, в таком случае, голоду в будущем году?

— О, вот здесь, государь, мы подходим к самому главному! Тот голод, что обрушивается на Египет раз в столетие — его можно считать наказанием Божьим. Ибо не может и не должен человек размножаться быстрее и обильнее, чем родит хлеб земля, на которой он живет. Но в будущем году Египет посетит голод, созданный человеческими руками. Люди, владеющие сегодня Египтом, творят голод будущего года прямо сейчас, даже в то время, пока мы здесь разговариваем.

Ричард, де Бомон, Меркадье, Жоффруа де Корнель, да почти все, кто был сейчас в королевском шатре, недоуменно переглянулись. Что-то странное говорил заморский колдун. Как это можно своими руками сотворить голод? Ведь это же Божье наказание за грехи… Или нет?

— Вспомните, мессиры, 1187 год. Разгром христианского войска при Хаттине. Дальнейшие победы Саладина, позволившие ему в этом году отвоевать большую часть Палестины, Акру, Иерусалим… Почему Саладину удалось вдруг то, что никак не удавалось ранее?

— Их стало слишком много, — пробурчал весь напрягшийся от тяжелых воспоминаний король, — по три-четыре сарацинские морды на одного нашего. Господь свидетель, с таким перевесом в силах можно побеждать!

— А откуда взял вдруг Саладин столько бойцов? Ведь ни лишних людей, ни лишних денег у него раньше не было. А тут раз, и как фокусник вынул из шляпы новые армии! Чем расплатился он с воинами, вставшими под его знамена?

Лишь напряженное молчание было ему ответом. И, судя лицу короля, превратившемуся в маску ненависти, ответ на этот вопрос интересовал его намного больше, чем причины голода в Египте. И интересовал давно. Не решаясь затягивать далее молчание, становящееся уже давящим и грозным, господин Гольдберг сам ответил на заданный им же вопрос.

— Брат Саладина, Аль-Адиль — был, да и до сих пор остается — выдающимся правителем. Он сумел выжать новых воинов своему брату для войны в Сирии прямо из земли.

— Что? Как это?

— Аль-Адиль расплатился с призванными под знамена Саладина воинами землями Египта. Раньше ведь хозяином египетских земель был султан. Он устанавливал и получал налоги. Его чиновники заключали с сельскими общинами договора на выращивание злаков, чечевицы и овощей. Они же следили за своевременностью выполняемых крестьянами ирригационных работ… Аль-Адиль сломал эту систему. Став наместником брата в Египте, он начал передавать земли египетской дельты в икту воинам. В обмен на их службу.

— Икта, это ведь по-нашему лен? — уточнила Алиенора. — То есть, брат Саладина раздал земли в обмен на военную службу? Но какое это отношение имеет к грядущему голоду? Так поступают многие государи. Что в этом такого?

— Пока Аль-Адиль правил Египтом, это было не страшно. Он умел заставить иктадаров взимать с крестьян прежние налоги, не повышая их. Он мог заставить иктадаров заботиться об ирригационных каналах и запрудах на их землях, чтобы те сохраняли ил и воду, остающиеся от разливов Нила. А затем Саладин назначил его губернатором Дамаска. И земельное хозяйство Египта осталось без крепкой и умелой руки. А потом Саладин и вовсе умер. И началась война за наследство почившего султана. Война между двумя его сыновьями и младшим братом. И воины всем были по-прежнему нужны. А вот контролировать, как они используют полученную землю, никто уже не собирался.

— И что же сделали иктадары? — поинтересовался Ричард.

— Естественно, увеличили налоги с крестьян. А когда те не сумели выплатить увеличенные налоги, выгребли из общинных амбаров все запасы зерна. В счет, якобы, "задолженностей". Выгребли и зерновой резерв на случай неурожая, и семенное зерно. В результате у новоявленных землевладельцев на руках появилось огромное количество зерна. Которое тут же оказалось на рынке, мгновенно опустив зерновые цены вниз. Именно поэтому, государь, цены на хлеб в эль-Кахире и Александрии столь низки. Ведь на рынки ушли и обычные натуральные налоги, и посевное зерно, и страховой фонд сельских общин. А Крестьяне этой весной в большинстве своем тоже ушли. Ушли с земли. Ушли в города, надеясь там заработать. Их стало так много, что цены на работу там упали ниже низкого. Но, самое главное, почти никого не осталось в деревне. Мало кто сеял этой весной. Но даже то, что посеяно — пропадет.

— Почему?

— Ирригационные работы ведь тоже проводить было некому. Разлив Нила не остался на полях, а стек обратно в реку. Значит, летом солнце высушит поля, и посевы сгорят. Осенью урожая не будет. И вот здесь-то начнется настоящий голод. И будут плыть по Нилу раздувшиеся трупы. И будут матери есть детей. И придет год тысяча двухсотый диким зверем, и лишит существование его основ, — закончил свое страшное предсказание господин Гольдберг, явно кого-то цитируя.

Потрясенное молчание было ему ответом.

— Клянусь хребтом Господним, — прервал тишину Ричард, — если бы можно было отменить предсказанное, убив предсказателя, я зарубил бы вас, мессир, прямо сейчас! Все планы зимней компании — мулу под хвост! Только сумасшедший приведет войско в страну, где нет пищи, и люди готовы есть друг друга! Матерь Божья, да ведь все теперь нужно начинать с нуля!

Король горестно покачал головой, разом постарев лет на десять. Остальные прятали глаза, стараясь не встречаться взглядом с Ричардом. Опасное это занятие — созерцать отчаяние коронованной особы. А уж, зная взрывной характер короля-льва….

— Вовсе нет, государь, — тихо, но упрямо возразил ему господин Гольдберг, вытирая, впрочем, пот с внезапно взмокшего лба, — голод, это как раз самое лучшее время для завоевания страны. Фатимиды больше пятидесяти лет безуспешно пытались захватить Египет. И смог это сделать лишь халиф аль-Муизз, придя туда в разгар голода 969 года. С ним была армия и транспорты с зерном. Поверьте, мессир, у него не было потом более преданных подданных, чем спасенные от голодной смерти египтяне…

— Вот как? Транспорты с зерном? Хм… Хлеб можно будет закупить осенью в Сицилии, на Крите…

— Ни в коем случае, Ваше Величество! — твердо возразил вновь осмелевший историк. — Самое дешевое зерно сейчас в эль-Кахире и Александрии. Иктадары опрокинули цены настолько, что… в общем, таких цен на хлеб не будет нигде еще многие годы. Зерно нужно брать там и сейчас.

Король хищно прищурился, в его взгляде, обращенном на разошедшегося историка-медиевиста, было удивление и, одновременно, все более явно чувствующееся одобрение. Господина Гольдберга же несло.

— Фрахт можно организовать прямо на месте, в Александрии. Там в порту всегда толчется куча транспортных корыт, готовых предложить свои услуги любому нанимателю. А вот насчет охраны зерновых караванов было бы неплохо побеспокоить тамплиеров. Их флот сейчас все равно стоит без дела.

Одобрительный кивок Ричарда. И новый фонтан идей от господина Гольдберга.

— Чтобы хлебные транспорты далеко не гонять, склады временного хранения можно устроить на Кипре. Все равно потом везти хлеб обратно в Египет. Если, конечно же, Амори Кипрский сможет простить вам, мессир, изгнание их с братом из Пуату. Ну, после убийства ими Патрика, графа Солсбери.

— Сможет, — ухмыльнулся Ричард, — сможет. Когда я продавал Кипр его младшему брату, Ги де Лузиньяну, ни о каких прошлых обидах не было даже намека. Что Ги, что Амори — всегда забывали любые обиды, стоило лишь уловить отблеск хотя бы одного золотого безанта. А за хранение зерна он получит не один безант, а значительно больше. Хотя конечно, семь-восемь сотен охраны все же не помешают. Ну, что еще интересного поведали вам звезды о предстоящей египетской компании, мессир астролог?

— Еще, — с некоторым колебанием решился господин Гольдберг, — они поведали мне о том, как можно вернуть деньги, которые вложит Ваше Величество в закупку зерна.

— Клянусь распятием, — чуть было не поперхнулся от неожиданного поворота Ричард, — ваши индийские звезды знают, на что следует в первую голову обращать внимание. Кто бы научил этому наши светила! Ну, и…?

— Во-первых, кормить нужно будет лишь тех, кто примет крещение. В голодные времена вопросы веры решаются на удивление просто. Но здесь придется опираться на Александрийскую епархию, которая одна лишь обладает в тех местах достаточным количеством опытных священнослужителей, а также разветвленной сетью приходов, храмов и монастырей.

— На еретиков? Ха, Иннокентий будет в бешенстве! А оно и к лучшему! Иметь в руках хороший противовес Риму — очень даже неплохо. Ну, а дальше? Пока что я не вижу в ваших идеях ни одного возвращенного денье — из тех, что будут потрачены на закупку зерна. Где здесь деньги, о мудрейший из астрологов?

— Деньги? — в тон Ричарду ответил почтенный историк, — деньги зарыты в песке, о проницательнейший из монархов! Их нужно будет просто откопать. Именно поэтому никто никого не будет кормить даром. Принявшие крещение получат работу. И отработают каждую крошку съеденного хлеба — на расчистке канала через Суэц.

— Канала через Суэц?! — король, невероятно возбужденный, аж наклонился вперед, всем свои видом требуя продолжения.

— Да-да, того самого, что был когда-то построен египетским царем Птолемеем II, потом восстанавливался римским императором Траяном и был окончательно засыпан в 776 году халифом аль-Мансуром с целью направить торговые пути в центральные районы Халифата. Вы понимаете, мессир, какие возможности откроются перед тем, кто наложит на канал свою руку? Да ему никакие золотые прииски не понадобятся! Венецианцы, генуэзцы, амальфитанцы, пизанцы, ромеи — они в очередь встанут, чтобы отдать золото вам в руки за право проводки морских транспортов через Суэц!

— Клянусь Иисусом, изгоняющим менял из храма, вот что значит — правильно читать звезды! Вы сможете нарисовать карту пролегания русла канала, мессир астролог?

— Обижаете, государь! Куда же мы без карты? Сегодня же она будет у вас в руках.

Король на какое-то время замолк, напряженно обдумывая открывающиеся возможности. Пальцы отбивали по столешнице какой-то совершенно варварский ритм, но он, погруженный в расклады и расчеты, ничего вокруг не замечал.

— Мессир, — прервала его размышления Алиенора, хорошо понимающая, чем заняты теперь мысли короля. — Организацию закупок зерна можно поручить Шешету — через его соплеменников в Вавилоне и Александрии. Ему уже приходилось проворачивать подобные операции, об этом можно не беспокоиться. А если шепнуть его друзьям о возможности на паях войти во владение будущим каналом, то они и денег на закупки зерна найдут. Думаю, четверть паев их бы вполне устроила.

— Государь, — это в обсуждение вступил Жоффруа де Корнель, — позвольте мне немедленно отбыть в Акру. Орденский флот стоит сейчас там. Я полагаю, мы сумеем решить вопрос с конвоированием хлебных караванов, не посвящая в подробности мессира Эрайля. Ему это совершенно ни к чему. А по пути я мог бы завернуть на Кипр — отвезти Амори Кипрскому ваше письмо и обсудить возможности размещения у него временных зернохранилищ.

— Хорошо, Жоффруа, задержись. Мы составим письмо прямо сейчас. А вас сударыня я попрошу прислать ко мне почтенного доктора ближе к вечеру. Нужно будет обстоятельно обсудить, о чем просить и что обещать его единоверцам в Египте…

Господин Гольдберг, выйдя из шатра его Величества, был весьма доволен. Доволен всем. И прекрасной июньской погодой, и замечательными видами на излучину Роны, и собой — таким умным и ловким, эк он только что пришпорил историю!

Эхе-хе, видел бы его сейчас этот биндюжник…

* * *

Италия, дельта реки По, 7 июня 1199 года

А "этот биндюжник" как раз сейчас видеть ничего не мог. Сознание возвращалось к господину Дрону медленно и неохотно. Последнее, что он помнил, это вопящую и гикающую толпу охотников, что во весь опор бросилась вслед за улепетывающим и верещащим от ужаса кабаньим семейством. Его лошадь, кажется, оступилась, и он, не ожидая от приличного вроде животного такой пакости, кувырком перелетел через его животную голову… Дальше была какая-то трава, кочки и, да — вот этот вот упавший и начавший подгнивать ствол.

Повезло. Окажись на его месте камень, можно было бы уже заказывать эпитафию. Что-нибудь вроде: "Здесь лежит водитель кобылы, купивший водительские права за триста долларов". Или сколько они теперь в эти времена стоят?

Головокружение и тошнота самым недвусмысленным образом сигнализировали о сотрясении мозга. Муравьи из разворошенного падением муравейника деликатными укусами намекали на то, что пора вставать и поскорее уматывать. Птицы пели, утки крякали, природа — в целом — ликовала! И даже наглая пегая скотина вполне миролюбиво пощипывала травку совсем недалеко от места приземления всадника. Вот только подниматься все равно никак не хотелось.

Нет, как хотите, а хозяева здешних мест все поголовно просто сумасшедшие! Вставать затемно, ни свет ни заря, тащиться по Лагуне часов пять, не меньше — и все только для того, чтобы погоняться на берегу за несчастными хрюшками! Это какую голову нужно иметь? Впрочем, надо отдать должное: когда утром галера, пройдя широкой протокой через камыши, высадила господ охотников на относительно сухой участок побережья, лошади, охотничьи копья и широкие кинжалы для разделки и свежевания добычи уже ожидали их там, на месте.

Слегка подкрепившись накрытым здесь же завтраком, благородные сеньоры выслушали необыкновенно краткую инструкцию и, разделившись на три группы — направо, налево и прямо — двинулись на поиски охотничьего счастья. Инструкция же состояла всего из двух пунктов. Пункт первый: увидев добычу, следует всей толпой бросаться ей вдогонку и поражать оную копьями. Пункт второй: кто первый вонзил свое копье в организм несчастной хрюшки, тот становится обладателем авторского права на ее дальнейшее добивание и все прочие вытекающие отсюда бонусы.

С большим трудом воздвигнув себя на ноги, господин Дрон отдышался и оглянулся вокруг. Так уж получилось, что он попал в состав той группы охотников, что направилась "прямо". То есть, в глубину побережья. Следовательно, находится он сейчас довольно далеко от берега. И в какой стороне расположен этот самый берег, не имеет ни малейшего понятия. Выход один: идти, куда глаза глядят, пока не набредет на людей. И уже те, хочется верить, помогут ему добраться до побережья.

Трудно сказать, что помешало почтенному депутату сориентироваться по солнцу, ведь очевидно, что идя на восток, он непременно вышел бы на это самое побережье. Единственным объяснением может служить крайне сомнительное состояние его головного мозга — после встречи с упомянутым уже древесным стволом. Как бы то ни было, он подобрал валяющееся тут же копье, зацепил его на седельный крюк, снял с другого крюка палаш, перевесил себе на портупею и попытался взобраться на лошадь.

Увы, эта высота ему не далась. Головокружение чуть не уронило его обратно на землю. Ну, нет — так нет! Взяв пегую под уздцы, он тщательно определил направление на "куда глаза глядят" и неспешным шагом двинулся строго в эту сторону. Единственно, стараясь избегать слишком уж заболоченных участков. А также — держась подальше от зарослей камыша.

Однако не тут-то было! Стена камыша слева начала загибаться, направляя его стопы к подозрительно приближавшимся вдали камышовым зарослям справа. Все шло к тому, что рано или поздно они сомкнутся, отрезая дорогу вперед. Конечно же, ровно так и оказалось! А Капитан уткнулся в песчаную прогалину, покато уходящую под воду. Ага, это, надо полагать, один из многочисленных рукавов реки По, которая здесь, в дельте, разветвлялась просто необыкновенно. "По-по-по, Лимпопо…" — совершенно немузыкально промурлыкал ушибленный на голову олигарх, вяло размышляя — куда же теперь ему направиться?

Внезапно громкое шуршанье в зарослях слева привлекло внимание горе-охотника. "Ну вот! Там кабаны, а мы не готовы", — все так же лениво известила голова, и господин Дрон потянулся к копью, одновременно оборачиваясь на шум. Нет, кабанов, к счастью не было. Да и не нужны были сейчас никакие кабаны — уж если совсем-то честно. Учитывая физическую форму нашего охотника, я бы, государи мои, сильно заколебался, на кого поставить — схватись он даже с карликовым пуделем, он же сanis lupus familiaris. А вы туда же — кабаны!

В общем, кабанов не было. А была девушка. Молодая, симпатичная, белобрысая. Ну, в смысле — блондинка. Очень даже ничего, — как просигнализировали почтенному депутату постепенно наводящиеся на резкость мозги. Стройную фигурку облегала простенькая туника с какими-то цветочными узорчиками. Девушка стояла по колено в воде и явно пыталась замаскировать себя, сдвигая вплотную перед собой камышовые стебли. Стебли сдвигались не очень — так себе сдвигались, откровенно говоря — зато ужасно шуршали. Чем и привлекли заторможенное внимание господина Дрона.

Поняв, что маскировочные мероприятия не удались, речная дева, слегка поколебавшись, все же вышла на берег. Затем сняла шейный шнурок с какой-то деревянной фигуркой и протянула его ушибленному на голову депутату.

— На, возьми. Больше у меня все равно ничего нет…

Чистый и звонкий голос звучал приятно, латынь была несколько странной, но вполне понятной. Господин Дрон автоматически протянул руку, чтобы взять предложенное, и замер. Потому, что перед ним был, несомненно, Шедевр!

Никаким примитивным дикарским искусством, государи мои, здесь и не пахло. Цапля, вытянувшаяся в последнем прыжке, перед тем, как мощным взмахом крыльев отправить себя в полет. Напрягшиеся мышцы. Искусно намеченные перья раскрывшихся для могучего взмаха крыльев. Голова и шея — как будто бы уже в полете, чуть обогнав только еще отрывающееся от земли тело. Невероятное, изумительное мастерство художника, сумевшего передать последнее мгновение перед отрывом птицы от земли, завораживало.

Нет, господин Дрон не был искусствоведом. Да и художественного образования никогда не получал. Но, чтобы опознать Шедевр, этого ведь, государи мои, и не требуется. Вполне достаточно двух глаз и сердца. Образование нужно, чтобы отыскать искусство в разнообразных "черных квадратах", "целующихся милиционерах", "инсталляциях", "перформансах", "хеппенингах" и прочей дорогостоящей лабуде из области так называемого современного искусства. Тут — да, без образования никак не обойтись. А истинное искусство, его и так видно — невооруженным глазом. Перед господином Дроном было оно — Искусство.

Приняв фигурку, он бережно прошелся пальцами по изумительной резьбе. Деревянную цаплю хотелось гладить и ласкать, как женщину, настолько она была хороша. Да что там хороша — совершенна! С трудом пересиливая себя, почтенный депутат разогнул руки и протянул скульптуру владелице. Та улыбнулась, отвела его руку с птицей обратно, затем звонко рассмеялась и что-то крикнула в заросли на незнакомом языке. Тотчас же камыши в нескольких местах раздвинулись, и на берег выбралось несколько человек. Старик, два молодых парня и девочка лет семи-восьми. Так же просто одетые, столь же белобрысые, как и "дева реки" — как уже начал про себя величать ее господин Дрон — они явно были родственниками. Скорее всего, отец, его два сына, дочь и внучка. Очень уж очевидным было семейное сходство. Семейство выбралось на берег и тут же, зубоскаля и перешучиваясь, начало отжимать на себе одежду. При этом — почти не обращая внимания на так и стоящего с лошадиным поводом в руке олигарха из будущего.

— Что ты им сказала? — спросил очень удивившийся последнему обстоятельству олигарх.

— Сказала, чтобы не боялись тебя. Что ты не воин.

— Не воин? Почему ты так решила?

— Конечно, не воин! Ты же видишь душу вещи. Значит, и твоя душа жива. Иначе бы ты ничего не понял. Воины не могут видеть душу. Им — нечем видеть. Чтобы начать убивать, они сначала должны убить души в себе. Но после этого моя цапля будет значить для них не более, чем любой сучок в лесу. А ты увидел. Значит, не воин. Возьми ее себе. Я вырежу себе еще — всего-то полдня работы…

— Я убивал, — непонятно зачем признался господин Дрон.

— Убивал? — девушка строго и требовательно посмотрела на него. — Да, такое бывает. Когда убиваешь, не желая того, душа может выжить. А может и умереть. Не убивай больше!

Затем она внимательно посмотрела ему в глаза. И, надо полагать, что-то там увидела.

— Пойдем с нами. Тебе нужно лечение и покой. Два дня, никак не меньше.

— Но меня хватятся…

— Люди с островов? У нас они тебя не найдут. А через два дня ты будешь здоров, и мы переправим тебя, куда скажешь. Сейчас тебе нужно лежать, а не бродить по болотам и плавням.

С последним господин Дрон был более чем согласен. Так что, легко позволив себя уговорить, он сел в подогнанную одним из парней лодку и вместе с неожиданными спутниками поплыл куда-то по узким протокам, заросшим камышом и прибрежной ивой. Второй парень ловко вскочил на лошадь и шагом направился вдоль берега, видимо — желая добраться до места по суше.

От движения лодки по воде почтенного депутата вновь замутило. Девушка, видимо почувствовав это, положила ему ладонь на лоб. Как ни странно, но тошнота почти сразу же прошла, и даже в голове несколько прояснилось.

— Как зовут тебя, дева реки?

— Авита, — чуть смутившись ответила спутница. — Только не называй меня девой реки. Речными девами зовут у нас утопленниц.

— Прости, я не знал. А меня зовут Сергей.

— Сергиус? — удивилась его спутница. — Ты не похож на латинянина.

— Вот как? А на кого же я похож?

— На нас, антов. Косноязычные ахейцы, не умея выговорить слова человеческого языка, когда-то называли нас энетами. Латиняне, заглушив начало слова по своему обычаю, стали звать по своему — венетами. Но мы — анты! Когда-то, много веков назад, и латиняне были такими же, как мы. Вот только бесконечные войны и жизнь в городах сгубили их. На их место пришли сирийцы, палестинцы, ливанцы, греки… Сначала они были рабами. А потом латинян — тех, прежних — просто не осталось. Имя же их, вместе с городами, полями, дорогами и акведуками, досталось бывшим рабам. Но они, хоть и носят сегодня латинские имена — совсем другого корня.

— А ты видела и слышала то, что было много веков назад? — чуть усмехнувшись поинтересовался господин Дрон. — Странно, на вид ты кажешься куда как моложе.

Авита убрала руку с его лба и чуть выпрямилась. Насколько это вообще было возможно, сидя на банке довольно верткого речного суденышка. Тошнота тут же вернулась к почтенному депутату, но даже это не помешало ему поразиться перемене, произошедшей с его спутницей. Горделивая осанка и строгий, изучающий взгляд могли принадлежать, наверное, лишь королеве! Даже у маленькой графини Маго не получалось так выразительно "держать спину", несмотря на все ее старания. Пожалуй, из всех знакомых ему средневековых дам одна лишь Алиенора смогла бы столь же искусно выполнить подобное упражнение.

Алиенора… В памяти тут же всплыло: "… был голос, который сказал, что в Венеции встретите вы, мессир, девушку. Но видела я при этом не Площадь святого Марка, не изящные колонны и капители Риальто, а почему-то грубую хижину дикаря. Мне было сказано, что девушка будет из древнего рода, но видела я босоногую и простоволосую простолюдинку…" Надо же! Простолюдинка — вот она, мечет молнии из глаз. Да и до хижины дикаря, судя по всему, совсем не долго осталось. А ведь он тогда не поверил ее видениям. Ну, надо же, что творится в мире!

Собеседница же господина Дрона, выдержав филигранно отмеренную паузу, отчеканила:

— Мой род насчитывает почти сто двадцать поколений. Его считаем мы с моего пращура, Антенора, что привел сюда когда-то антов из под стен горящей Трои. Каждого из моих предков я могу назвать поименно, даже не заглядывая в родовые книги! А летописные хроники мой род ведет с того самого момента, когда народ антов поселился в этих местах. Так что, мне не было нужды лично наблюдать события прошедших веков. Для их описания люди изобрели искусство письма, если вам, господин Сергиус, знакомо это понятие!

— Прости меня, Авита! Страсть к глупым шуткам… она многих выставляет дураками. Вот, и меня не обошла. Тем более, когда голова, вместо того, чтобы быть вместилищем разума…

О, королева исчезла, словно и не было ее здесь еще мгновение назад! Ее место вновь заняла заботливая лекарка, способная одним лишь наложением руки убрать куда-то тошноту и головную боль. Миг — и все прошло. Лодка, тем временем, втянулась в какую-то совершенно незаметную протоку в зарослях камыша. Несколько поворотов, и открылась довольно крупная прибрежная поляна, окруженная со всех сторон густыми зарослями и стеной камыша. Десятков пять хижин разместились по поляне, превращая ее в небольшое селение.

— Вот мы и дома, — негромко произнесла Авита, помогая господину Дрону подняться. Ее брат, привязав лодку к причальному шесту, уже выскочил на широкий настил и протянул руку, чтобы вздернуть тушку страдальца к себе наверх. — Добро пожаловать!

* * *

Сутки почтенный депутат провалялся пластом. В минуты пробуждения пил какие-то отвары и снова засыпал. Сквозь сон иногда пробивались ощущения, что его колют острыми иглами — в уши, в голову, шею. Уколы сменялись теплыми волнами, начинавшимися где-то в макушке черепа и расходящимися по всему телу. Но все это было, как во сне. Собственно, оно и было во сне.

И вдруг сон исчез. Разом, как рукой сняло. Господин Дрон открыл глаза и понял, что совершенно здоров. Ничего не болело, не мутило, а наоборот — хотелось вскочить с лежанки и непременно сделать что-то жутко энергичное. Подпрыгнуть повыше! Прокрутить пару-тройку мулинэ с тяжелым тренировочным мечом! Или еще что-нибудь в этом же роде. Давно он не чувствовал себя таким легким и отдохнувшим.

Сквозь оконный проем пробивался яркий дневной свет. Запахи реки и свежескошенной травы будили какие-то давние, совершенно забытые деревенские ощущения. И, в общем, все было просто здорово! В хижине никого не было, однако рядом с лежанкой стояла большая глиняная миска с какой-то мясной похлебкой. Явно, только что с огня. Похлебка исходила паром и распространяла вокруг себя такие умопомрачительные ароматы, что господин Дрон чуть не захлебнулся тут же набежавшей слюной. Лежавшая рядом крупная деревянная ложка, здоровенный ломоть хлеба и несколько перьев зеленого лука буквально подталкивали к тому, что пора приступать…

Закончив трапезу и посетив смутно запомнившийся сквозь сон домик для размышлений, почтенный депутат ощутил приступ самого настоящего исследовательского инстинкта. Прошелся по тропинке между хижинами, вышел к берегу. Поселок был пуст. Лишь у причалов несколько мальчишек занимались сетями. Кто-то выпутывал попавшуюся рыбу. Кто-то ее тут же потрошил и, перекладывая крапивой, складывал в корзины. Кто-то развешивал сети на просушку. За всем этим с большим интересом наблюдала стайка совсем уж сопливой детворы — на вскидку, от трех до шести лет.

Авита была здесь же, помогая "потрошителям". Увидев господина Дрона, помахала ему рукой и, сполоснув руки в реке, направилась в его сторону.

— Уже ходишь? Как себя чувствуешь? Как голова?

— Просто потрясающе! Честное слово, никогда себя лучше не чувствовал! Это было какое-то колдовство?

Девушка звонко рассмеялась и легким движением взъерошила ему волосы.

— Колдовство-колдовство… Пожалуй, самое время превратить тебя в лягушку. Та тоже на все вокруг смотрит в-о-о-т такими глазами и скачет от избытка сил.

— Нет уж, лучше в крокодила!

— Это еще почему?

— У него пасть здоровая. Больше твоей похлебки войдет. За такую похлебку — готов всю жизнь в крокодилах ходить! Слушай, а что это у вас там за хижина такая? Кто там живет?

Господин Дрон показал рукой на одно из строений, внешне ничем особым от других не отличавшееся. Однако, Авита мгновенно построжела, смех исчез из глаз, сменившись на тревожную настороженность.

— А почему ты спрашиваешь?

— Да сам ничего не могу понять. Когда мимо проходил, меня как будто что-то за рукав схватило и внутрь потянуло. Ну, чтобы зашел. Я, конечно, без разрешения в чужой дом заходить не стал, но ощущения были… как будто что-то не отпускает и к себе тянет. Это, наверное, от удара по голове она такие фокусы выкидывать начала. Как думаешь, пройдет? Кстати, а где все? Я смотрю, в поселке одна детвора осталась.

— Это не глупость… — задумчиво протянула Авита, — это не глупость. Там никто не живет. Это хижина для гостей поселка. Сегодня под утро в поселке появился сам… — Авита невольно оглянулась кругом и почти прошептала, — сам Калабрийский Отшельник. Днем велел его не беспокоить и дать нормально выспаться. А вечером хочет говорить с тобой.

— Калабрийский Отшельник? Это еще кто такой?

— Точно никто не знает. — Авита по-прежнему говорила опасливым шепотом. — Только про него говорят разное…. Например, что его случалось видеть в один и тот же день в местах, отстоящих за десятки лиг друг от друга. Скоро отец вернется. Тогда все вместе и зайдем. А люди сейчас на работах, кто где…

— Э-э, разве твои родичи не рыбной ловлей занимаются? Я смотрю, весь берег в сетях.

— Что ты, — рассеянно отмахнулась Авита, — рыбалка, это для мальчишек, которые еще ничего другого не умеют. А взрослые все в мастерских, выше по реке, где дорога к берегу подходит. Сырье-то привозное. Там и кузни стоят, и печи стеклодувные, и посуду обжигают…

* * *

Вольсус, отец Авиты вернулся в поселок и впрямь лишь к вечеру. Господин Дрон решил уже было, что визит в гостевой дом будет отложен на завтра. Но нет. Когда на небе начали загораться первые звезды, Авита заглянула в хижину и поманила почтенного депутата рукой: "Пойдем". Вольсус ждал их снаружи, со связкой свечей и с тем же выражением строгой торжественности на физиономии, что было днем у Авиты.

Двери гостевого дома были гостеприимно раскрыты, так что внутрь вошли без стука, не чинясь. Временный хозяин встретил их в единственной комнате, сидя за грубо сколоченным столом. Впрочем, встретил — слишком громко сказано. Человек сидел за столом и что-то быстро-быстро писал при свете массивного бронзового, совершенно не вписывающегося в дикарский интерьер хижины, подсвечника на три свечи.

Кивнув головой входящим и пригласив их тем самым располагаться поудобней, он продолжил что-то строчить простым гусиным пером. "Вот тебе и отшельник! — удивился про себя господин Дрон. — А где годами немытые волосы, нестриженные ногти, грязное рубище и прочая атрибутика?" Ничего подобного не наблюдалось. И волосы, и борода сидящего были аккуратно подстрижены и ухожены, и если бы не их темно-русый цвет, с которым откровенно не справлялась подступающая кое-где седина, его можно было бы принять за киношного Гэндальфа. Только — очень занятого Гэндальфа.

Наконец, отшельник поставил аккуратную точку и поднял голову. Что сказать, старик был живописен. Нет, не старик — старец, так будет вернее. Длинные и слегка вьющиеся темно-русые волосы, почти не тронутые сединой. Бронзовое от загара лицо. Впалые щеки, орлиный нос. Властный и в то же время слегка сумасшедший взгляд. Простая, но аккуратная и чистая одежда.

— А, Вольсус, ты принес свечи? Прекрасно. Значит, сегодня я всю ночь смогу работать. Мне пришла в голову пара новых аргументов в мои комментарии к откровениям Иоанна Богослова. Их нужно срочно, срочно записать — не то забудутся! Авита, девочка моя, с каждым днем ты все прекраснее! Эх, мне бы скинуть годиков пятьдесят, я бы сей миг, не сходя с этого места, просил у Вольсуса твоей руки!

А это, стало быть, тот самый великан, коего вы подобрали в прибрежных плавнях? Ну-ка, молодой человек, дайте-ка на вас глянуть! Хоро-ош, хоро-ош, ничего не скажешь!

Господин Дрон аж матюкнулся про себя от неожиданности. Молодым человеком его не называли лет уже тридцать. А то и более. Хотя, если сравнивать с этим старым пеньком… А, с другой стороны, судя по движениям, этот перец еще и кое-кому из молодых сто очков вперед даст.

Калабрийский Отшельник, наконец, закончил осмотр почтенного депутата и довольно резюмировал:

— Да, как я и думал. На границе эпох подобные вам должны все чаще появляться в наших краях. Так что, я не удивлен, прекрасный рыцарь.

— Подобные мне?! — почтенного депутата как молотком по пальцу ударило.

— Ну, не думаете же вы, что вы тут один такой! Нет, самому встречаться не приходилось, врать не буду. Но слухами земля полнится. Так что…

Пробормотав это свое загадочное "так что…", он обернулся к Авите и Вольсусу, безмолвно внимавшему их диалогу.

— Да, все как я и предполагал. Вы уж не серчайте на старика, но мне нужно пошептаться с нашим гостем наедине. Ступайте, да пребудет с вами Бог!

Отец с дочерью почти синхронно кивнули головами в том смысле, что да, непременно пребудет, и начали бочком выбираться из хижины. Отшельник же ухватил господина Дрона за руку на редкость цепкими пальцами, подвел к столу: "Садись!". Сам уселся напротив.

— Итак, что привело вас в наш мир?

— Э-э-э… — почтенный депутат лихорадочно размышлял, что именно следует рассказывать этому на удивление шустрому старичку — в голове почему-то всплыл неожиданный образ "ветерана НКВД" — и уже приготовился было затевать рассказ про Пресвитера Иоанна, как собеседник властным движением руки остановил его.

— Нет-нет-нет, ту сказочку, что ты скормил отцу Люка мне повторять не нужно. Я ее отлично помню. И теперь хотел бы услышать что-то более близкое к истине. Ну-ка, в глаза мне смотреть!

Господин Дрон хотел было послать старичка подальше, но почувствовал, что физически не в состоянии это сделать. Губы не повиновались ему. Руки и ноги тоже как будто окаменели. А взгляд просто приклеился к ставшим огромными зрачкам отшельника.

— Я не-зна-ю, за-чем мы здесь, — рот почтенного депутата сам собой открылся, а губы, будто обзаведясь собственной волей, начали свой короткий рассказ, — про-сто о-чну-лись здесь. И все….

На этом показания господина депутата и закончились. Да и что было еще говорить? Ведь именно так все и обстояло.

— А-а, вот оно что, — негромко пробормотал страшный старик. — Слепой шут? М-м… два слепых шута? Кое-кто, не будем поминать Его всуе, решил сыграть вслепую? Интере-есно…

Ужасное оцепенение внезапно покинуло господина Дрона, и он прямо-таки стек по спинке деревянной скамьи. Руки, ноги, все тело колотило так, как бывало тогда, давным-давно, после пятидесятикилометрового марш-броска с полной выкладкой в Чирчике.

— Ну-ну-ну, дорогой мой, не стоит так волноваться! — Страшный "энкавэдэшник" вдруг непостижимым образом преобразился в доброго дедушку и начал хлопотать вокруг размазавшегося по скамье господина Дрона. — Вина-а, сейчас нужно непременно хорошего вина-а! Вот мы его сейчас налье-ем, да еще десяток капелек туда ка-апнем… На-адо, на-адо, до дна-а, на здоро-овье…

То ли вино, то ли капли, то ли воркующая речь старика, то ли все вместе — но эффект был поразительный! Господину Дрону показалось, что в его организме взорвался океан энергии! Хотелось вскочить, подпрыгнуть, куда-то бежать…

— Ну, вот и славно! Щечки покраснели, глазки заблестели, снова все в порядке. Вы уж, прекрасный рыцарь, не поминайте старика недобрым словом! — Отшельник прекратил хлопотать вокруг окончательно пришедшего в себя господина Дрона и уселся за стол напротив. — Сами понимаете, не всякий встречный вот так вот сразу душу раскроет и чистую правду выложит. А как же нам без правды-то? А и никак нам без правды! Вот и приходится…. Ну, и лучше все же этак, чем пальцы ломать, да иглы под ногти загонять, так ведь?

С последним тезисом почтенный депутат был согласен на все сто процентов, подтвердив свое согласие энергичным кивком.

— Ну, вот и славно, — повторил отшельник явно излюбленную присказку. — Как же тебя наградить-то, прекрасный рыцарь, за перенесенный страх, а?

— Да…

— Надо, надо! За добро — награда, за зло — наказание, на том мир стоит. Ну-ка, дай мне свой крестик!

Господин Дрон снял нательный крест, одетый ему на шею неизвестным, отправившим их с господином Гольдбергом сюда, и протянул старику.

— И что тут у нас? У-у, всего первая ступень посвящения? Не густо, прекрасный рыцарь, негусто! Давай-ка мы над ним немного поколдуем. Тебе оно пригодится, вот увидишь!

Старик взял крестик в обе руки и уставился на него своими опять расширившимися зрачками. Ни движения, ни звука. Лишь неизвестно откуда взявшаяся капля пота вдруг скатилась по лбу и плюхнулась на стол. За ним вторая, третья… Неожиданно крест в его руках вздрогнул и начал как будто бы увеличиваться в размерах. Точно — крест рос! Вот он уже достиг размера того креста, который господа попаданцы видели у отца Люка, только-только прибыв в этот мир.

Со лба у отшельника уже текло. Но вот, основательно подросший крест вновь как бы вздрогнул, и все кончилось. Рост прекратился. Старик отер рукавом пот со лба, полюбовался на свою работу и протянул крест почтенному депутату.

— На, пользуйся! Это тебе не та мелочь, с которой вас сюда закинули. Сразу третья ступень! Цени!

— Э-э, спасибо, конечно, большое, — сбитый с толку явленными перед его глазами чудесами, господин Дрон не знал, что сказать. — И что он теперь может?

— Ну, это тебе никто не скажет, — усмехнулся старик. — Заранее предугадать невозможно, какие свойства явит крест при новом посвящении. Сам узнаешь. Вот, попривыкнет он к тебе немного и раскроется. Тогда и узнаешь. Да не бойся, долго ждать не придется. Обычно в первые же сутки крест свои свойства являет. Так что, заскучать не успеешь.

Ну, ладно, иди-иди, прекрасный рыцарь! Мне еще всю ночь работать…

* * *

Ночью Авита пришла к нему.

Просто возникла в дверном проеме, принеся с собой запахи ночной реки, лесных трав и еще чего-то такого, чему в человеческом языке и названия-то нет. Одним движением скинула тунику, позволив ей упасть к ногам, скользнула к нему, прижалась всем телом. Закрыла ладонью губы, когда он хотел что-то сказать…

Однако опустим, государи мои, завесу скромности над тем, что сейчас произойдет. И чему должно быть сокрытым покровами тайны.

Далеко заполночь, когда истомленные друг другом любовники смогли разомкнуть объятия, господин Дрон задал все же вопрос, который она не позволила произнести в самом начале.

— Почему ты пришла? Ты же знаешь, что я не смогу остаться.

— Я хочу от тебя сына, — прошептала Авита, чуть улыбнувшись. — Такого же сероглазого, большого, сильного и доброго.

— Сын будет расти без отца…

— Об этом не волнуйся. Мы воспитываем детей всем родом. У нашего сына будет столько дедов, дядьев и старших братьев, что без мужской руки он точно не останется. Может быть, он вырастет строителем и будет возводить замки и храмы, как мой старший брат. А может, художником, как мой дядя по матери. И будет украшать фасады зданий разноцветной мозаикой, а купола церквей — ликами святых. А, может быть, у него окажется талант к языкам. И он станет вместе с моим отцом переводить древние свитки для библиотеки соседнего монастыря — с языков, которые помнят сегодня всего несколько человек в мире.

Авита мечтательно потянулась.

— Странно, — слегка удивился господин Дрон, — мне всегда казалось, что мужское воспитание — это в первую голову подготовка воина. Воспитание силы, стойкости, готовности к лишениям, воинского мастерства… Разве нет?

— Пф, — пренебрежительно фыркнула девушка, повернувшись на бок и положив голову ему на грудь. — Подготовка воина… Воины правят нашим миром уже несколько тысячелетий. И что, кроме крови, горя и слез принесли они ему? Воины рвут мир на куски, перетягивая его каждый на себя. Для них он — всего лишь добыча, как кость для стаи псов!

Поганые псы…

Ох, сколько яда, горечи и презрения прозвучало в последних словах. Господин Дрон и не подозревал, что в столь юном и миловидном создании может таиться столько скорби и едкой ненависти.

— Но, послушай, должен же кто-то защищать род! Иначе любой окрестный сеньор придет сюда с дружиной, наденет на вас ошейники и просто-напросто заставит работать на себя.

— Глупости! Чтобы защитить себя, мы должны будем забыть обо всем, кроме упражнений с копьем и мечом. И даже этого будет недостаточно. Какая уж там архитектура, какие древние рукописи! Нет, это путь в никуда. Да и не придут к нам окрестные сеньоры. Они все уже знают, что любой из нас лучше умрет от самых лютых пыток, чем станет работать в неволе!

Проверено, — Авита горько улыбнулась. — Ну, а от дальних сеньоров нас теперь охраняют ближние. Кто же позволит, чтобы какой-нибудь пришлый порезал курицу, несущую золотые яйца? Без наших кузнецов и гончаров, строителей и художников, врачей и стеклодувов жизнь в округе просто замрет.

Авита умолкла, прислушиваясь к чему-то в себе, легкая улыбка вновь появилась на ее припухших губах. Затем она повозилась у него под боком, устраиваясь поудобнее. Секунда-другая, и дыхание лесной девы затихло. Через некоторое время оно появилось вновь, но уже — ровное, тихое дыхание глубоко спящего человека.

А вот к господину Дрону сон не шел.

В голову лезли непрошеные мысли о венецианцах, об их доже, о Ричарде… Впрочем, нельзя сказать, что он о чем-то сейчас размышлял. Нет, просто в голове крутилась вереница назойливых мыслей, сменяющих друг друга без всякого толка и смысла. А ближе к утру его накрыло.

Мир вдруг внезапно, скачком, расширился, увеличившись как в размерах, так и в подробностях. Неожиданно для себя, почтенный депутат увидел мысленным взором все окрестные земли — как будто на карте. А еще вернее — как из иллюминатора самолета, летящего на большой высоте. Вот, только не было никакого самолета, а лишь его бесплотный дух созерцал ночные окрестности.

Он чувствовал, что при желании сможет расширить зону этого видения хоть до южного полюса — весь мир стал теперь подвластным его внутреннему оку. Понял он и то, что любую из простирающихся под ним земель он может, как угодно, приблизить. Так, что можно будет пересчитать хоть количество веток на во-он том одиноко стоящем дереве, хоть количество арок, колонн и окон в соборе святого Марка, к которому притянулся сейчас его внутренний взор.

Но все это было даже не главное!

Господин Дрон вдруг с отчетливой ясностью осознал, что может, вот прямо сейчас, оказаться в любой из точек безмолвно повисшей под ним планеты. Достаточно лишь приблизить выбранное место вплотную и просто сделать шаг. Черт побери, возможности открывались просто фантастические! Невероятные, захватывающие дух возможности!

Так вот, значит, какими какими возможностями наделил его обновленный крест!

— Век бы, говорите, не видать наших мужских игр в могущество и всемогущество? Хм, ну, как знаете! А мы, пожалуй, еще поиграем…

ГЛАВА 6

В которой мессер Эррико Соффредо пишет донесение Иннокентию III, а господин Дрон обучается шпионскому ремеслу; венецианская Сеньория и народ Венеции подписывают договор на переправу войска в Святую Землю; мессер Энрико Дандоло готовит новый ход; король Иерусалимский Амори де Лузиньян получает предложение, от которого невозможно отказаться; Жоффруа де Корнель ведет с ним переговоры об устройстве зернохранилищ, а Шешет бен Ицхак Бенвенисти вместе со своими единоверцами размышляет о хлебных гешефтах с королем Англии Ричардом I

Риальто, странноприимный дом Святого Марка, 14 июня 1199 года

Его Преосвященство, мессер Эррико Соффредо, кардинал и легат Его Святейшества папы Иннокентия III, пододвинул к себе ровный, чуть желтоватый лист и крепко задумался. Бумага, доставленная с последней партией товаров аж из самого Багдада, ласкала руку непревзойденной гладкостью и искусством выделки. Но совсем не ею были заняты мысли почтенного служителя Божия, хотя взор его, казалось, не отрывался от созерцания пустого, еще без единой буквицы, листа.

Слишком много важного и значительного случилось за последнюю неделю. Как отделить в произошедших событиях зерна от плевел, главное и второстепенного? Пожалуй, никогда доселе еженедельное послание в Ватикан не давалось Его Преосвященству столь трудно и тяжело. Восковые капли стекали в бронзовые чашечки настольного канделябра, а лист по-прежнему оставался пустым. Наконец, святой отец взял в руки остро отточенное перо, тяжело вздохнул, обмакнул его в баночку с тушью и начал выводить своим не слишком изящным, но весьма разборчивым почерком:

"Святейшему отцу и господину Иннокентию, верховному Понтифику благодарением Божьим, пишет Эррико Гаэтани Соффредо, кардинал-дьякон церкви Санта-Мария-ин-Виа-Лата.

Спешу поведать вам, господин мой, об удивительных и великих событиях, что сподобил Отец Небесный случиться в землях венецианских. Услышаны были молитвы о вызволении почитаемого тела Господа нашего из плена нечестивых! На этих днях прибыло столь давно ожидаемое посольство от тех могущественных сеньоров Запада, что, опоясавшись силою меча и приняв крест Господень, поклялись освободить гроб Его и святые реликвии от поругания безбожными врагами святой веры Христианской.

Возглавляет сие посольство мессер Робер де Торнхейм, сенешаль короля Англии Ричарда Плантагенета, хвала Господу, муж великой доблести, зрелого ума и весьма ревностный в делах освобождения земли Иерусалимской, что свята и священна, особенно потому, что отсюда родом пророки, апостолы и сам Господь. А с ним и еще шестеро благородных и знатных посланцев от Одо, герцога Бургундии, от баронов и графов из франкских земель, а также земель Нейстрии, Фландрии и Фризии.

Прибыл на Риальто также и один из тех мужей, о коих писал особо брат наш Пьетро да Капуа. Иноземец, представляющий себя посланником пресвитера Иоанна, преславного христианского правителя Востока. Тот самый, что достиг большого доверия у Ричарда, короля Англии, и о котором вы, отец и господин мой, наказали мне собирать все сведения, какие только окажется возможным. Расскажу о нем особо во второй части сего послания. Начну же, с Божьей помощью, с главного.

С глубокой радостью в сердце и благословляя Господа, спешу поведать, что мессер Робер оказался не только доблестным и неустрашимым воином, как то подобает его сану и званию, но и мужем великой мудрости и осмотрительности. Что внушает нам надежды на счастливый исход переговоров с венецианцами, известными своим лукавством и богомерзкой хитростью. Когда я пригласил сего славного мужа для уединенной беседы и попытался поведать ему о коварных замыслах сих морских разбойников, тот остановил меня кроткою улыбкой и дал понять, что ему о них все известно. На мой же вопрос, откуда почерпнул он сии сведения, мессер Робер поведал преудивительную историю. Дескать мессер Серджио, посланный к нам волею пресвитера Иоанна, оказался столь искусным астрологом, что сумел прочитать замыслы венецианцев в расположении небесных светил.

Не могу скрыть, господин мой, охватившее меня при этих словах смущение. Воистину, как обжегшись на молоке, дитя дует на воду, так и мне показалось невероятным, чтобы звезды и планеты могли даже искуснейшему из звездочетов поведать столь тонкие детали плана, приуготовленного коварными венецианцами. Ведь даже мы, сумевшие ушами посланца нашего услышать слова нечестивых заговорщиков, не имели столь полных сведений, как те, что поведал мне мессир Робер. И, хотя в силах Господа нашего невозможное сделать возможным, до сих пор пребываю в смущении. И прошу вас, господин мой, разрешить мои сомнения — уместно ли здесь помыслить о Чуде Господнем и вмешательстве Отца Небесного? Ибо думаю я, что никаким иным образом не могло бы сие сделаться.

Сегодня наступил срок, положенный дожем Дандоло для ответа на просьбы посланцев Христова воинства о военных кораблях и транспортных судах. К вящей чести и славе имени Божьего, мессер Робер не попался в ловушки, расставленные венецианцами. Согласившись с предложенной ими ценой в четыре марки серебра за перевозку коня со всадником и две марки за перевозку пехотинца, он отверг предложение дожа сразу же записать сумму в сто тысяч марок серебра в договор. Разумно возразив, что лишь Господь наш в силе своей может точно предвидеть, сколько воинов, опояшут чресла. Нам же невместно предаваться гордыне и заранее указывать точное число, как будто это нашим хотением, а не Господним соизволением свершаются дела здесь, на земле, и на Небесах.

Однако тут, Ваше Святейшество, Энрико Дандоло, наученный не иначе как самим Врагом рода человеческого, чуть было не взял верх над простодушными посланцами западных государей. Сделав вид, что глубоко задумался, он так возразил мессеру Роберу. Дескать, если бы не указывали заранее, какой товар, в какой срок и на какую сумму будет поставлен, то не могла бы состояться ни одна торговая сделка. И все человечество было бы лишено тех благ и преимуществ, какие дает людям торговля. Так что, хотя господа посланцы все являются благородными, доблестными и бесстрашными сеньорами, в делах торговых у них, очевидно, весьма мало опыта. Лишь этим можно объяснить, что предлагают они условия, которые никогда ни один купец не примет и другому купцу не предложит. Поэтому было бы лучше, если бы положились они на знания и опыт, каковые купечество Светлейшей Республики готово положить на чашу общей победы над врагами Христовой веры.

После этих слов и мессер Робер, и другие посланцы столь явно заколебались, что чуть было не поддались на нечестивые уловки венецианского дожа и не согласились на его условия. Милостью Божьей и Его заступничеством положение спас тот самый мессер Серджио, что снабдил посольство сведениями о планах венецианцев.

Выступив вперед, он весьма любезно и учтиво осведомился, дозволено ли будет ему говорить от имени посольства? На что мессер Робер ответил, что, конечно же — любой из них является голосом могущественных сеньоров, пославших их впереди себя. Тогда посланец пресвитера Иоанна изящно и почтительно поклонился сначала главе посольства, затем дожу и членам Синьории и повел — по словам мессера Робера — такую речь.

Дозволь, о преславный дож, — сказал он герцогу Риальто, — обратиться к мудрости твоей, каковая известна во многих землях даже и за пределами христианского мира. Какого купца назовешь ты хорошим — того ли, кто несет убытки, или же того, кто ведет свою торговлю с прибылью? Не правда ли, именно о последнем скажем мы, что сей купец умело вершит свое дело?

На что дожу Дандоло ничего не оставалось, кроме как согласиться. Что да, именно последнего и назовем мы хорошим купцом.

А скажи тогда еще, мудрый дож, — продолжал гнуть свою линию мессер Серджио, — если именно прибыль отличает хорошего купца от плохого, то не правильно ли будет заключить, что как раз ради прибыли ведут свою торговлю почтенные и добропорядочные купцы во всех краях и странах?

И на это мессер Дандоло не смог ничего возразить.

Так просвети нас, о благороднейший из правителей, — завершил свое коварное вопрошание мессер Серджио, — расскажи нам, мало сведущим в торговых делах, в какую сумму прибыли оцениваешь ты спасение гроба Господня от поругания неверными? А сколько стоит почитаемое тело Господа нашего? И почем нынче на рынках оцениваются страдания наших братьев-христиан, терпящих в Святой Земле от бесчинств и беззаконий богомерзких сарацин?

По словам благородного сенешаля, после этого вопрошания дож венецианцев вобрал в себя воздух и не сразу смог выдохнуть. Несколько раз открывал он рот, чтобы ответить, но так и не вымолвил ни слова. Видя такое дело, вновь повел свою речь мессер Серджио, и надо сказать, что была она и разумна, и благочестива.

Рыцари и бароны христианских земель, — сказа он, — единственно из любви ко Господу и ради славы имени Его опоясали чресла и пустились в нелегкий путь. Многие из них отдали последнее, что у них было, дабы снарядить себя для путешествия и битв. Немало и таких, что отписали заимодавцам все свои невеликие доходы на многие годы вперед, оставляя семьи без пропитания — чтобы только вооружить себя доброй сталью и дорожными припасами. Как Господь отдал когда-то из любви к миру Сына Своего единородного, чтобы всякий верующий в него не погиб для жизни вечной, так и ныне добрые христиане отдают из любви ко Господу кто что только может, дабы спасти святой гроб Сына Его от поругания нечестивыми. Вы же не отдать хотите, но получить за это! Так не о вас ли сказано было святым апостолом, что корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям?

Воистину, господин мой, услышав сии праведные слова, переданные мне мессером Робером, душа моя преисполнилась восторгом, а из глаз потекли слезы! Ибо не часто глубокое и искреннее благочестие идет рука об руку с воинской доблестью, и слишком редко еще можно услышать столь возвышенные и мудрые рассуждения от человека воинского сословия.

Мессер же Дандоло, посовещавшись с шестью членами Синьории, объявил, что из любви к Господу и ради преумножения чести и процветания всего Христианства, они снимают требование, вызвавшее столь сильное недовольство и возмущение. Обсуждение остальных пунктов соглашения не вызвало, хвала Господу, особых затруднений. Разве что, мессер Робер отверг предложение венецианцев разместить прибывающих паломников воинства Христова на острове Святого Николая, сообщив, что уже договорился с подестой Падуи о выделении части пригородных земель для размещения там воинского лагеря.

На этом переговоры сего дня завершились. Послы сказали, что вечером еще раз просмотрят весь договор и уже завтра дадут свое окончательное соглашение. Но уже сегодня можно, господин мой, с уверенностью предполагать, что основные препоны, мешающие прийти к соглашению, были удалены, и договор будет заключен.

Единственное, что омрачает сей договор, так это невозможность святому воинству выступить в поход этим же летом. Увы, даже венецианцы не имеют в своем флоте необходимого количества кораблей, чтобы единовременно перевезти столь многочисленное войско. По словам мессера Дандоло, верфям Светлейшей Республики придется целый год трудиться без устали, чтобы пополнить венецианский флот необходимым количеством нефов и юиссье. Так что, не сегодня — завтра герольды Ричарда понесут ко дворам европейских владык известие об отсрочке похода до лета тысяча двухсотого года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

С тяжелым сердцем и с молитвой об укреплении меня в моих сомнениях перехожу теперь, господин мой, ко второй части моего послания. Ибо поручили вы мне собрать сведения о мессере Серджио, что я по мере своих скудных сил и сделал. И сведения эти, увы, весьма противоречат тому благоприятному впечатлению, что произвел он своим участием в переговорах.

Первое. Донесли мне верные люди, что еще в Аквитании был мессер Серджио обвинен в колдовстве. И, хотя судебный поединок доказал его невиновность, собранные против него свидетельства и доказательства были весьма тяжелы и неоспоримы. Настолько, что любой суд человеческий, принявший их во внимание, непременно осудил бы упомянутого мессера как колдуна и безбожника.

Второе. На пути в Венецию, неподалеку от Сузы, мессер Серджио, по словам Робера де Торнхейма, спас посольство от полного уничтожения. Предугадав выставленную против них засаду, он вызвался нести боевое охранение и уничтожил богомерзких разбойников, что покусились на жизнь Христовых воинов. Но вызывает весьма серьезные подозрения, откуда он сумел узнать о готовящемся нападении? Ведь никто из руководителей посольства — а они все мужи, весьма многоопытные в военном деле — не сумел его предсказать. И лишь мессеру Серджио это удалось. Не свидетельствует ли это о привлечении неких сил, которых не было в распоряжении его спутников? И что это за силы?

Третье. Как нам удалось узнать, заплатив немалые деньги одному весьма сребролюбивому венецианцу, тайная служба Светлейшей Республики также весьма заинтересована мессером Серджио. В частности — его участием в спасении короля Ричарда Плантагенета от арбалетного болта под стенами Шалю-Шаброля. По мнению многих, то, что было там сделано для спасения короля, не могло быть осуществлено без применения колдовства.

Четвертое. Хотя среди христианских мыслителей и учителей веры по сию пору нет единого отношения к астрологии, но аргументы, выставляющие ее как искусство языческое и прибегающее к богопротивной магии, все же весьма тяжелы. И то, что мессер Серджио достиг в этом искусстве столь высоких степеней, каковые он явил мессер Роберу накануне переговоров, внушает нам значительные опасения.

Пятое. Ровно неделю назад некоторыми знатными венецианскими семействами была устроена для членов посольства большая охота в плавнях устья реки По. Рассказывают, что там мессер Серджио потерялся, и никакие усилия по его поиску не увенчались успехом. Всю неделю, вплоть до вчерашнего дня шло прочесывание дельты реки многими десятками высадившихся там воинов и моряков — но все без толку. Вчера же он появился на Риальто, рассказав, что упал с коня, был подобран живущими в дельте венетами и все пять дней лечился у них от тяжкого ушиба головы. Ранним же утром они доставили его вместе с лошадью на Риальто.

След от сильного ушиба, как говорят знающие люди, действительно присутствует. Но вот, в чем загвоздка! Никто не видел судна венетов, пристающего вчерашним утром к берегам Риальто. А на рынках ходит слух, что некто Чезаре-рыбак, своими глазами наблюдал, как мессер Серджио сам вдруг возник на острове, прямо из воздуха, да еще сидя при этом верхом на коне. Видит Бог, поверить в такое трудно. Но и прибытия лодки венетов подтвердить тоже никто не может.

Ваше Святейшество! Каждое из этих пяти свидетельств по отдельности может быть легко опровергнуто или признано недостоверным. Но, будучи собранными вместе, они складываются в весьма тревожную картину. Не сталкиваемся ли мы в данном случае действительно с колдовством? И не с помощью ли Врага рода человеческого творится это колдовство — ежели оно и впрямь имело место быть.

Господь свидетель, как тяжко мне писать подобные слова! Ведь на деле все поступки и свершения мессера Серджио — и спасение короля Ричарда во время осады Шалю-Шаброля, и спасение посольства в засаде под Сузой, и мудрая отповедь дожу венецианцев, позволившая убрать из договора самые опасные места — все это шло лишь нам на пользу в деле возвращения провинции Иерусалимской.

Но знаю я также и то, насколько неисчислимы хитрости Лукавого. И как далеко он может пойти, дабы завлечь добрых христиан в свои ловушки. Посему пребываю в тяжких сомнениях и молю Господа нашего помочь мне в их разрешении.

Засим, господин и отец мой, остаюсь преданным вашим слугой, умножающим свои мольбы и просьбы во рвении Божьем радостью и благодарением, а также упованием, что Бог проявит Свою милость в исполнении чрез наши руки того, что обещано было Им в древние времена.

Датировано на Риальто, в странноприимном доме Святого Марка, 14 июня 1199 года"

Скатав письмо в аккуратный рулончик, мессер Соффредо запечатал его в трех местах личной печатью и с досадой пошевелил плечами. Уж очень его утомило ощущение чужого взгляда у себя за спиной. Впрочем, сколько ни оборачивался он, сколько ни вглядывался назад, ничего кроме стены, освещенной неровным пламенем свечей, там все равно не было.

Не иначе, Лукавый шутит свои шутки над добрым христианином, — недовольно подумал про себя Его Преосвященство, еще раз оглядываясь вокруг. А, с другой стороны, уж скоро год, как торчит он почти безвылазно на этих Богом проклятых болотах, среди безбожных и лукавых венецианцев. Немудрено, если и просто так чудиться чего начнет. Его Преосвященство плутовато оглянулся вокруг, как бывало в детстве, когда ребятишки замысливали какую-нибудь каверзу — хотя кому бы и взяться-то здесь, в запертой на засов комнате — перекрестил стену у себя за спиной и от души в нее плюнул…

* * *

— Надо же, а чуйка у святого отца работает на полную катушку, — ухмыльнулся господин Дрон, наблюдая своим недавно обретенным бестелесным взором пролетающий в его сторону плевок его Преосвященства. — Да только толку тебе, твое преосвященство, с нее — чуть. Ладно, отдохни пока. А у меня и без тебя найдется, за кем понаблюдать. Интересное это, оказывается, дело — наблюдать за людьми.

По окончанию сегодняшнего раунда переговоров почтенный олигарх весьма заинтересовался, куда это спешит мессир Робер с отчетливо написанным на физиономии желанием поделиться дипломатическими успехами. Закрывшись в своих апартаментах, господин Дрон положил руку на крест, закрыл глаза, представил себе благородную физиономию главы посольства, и бестелесный взор почтенного депутата в мгновение ока притянулся к мессиру Торнхейму, как раз заходящему в покои кардинала Соффредо. Ну, кто бы сомневался! Как и положено в темном средневековье — сплошные интриги и шпионские игры.

"Шпионы там, шпионы здесь, без них ни встать, без них ни сесть", — промурлыкал господин Дрон слова песенки, коей предстоит явить себя благодарным слушателям еще лишь спустя восемь столетий. Кто бы сомневался, что Его Святейшество папа Иннокентий III не упустит возможности держать руку на пульсе столь важных процессов. Вот папа и не упустил.

— А вы, мессир депутат, есть олух царя небесного, — самокритично пожурил себя Сергей Сергеевич. — Раскрыл, понимаешь, клюв от обретенных возможностей! Типа, раззудись плечо, размахнись рука… А того не сообразил, что люди в этом самом темном средневековье тоже не пальцем деланные. Искусство шпионажа чай не первое тысячелетие совершенствуется. И все заинтересованные лица давно уже их с Доцентом под колпаком держат.

Вот спрашивается: что вам, сударь, мешало прибыть на Риальто, на лодке? Как любому нормальному индийскоподданному. Нет, дай свежеобретенной силушкой побаловаться! Вот и побаловался… А, между прочим, святую инквизицию папа Иннокентий всего через пятнадцать лет учредит. Желаете, чтобы специально для вас он сделал это на пятнадцать лет раньше? "Скромнее нужно быть, Сергей Сергеевич! Скромнее…"

Завершив на этой, вне всякого сомнения, здравой ноте сеанс критики и самокритики, господин Дрон задумался о дальнейших действиях. В конце концов, никакой катастрофы пока не случилось. Все, что ему было известно об Иннокентии III, говорило о нем как о весьма разумном и здравомыслящем политике. Из тех, кому все равно, какого цвета кошка — лишь бы ловила мышей. "А мышей мы пока что ловим исправно!" Так что, с этой стороны особых поводов для беспокойства пока не было.

— А ничего так! Валяясь на кровати в собственных апартаментах, шпионить можно. Эта работа как раз по нам, — мелькнула напоследок довольная мысль, и почтенный депутат вновь отдался изучению чудесных возможностей усовершенствованного девайса.

* * *

Риальто, собор Святого Марка, 16 июня 1199 года

Колокольный перезвон разносился над Лагуной, созывая граждан Светлейшей Республики на соборную площадь Святого Марка. Именно здесь должно было быть оглашено и подтверждено волей народа решение Сеньории о предоставлении кораблей крестоносному войску.

Толпа венецианцев валила в широко раскрытые ворота Собора Святого Марка. Купцы, приказчики, воины, кузнецы, плотники, стеклодувы, рыбаки, корабелы: вся Венеция — крикливая, буйная, кипящая яркими красками, бурлящая энергией, рвущаяся из берегов — собралась сегодня на площади Святого Марка. Те, кому места в Соборе уже не доставалось, так и оставались стоять на площади.

Сами послы вместе с членами Сеньории наблюдали за шествием, стоя на небольшой огороженной площадке. Предполагалось, что они зайдут в Собор последними. Заработав с полдюжины подозрительных взглядов, господин Дрон также присоединился к членам посольства и приготовился наблюдать за предстоящим спектаклем.

Что, добрый мой читатель, можно сказать о дальнейшем действе? Все это было детально описано в уже упоминавшемся нами ранее "Завоевании Египта". А затем многократно растиражировано в десятках и сотнях исторических монографий, учебников, романов, фильмов, повествующих о великих событиях лета 1199 года. Так стоит ли нам пытаться своими словами описывать устроенное дожем Дандоло великолепное зрелище? Не лучше ли дать слово очевидцам, чьи свидетельства уже давно и прочно вошли в золотой фонд исторической классики?

Итак, слово Жоффруа Виллардуэну, автору знаменитого "Завоевания Египта":

"…После этого он созвал, по крайней мере, десять тысяч в церкви Святого Марка, красивейшей из всех, какие только есть на свете, и сказал собравшимся, чтобы, выслушав обедню Святого Духа, они молили бы Бога вразумить их насчет просьбы, с которой обратились послы. И все весьма охотно это исполнили.

Когда обедня была завершена, дож позвал послов, чтобы те смиренно попросили народ Венеции согласиться на принятие этого договора. Послы явились в храм, где привлекали любопытные взгляды множества людей, которые их никогда не видели.

Робер де Торнхейм, сенешаль короля Англии Ричарда, с согласия и по воле других послов взял слово и сказал им: "Сеньоры, самые знатные и самые могущественные в Аквитании и Франции, Англии и Бургундии послали нас к вам. Они заклинают вас о милости, чтобы вы сжалились над Иерусалимом, который находится в порабощении у сарацин, и, Бога ради, согласились сопутствовать им и помочь отомстить за поругание Иисуса Христа. Выбрали же они вас, ибо знают, что ни один народ не имеет такого могущества на море, как вы. И они повелели припасть к вашим стопам и не подниматься, покуда вы не согласитесь сжалиться над Святой землей за морем".

Вслед за этим шестеро послов, проливая обильные слезы, преклонили колени перед венецианцами. И дож, и все другие разразились слезами и в один голос, высоко воздевая руки, воскликнули: "Мы согласны, мы согласны!" И затем поднялся столь великий шум и крик, что казалось, разверзается земля.

И когда, наконец, стих этот великий шум, а всеобщая жалость улеглась (а были они столь сильны, что таковых никто никогда не видел), великий дож Венеции, который был человеком весьма мудрым и доблестным, взошел на амвон и, обратившись к народу, сказал ему так: "Сеньоры, посмотрите, какую честь оказал вам Бог; ведь лучшие люди на свете оставили без внимания все другие народы и ищут вашей поддержки, чтобы совершить вместе с вами столь великое дело, как освобождение Господа нашего!"…

… Когда грамоты были изготовлены, подписаны и скреплены печатями, их представили дожу в большом дворце, где собрались Большой совет и Малый совет. И, вручая эти грамоты послам, дож Дандоло преклонил колени и, обливаясь слезами, поклялся на святом Евангелии честно соблюдать соглашения, начертанные в грамотах, и весь его совет, который состоял из сорока шести особ, тоже. Послы же, со своей стороны, поклялись блюсти соглашения, записанные в грамотах, и честно выполнять клятвы своих сеньоров и собственные. На этой встрече было пролито много слез. Сразу же после нее и та и другая сторона договорились отправить своих посланников в Рим к папе Иннокентию, чтобы он утвердил этот договор. Он весьма охотно это сделал".

Вот так описывает это событие книга, написанная очевидцем и участником той знаменитой Обедни. И поверьте, государи мои, что более добавить к этому просто нечего!

Договор был заключен. Но будет ли он выполнен? Ответить на этот вопрос не смог бы в те дни ни один из живущих на всем белом свете.

* * *

Риальто, Палаццо Дукале, вечер того же дня

Заходящее солнце опускалось в сторону Падуи, торопясь поскорее окунуться в болота и торфяники дельты По. Однако брось оно прощальный взгляд в окна Дворца Дожей, увиденная картина, вероятно, удивила бы и его. Несмотря на позднее время, зал Малых приемов не пустовал. Старый дож, роскошно отыграв днем положенную ему роль перед тысячами зрителей, и не думал отдыхать. Он работал. Привычка, сложившаяся за девяносто прожитых лет, не позволяла терять время на такие глупости, как отдых. Или, тем более, развлечения. Да и немного его оставалось уже — времени…

Известия, принесенные сегодня неутомимым мессером Сельвио, пугали. И, в то же время, открывали возможности для очень интересной игры. Ведь понятно, что в пути Ричарда не достать. Слишком плотно опекает его святая братия магистра Донжона. А когда войско прибудет сюда, на побережье, с короля и вовсе придется пылинки сдувать. Ничто не должно навлекать на Светлейшую Республику даже тени подозрения.

А вот переиграть… Переиграть Ричарда можно. Особенно с учетом того, о чем говорит добрейший Себастьяно.

— Значит, Себастьяно, давай еще раз и по порядку. Что точно известно твоему человеку в Монемвасии? И что он предполагает?

— Как прикажете, мессер. Что известно точно? Капитаны Западной эскадры начали закупки корабельного оборудования. Того, что снял и распродал в прошлом году Михаил Стрифн. Канаты, снасти, якоря, весла, парусина, уключины, крепеж. Ни наместник, ни начальник порта не в курсе происходящего. Впрочем, начальник порта что-то подозревает и пытается доложить наместнику, но тот даже не слушает. У Стрифна новая пассия, и ему не до флотских дел. Начальнику тайной службы тоже докладывают, — это мой человек знает совершенно точно. Но тот молчит и ничего не предпринимает.

— Все?

— Да, мессер, на этом точные сведения заканчиваются, и начинаются предположения.

— И что предполагает ваш человек?

— Среди подслушанных обрывков разговоров, ему два раза удалось услышать слово "Римини", и один раз "до восьми тысяч пехоты". Он предполагает, что Римини — это место назначения. То ли туда нужно будет доставить до восьми тысяч пехоты, то ли, наоборот, оттуда забрать.

— Ну, а что ты сам думаешь?

— Простите, мессер, пока известно слишком мало, чтобы делать какие-то выводы.

— Ошибаешься, Себастьяно, — старик едва заметно усмехнулся, — известно вполне достаточно. Подумай сам. Может ли речь идти о ромейской пехоте?

— Исключено, мессер! Ромеи не могут найти кораблей даже для экспедиционного корпуса, отправляемого в Просек. Судя по всему, тот так и отправится пешим порядком. Да и не велась бы подготовка кораблей в такой тайне, если бы речь шла о переброске ромейских войск.

— Правильно. Стало быть, речь идет не о ромейской пехоте. Ну, и где еще на расстоянии трех-пяти сотен лиг можно найти уже готовые взойти на борт восемь тысяч пехотинцев?

— У Рукн ад-Дина…? Или у болгар? Простите еще раз мессер, но…

— Какое войско ведет на побережье Ричард Английский?

— Около одиннадцати тысяч воинов, мессер. Около тысячи человек составляют рыцарские отряды. Две тысячи конных сержантов…

— Ну-ну!

— И около восьми тысяч наемной пехоты, мессер! — изумленно закончил венецианский обер-шпион.

— Вот, Себастьяно, пехота и нашлась. Понять бы еще, какого черта ей понадобилось в Римини!

— Проделать последнюю часть пути до Лагуны по морю?

— А смысл? От Лиможа до нас топать ровно столько же, сколько и до Римини. Нет никакого резона идти сначала туда, а затем плыть еще сто с лишним миль морем. Нет Себастьяно, к нам войско Ричарда доберется по суше. А вот обратно…

— Обратно, мессер?

— Ну, ты же не думаешь, что они останутся зимовать на побережье?

— Почему бы и нет?

— Потому, дорогой Себастьяно, что Западная ромейская эскадра собралась в Римини. И, кроме наемников Ричарда, забирать ей оттуда просто некого.

— И куда же они собираются их переправлять?

— А вот на этот вопрос, мессер, вы мне и ответите в самом ближайшем будущем.

Выражение глубокой задумчивости на лице мессера Себастьяно Сельвио тут же уступило место деловой сосредоточенности. Он встал, расправил складки плаща.

— Мессер, позвольте мне немедленно начать заниматься этим делом.

— Сядь, Себастьяно, не торопись. Это будет твоим вторым заданием.

— Вторым, мессер?

— Да, вторым. Потому что в первую очередь ты займешься кое-чем другим.

Начальник тайной службы Светлейшей Республики вновь уселся в покинутое было кресло и устремил взгляд в лицо начальства.

— Римини… — размышляя, как бы про себя, произнес дож, — … семейство Парчитади. Как и все влиятельные фамилии адриатического побережья Романьи, сторонники Императора. Гибеллины. А кто у нас там есть поблизости из приверженцев папы?

— Семейство Малатеста, — не колеблясь ни секунды, доложил мессер Сельвио. — Хорошо укрепленные крепости в Веруккьо и Пеннабилли. На участке между этими двумя крепостями — полный контроль Эмилиевой дороги и торгового судоходства по Мареккье. В течение последнего десятилетья непрекращающийся конфликт с торговыми семействами Римини. Два года назад — военный конфликт, где в полевом сражении войска Малатесты потерпели сокрушительное поражение. Безуспешная осада Веруккьо и Пеннабилли. Заключение мира на условиях выплаты Джованни Малатестой и его племянником крупной контрибуции в пользу выступивших против них семейств из Римини.

— Прекрасно, Себастьяно, просто замечательно! Все сведения у тебя всегда разложены по своим местам, и это очень хорошо. Так вот, если мы с тобой точно понимаем, что Ричард на пути в Венецию не станет заворачивать в Римини, остается предположить, что он придет туда на обратном пути. Дабы погрузиться на корабли Западной эскадры. Как ты думаешь, он ведь может захотеть сделать любезность Иннокентию и на копьях своих наемников ввести в Римини дружественное папе семейство Малатеста?

— Но мессер, с военной точки зрения это…

— … бессмысленно. И мы с тобой это знаем. Это все знают. И даже Ричард это узнает, как только пройдет маршем по побережью и оглянется вокруг.

— Но тогда зачем и кому может понадобиться эта глупая затея?

— Ну, могут ведь сторонники папы или даже его слуги захотеть, чтобы Ричард окончательно замазался и всем на свете подтвердил, что он — точно сторонник Иннокентия? Чтобы у Ричарда уже более не осталось никакой возможности сорваться с крючка? Скажем, тот же кардинал Соффредо, который, такое впечатление, решил поселиться на Риальто. Может он захотеть окончательно и бесповоротно впрячь Ричарда в папскую колесницу, а? И что может быть лучше для этого, чем взять гибеллинский город на копье и отдать его гвельфу!

— Хм, да. Кардинал Соффредо, разумеется, может захотеть проделать с Ричардом такую штуку.

— Вот этим ты, Себастьяно, и займешься в первую очередь. Ненавязчиво подкинешь Соффредо сведения о Римини. О том, что Ричард туда придет. И натолкнешь кардинала на мысль замазать английского короля захватом города и передачей его Малатесте. Но только очень аккуратно, Себастьяно! Прихвостень Иннокентия должен быть уверен, что эта гениальная мысль сама пришла ему в голову.

— Это сделать будет нетрудно, мессер. Но… простите мое скудоумие еще раз! Какой нам смысл своими руками толкать Ричарда в объятия Иннокентия? Зачем это, в чем здесь наша польза?

— Не понимаешь, Себастьяно? Это очень хорошо! Будем надеяться, что и Соффредо не поймет. И сделает все, что нам нужно. И тогда…

— …тогда?

— Тогда, Себастьяно, вполне возможно, нам даже не понадобятся сведения о том, куда собирается Ричард с войском отбыть из Римини. Которые ты, тем не менее, мне все же добудешь…

* * *

Акра, 20 июня 1199 года

А несколько дней спустя зазвенели колокола уже на другом берегу Средиземного моря. Акра встречала транспорты с продовольствием, закупленным на средства, собранные специально для этого Святым Престолом. Зимой и весной корабли, присланные папой, уже дважды спасали христиан Иерусалимского королевства от голода. Увы, война согнала крестьян с земли, разрушила оросительные системы, когда-то исправно снабжавшие поля водой из Тивериадского озера, так что королевство постоянно испытывало недостаток в еде. И продовольственная помощь, организованная Ватиканом, была просто бесценна. А с третьим караваном должен был прибыть сам Понтифик.

Увы, надеждам добрых христиан не суждено было сбыться. В пути папа занемог, и корабль его был вынужден повернуть обратно. Вместо него на пристань сошел легат Иннокентия, кардинал Гвидо Палестринский. Что, разумеется, тоже было весьма почетно, но никак не могло возместить собою лицезрения главы христианского мира. Так что христианский люд расходился бы из порта в расстройстве, когда б его не согревала мысль о продовольствии, уже сгружаемом с кораблей.

Согревала она, разумеется, и Амори де Лузиньяна, короля Иерусалимского и Кипрского, вынужденного после потери Иерусалима перенести свою столицу сюда, в Акру. Впрочем, согревала недолго. Вечером его преосвященство кардинал Гвидо пригласил их с Адамом Брионом, оставшимся у рыцарей Храма за главного, к себе. Пригласил и изложил пожелания Святого Престола… После этого в сердце несчастного короля навеки поселился один лишь смертный холод.

Подумать только, взять Иерусалим! Да еще этим летом, не дожидаясь прибытия крестоносного войска во главе с Ричардом Львиное Сердце! Нарушить перемирие, заключение которого далось им с таким трудом! Растоптать все труды, всю тончайшую дипломатическую паутину, что ткал здесь он, Амори де Лузиньян, шаг за шагом вплетая крестоносное королевство в местные расклады и союзы.

Нет, возможно, ему бы и удалось убедить папского посланца в том, что у королевства просто нет сил для немедленной атаки столь укрепленной твердыни, каковую представляли собою стены Иерусалима. Возможно… Если бы не этот тупоголовый идиот Брион!

Маршал храмовников радостно отрапортовал его преосвященству, что Орден приложит все силы. И, если к ним добавится войско Иерусалимского королевства и те благочестивые рыцари, что самостоятельно добрались до Святой земли и осели здесь, в Акре, то сил как раз и должно хватить. Иерусалим будет взят! И это символично, ибо будет взят он ровно по прошествии ста лет со времени его первого завоевания отрядами Роберта Нормандского, Роберта Фландрского, Готфрида Бульонского и Танкреда Тарентского.

Почтенный прелат одобрительно кивал головой на все эти хвастливые заявления, усомнившись разве что в необходимости устраивать точно такую же резню мусульман и иудеев, какая случилось в Иерусалиме сто лет назад. Впрочем, в этом вопросе он не стал ни на чем настаивать — в конце концов, воинам лучше знать, как правильно вести боевые действия.

Ему, королю Иерусалимскому, оставалось только сжимать зубы и проклинать все на свете! Проклинать Великого Магистра храмовников, оставившего Акру в такой момент и отбывшего инспектировать новые владения Ордена. Те, что были пожалованы Альфонсо Арагонским. Проклинать Альфонсо, так не вовремя решившего облагодетельствовать тамплиеров землями в Альфамбре. Проклинать тамплиеров, столь доблестно сражавшихся с маврами три года назад в Арагоне, что даже скупердяй Альфонсо не смог обойти их при раздаче наград…

Ах, как бы они с Жильбером Эрайлем на пару развели этого святошу! Папский легат уплыл бы в Рим, уверенный, что и Орден, и королевство находятся на грани гибели, окруженные несметными полчищами сарацинов. И что, видит Бог, самое большее, что им по силам, это оборона собственных границ. Какие уж там штурмы первоклассных крепостей! Каковой, вне всякого сомнения, является Иерусалим.

Да, Великий Магистр подыграл бы ему, даже не сговариваясь. И вздумалось же ему оставить вместо себя этого дубиноголового вояку! Хотя, что тут сделаешь, маршал — второй человек в иерархии Ордена. По-другому и быть не могло. И вот теперь впереди поход на Иерусалим. Избежать которого не удастся. А думать о том кошмаре, что начнется после, просто не хочется! Господи наш, Иисус Христос, сохрани и помилуй Иерусалимское королевство и его несчастного короля…

Ему и в голову не могло прийти, что шанс на решение возникших вдруг проблем все же есть. Что шанс этот плывет сейчас на корабле, рассекая изумрудные воды Средиземного моря. И не далее как через неделю он кинет сходни в порту Акры. Имя шанса — Жоффруа де Корнель, сын Робера де Сабле, предыдущего Великого Магистра ордена тамплиеров.

* * *

Акра, Цитадель, 29 июня 1199 года

Впрочем, сам мессир де Корнель пока даже и не догадывался об отведенной ему роли. С трудом оторвав голову от лежанки, он пытался понять, где находится. Понимание давалось с трудом.

Очертания Цитадели, проступая сквозь арку окна, мерцали, двоились, время от времени подергивались туманом в его глазах. А крепкие еще стены, возведенные двести лет тому назад ибн-Тулуном Египетским, подрагивали и угрожающе кренились. Вот только измученный вчерашним застольем рассудок никак не мог определиться — в какую именно сторону они сейчас рухнут. Влево или вправо?

Героические попытки молодого рыцаря привести себя в вертикальное положение завершились, наконец, решительной победой. Жоффруа де Корнель сел и попытался оглядеться. Звон колоколов внутри головы тут же превратился в ревущий набат, угрожая проломить насквозь тонкие стенки черепа. Упреждая накатывающий спазм, рука метнулась под лежанку, привычным движением выдвинув оттуда ночную бадью…

Полегчало.

Несколько глотков ледяной воды из стоящего рядом кувшина оказались как нельзя кстати. Нет, похмелье никуда не исчезло, оно по-прежнему продолжало дарить рыцаря все новыми и новыми, иной раз весьма причудливыми, ощущениями. Но теперь можно было хотя бы попытаться вспомнить вчерашний день. И, может быть, даже восстановить в памяти планы на день сегодняшний.

Вчера, подъезжая к Акре, служащей теперь резиденцией королям Иерусалимским, он нос к носу столкнулся с въезжающей туда же внушительной процессией. Ее голова уже поравнялась с воротами, тогда как хвост только-только выворачивал из-за поставленной год назад водяной мельницы. Король Амори II изволили возвращаться с охоты после долгого дня, проведенного в плавнях Наамана.

Нельзя сказать, что втягивающийся в ворота караван поражал обилием добычи, но охота есть охота! Так что, о деловых разговорах нечего было и думать. До вечернего пира королю бы и в голову не пришло заниматься еще и какими-то делами. Все, что удалось Жоффруа вчера, так это только представиться и получить обещание аудиенции на "завтра после полудня". Снедаемый тревогой, де Корнель добрел до окна и выглянул наружу. Солнце было довольно высоко, но тени, падающие от башен, показывали, что какое-то время до полудня еще имеется. На то, чтобы привести себя в порядок и переодеться, должно хватить.

Вчерашний пир, не блистая кулинарными изысками, поражал, разве что, количеством участников. Несколько сотен знатных сеньоров, самостоятельно переправившихся со своими дружинами в Святую Землю, уже с полгода скапливались здесь, в долине Акры, готовясь к походу на Иерусалим. Ну, и объедали заодно гостеприимного хозяина, Амори II, короля Иерусалимского.

Этот пир, как понял мессир де Корнель, должен был стать последним. Вожди похода, объединившись с капитулом тамплиеров, видимо решили, что сил уже достаточно. Так что, выступление объединенного войска ожидалось сразу после дня святых апостолов Петра и Павла. Со всех сторон наперебой сыпались здравицы и тосты за овладение Иерусалимом, за освобождение Гроба Господня, за нанесение полного и окончательного поражения неверным собакам… И попробуй только не выпить за каждый до дна!

Жоффруа покачал головой и тут же страдальчески сморщился. И еще неизвестно, от чего. То ли от плещущегося в голове чистейшего неразбавленного алкоголя. То ли от того, чем вчера все закончилось. Ибо кульминацией вечерних событий стала ссора — да что там ссора, безобразный скандал, произошедший между маршалом тамплиеров и королем!

Когда отзвучал уже не один десяток тостов, и все присутствующие изрядно набрались, слово взял мессир Адам Брион. Выразив, как и предыдущие ораторы непоколебимую уверенность в скором падении стен Иерусалима и освобождении Гроба Господня из под власти проклятых язычников, маршал угрюмо поинтересовался, почему это не слышно ни одного тоста из уст самого короля? Разве не его собственную столицу намеревается очистить от мерзких сарацин собравшаяся за столом благородная компания?! И почему не сказано ни слова о том, как войско Его Величества горит желанием поднять королевские штандарты с желтыми крестами над башней Давида?

Не вполне твердо держащийся на ногах Амори II все же встал и громко, во всеуслышание ответил, что причина очень хорошо известна мессиру маршалу. Не прошло и полутора лет с того момента, когда он, Амори Иерусалимский, заключил договор о перемирии с Аль-Адилом. Срок договора — пять лет и восемь месяцев. И негоже ему, христианскому монарху, подавать пример бесчестия и первым переступать через клятвы, принесенные на священной Книге.

Клятвы, принесенные неверной собаке, не имеют никакой силы! — расхохотался в ответ маршал. Вы же не клянетесь прячущейся в камнях змее или навозному жуку! А, может быть, все дело в том, что после получения венца Иерусалимского королевства Его Величество стал чересчур высоко ценить собственную жизнь? И настала пора перековать королевский доспех на набор игл для вышивания?

В общем, все закончилось непреклонной спиной тамплиера, преувеличенно твердо шагающего по направлению к выходу. Рядом с ним столь же старательно печатал шаг граф Мендиш, один из тех португальских сеньоров, что добрались со своими дружинами до Святой Земли, пройдя через Гибралтар. За последнюю пару месяцев граф Мендиш и маршал Брион, как болтали за столом, на удивление тесно подружились, найдя друг в друге единомышленников практически по всем вопросам войны и мира в Святой Земле. Вслед неразлучной парочке потихоньку потянулись и остальные сеньоры. Откровенно говоря, что было дальше, Жоффруа де Корнель помнил очень смутно и обрывочно. А уж как он добрался до отведенной ему комнаты, не помнил и вовсе. И вот теперь, сотрясаемый время от времени крупной дрожью и проклиная накатывающие попеременно озноб и испарину, посланец короля Ричарда подходил к малой приемной. Куда его направил весьма кстати встретившийся мажордом.

Ждать пришлось довольно долго. Жоффруа успел даже слегка придремать. Разбудил его сквозняк из открывшихся дверей и голос слуги: "Проходите, мессир. Его Величество ждет вас". Стоически воздвигнув себя на ноги, де Корнель чуть пошатнулся и шагнул внутрь.

Одного взгляда в лицо короля было достаточно, чтобы понять, как тому нехорошо. Благородная зелень чередовалась с красными и белыми пятнами, придавая лицу Его Величества совершенно особенный колорит. Покрасневшие глаза, отекшие веки, заострившиеся складки лица завершали портрет, придавая ему законченность и выразительность. Любой сторонний наблюдатель легко мог сделать вывод, что шестой десяток — не то время, когда стоит столь много сил отдавать нелегкой борьбе с зеленым змием.

Мужчины — пожилой и молодой — оглядели друг друга. Похоже, ни у того, ни у другого просто не было сил, чтобы открыть рот и начать хоть что-нибудь произносить. Пауза угрожала затянуться. Первым с собственной слабостью справился король. Все же ноблес, как говорится, оближ! Рука с набрякшими венами неловко ухватила бронзовый молоток и ударила в гонг.

— Вина! — сиплый, давший на первом же слоге хорошего петуха, голос короля показал слуге, что следует поторопиться. Не прошло и минуты, как на столе перед Его Величеством появился запечатанный сургучом кувшин и два серебряных кубка. Сбив печать, служитель разлил вино по кубкам и, не медля, удалился.

— Надо, мессир Жоффруа, надо, — расслышал он, перед тем, как закрыть двери. — Поверьте моему опыту, это единственное, что вернет вас теперь к жизни…

Несколько глотков холодного, только что с ледника, чуть терпкого вина оказались действительно очень кстати. В голове, в области затылка, как будто что-то отпустило. И теперь произнесение каждого слова перестало казаться таким уж беспримерным подвигом.

Поведав в нескольких словах о грядущем голоде в Египте и о планах Ричарда прийти в Дельту не только с мечом, но и ведя за собой караваны с хлебом, молодой рыцарь приступил к главному. К организации складов временного хранения зерна на Кипре, для которых очень хорошо бы подошел небольшой участок побережья в районе Лимассо, непосредственно примыкающий к Аматусским пристаням. Рассказ не занял много времени. И теперь, закончив, мессир де Корнель напряженно замолк, ожидая, какие условия выкатит его Величество за свое согласие предоставить участок побережья.

— Стало быть, караваны с хлебом? — Амори кивнул и одобрительно ухмыльнулся. — Ричард решил провернуть тот же фокус, что в свое время и аль-Муиз? Надо же, кузен сумел меня удивить! Раньше он был более прямолинеен. И скорее полагался на силу меча, нежели на другие хм-м… средства убеждения.

Король прихлебнул из своего кубка, погрузившись в какие-то свои мысли. Со стороны могло показаться, что это обычная похмельная немощь, если бы не острые взгляды, бросаемые время от времени королем на своего собеседника. И вот в эти-то мгновения любому, способному видеть, становилось ясно, что под черепом Его Величества Амори II идет весьма напряженная работа.

— А признайтесь, мессир, — хитро прищурился он, наконец, — вот сидите вы сейчас и размышляете, что же этот сквалыга потребует взамен? А, думаете? Ну-ну, не краснейте так, не нужно! Вполне обычный ход мыслей. Клянусь ресницами Богоматери, я бы и сам на вашем месте думал именно так. Так вот, я предоставлю Ричарду место под склады, выделю плотников, снабжу деревом, железом, другими необходимыми материалами, выставлю охрану… И ничего не попрошу у Ричарда взамен.

Взглянув на ошарашенное лицо молодого человека, король весело расхохотался, хлопнул себя по бедрам, ухватил молоток и вновь ударил в гонг.

— Вина! — раздался слышимый даже сквозь плотно закрытые двери голос короля. Его Величество явно повеселел и полностью пришел в себя. — Вина, и закусить чего-нибудь, а не то, клянусь перстом Господним, мой молодой друг сейчас умрет от голода! Чем опозорит на весь мир Иерусалимское королевство и его короля!

Судя по всему, в Цитадели не привыкли тянуть с исполнением приказов своего господина. Не прошло и пяти минут, как еще один кувшин, родной брат только что унесенного, красовался на столе в окружении множества овощных, рыбных и мясных закусок. Соображения скромности не позволяют нам отдаться перечислению всего того, что тут только было. Ведь неизвестно, сыт наш читатель сейчас или голоден? И что ощутит он, случись ему читать сию скромную повесть на голодный желудок? Но поверьте на слово: тут — таки было что покушать!

Когда все было расставлено, а слуги скрылись за вновь закрывшимися дверями, веселье короля закончилось так же внезапно, как и началось. Лицо Его Величества приняло жесткое, даже злое выражение, а глаза уперлись в глаза его молодого собеседника.

— Да-да, мессир де Корнель, я ничего не попрошу у Ричарда. Просто потому, что от него мне ничего, в сущности, и не надо. А вот от вас — лично от вас — мне потребуется кое-какая услуга. И если вы сможете ее оказать, то, даже дав все, что просит Ричард, я буду считать себя должником. Вашим личным должником!

Должно быть, на физиономии де Корнеля было написано такое непонимание, что король остановился. Сделал паузу, чтобы дать ему прийти в себя. Впрочем, слишком уж долго тянуть кота за хвост он тоже не собирался.

— Пока ничего не говорите. Просто ешьте, пейте и слушайте! В вашем ордене идет борьба. Подспудная, но от этого не менее напряженная.

— Э-э, мессир…

— Пейте и слушайте! Выскажетесь позже. Н-да, так вот. Во главе одной из борющихся партий стоит Жильбер Эрайль. Великий Магистр и самая светлая голова среди всей вашей дубиноголовой братии защитников Гроба Господня. Именно он помог мне в прошлом году заключить перемирие с Аль-Адилом. Тогда многие из ваших начали втихомолку ворчать, дескать Эрайль "стакнулся с сарацинами" и пора его менять. Глупцы! Они не понимают, что ресурсы вооруженной борьбы не могут быть бесконечными.

Да, мы показали свою силу. Да местные ее увидели и признали наше право на часть здешних земель. На часть! На часть, чтоб меня черти сожрали в аду со всеми моими потрохами!!! Часть эта может быть большей или меньшей — сие вопрос дальнейшей борьбы, в том числе и вооруженной. Но никто никогда не позволит нам взять все, неужели это непонятно?! Это просто невозможно!

Лоб короля покрылся испариной. Он поискал среди блюд салфетку, не нашел, обтерся рукавом, залпом допил остатки вина из кубка и продолжил.

— Во главе вот этих вот "непонятливых" стоит Адам Брион. Маршал ордена, ваш нынешний военный вождь. Для него и ему подобных все просто. Нужно просто вырезать всех, кто не покорится и забрать земли под свою руку. Все!

Сейчас они собрались брать Иерусалим. Через две с небольшим недели, 15 июля, наступит столетняя годовщина со дня первого взятие города. Именно в этот день мессир Брион планирует повторное покорение Иерусалима. Если, не приведи Господь, у них это получится, они устроят там такую же резню, какую устроили когда-то воины Готфрида Бульонского и Роберта Фландрского. И тогда все! Христианским королевствам в этих землях конец.

— Но почему..?

— Что "почему"? Неужели не понятно? Сейчас наступило равновесие. Местные князья устали от войны. Нужно приводить в порядок порушенное хозяйство, восстанавливать торговлю. Нужно, наконец, окончательно поделить наследство Саладина и определиться, — кто и чем будет владеть в будущем. Они не хотят воевать с нами и готовы поступиться теми землями, которые нам уже удалось отвоевать. В конце концов, они готовы даже признать нас одними из сеньоров этой земли, слегка потесниться и начать налаживать с нами отношения — дипломатические, торговые, родственные… Клянусь Распятием, при известных условиях они проглотят даже потерю Иерусалима, если мы сумеем при штурме быть достаточно убедительными.

Но! Но…. Если навязать им сейчас войну на уничтожение, они вновь обратят мечи против нас, навалившись всей толпой. И это будет конец.

Мы не справимся сразу со всеми!

Мир ислама слишком огромен. Воюя с Саладином, мы столкнулись, фактически, лишь с передовым охранением магометан. Но даже и это потребовало от нас напряжения всех сил. Если же мы устроим резню, если дадим им понять, что бьемся не за Святые места, а против всех приверженцев ислама вместе взятых — просто потому, что они иначе славят Бога, чем мы — нас сомнут. Нам не помогут никакие подкрепления из христианских земель. А ведь, задумав резню в Иерусалиме, маршал Брион готов тем самым объявить войну всем мусульманам, сколько их ни есть на земле. Это самоубийство!

Сейчас самое лучшее время для окончательного замирения. Местным, занятым дележкой наследия Саладина, не до нас. Они готовы заключить мир. Но и нам он нужен нам нисколько не меньше, чем им. Военные силы на исходе. Силы земли просто разрушены. Если бы не корабли с продовольствием, присланные папой Иннокентием этой зимой и весной, многие из моих подданных просто не дожили бы до лета.

Король вдруг остановился и улыбнулся. И настолько эта улыбка была светлой, лучистой, и так это контрастировало с его предыдущими словами, что де Корнель чуть было не подавился пережевываемой ножкой какой-то местной птицы.

— А ведь когда-то, — продолжал, тем временем, Его Величество, эти земли были цветущим садом. Еще при греках вода из Тивериадского озера подавалась по множеству каналов на поля и в сады, которые тянулись здесь на многие десятки лье. Я видел в архивах пергаменты со схемами ирригационных сооружений. Воистину, это вершина человеческой мудрости, предусмотрительности и изобретательности! Остатки этих сооружений еще и сейчас во множестве можно найти в окрестностях Акры. Если их восстановить, здесь будет попросту рай земной! Тогда эта земля сможет прокормить и вдесятеро больше народу. Вот чем нужно сейчас заниматься, а не мечами размахивать! — неожиданно зло закончил он. — Восстанавливать ирригацию, ставить замки на границах, заключать союзы, браки, налаживать торговлю, вживаться в эту землю, пускать здесь корни…

— Э-э, — нерешительно протянул совершенно сбитый с толку Жоффруа, — но разве для того пересекают море крестоносные паломники, чтобы разбивать здесь сады? Разве не для спасения от поругания Гроба Господня и святых реликвий покидают они свои дома? И как можно…

— Прекратите! — жестко оборвал его король. — Вы ведь не первый год живете на востоке. Вам ли не знать, что никакого "поругания" не было и в помине! Последователи Мухаммеда всегда с большим уважением относились к "Пророку Исе", всегда окружали место его упокоения почитанием и заботой. Лишь война, принесенная на кончиках наших мечей, заставила их ополчиться как на христиан, так и на самого Христа.

Но с наступлением мира все это пройдет.

Посмотрите на нас, тех, кто живет здесь уже не один десяток лет. А, тем паче, на тех, кто уже родился в этих местах. Люди с Запада, мы превратились в жителей Востока. Вчерашний итальянец или француз стал галилеянином или палестинцем. Житель Реймса или Шартра теперь обратился в сирийца или антиохийца. Мы владеем здесь домом и слугами с такой уверенностью, как будто это наше наследственное право с незапамятных времен. Мы берем в жены сириек, армянок или даже крещеных сарацинок. Кто-то вообще живет в семьях местных. Мы все говорим на нескольких языках этой земли.

И только мы, те, кто корнями вросли в эту землю, сможем удержать крест в Святой Земле. Но для этого нам нужен мир. Сейчас — мир. Если победят сторонники войны, такие, как Адам Брион, на первых порах они даже смогут иметь какие-то успехи. Но все это будет лишь на время. А потом война раздавит их, сметет с этой земли — вместе со Святым Крестом.

Над собеседниками повисла тишина. Королю требовалось какое-то время, чтобы восстановить силы, потраченные на неожиданно эмоциональную речь. Де Корнелю же — на то, чтобы как-то переварить услышанное. Сам уроженец этой земли, он не мог не понимать, что в словах Амори II было слишком много правды. Но, Боже милостивый, как же трудно отрешаться от затверженных раз и навсегда формул! Как трудно начинать жить своим умом, верить тому, что видишь, а не тому, что вдувают в твои уши набившие на этом руку "вожди"!

Однако слова короля упали на хорошо удобренную почву. Ведь и в самом деле — попробуй-ка представить смертельными врагами мальчишек, с которыми сам нырял когда-то с корабельных пристаней или играл в разбойников, прячась в саду у северной городской стены! А старик Хасан, староста зеленого рынка, никогда не забывавший угостить пробегающую через торговые ряды ораву сочными персиками или сладким виноградом — разве он спрашивал, кто из них мусульманин, кто христианин, а кто иудей? Или Ожье, оруженосец отца, учивший когда-то маленького Жоффруа держать меч! Женившись на красавице Ребекке, он был принят в род и уже через несколько лет наплодил с ней целый выводок бойких и симпатичных иудейчиков. Его дети — они что, тоже враги и подлежат уничтожению вместе со всеми иноверцами?

— Хорошо, мессир, — медленно произнес молодой рыцарь, отрешившись, наконец, от детских воспоминаний, — я готов допустить, что очень во многом вы правы. Чем я могу быть вам полезен?

— Адам Брион! — король словно бы выплюнул это имя, — Адам Брион! Великий магистр еще хоть как-то мог держать в узде этого железноголового болвана. Господи, вздумалось же Жильберу именно сейчас ехать инспектировать домены, пожертвованные Ордену Альфонсо Арагонским! Я умолял, я чуть в ногах не валялся, упрашивая его остаться! Хотя бы еще на год! Куда там… Впрочем, великого магистра тоже можно понять. Он просто устал от противостояния. Устал своей грудью удерживать эту лавину тупой ненависти и злобы. Решил устраниться и дать себе хоть немного отдыха. По-человечески понятно, чего уж там…

— И все же, Ваше Величество, что вы хотите от меня?

— Жоффруа, вы не последний человек в ордене. Вы сын Робера де Сабле — это имя помнят и ценят… Господь свидетель, да мне просто не к кому больше обратиться за помощью!.. Через несколько дней объединенное войско двинется вместе с силами тамплиеров в сторону Иерусалима. Судя по имеющимся у меня сведениям, оборона города не слишком сильна. Так что, не позже, чем через две-три недели, они его возьмут. Брион требует вырезать там всех мусульман и иудеев. Вы понимаете, всех! Это — около тридцати тысяч человек!

Предотвратите резню, Жоффруа! Если это случится, нам всем конец…

* * *

Египет, Эль-Кахира, 10 июля 1199 года

Галера, две недели назад высадившая мессира де Корнеля в порту Акры, стояла сейчас у одного из причалов Эль-Кахиры, пополняя запасы воды и продуктов. Лишь один пассажир покинул здесь ее носовую площадку. Вон, его невысокая фигура уже скрылась в створе городских ворот, сопровождаемая основательно навьюченным ослом и рослым телохранителем.

Несколько фельсов, выскользнув из ладони Шешета бен Ицхака Бенвенисти, глухо звякнули о медные бока своих собратьев на дне весьма вместительной кружки. Проводив их тоскливым взглядом, почтенный доктор тяжело вздохнул и вышел-таки из-под сочившегося благословенной прохладой купола ворот Баб аль-Футух. Стражник у кружки лишь сочувственно крякнул. Раскаленные камни привратной площади ощущались даже сквозь толстые подошвы сандалий, а ослепительно яркое июльское солнце заставило маленького доктора невольно зажмуриться.

Нет, что ни говори, а четырехнедельное путешествие вымотало его весьма основательно. Сначала пятидневная скачка на юг, до Марселя. Его молодому спутнику, Жоффруа де Корнелю, четырнадцать-пятнадцать лье в день давались без малейшего труда. А вот самому доктору скакать от рассвета до заката, меняя устающих лошадей, переходя с галопа на рысь и обратно, было в его возрасте уже трудновато.

Прибыв в марсельский порт, мастер Бенвенисти предположил, что Жоффруа займется поисками торговцев, держащих путь в Египет, но — нет! Уверенно лавируя в толчее верфей и складов, тот, даже не спешиваясь, держал путь в какое-то, одному ему известное место. Достигнув береговой линии, он повернул налево, и через некоторое время путь их уперся в уединенный причал с надежно пришвартованной к нему средних размеров галерой. Коней тут же приняли какие-то люди, а доктор, влекомый де Корнелем, взбежал по мосткам на палубу.

— Самсон, мы отходим немедленно, — его спутник уже скрылся где-то среди палубных надстроек, но голос был хорошо слышен. — Надеюсь вода и остальные припасы на борту?

— Мессир, не извольте беспокоиться, — флегматично ответствовал неведомый Самсон, — все, как вы и приказывали. Можем отчаливать в любой момент.

"Это что за чудеса?" — начал было удивляться происходящему доктор, но тут же и закончил. Поднимающееся на мачте черное полотнище с белым черепом сразу расставило все на свои места. Военные корабли тамплиеров могли позволить себе при случае и постоять просто так вот, в ожидании пассажиров. Но лишь при условии, что это были те, какие нужно, пассажиры. Судя по всему, теперь и пожилой еврей Шешет бен Ицхак сподобился попасть в эту категорию.

Погода споспешествовала им. За четыре недели морского путешествия, весла всего пару раз вдевались в уключины, когда неизменно попутный ветер слегка ослабевал. Этим утром "Вепрь", пришвартовавшись в каирском порту, высадил здесь почтенного доктора. Несчастного и смертельно утомленного морским путешествием Шешета бен Ицхака Бенвенисти ждали раскаленные камни привратной площади Баб аль-Футух. И пожаловаться на все это можно было лишь маленькому ослику, плотно навьюченному теми пожитками, без которых совсем уж невозможно обходиться в дороге правильному еврею.

Окружившая было доктора стайка малолетних уличных оборванцев, тут же с воплями рассыпалась прочь, явно не желая подставлять спины под обильно раздаваемые удары доброй кожаной плети. Здоровенный курд, которого доктор нанял сразу же в порту, вместе с ослом для перевозки багажа, явно знал толк как в практической педагогике, так и в подростковой психологии. Во всяком случае, больше мелкие воришки и попрошайки им в дороге не докучали.

На случай же встречи с их совершеннолетними коллегами пояс сопровождающего оттягивал внушительных размеров меч. Потертые ножны знавали лучшие времена, однако вкупе с несколькими шрамами, один из которых перечеркивал вытекший глаз нанятого телохранителя, они свидетельствовали о весьма значительном боевом опыте неторопливо шагавшего впереди воина. Явно ветеран, как минимум, десятник — из тех, что разбрелись, кто куда, после смерти их непобедимого командира, великого Салах ад-Дина.

Дом аль-Латифа, к которому, собственно и направлялся в настоящий момент почтенный Бенвенисти, расположен был где-то в районе мечети аль-Хакима, и доктор еще в порту настраивался на долгие поиски и расспросы. Однако сопровождающий, осведомившись о пункте назначения их маленького путешествия, успокоил его. Дескать, все дома в Эль-Кахире ему доподлинно известны, а уж дом-то знаменитого ученого и личного врача самого Салах ад-Дина — тут и говорить нечего! Дескать, не извольте беспокоиться, доставим в лучшем виде.

Прошагав совсем немного по улице, что шла вдоль крепостной стены, доктор увидел высокие шпили сразу двух минаретов. Высокие кирпичные стены, образующие вокруг них ровный прямоугольник, не могли принадлежать ничему, кроме мечети. Небольшие панно и розетки с рельефным узором создавали удивительно нарядное обрамление входного портала. А фризы с надписями, исполненными цветущим куфи, не позволяли ни на секунду усомниться в назначении всего сооружения.

— Мечеть аль-Хакима, господин, — подтвердил его догадку немногословный курд. Еще немного, и мы будем на месте.

Так и оказалось. Пройдя через площадь перед мечетью, путники углубились в узкий переулок. "А хорошо все же, что не стал нанимать повозку", — подумал про себя почтенный доктор. И впрямь, его ослик уверенно перемещался между жмущимися друг к другу стенами, но что-то более масштабное здесь бы точно не прошло. Впрочем, долго идти не пришлось. Переулок упирался в большой, просторный двухэтажный дом под плоской крышей. Узкие бойницы, глядящие на путников со второго этажа, никого не вводили в заблуждение — настоящие окна могли смотреть только во внутренний дворик. Туда же вели и крепкие, окованные железом ворота первого этажа.

Встреча с хозяином дома была именно такой, какой и представлял ее себе почтенный доктор. Подозрительные глаза слуги, выглядывающие из квадратного отверстия в дверях, пауза для доклада и, наконец, со скрипом расходящиеся створки ворот. А между ними худенькая фигурка в роскошно расшитом халате, приплясывающая от нетерпения заключить поскорее в объятия старого друга.

— Дорогой Шешет! Не верю своим глазам! — троекратные ритуальные объятья. — Сам Аллах привел тебя в мой дом! Прошу тебя, не стой, проходи скорей внутрь! Амира, Амира, у нас в доме гость! Сегодня мы празднуем, и пусть иблисы заберут почтенного аль-Фатха вместе со всеми его фурункулами! Тем более что вскрывать их все равно еще рано… Пожилой, но на редкость энергичный хозяин дом ухватил нашего доктора под руку и повлек под сень крытой колоннады внутреннего двора, не давая тому вставить ни слова.

— Ах, дорогой друг, у меня нет слов, чтобы передать мою радость! Воистину прав был великий Цицерон: исключить из жизни дружбу — все равно, что лишить мир солнечного света…

— Постойте, дорогой друг, — сумел, наконец, вымолвить буквально сметенный его энергией Бенвенисти, — я должен еще отдать распоряжения моему проводнику. И уже после этого — полностью ваш!

Вернувшись к по-прежнему безмолвному курду, он вручил ему оговоренные пять серебряных дирхемов.

— Э-э, уважаемый, я проведу в Эль-Кахире еще семь или восемь дней. И мне потребуется помощник — проводник, посыльный, телохранитель. Могу я нанять тебя на это время?

— Да, господин, — коротко поклонился курд, — я готов услужить вам всем, чем только смогу. — Как мне называть тебя?

— Зовите меня Резан, уважаемый.

— Тогда вот, Резан, — маленький доктор вынул из-за пазухи заранее заготовленное письмо, — знаешь ли ты, где живет уважаемый Моше бен Маймон?

— Раис иудейской общины? Конечно! Его дом находится в эль-Фустате, меньше одного фарсанга отсюда.

— Тогда отправляйся туда прямо сейчас и вручи почтенному бен Маймону это письмо. Дождись ответа. И завтра с утра, сразу же после совершения Фаджра, принеси его сюда. Привратник будет предупрежден и впустит тебя в дом.

— Да, господин, сделаю все, как вы сказали.

Короткий поклон, и вот, мерно покачивающаяся в такт шагам фигура уже поравнялась с выходом из переулка.

— А вот теперь, дорогой друг, — повернулся доктор к терпеливо ждущему хозяину дома, — уже никто и ничто не оторвет меня от дружеской беседы…

* * *

И четверти солнечного диска еще не взошло над горизонтом, а Резан уже стоял у ворот.

— Господин бен Маймон приглашает вас к утренней трапезе, — пояснил он не вполне еще проснувшемуся после затянувшихся вечерних посиделок Шешету.

Сборы заняли совсем немного времени, и спустя несколько минут две фигуры пересекли площадь аль-Хакима, углубившись в улочки и переулки утренней Эль-Кахиры. Улицы наезжали друг на друга, удивляя неожиданными поворотами и сменой направлений, путники шагали то в тени домов, то попадали вдруг в лучи яркого утреннего солнца, а конца путешествию все не было видно.

Через какое-то время они вышли на холмистый пустырь, где никаких строений и вовсе не было. Затем здания появились вновь, но гораздо более старые даже на вид. Судя по всему, теперь доктор с его молчаливым проводником были уже в древнем Эль-Фустате. По ощущениям, пройдено было более одного лье, и господин Бенвенисти даже начал беспокоиться — верною ли дорогой ведет его проводник — как вдруг дома расступились. Немалых размеров площадь просто вытеснила их за свои границы, в центре же находилось весьма величественное здание.

— Мечеть ибн Тулуна, господин, — прокомментировал немногословный проводник. — Дом раиса находится неподалеку.

Мощные стены старой мечети, остающиеся по правую руку торопливо шагавших путников, явно предназначались не только для молитв. Любой противник, прорвавшийся через городской оборонительный периметр, потратил бы немалое время, чтобы достать запершихся здесь воинов. Впрочем, ни времени, ни желания рассматривать очередные архитектурные достопримечательности у господина Бенвенисти сейчас не было…

… его ждали. Калитка в крепких воротах большого двухэтажного дома отворилась сразу при их появлении, после чего маленький доктор был препровожден внутрь, прямо к накрытому узорчатой скатертью столу.

— Шалом алейхем, — пожилой, но еще крепкий хозяин дома протянул руки к входящему, приветствуя и приглашая занять место за столом, где уже сидели две женщины — по видимому мать и жена хозяина — и молодой человек слегка за двадцать, надо полагать, сын.

— Алейхем шалом, — Шешет с затаенным интересом, не выходящим, впрочем, за рамки учтивости, разглядывал своего знаменитого визави. Один из влиятельнейших галахистов этой эпохи, раввин и судья, врач и астроном, математик и философ, глава столичной общины египетских евреев, Моше бен Маймон невольно притягивал к себе взгляд. Аккуратно подстриженная седая борода, прямой "греческий" нос с едва заметной горбинкой, брови вразлет и острый, пронзительный взгляд темно-коричневых глаз — казалось, они видят собеседника насквозь, и только правила приличия не позволяют хозяину сразу же, сходу дать ответы на все вопросы, что крутятся в голове у очередного посетителя.

— Был ли легок ваш путь, уважаемый, где вы остановились?

— Благодарю вас, рабби. Путь был нелегок, зато очень быстр. Еще пять недель назад я был в Лионе, а вчера уже высадился на причалах эль-Кахиры. Остановился же в доме почтенного Абд аль-Латифа, моего старого друга. — Тем временем, на столе появились приборы, хлеб, за ними последовали внушительные порции зеленого салата, оливки, маслины, сыр, сверкающий фиолетовой корочкой запеченный баклажан, обильно заправленная зеленью яичница…

— Благословен Ты, Господь, Бог наш, сотворивший плод винограда, — хозяин дома начал трапезу традиционным благословением над вином, трапезничающие омыли руки, далее последовало благословение над хлебом и, наконец, пошли в ход ножи и вилки. Завтракали, как и подобает молча. Насытившись, сидящие за столом омыли руки в последней воде, прочли биркат хa-мазон — благо день был будний, так что хватило одного лишь 137 Псалма из книги Тегелим:

— … Счастлив, кто воздаст тебе за содеянное с нами! Счастлив, кто размозжит младенцев твоих о скалу!"

Стол, тем временем, опустел, лишь хлеб, как и положено, оставался на месте. Трапеза завершилась, наступило время беседы. Семейство тихо удалилось, хозяин с гостем остались вдвоем.

— Итак, уважаемый Шешет бен Ицхак, какая нужда оторвала вас от ухода за здоровьем Его католического Величества Педро II и привела в эль-Кахиру?

— Война, рабби. Война, что закипает сегодня во многих сотнях фарсангов отсюда, но изольет свой гнев именно на эти земли. Сначала она привела меня ко двору Алиеноры Аквитанской…

— Понимаю, ваш государь заинтересовался делами ее сына, Ричарда…

— … а затем, уже по поручению самого Ричарда Плантагенета я вынужден был отправиться сюда.

— Даже так? — брови Моше бен Маймона слегка сдвинулись к переносице, а острый взгляд буквально вонзился в собеседника. — У вас поручение от короля-льва? К кому же?

— К тем нашим единоверцам, кто сочтет для себя полезным и выгодным поучаствовать в предлагаемом им предприятии.

— Продолжайте!

— Месяц тому назад я получил письмо от Абд аль-Латифа. Он предсказывает новый большой голод в Египте, даже более страшный, чем тот, что случился здесь четыре года назад. Собеседник маленького доктора нахмурился еще больше. Было видно, что направление, которое принял разговор, ему крайне неприятно. Похоже, тягостные воспоминания о той голодной зиме, что случилась четыре года назад, были еще живы. Однако, пересилив себя, Моше бен Маймон все же ответил:

— Да, к сожалению это слишком похоже на правду. Множество признаков указывают на грядущую беду.

— А, между тем, цены на зерно на рынках Александрии и эль-Кахиры сейчас ниже низкого. И если в течение лета — начала осени…

— Нет, это невозможно! — Собеседник маленького доктора пребывал все в той же позе, но от него ощутимо пахнуло холодом. — Да, верно, четыре года назад некоторые сказочно обогатились, продавая хлеб по 8-10-кратной цене. Все так. Но кто это были? Вельможи двора, начальники воинских частей или же те, кто заручились их покровительством. В любом случае, в их распоряжении была вооруженная сила, способная оградить запасы зерна от десятков тысяч голодающих. Во время голода лишь войско способно сохранить хлеб в руках продавца. Евреям не удержать товарных запасов продовольствия. Лишь то, что закуплено и припрятано для самих себя, да и то…

— Вы говорите, войско? Армия Ричарда будет в Египте не позднее следующего лета.

— Слишком поздно. Судя по тому, как идут дела, продовольственные склады без сильной охраны начнут громить уже через два-три месяца.

— Именно поэтому один из посланников Ричарда договаривается прямо сейчас с Амори де Лузиньяном о временном хранении зерна. Хлеб можно будет грузить в куркуры и заураки прямо на причалах александрийского порта и морем отправлять на Кипр. В Египет хлеб вернется лишь тогда, когда войско Ричарда твердо возьмет под контроль главные города Дельты.

— То есть, нам во всем придется положиться на добрую волю короля и на его желание заработать с нашей помощью?

— А когда было иначе?

— Хм, это верно. Какую долю от прибыли хочет иметь Ричард за свое покровительство?

— Никакую. Прибыли не будет. Вернее, она будет, но значительно позже и в гораздо больших размерах.

— Поясните свою мысль, уважаемый Шешет! — Было видно, что собеседник маленького доктора изрядно удивлен, но старается свое удивление слишком уж сильно не показывать.

— Ричард не собирается устраивать здесь торговлю зерном. Хлеб понадобится ему для прокорма войска следующим летом и для строителей канала к Красному морю.

— Что-что?! Ах вот как? Все-таки канал! Ну, это многое объясняет. — Тонкие пальцы хозяина дома потянулись к колокольчику. В ответ на серебристый звон тут же отворилась дверь, и вошел слуга.

— Зеэв, дойди до дома аль-Муная и пригласи молодого Менахема.

— Слушаюсь, господин.

— Его прадед, — пояснил хозяин дома, — был у аль-Амира главой департамента земледелия. Он же строил Нильский канал — тот, что соединяет Нил с озером Мареотис. Мальчик в полной мере унаследовал талант прадеда и уже сегодня, несмотря на молодой возраст, является опытным землеустроителем. Он нам очень поможет. Схема пролегания будущего канала у вас, я полагаю, с собой?

— Да, разумеется, — маленький доктор с поклоном протянул чуть желтоватый лист бумаги.

— О, неплохо, очень неплохо, — Моше бен Маймон углубился в рисунок, одобрительно кивая головой. — Хотел бы я знать, откуда у франков столь точная схема пролегания старого русла "Реки Траяна". Неужели они, наконец, чему-то научились?… Ну что ж, прекрасно! Дождемся молодого аль-Муная. Для начала нам следует определиться с объемом предстоящих работ и с необходимым количеством строителей. Ведь именно от этого будет зависеть количество зерна, которое следует закупить…

ГЛАВА 7

в которой войско короля Ричарда прибывает в северную Италию; венецианская Синьория устраивает пир, а дожа охватывают воспоминания сорокалетней давности; господин Гольдберг и господин Дрон демонстрируют Ричарду боевые характеристики "морских огнеметов"; варяжская гвардия штурмует Просек, а ее командир присоединяется к заговору протевонов; господин Дрон продолжает шпионить, а Никколо проявляет невиданную художественную одаренность

Лето 1199 года в Северной Италии выдалось жарким. Ливийский Флейтист, набирающий силу обычно в марте и доходящий до адриатического побережья теплым и влажным весенним сирокко, в этом году вновь задул в конце июня. Но теперь выдувал он из своей флейты не сладостные ноты весеннего бриза, а жгучий танец ливийской пустыни, замешанный на колеблющихся миражах и мертвых от жары барханах.

Лагуна, казалось, замерла. Все, что могло, попряталось от безжалостного солнца. Со стороны казалось, будто покой и умиротворение сошли на острова, на сверкающее солнечными зайчиками море, на птиц, на ящериц и людей, населяющих этим места. Но это, конечно же, только казалось.

Такое спокойствие найдете вы в центре тайфуна, что моряки называют глазом бури. В середине — тишина и покой. А чуть в сторону — и вот они, ревущие ветры, грохочущие волны везде, куда беснующемуся чудовищу удается дотянуться своими жадными щупальцами.

Здесь, в самом центре мирового круговорота вызревало — и теперь вот готовилось к своему появлению на свет — нечто новое, доселе невиданное, страшное, грозное и прекрасное своей новизной. Так личинка осы-наездника, помещенная в обреченный организм жертвы, наливается ее жизненными соками. И вот, еще чуть-чуть, и она уже готова выбраться наружу, разорвав при этом в клочья тело невольного хозяина. Подобно ей и Венеция, опьяненная набранным за минувшие два столетия могуществом, готовилась явить миру новую, совершенно незнакомую ему жизнь.

А что же мир?

А ничего не подозревающий мир забавлялся вокруг нее привычным хороводом распада и созидания империй. Просто так уж совпало, что этим задыхающимся от жары летом вразнос пошли все они, вытянувшись широким кольцом по берегам и прибрежным территориям Средиземного моря.

На севере трясло в лихорадке гражданской войны римскую империю германцев. Грохот копыт, пылающие крепости, вытоптанные и выпотрошенные поля…. Здесь решался старый как мир вопрос: кто встанет во главе империи и поведет ее к новым вершинам могущества и славы? Во имя ответа на этот вопрос ломались копья, текла кровь, и бились тараны в ворота замков и крепостей. Кто же из них, Филипп Швабский или Оттон Брауншвейгский сможет по праву назвать себя императором?

Но никому из сражающихся и в страшном сне не приснился бы вопрос: а нужна ли германцам империя? Что за вопрос?! Как такое вообще может быть? Ведь Священная Римская Империя — столь же естественная часть божественного замысла, как леса Тюрингии, поля и виноградники в пойме Дуная или могучий Рейн, от века несущий свои воды к Северному морю.

На западе — нависшая над французским королевством империя анжуйцев. Империя, остановленная в прыжке, с уже занесенной над Францией тяжелой когтистой лапой. Для Ричарда Плантагенета поход в Святую землю стал всего лишь досадной паузой в отрезании от обреченного королевства все новых и новых кусков. Ибо понятно, что империя должна расти и шириться, дорастая до своих естественных границ!

Но ведь и несчастный Филипп II Август, которого потомки в нашей ветке исторического развития назовут родоначальником национальных государств Европы, и он тоже мыслил себя в это время всего лишь продолжателем дела Карла Великого. Восстановление империи франков жгло его душу, не позволяя остановиться ни на миг. "Одного человека довольно, чтобы управлять всем миром", — такими доносит его мысли этого периода неизвестный хронист, автор "Деяний франкских королей".

Да, страсть к возведению великой империи была остановлена на этом участке земной суши властной волей Ватикана. Но что значат пять лет перемирия! Люди по обе стороны Эпта по-прежнему крепко сжимали в руках мечи и копья, готовые в любую минуту перейти границу. Ибо не будет сложено оружие на западе до тех пор, пока не станет ясно: анжуйцы или франки заложат свою империю на древних фундаментах римской Галлии, Бельгики, Гельвеции, Аквитаники и Нарбоники.

Это — на западе.

На востоке — содрогающаяся от охвативших ее энергий угасания империя ромеев. Империя, еще недавно бывшая центром этого мира. А теперь вот гибнущая от ударов извне и болезней, выгрызающих ее организм изнутри. Кажется, нет на востоке силы, способной остановить алчных динатов в их стремлении к растаскиванию ромейских земель по своим наделам! Но такое было с империей уже не раз. И не раз восставала она из руин окрепшая, обретя во времена запустения новый опыт и новую мудрость. Восставала, готовая покорять новые вершины имперского могущества и славы.

На юге, среди обломков империи великого Саладина, встали друг напротив друга те, кто готов хоть сейчас подхватить выпавшее из его рук знамя Пророка. И нести далее благочестие веры народам и странам. Кто это будет — сын великого султана или его брат? Все — в воле Аллаха. Но и там, на юге, кто бы из них ни одержал победу, эта победа будет облечена в имперские одежды.

Грохот рушащихся империй и сложение усилий тысяч и тысяч людей во имя создания новых — вот что происходило летом 1199 года на всем пространстве Ойкумены.

И лишь новой жизни, весело всматривающейся с островов Венецианской лагуны в огромный и такой вкусный мир, не было никакого дела до каких-то там империй. Ведь тот способ питания, что свойственен был этой новой жизни, никаких империй и не требовал.

Ибо был прост и безотказен!

Весь мир — это роскошный стол, накрытый для нее Создателем. И корабли. Сотни и сотни купеческих кораблей, снимающих богатую жатву во всех концах мира. И неважно, крест ли там царит, или полумесяц, или творят свои обряды последователи Будды — везде умный купец найдет, чем поживиться. Ну, а глупых в Венеции давно не осталось…. И, конечно, сильнейший на всем Средиземноморье военный флот. Всегда способный защитить купцов от сильных мира сего.

Вот и весь секрет новой жизни.

Этой жизни не нужны закованные в сталь рыцари, дабы отстаивать и расширять свои владения. Ей не нужны и земли с крестьянами, чтобы кормить рыцарей. Все это оставалось где-то там, далеко-далеко внизу. Там, внизу, на земле, копошились владетельные господа, отнимая у крестьян последние крохи, захватывая соседские земли и защищая свои земли от соседей…. Но сюда, наверх, в свежий и просоленный воздух морской торговли, они приносили уже очищенное от грязного крестьянского пота серебро и золото. Приносили добровольно, без всяческого принуждения. Приносили отовсюду — знай, собирай!

И вот это-то серебро и золото, стремительными ручейками стекающееся со всех сторон на острова Венецианской лагуны, и питало возникшую здесь новую жизнь. Чтобы могла она, набравшись сил на созданных из нанесенного песка и ила островах, воспарить в небеса. Воспарить и захватить в свое полное и безраздельное пользование весь этот такой юный, такой свежий, такой теплый и такой вкусный мир!

Пусть тупоголовые глупцы внизу сражаются за свои детские империи, за свои скудные земли и смешные границы… Свобода, безграничная свобода манила новую жизнь! Свобода плыть, куда хочешь. Свобода брать там все, что вздумается. Ибо не было, нет, и не будет в этом мире силы, способной устоять перед кошелем, набитым золотом. А уж когда золото это находится в руках нескольких тысяч умных, умелых, храбрых и расчетливых людей — таких как эти венецианцы…

Нет, миру не устоять! И тогда Vae victis, горе побежденному…

Но все это впереди, в будущем. Пока что силы еще равны. Силы старой жизни, мечтающей обустроить христианский мир в гармонии имперских иерархий. И силы новой жизни, желающей свободы, свободы и одной только свободы!

С особой, присущей только ей, иронией история поставила во главе сил старого мира молодого — ему сейчас тридцать восемь — Иннокентия III. А новую молодую жизнь возглавил девяностолетний Энрико Дандоло. Ватикан и Риальто — между ними протянулась электрическая дуга незримого противостояния.

Два могучих противника замерли в центре, не будучи в силах сдвинуться ни на миллиметр к победе. Ибо усилия одного неизменно уравновешивались столь же могущественными усилиями другого. Стоящий на Ватиканском холме Патриархио, с царствием божьим в душе и мировой империей в голове. И Дворец Дожей на Риальто, чьи стремления сводились и сводятся лишь к одному — к свободе от всех и всяческих империй!

Кто победит из них? Вопрос не праздный. Ведь от ответа на него зависит исход и всех прочих противостояний, что бушуют на западе и востоке, на севере и юге Ойкумены. Да что там противостояния, — куда шагнет само время от случившейся здесь развилки, таковы сегодня ставки. Здесь и сейчас, на севере Италии в июле 1199 года!

Противники замерли в безмолвном противостоянии. И лишь один человек обладал сейчас свободой и мощью достаточной, чтобы склонить чашу этой борьбы в ту или другую сторону. Его имя — Ричард Плантагенет. Ну, и попавшие в орбиту его притяжения господа попаданцы.

* * *

Падуя, июль 1199

Войско франков встало на постой в паре лье от Падуи, в обширной речной долине. Аккурат между Брентой и Баккильоне, вяло несущими свои воды к Адриатике. Солдаты не вылезали из воды все то время, которое оставляли им для этого командиры. Те же с ног сбились, выдумывая подчиненным все новые и новые развлечения: отработку перестроений в баталиях, бесконечные смыкания и размыкания пехотного строя для прохода конницы, стрелковые состязания, непрекращающиеся штурмы крепостной стены, участок которой падуанский подеста любезно предоставил для тренировки войска. Нехитрая максима, что незанятый солдат — потенциальный преступник, изрядно подстегивала начальственную фантазию, на радость окрестной детворе, активно включившейся в этот праздник жизни.

Тренировки перемежались с пирами, коими теперь встречали каждую новую дружину, прибывающую на побережье под предводительством очередного сеньора. Продовольственные обозы, тянущиеся по дорогам Венето и Савойи, Лигурии и Ломбардии, Трентино и Пьемона, не успевали разгружаться, а селяне ближних и дальних окрестностей радостно подсчитывали серебряные денье, зазвеневшие вдруг в их кошельках.

Ричард, появившийся на побережье в последних числах июня, нанес визит вежливости на Риальто, был принят и обласкан Синьорией, равно как и самим дожем Дандоло. Состоявшийся в соборе Святого Марка молебен ничуть не уступал по пышности тому, что был здесь отслужен за три недели до этого. А уж пир, устроенный в Палаццо Дукале по поводу королевского визита, далеко превосходил все то, что удалось увидеть и отведать месяцем ранее послам крестоносного войска.

Умопомрачительный запах разносимого в крупных блюдах мясного ассорти — жаренных на металлических решетках свиных ребрышек, говяжьей вырезки, каре ягненка, куриных грудок, и все это обложено ломтиками бекона — кружил головы доблестных западных рыцарей и буквально сводил их с ума. А всему этому великолепию тут же вослед пускались жареные петушки. От них не отставали ни на шаг маринованные солью и травами и запеченные в утином жире гуси. А за ними жаренные и поданные с сыром перепела. И тут же тушенная в молоке свинина. А ко всему этому в неограниченном количестве нежнейшая телячья печень, сначала протушенная с мелко нарезанным луком, а затем выпаренная в белом вине и густо посыпанная зеленью. И, конечно же, знаменитые на весь мир сырные, грибные и ореховые соусы! И драгоценные специи, что стоят золотом на вес!

А дары моря! Боже мой, подумать только — ведь некоторые владетельные господа из северо-восточных районов Франции видели все это первый раз в жизни! Сочащийся жиром копченый угорь и нежнейшая форель, жаренная камбала и меч-рыба… А мельчайшие зеленые крабы, выловленные рыбаками в те несколько часов линьки, когда панцирь еще мягок и потому, обжаренный в оливковом масле, так необыкновенно вкусен! А обжаренные и поданные с сыром креветки! А каракатица, приготовленная в собственных чернилах!

И все это, размалываемое крепкими рыцарскими челюстями, елось, грызлось, глоталось и заливалось целыми водопадами вина с лучших виноградников, кои только можно было найти по эту сторону Альп! Слуги сбились с ног, подтаскивая в пиршественный зал все новые и новые бочонки и унося с поля битвы те, что бесславно пали в неравной схватке с лужеными рыцарскими глотками. Воистину, венецианцам удалось поразить суровых северных воинов в самое сердце. Путь к которому у мужчины лежит, как известно, исключительно через желудок.

Дож и король изо всех сил соревновались в учтивости и выражении знаков взаимной приязни. Впрочем, Энрико Дандоло безусловно вел в этом негласном состязании — все же сказался бурный и разнообразный политический опыт, стоявший за плечами железного старца. Тогда как Ричарду никак не прибавляли артистизма с десяток неудавшихся покушений на него, организованных за последний год любезным и дружелюбным хозяином.

И все же те, кто не первый год знали своего дожа, видели — насколько непохожим он был в этот день на себя самого. Нет, и веселые шутки, и ласковая доброжелательность в управлении застольной беседой, и внимательная участливость к речам собеседников, и как всегда мудрые замечания — все было при нем. Не было только его самого.

Не было, государи мои, искренней радости от ловких острот сотрапезников. Куда подевалась привычная добродушная задиристость и готовность вступить в шутливый спор? Да где, в конце концов, удовольствие от вкусной еды и отменного вина, где отменный аппетит, ранее никогда не изменявший венецианскому дожу? Вот то-то, государи мои!

Во главе стола сидела лишь тень Энрико Дандоло. Конечно-конечно, отработанные за многие десятилетия навыки ведения застольной беседы позволяли ей, этой тени, легко удерживать внимание гостей. Куртуазно и великодушно поддерживать беседу. Ловко и почти незаметно направлять хвастливые рыцарские языки к их любимым темам — дракам и сражениям — где их воинственные речи было уже не остановить и достаточно было лишь вовремя кивнуть и рассмеяться… Но всем, близко знавшим мессера Дандоло, было ясно: дух его витает где угодно, только не за пиршественным столом.

А всему виной была, конечно же, женщина.

Алиенора Аквитанская, пожелавшая сопровождать своего венценосного сына на пути в северную Италию, разумеется, тоже присутствовала на пиру. Ее голос, ее грудной смех, ее преисполненные извечного женского лукавства и вызова речи! Все это — совершенно внезапно для него самого — разбудило в старом доже нечто, казалось бы давно забытое. Но при этом оказавшееся вдруг самым важным из всего, что происходило сейчас вокруг него. И вот это-то важное полностью завладело сейчас всеми силами его души.

Пожалуй, впервые с тех пор, как злая судьба лишила его зрения, дож радовался, что не может видеть. Да, голос ее считай и не изменился. Но ведь страшно даже подумать, что могут сделать с женщиной сорок с лишним лет! А если учесть, что и тогда, сорок три года назад, она была далеко уже не молоденькой девочкой… Картины того Рождества яркими пятнами проплывали перед внутренним взором слепого старика, в то время, как язык его любезно и благородно восхищался очередному рассказу о том, а как ловко его визави зашел тогда во фланг латникам Дин Хуррем-Шаха…

* * *

Тогда, в пятьдесят шестом, необычайно ранние осенние шторма заперли их в Марселе. Пришлось зимовать в Провансе, благо денег хватало. Команда оккупировала портовые таверны, а сам Энрико в сопровождении полудюжины крепких парней решил проехаться по ярмаркам Прованса, Тулузы, Аквитании… Как раз к Рождеству добрались они до Бордо.

Тогда и увидел он ее, яростно рассекающую ярмарочную толпу, с едва поспевающими следом придворным дамами, рыцарями эскорта, еще какими-то принаряженными хлыщами… С чем это можно было сравнить? Он и сейчас, сорок с лишним лет спустя, не находил слов. Невероятной красоты лицо в рыжем ореоле волос… Стремительная грация сильного тела, в котором ничто не говорило о пятерых уже выношенных детях… Всполох лесного пожара, блеск молнии — все блекло перед лицом этой потрясающей и необыкновенной женщины…

То невероятное Рождество пятьдесят шестого…. Да было ли оно? Неужели правда пухленькая малышка Клэр нашла его тогда в кабаке неподалеку от базилики святого Серина и передала записку от своей госпожи? И была та ночь, полная огня, страсти и нежности? И все та же малышка Клэр, пришедшая на следующий день и потребовавшая более не искать встречи с ее госпожой…

Зеркальце в искусной серебряной оправе и пригоршня монет довольно быстро развязали тогда язык камеристке королевы Алиеноры. И дело-то оказалось, в общем, житейское. Самая обычная размолвка с супругом, слишком много времени уделявшим, по мнению королевы, беседам с высокоученым Томасом Бекетом. Вместо того чтобы развлекать жену, которая, между прочим, специально пересекла Канал, дабы провести Рождество с мужем. Злость, желание отомстить, потрясенный взгляд красивого и мужественного итальянского моряка на рынке…

Оно бы и ладно, и можно бы выкинуть эту ночь из головы, если бы следующая осень не принесла известие о рождении у короля Англии сына. Ричарда. Как раз в самом начале сентября. Чей же ты сын, парень? — думалось дожу иной раз. Хотя, понятно, что никто в мире, да даже и сама Алиенора, не смог бы точно ответить на этот вопрос. Ведь совсем же невероятно предполагать, что Генрих мог полностью пренебречь своими супружескими обязанностями в то далекое Рождество…

И все же что-то связывало его с далеким английским принцем, а затем и королем. Нечто, заставлявшее с интересом следить за его успехами и огорчаться его неудачам — особенно тому году, что Ричард провел в плену. Нет, в полной мере отцовским чувством это назвать было нельзя. Но, дьявол его побери, что-то все же было, непонятно что — но было…

Или, может быть, он сравнивал Ричарда со своим собственным сыном? Нет, Раньери был вовсе даже неплох. Ему можно было поручить любое дело и не беспокоиться за его выполнение. Старателен, надежен. Добившись для сына должности прокуратора собора Святого Марка, Энрико был спокоен: один из дюжины важнейших постов Светлейшей республики находился в надежных руках!

Но вот в том-то и дело, что Раньери был всего лишь надежным исполнителем. Не то — этот анжуец, сам ставящий себе цели и сам их добивающийся. Сам находящий приключения на свою задницу и сам из них выпутывающийся. Совсем, как он, Энрико! Хотя, сказать по правде, Генрих, законный папаша Ричарда, тоже был тот еще перец…

Когда прошлой осенью стало ясно, что дальнейшая жизнь Ричарда Плантагенета несовместима с благом Светлейшей Республики — нельзя сказать, чтобы венецианского дожа охватило отчаяние. Вовсе нет… Благо Республики превыше всего! Но какое-то сомнение, какой-то червячок подтачивал его с тех пор, лишая уверенности, поселяя колебания там, где требовалась твердость.

А вот если бы даже и вправду Ричард был его сыном — стал бы он противиться планам его устранения? Этот поворот мысли всерьез заинтересовал мессера Дандоло, не раз и не два отвлекая от насущных дел и заставляя задумываться о несбыточном. Да, вот если бы он и вправду был сыном? Что тогда? И всегда, каждый раз, когда такие мысли приходили ему в голову, ответ на этот вопрос был один: да! Даже и в этом случае решение об устранении ставшего столь опасным короля было бы принято им без малейших колебаний!

Что же это за штука такая, "благо Республики", если ради нее он готов принести в жертву даже собственного — ну, предположим, что собственного — сына? Ведь сами по себе слова "благо" и "республика" — это просто слова. Что стоит за ними? Или кто? Что это за господин, который правит миром, и по сравнению с которым даже родительское чувство — тлен и прах?

Последние месяцы он немало размышлял об этом, раз за разом изменяя собственному правилу выкидывать из головы все, что не служит решению задач, стоящих перед ним и перед Республикой. И, тем не менее, там, в мыслях, решение об устранении английского короля — будь он хоть тысячу раз его сыном — принималось, если и не легко, но всегда однозначно и без колебаний.

Все изменилось, когда Ричард появился на Риальто. Звуки его голоса, его слова, его смех, его едкие остроты, едва ощутимое содрогание пола от его тяжелой поступи… Все то, что превращает человека из абстрактного символа, из логической функции в сложной мысленной игре — в живое существо… Которое можно любить, можно ненавидеть, но к которому никак нельзя относиться просто как к пешке на шахматной доске.

Это было странно и необычно. Острый ум дожа без труда выловил это изменение из хаоса текущей суеты, очистил от посторонних примесей, взвесил и оценил. И теперь пытался понять, в чем тут дело? Почему живой Ричард столь отличается от Ричарда мыслительного, давно занявшего положенную ему клеточку на мировой шахматной доске?

Все дело в ней, — понял сегодня он.

Эта невероятная и удивительная женщина, что промелькнула когда-то в его жизни ярчайшим метеором… Это она вдруг непостижимым образом соединилась с голосом, смехом, дыханием и поступью английского короля. И оторвать одно от другого оказалось почему-то совершенно невозможно! Как-то так уж случилось, что уничтожая Ричарда, он непременно уничтожал и ее, Алиенору… Вернее, ту рождественскую ночь, что на мгновение соединила их жизни — жизнь английской королевы и итальянского моряка.

Вот в этом-то все и дело! — озарило его.

Он, Энрико Дандоло, просто не готов потерять ту мимолетную страсть и мимолетную нежность, не готов вычеркнуть их из своей жизни. Не готов сделать бывшее — не бывшим. Чем-то слишком важным стали они в его жизни. Таким, что вынь эту опору — и вся прожитая жизнь окажется вдруг совсем не такой, какой она была. Плоской, бесцветной, незначительной.

Как такое могло быть? Как всего лишь одна рождественская ночь могла заполучить столь большую власть над всей его последующей жизнью?! Вот это совершенно ускользало от разумения венецианского дожа. Но все было именно так. Уж в этом-то он вполне мог отдать себе отчет.

И — нет. Он теперь точно понимал, что не может пожертвовать той ночью. Тем невероятным всполохом, что озарил когда-то его жизнь. Всполох этот пудовыми цепями приковывал к дожу все, что было связано с английским королем. Не разорвать! Приковывал его голос и дрожание половиц от его поступи, его едкие шутки и его угрюмое молчание. И, стало быть, Ричард должен жить. Чего бы это ему, сорок первому дожу Светлейшей Республики Энрико Дандоло, ни стоило.

Добравшись до этого пункта своих размышлений, Энрико Дандоло самодовольно усмехнулся. Все-таки он молодец! Его идея с Римини неожиданна, остроумна и, самое главное, не несет с собой никакой физической угрозы жизни Ричарда Плантагенета. А вот то, что ему после этого станет точно не до Святой Земли — тут к гадалке не ходи!

Все же хорошо, когда решения, принятые во имя блага Светлейшей Республики, не противоречат маленьким житейским слабостям тех, кто эти решения принимает…

* * *

Двор Алиеноры, после подобающей церемонии прощания с Ричардом и всем крестоносным войском, отправился в обратный путь. Подальше от изнуряющей жары побережья. Впрочем, незадолго до отъезда господин Дрон был приглашен на личную аудиенцию, во время которой Алиенора со всем прилежанием допросила его — сбылось ли ее предсказание о встрече с прекрасной венецианкой? Не видя причин для особой конспирации, почтенный депутат поведал историю встречи с Авитой почти без утайки. За что был награжден восторженным "Ну, я же говорила!", королевским благословением и перстнем — в подарок прекрасной незнакомке. Несмотря на почтенный возраст, королева была без ума от подобных куртуазных историй. А уж те, что случались не в канцонах и пасторалях, а в реальной жизни, заслуживали, без сомнения, особого поощрения.

Казалось, все дела сделаны, договор о переправе крестоносного войска заключен, оговоренный аванс для строительства кораблей внесен, лагерь для воинственных паломников, решивших перезимовать на побережье, устроен… Так что, король Ричард уже вполне мог бы отправиться вместе со своим наемным войском в обратный путь. Разве не об этом громогласно заявил он сразу после того, как ознакомился с условиями заключенного договора?

Но нет. Лагерь наемников по-прежнему оставался на месте, радуя окрестных селян щедрыми потоками серебра — в обмен на бесконечные вереницы возов с продовольствием. Тренировки перемежались с состязаниями, пиры с турнирами. Никаких признаков сборов в обратный путь. Король чего-то ждал.

И кое-чего таки дождался.

* * *

Тяжко страдающий от жары господин Гольдберг договорился с хозяином "Трех поросят" о найме небольшого закутка в глубоком, выложенном диким камнем подвале постоялого двора. Стены в закутке обмели от паутины, на каменный пол бросили какие-то самотканые половички, поставили пару лежанок. Несколько вентиляционных отдушин давали в дневное время вполне достаточно света.

Именно здесь парочка иномирян и предпочитала коротать свободное время, спасаясь от дневной жары. Благо, загруженный делами король в их участии особо не нуждался. А дел у короля хватало. Распределение на постой тех, кого известие о переносе похода на следующую весну застало уже в пути, и кто решил перезимовать здесь, в Италии. Снабжение продовольствием, ремонт амуниции, проведение военных учений. Какое счастье, что все это легко обходилось без мудрых советов "индийских колдунов"!

Впрочем, им тоже было чем заняться — учитывая их обязательства по поставке в королевское войско "морских огнеметов", как незамысловато окрестил господин Дрон собранное в падуанских мастерских страшилище. Нужно сказать, что к концу июня первый опытный экземпляр был собран и даже испытан. Правда, испытан с водой вместо огнесмеси — за неимением последней. Да оно и к лучшему, ибо запорные клапаны выпускных шлангов безбожно сифонили, пропуская под давлением воду. Так что, еще две недели мастера упорно бились над притиркой и уплотнением как самих клапанов, так и поворотных втулок, управляющих положением запорных пластин.

В остальном же конструкция господина Дрона осталась почти в первозданном виде. Единственное серьезное изменение, внесенное "техническим советом", касалось крепления впускных и выпускных шлангов. Мастера решили "не дырявить стенки" самой емкости, перенеся места креплений на толстую, массивную бронзовую крышку баков. С креплениями шлангов также никаких проблем не возникло. Шланги вставлялись в отведенные им отверстия, с обратной стороны в них вгонялись изготовленные слегка на конус бронзовые втулки, намертво прижимающие стенки шланга к краям отверстий. Сами же втулки — для верности — еще и приклепывались через фланцевые соединения непосредственно к крышкам топливных баков.

Как бы то ни было, к июлю все было готово. Испытания под давлением практически не давали потеков воды. А водно-воздушная струя, с грозным шипением вырываясь из сопла, исправно достигала отметки в восемнадцать туазов. Что, по оценкам немногочисленных очевидцев, наблюдавших греческий огонь в морских битвах, вполне соответствовало дальности боя огнеметательных установок, установленных на ромейских дромонах. Так что, основные производственные трудности остались уже позади, и полтора десятка готовых огнеметных механизмов выстроились ровным рядком в некоем, тщательно охраняемом людьми манеера Ламперта, сарае. Дело было за малым — за огнедышащей начинкой…

… Известие о том, что сицилийская галера встала под разгрузку в некоем, давно подобранном манеером Лампертом месте, выдернуло господ прогрессоров из прохлады каменного подвала почти ровно в полдень. Менее получаса плавания под палящим солнцем, и они добрались до некоего безымянного островка, кои во множестве разбросаны среди проток и зарослей Лагуны, чтобы лично пронаблюдать, как черные от битумной промазки бочки осторожно скатывают по сходням и устанавливают под заранее подготовленный навес. Сера, известь и все остальное, что заказывал господин Гольдберг, встали рядом. Можно было приступать к химическим опытам.

На рассвете следующего дня запылал огонь под уже давно ждущими добычи перегонными кубами. А первые капли легких фракций закапали в накопительные емкости, отдаленно напоминающие небольшие бочки из далекого двадцатого столетия и отлитые — из соображений надежности — тоже из бронзы. Дубовые крышки, намертво вгонявшиеся после заполнения опасной жидкостью — прямо под торцевые закраины, не оставляли полученной жидкости ни единого шанса на испарение. А аккуратные отверстия, забитые столь же аккуратными дубовыми пробками, позволяли переливать содержимое в случае необходимости. Вот только, чтобы справиться с этой нехитрой операцией, требовались усилия двух очень крепких мужчин.

Воскресный день двадцать пятого июля, когда все просвещенное человечество неистово праздновало день Святого апостола Иакова, сына Зеведеева, безбожный господин Гольдберг решил посвятить изготовлению экспериментальной порции огнесмеси. Все посторонние были категорически выставлены вон. Лишь сам господин историк и двое дюжих его ассистентов остались на берегу, превращенном в полевую химическую лабораторию. Почтенный историк отправил бы и ассистентов, но самостоятельно оперировать бронзовой тарой с "нефтяным самогоном" было ему точно не по силам. Жиденькая цепочка бойцов почтенного манеера Ламперта выстроилась поодаль в охранный периметр, бдительно следя, пресекая и не допуская.

Экспериментальная подборка оптимального соотношения компонентов огнесмеси заняла у господина историка почти весь день. Порция за порцией сжигал он небольшие количества приготовленного месива, смотрел на огонь, плескал на него водой, изучал оставшиеся после горения сажу и смолянистые потеки… Наконец, одна из полученных рецептур его, по-видимому, удовлетворила.

Сделав несколько записей, господин Гольдберг убрал бумаги подальше и скомандовал устанавливать на постамент топливный бак огнемета. Смесь теперь готовилась прямо в нем. Вот встала на место тяжелая бронзовая крышка бака, клацнули бронзовыми челюстями все восемь рычажных защелок. Повинуясь требовательному взмаху руки, из-за охранного периметра выбежала еще пара "ассистентов" и взялась за рукоятки тяжелых, массивных даже на взгляд, мехов.

— Начали! — Зашипел нагнетаемый мехами воздух. Заблестели в лучах закатного солнца капли пота на загорелых спинах.

— Господин, достаточно. — За неимением манометра, его роль играла чуйка "ассистентов", уже две недели качавших ручки мехов. Именно их мышечное ощущение, что "вроде бы хватит, а то — как бы худо не было!", было главным измерительным инструментом, на который приходилось полагаться теперь господину Гольдбергу. Ну что же, достаточно, так достаточно…

Раз — открыть воздушный клапан! Воздух с шипением устремился в раструб. Два — открыть клапан топливной смеси! Шипение превратилось в гул. Три — факел!!! Один из ассистентов поднес факел к раструбу, и грозная струя ревущего пламени огненной дугой уткнулась в прибрежную воду. "Получилось!" — восторженно билось в голове маленького историка, с трудом удерживающего в руках будто оживший, дрожащий и дергающийся распылитель.

Море горело.

Изготовленная господином Гольдбергом огнесмесь и не думала гаснуть, продолжая полыхать на небольшой приливной волне. Кто-то из стражников манеера Ламперта завороженно застыл, кто-то опустился на оба колена и, охваченный страхом, истово крестился. Ассистенты на мехах замерли, также не в силах оторвать взгляда от буйства огненной стихии.

— Качать!!! — не оборачиваясь, заорал господин Гольдберг, и две спины послушно согнулись над рукоятками мехов.

* * *

Демонстрация устройства королю была назначена на следующий вечер, когда чуть-чуть спадет удушающая жара. Огнемет был установлен на носовой площадке пригнанной откуда-то фюсты — небольшой галеры, весьма распространенной в эти времена и в этих широтах. Гребную и парусную команды небольшого суденышка составили все те же подчиненные достойного манеера Ламперта. Когда господин Дрон попытался удивиться этому обстоятельству, полусотник лишь флегматично улыбнулся: "А что вы хотите, мессир, мы все тут фламандцы", — полагая тем самым, что исчерпывающе объяснил моряцкие таланты своих бойцов.

Для Ричарда установили кресло под мачтой. Весь путь к месту испытаний он явно нервничал, разрываясь между желанием подойти и осмотреть ужасное детище "индийских колдунов" поближе и безотчетным страхом, внушаемым какими-то нечеловеческими очертаниями стоящей на носовой площадке установки. Наконец, впереди показались останки старого нефа, вынесенного бурей пару десятков лет назад на мель, да там и оставшегося.

— Приготовиться! — скомандовал господин Дрон, и тяжелые меха задышали, нагнетая воздух в бак. Вот фюста приблизилась к остову корабля, выходя на рубеж атаки. Воздушный клапан, смесь…

— Факел!!!

Огненная струя со знакомым уже ревом обрушилась на деревянный остов, на торчащие ребра, на остатки палубы, на обрывки парусов, свисающих с рей. Огонь расплескивался по старому кораблю, стремясь пожрать его ветхую деревянную плоть. Не прошло и десяти минут, как накренившийся неф горел уже полностью — от бака до кормы, от киля до клотика. Гигантский костер заполнял полнеба, заслоняя заходящее солнце. Вода вокруг нефа горела тоже.

Король наклонился вперед, не отрывая глаз от чудовищного костра, стремясь, кажется вобрать в себя каждый отблеск, каждый взрывающийся факел от рушащихся надстроек. Красные блики метались по лицу, и так уже раскрасневшемуся от столь близкого источника открытого огня. Огнемет давно смолк, да и что он теперь уже мог добавить к этой пляске пламени?

— Ваше Величество, позвольте встать подальше, — взволнованно обратился выглядящий куда живее обычного манеер Ламперт, — огонь может перекинуться на наше судно.

— Что? — очнулся, наконец, король, — а, да! Командуйте полусотник.

Затем взгляд его устремился в сторону "индийских колдунов". Господин Дрон уже давно уложил распылитель на специально подготовленное для него ложе. Факел господина Гольдберга тоже улетел за борт. И смотрели они не столько на учиненное ими буйство стихий, сколько на лицо короля, в полной мере отображающее это буйство. Его Величество распустил верхнюю завязку камизы, как будто его что-то душило. Но нет, из-под рубахи показалось распятие на золотой цепи. Ричард прижал его к губам, посмотрел на небо, затем на "колдунов".

— Клянусь распятьем, и пусть Господь будет свидетелем моей клятвы! Мессиры! Первый же герцогский домен, отбитый у проклятых сарацинов, будет принадлежать вам! — Затем волнение ушло из голоса короля, и он добавил вполне уже обычным тоном. — К концу августа мне понадобится не менее тридцати таких драконов.

"Лучше бы денег предложил", — пробормотал при этих прочувствованных словах короля практичный господин Гольдберг. Впрочем, рассудительность не покинула нашего историка и в этот волнительный момент. Так что, бормотал он исключительно про себя, выдавая наружу лишь вполне себе верноподданное внимание и почтение к королевской репризе.

Ранним утром следующего дня над франкским лагерем взмыл в небо сизый, почти теряющийся на фоне предрассветной дымки, голубь. Сделав небольшой круг, он взял курс на юго-юго-восток и скрылся из глаз. Еще через восемнадцать часов еле живая от усталости птица приземлилась на площадке родной голубятни в Монемвасии, на западной базе ромейского флота.

А знакомые заботливые руки, выставив перед честно поработавшим голубем плошки с водой и зерном, уже отвязывали от его лапки тончайший виток папируса. Спустя еще несколько минут папирус лег в ладонь наварха Западной эскадры. "Начинайте", — гласили начертанные там буквы.

Впрочем, результаты этого полета дадут о себе знать не раньше, чем через месяц. А вот менее чем через неделю в мало кому известном македонском ущелье Демир-Капия случится нечто, ничуть не мене важное для судеб наших героев. О чем они пока, разумеется, ни сном, ни духом…

* * *

Македония, окрестности ущелья Демир-Капия, трактир, "Весели ловец", 4–7 августа 1199 года

-..эй, хозяин, есть у тебя что-нибудь получше этой прокисшей браги из виноградных отжимок?! — кувшин, отодвинутый мощной дланью аколуфа Иоанна, проскользнул по столу с полпяди, оставляя за собой потеки расплесканного вина. Вино, кстати сказать, было вполне приличное. Вот только настроение у благородного аколуфа было препаршивейшее. И именно хозяину придорожного трактира предстояло сейчас почувствовать это на своей шкуре.

Иоанн Номикопул, командующий варяжской стражей императора Алексея, был зол. Зол с самого начала этого самого нелепого, самого идиотского похода, какой только можно было вообразить!

Тогда, после налета валахов и куманов на окрестности Месины и Чурула — как раз на день Христова мученика Георгия — императору как шлея под хвост попала! Три дня на подготовку корпуса к выступлению! Это где такое видано? Да этого даже на закупку продовольствия не хватит! Не говоря уж об остальном воинском хозяйстве, необходимом в пути. Нет, личное-то оружие у любого из его бойцов всегда в образцовом порядке. А штурмовое снаряжение! А саперные инструменты! А повозки, лошади, оборудование для лагерных стоянок! Откуда все это у дворцовой, по сути, охраны? У императорских телохранителей?!

На этот раз цель похода никто не объявлял. Знать бы еще, какой безумец подсказал императору мысль, что напасть на врага нужно стремительно, неожиданно, буквально как снег на голову! И головенку бы этому уроду открутить…

В общем, все хранилось "в строжайшем секрете". И поэтому войско шло налегке, ничем не показывая, куда и зачем направляется. Хотя даже последнему конюху в обозе было известно, что предстоит участвовать в штурме валашских или болгарских укреплений на западной границе. Которые, кстати сказать, были построены и укреплены на деньги императора. И чем их теперь штурмовать? Голой задницей?!

Правда, император успокоил его, заявив, что весь необходимый обоз скомплектован начальником императорских приставников, так что беспокоиться не о чем. Однако, попытавшись выяснить, что есть в обозе, аколуф Иоанн был почти прямым текстом послан подальше. Спесивый евнух, неизвестно за какие заслуги получивший столь важный (и доходный!) пост, высокомерно заявил, что, дескать, не нуждается в посторонних советах, как лучше выполнять дело, порученное ему самим императором.

В общем, оставалось только утереться и надеяться, что на базе в Кипселлах, через которые пойдет корпус, удастся разжиться все необходимым. Ага, щас!

Костистые хребты завывающих от голода местных котов, несколько тагм столь же голодной фемной пехоты, которая должна была к ним присоединиться, и пустые склады, давно забывшие, за какой надобностью их вообще построили — вот и все, чем встретили их Кипселлы. Так что, полторы дюжины бухт веревок, купленных на свои деньги у рыбаков в Фессалониках — это было все, чем располагал корпус для действий в горных теснинах. Неудивительно, что тоскливое раздражение не покидало командира варанги. Нет, при таком начале ничем хорошим этот поход закончиться не мог!

… Подскочивший хозяин трактира с поклоном подал новый кувшин. Старый, как по мановению волшебного жезла, уже куда-то исчез, и слуга вытирал со стола потеки вина видавшим виды, но все же относительно чистым полотенцем. Снимать шкуру с трактирщика как-то вдруг разом расхотелось, так что благородный аколуф небрежным движением кисти отпустил его и вновь отдался самым мрачным мыслям.

Нет, а сам марш! Да все ромейские императоры перевернутся в гробу, когда до них дойдет известие об этом позорище! К Просеку, где окопался бунтовщик Хриз, они свернули от побережья в районе Фессалоник. А до этого больше месяца месили ногами пыль вдоль побережья! Вдоль, ПОБЕРЕЖЬЯ, мать вашу!!! НОГАМИ!!! От одного порта до другого — ПЕШКОМ!!! В столичной эскадре, видите ли, не нашлось достаточного количества кораблей, чтобы взять его корпус на борт!

Огромный волосатый кулак с грохотом врезался в столешницу, которая тут же украсилась брызгами вина уже из нового кувшина. Посетители трактира, большую часть которых составили сотники его корпуса, с пониманием и сочувствием покосились на командира. Поход не нравился никому. Судя по тому, что разбили, наконец, постоянный лагерь, завтра его императорское величество соизволит открыть "тайну" их нынешней кампании и обозначит цель.

Можно подумать, кто-то еще не понял. Вон он, Просек, в паре миль отсюда! Зубцы крепостной стены видны сквозь скальный проход прямо из окон трактира. Вот только поди, возьми ее! Тэн Бальдерик, выславший три десятка на разведку местности еще тогда, когда они на день останавливались в Фессалониках, показал на вчерашнем привале план крепости. Укрепления фактически неприступны!

По периметру крепость окружена скалами столь крутыми, что забраться на них нечего и думать — по своей крутизне они недоступны даже для коз и совершенно непроходимы. То есть, ни с флангов, ни с тыла не зайти — подход только в лоб. Как уж разведчики умудрились туда забраться, аколуфу не хотелось даже и думать. А вокруг скального ожерелья крепости течет ведь еще и Аксий, создавая еще один, дополнительный, рубеж защиты.

К самим укреплениям ведет узкая тропа между скал, обрывистая и окруженная глубокими пропастями. Но и этот проход перегорожен мощной стеной в три человеческих роста, которую подданные Хриза начали выкладывать сразу, как только завладели этой горной твердыней. А ведь перед стеной спешно возводятся еще и защитные шанцы. Сейчас они фактически готовы, строители спешно докладывают последние ряды камня. И с чем, интересно, это все преодолевать? Ни единой лестницы в обозе не оказалось! Бойцы отправлены в лес рубить штурмовые шесты — помогут ли? А уж если учесть, как испещрен был рисунок тэна Бальдерика значками метательных орудий…

Аколуф понимал, что завтра-послезавтра он отправит своих солдат на смерть. Да что там солдат — своих братьев! Да, братьев… Хэ, варяги! От варягов в варяжской гвардии давным-давно осталось только название. После того, как их конунг Святослав захватил Болгарию и часть Фракии и был с огромными потерями остановлен Цимисхием, из корпуса куда-то потихоньку исчезли все русы. А столетием позже, когда норманны под предводительством братьев Гискаров высадились в Сицилии, в корпусе не стало и норманнов.

Вместо них Роман IV с распростертыми объятиями принял тогда беглецов из Англии, не захотевших оставаться под рукой захватившего их земли Вильгельма. Так что, вот уже более ста лет в корпусе звучит лишь английская речь. Да, греки зовут его Иоанном, но он-то помнит, что мать звала его в детстве Джонни. Прадед, взяв когда-то в жены девицу из благородного семейства Номикопулов, принял фамилию жены, чтобы не слишком отличаться от местных. Зато воспитал из нее образцовую английскую леди. Так и повелось в его роду. Потомки десятков поколений благородных тэнов будут англичанами всегда, какую бы фамилию ни пришлось им носить.

И вот, завтра его братья, весь этот чудом сохранившийся кусочек старой Англии будет уничтожен. Только потому, что коронованный осел, коего все они клялись защищать и оберегать, вообразил себя великим полководцем..!

…а ведь Константин предупреждал тогда, что его верность ныне действующему императору до добра не доведет. Встреча с константинопольским эпархом, состоявшаяся два с лишним месяца назад, как будто сама собой всплыла в памяти. Разговор был тяжелым, мутным, полным всяческих недомолвок. Но суть аколуф Иоанн понял тогда прекрасно. Зреет заговор против Алексея Ангела. И Константин прощупывает его позиции. Все же варанга — это сила, способная охладить пыл любых заговорщиков!

Тогда он дал понять эпарху, что, каким бы ни был Алексей императором, варяжская гвардия присягала ему и выполнит присягу. И вот сегодня, еще раз восстановив в памяти события последнего месяца, а также представив, что ждет его братьев завтра, Иоанн Номикопул впервые усомнился, а прав ли он был тогда, в разговоре с эпархом Константином?

* * *

За три дня в трактире ничего не изменилось. Да и чему здесь меняться? Все те же дубовые столы и лавки, те же потемневшие от копоти стены, те же ползающие по столам мухи… Даже посетители почти те же. Ромеи, которых принесла нелегкая неделю назад. Хотя нет, — трактирщик окинул наметенным взглядом общий зал и усмехнулся в усы. Многих не видать. Знать, сложили буйны головы за два дня бесконечных штурмов! А этериарх-то их, глянь, жив остался. Сидит с сотниками, порубленную руку баюкает да горе ракией запивает. Эх, хорошо в прошлом году сливовица удалась…!

Иоанн Номикопул окинул мутным взором зал. Ну, вот все и кончилось. Императорские дипломаты обсуждают с победителями условия мира и новые границы, что пролягут теперь между Империей и владениями Добромира Хриса. Лекари штопают тех, кто еще, может быть, и выживет. Батюшка готовится к отпеванию. Комендантская сотня долбит заступами каменистый грунт для погребения погибших. Заступами… — аколуф скрипнул зубами и едва слышно выругался. Бездумно перескакивая с предмета на предмет, взгляд его вдруг замер, наткнувшись на странную и как-то очень уж неуместную здесь фигуру. В дальнем углу зала за столом с восьмисвечным светильником сидел человек и что-то лихорадочно писал. Вот он нервно дернулся, ударил рукой по столу, отбросил в сторону перо, взял новое…

* * *

… Проклятье! Никита Хониат в бешенстве швырнул на пол расплющенное гусиное перо, достал из ларца свежее и, отступив перст от разрыва бумаги, продолжил. Успеть! Успеть, пока свежи в памяти картины величайшей отваги ромейских воинов! И величайшего позора, коим покрыл римскую державу их недостойный правитель! Вот, значит, для чего послал его Константин в эти горы?! Ну, ничего! Его "История" все, все сохранит для суда потомков! И доблесть войска, и ничтожество императора. Который сумел обратить в прах величайшие подвиги своих солдат. Перо лихорадочно металось по бумаге, рисуя события двух прошедших дней…

"Дела, совершенные тогда римским войском, были достойны почтения и удивления. В самом деле, римляне так мужественно боролись с врагами, что превзошли все надежды. Кто со щитом и обнаженным мечем в руках, кто с луком и стрелами, они взобрались на утесистые высоты крепости и вступили в сомкнутый бой с неприятелем, занимавшим стены и вершину горы. После неимоверных трудов и большого кровопролития они выбили неприятелей из шанцев, которые только что построены были перед стеною для защиты бывших здесь ворот"

Нет, — Никита задумался, припоминая начало штурма, — сначала ничто не предвещало успеха. Легкая пехота, приведенная императором из Кипселл, почти сразу же дрогнула под бешенным обстрелом со стен. Стрелы, арбалетные болты, дротики крепостных баллист, камни… Он, Никита, устроившись вчера в ветвях высоченного дуба, видел все это своими глазами. Не дойдя до шанцев и пятидесяти шагов, избиваемое со стен войско остановилось и почти сразу бросилось бежать. Казалось, нет в мире силы, способной не то, что взять, но даже просто подойти к этим ужасным стенам, осыпающим противника настоящим градом из смертоубийственных снарядов…

И тогда Алексей отправил на приступ свою варяжскую гвардию!

Боже правый, это было… невероятно, удивительно и прекрасно! Воистину, нет ничего лучше, чем видеть, как высокое искусство побеждает грубую мощь и те преимущества, что дарованы противнику самой природой!

Наступающие в строжайшем порядке манипулы варанги вот-вот должны были подойти к той черте, за которой на их головы посыплется смерть. И тогда над полем битвы раздался звук рога. "Фулкон!!!" — громогласно откликнулось поле. Казалось, от рева многих сотен варяжских глоток зашатались вершины окрестных гор. А манипулы, разделившись пополам, за два-три удара сердца превратились в грозных бронированных черепах. Которые — одна за одной — поползли по узкому проходу, ведущему к крепости. Окруженные спереди, сзади, с боков и сверху тяжелыми щитами, они, казалось, просто не замечали летящих со стен стрел и камней. И да, в отличие от своих природных собратьев, черепахи варяжской стражи были быстры. Очень быстры!

Бегом добежав до выстроенных в рост человека шанцев, передняя черепаха тут же перестроились. Матерь Божья, "Двухуровневая черепаха" — почти забытый из-за трудности исполнения строй! Когда передние ряды воинов стоят во весь рост, а задние, прикрывшись щитами, на колене. Чуть отставшие черепахи остальных манипул цепочкой остановились сзади — передняя шагах в десяти от той, что примкнула к шанцам — и оттуда, как олимпийские бегуны, один за одним вперед рванулись воины. Вот только, в отличие от бегунов, они были в тяжелой пехотной броне, со щитами и мечами.

Несколько мгновений стремительного бега, прыжок на нижний уровень черепахи, еще прыжок на верхний… И вот уже воины варанги горохом сыплются вниз. На пораженных таким маневром защитников шанцев. Дальше шла уже просто резня. Сверху не стреляли, боясь поранить своих. А вот воины варанги не боялись ничего. Те же, кто находился перед шанцами, исполняя роль трамплина для своих собратьев, теперь тоже не стояли без дела. Мгновенно рассыпавшись, они начали разбирать, расшвыривать камни, из которых шанцы были сложены.

Как оказалось, клали их не на раствор, а всего лишь пересыпая грунтом. Так что, к тому моменту, когда защитники шанцев были уничтожены, не осталось и самих укреплений. Но стены, стены в три человеческих роста! С которых вновь посыпались вниз стрелы и камни. Казалось, без лестниц о взятии стен нечего и думать.

И тогда в руках у варягов появились штурмовые шесты…

Никита чуть поморщился. Все же слишком много невеселых воспоминаний связано у ромеев с этими варварскими штурмовыми приспособлениями. Когда Рожер Гвискар завоевывал населенную греками Калабрию, именно они позволили тогда его норманнам почти молниеносно взять штурмом Кариати, Россано, Джераче и Реджо… Как же — разбег, несколько мгновений бега по вертикальной стене, и вот уже свирепый норманн скалится в лица ошарашенным защитникам…

Так было и сейчас. Один за одним взлетали воины варанги на стену, чтобы начать свирепую рубку с защитниками. Тьфу, пропасть! — Никита очнулся от бередящих душу воспоминаний. Нет, шесты упоминать не будем. Не к лицу ромеям эти варварские приспособления! Пусть будут просто веревки. Все равно никто из будущих читателей его "Истории" не увидит этих круч и не узнает, что забраться на них попросту невозможно. Ни с веревками, ни без. Перо окунулось в баночку с тушью…

"Иные даже, поднявшись вверх на высоту утесов по веревкам и вскарабкавшись на них, как серны, пытались проникнуть за стены и ворваться внутрь самого замка. Но когда таким образом пробудилась надежда, что римляне, обратив защищавших стены в бегство и заставив их укрыться внутри крепости, успеют привесть к желанному концу свой прекрасный и доблестный подвиг, вдруг оказалось, что все труды их были напрасны. Для разрушения оград понадобились заступы и ломы; напрасно раздавались просьбы о доставке этих орудий: их не было, и неоткуда было их взять! Однако солдаты не бросили дела. Проклиная царских оружейных приставников, они вместо ломов начали разбивать каменную кладь и разрушать брустверы собственными руками и мечами. Работа, разумеется, двигалась медленно, и нападавшие терпели жестокий урон со стороны осажденных, деятельно защищавшихся с высоты укреплений, когда наконец, поздно уже и спустя долгое время, явился оружейный пристав-евнух с заступами в руках, перевязанными бечевкою в один пук".

Десяток, несчастный десяток заступов! Там, где требовалась сотня, а то и две! И ни одного лома, чтобы подцеплять особо крупные камни… Никита вспомнил то отчаяние, что охватило его при виде этого позорища, и в глазах тут же едко защипало. Перо вновь метнулось к бумаге…

"Следовало сейчас же утопить этого негодяя, или, по крайней мере, надобно было государю выразить строгое негодование на допущенные им беспорядки, чтобы хотя сколько-нибудь оживить таким образом бодрость в солдатах, измученных битвою, жаждою и удушьем от солнечного зноя. Вместо того царь ограничился одним выговором, приправленным жеманною любезностью, и произнесением губного звука, выражавшего какое-то поддельное неудовольствие, так что подобным безучастием со своей стороны совершенно отнял дух у наших храбрых молодцов"

О, прав, тысячу раз прав Константин, затеяв свержение Алексея Ангела! Что, кроме позора, горя и неисчислимых несчастий принесет такой правитель Империи? Турки на юге, болгары, валахи на западе, германцы на севере, славяне и куманы на востоке, арабы и норманны в море… Все только и ждут момента, что оторвать о Империи очередной кусок! В такое время иметь на троне ромейских Басилевсов подобное ничтожество — это смерть! Очнувшись от какого-то странного скрипа, Никита вздрогнул и понял, что это скрипят его зубы. Ладно, продолжим….

"Не желая после того даром истощать еще более свои усилия на достижение недостижимого, наши поневоле должны были отступить. Неоспоримо, как утверждали потом и бывшие в осаде валахи, что крепость была бы взята, Хрис отдался бы пленником, и римляне совершили бы славный подвиг, который освободил бы их от больших неприятностей в будущем, если бы были вовремя заготовлены и, как скоро оказалась надобность, немедленно доставлены необходимые для разрушения стен орудия. Таким образом, одно нерадение к самым настоятельным обязанностям помешало теперь успеху, или уже сам Бог (да простит Он нам, что мы дерзновенно испытываем суды Его), не благоволя к тогдашним людям, воспротивился их усилиям"

Да, все так и было. Сегодня утром ему удалось потолкаться среди валахов, сопровождавших вышедших из крепости парламентеров. Послушать их разговоры, порасспросить парочку особо разговорчивых под кувшин-другой заблаговременно припасенной ракии. В первый день штурма действительно наступил момент, когда защитники крепости уже прощались с жизнями, будучи не в силах отразить бешеный напор варяжской гвардии. Казалось, еще чуть-чуть, и варанга просто разметает стену, перегораживающую путь в крепость. А далее — несколько дней осады, и оставшийся без доступа к воде гарнизон сам попросит пощады. И лишь непонятная медлительность штурмующих при разрушении стены позволила защитникам собрать силы и скинуть ромеев вниз. Да, вот так все и было…

Никита нетерпеливо окунул перо в баночку с тушью и вновь лихорадочно кинулся записывать воспоминания о том страшном дне:

"Итак, римляне в этот день были отражены и принуждены были отступить; когда же на следующий день они опять возобновили битву, то противники, ободренные одержанным накануне перевесом, встретили их уже с неустрашимостью и самоуверенностью. Каменометные машины, которыми пользовались варвары, произвели значительный урон в наших рядах, действуя чрезвычайно метко и с удвоенною от падения с высоты силою; потому что распоряжался метанием камней, отпускал винт и наводил пращу превосходнейший машинист, прежде служивший на жалованье у римлян, но потом перешедший к Хрису, так как у нас ему не выдавали жалованья. Не говоря о закругленных камнях, бросаемых действием машин, камни, просто скатываемые сверху вниз по крутизне, наносили также немалый вред римлянам; весьма часто машинами брошенные камни, даже не попадая прямо в цель, тем не менее разливали всюду смерть вокруг себя, ударившись о встречавшиеся на пути падения скалы, они разбивались от силы удара на множество осколков, которые потом с быстротою пущенной стрелы разлетались туда и сюда в разные стороны и всюду разносили с собою гибель…"

Скрип половиц и тень, упавшая на листы, заставила Никиту оторваться от рукописи.

— Пишешь? — аколуф Иоанн Номикопул собственной в хлам пьяной персоной навис над ним, слегка покачиваясь и распространяя вокруг запах сливовицы. Было видно, что командир варягов его тоже узнал, все же им не раз и не два приходилось сталкиваться во дворце. Постояв секунду-другую, аколуф на удивление аккуратно обошел стол и опустился на скамейку напротив.

— Будешь? — Глиняный кувшин и две кружки в руках не оставляли ни малейшего сомнения относительно смысла вопроса.

— Буду. — Отодвинутая локтем, рукопись перекочевала в угол стола, освобождая место для кружки. Темная жидкость полилась на дно, распространяя вокруг одуряющий запах прошлогодних слив.

— Молим Тя, преблагий Господи, помяни во Царствии Твоем христианских воинов, на брани убиенных, и прими их в небесный чертог Твой, яко мучеников изъязвленных… — Иоанн размашисто перекрестился, благо правая рука не пострадала, и привычно отправил хмельной напиток в глотку. Никита молча перекрестился и последовал за ним.

Шумно выдохнув, аколуф протянул руку к листам, взял верхний и, смешно щурясь в полутьме, начал читать.

— Да, вот так все и было. Так вот оно все и было… Все правильно пишешь… — тень, наползшая на лицо командира варанги, придала ему какое-то странное выражение. Непонятно было, то ли он сейчас что-то разобьет, то ли заплачет, то ли скомкает лист, подрагивающий в огромной волосатой лапе. Однако ничего этого не случилось. Лист аккуратно вернулся в стопку на углу стола, а Иоанн задумчиво уставился на своего вынужденного собеседника. Молчание длилось долго, не менее пятидесяти ударов сердца. Затем аколуф вздохнул…

— Я знаю, что ты с Константином Торником заодно. Уезжай. Завтра же. И передай ему, что, когда наступит время, варяжская стража не будет ему помехой…

* * *

Падуя, первая декада августа 1199 года

А деньги у господ попаданцев, между тем, заканчивались. Так что, дошло, наконец, дело и до пакетиков с перцем, прихваченных нашими прогрессорами в качестве золотого запаса. Почтенный трактирщик, ударив себя в грудь чем только мог, поклялся, что лучшей цены, чем даст он, им никто не предложит. Так оно, собственно, и оказалось. Походив по рынку, поторговавшись для виду за специи, господин Дрон понял, что скидывать перец хозяину "Трех поросят" и проще, и выгоднее. Так что, финансовый вопрос на обозримое будущее был решен.

Заняться было особо нечем. Господин Гольдберг, передав рецептуру и особенности приготовления огнесмеси королевскому алхимику, просиживал целыми днями за рукописями, прихваченными из библиотеки Альдемара Лиможского. Так что, готовили и разливали по бочкам драгоценную жидкость уже без него. Шарашка народных умельцев, освоив выпуск сифонов, поставила это дело на поток, также не требуя более особого догляда. В общем, и почтенный депутат оказался как-то не при делах. Производство установок по уже имеющемуся образцу вполне успешно шло и без его участия.

Нет, ночи-то у него были вполне себе заняты. Волшебные губы и руки Авиты к скуке никоим образом не располагали. А вот чем заняться днем… Вот и вышло, что скучающий олигарх как-то незаметно взял на себе обязанности стратегической разведки и контрразведки.

Используя чудесные возможности своего обновленного креста, он приглядывал и за дожем Дандоло, и за мессером Доменико Сельвио, чью должность вычислить — при такой-то аппаратуре наблюдения — оказалось совсем несложно. Впрочем, никаких новых коварств венецианцы, как ни странно, не затевали. Видимо, затаились, ожидая результатов от коварств, уже совершенных.

Разумеется, не оставлял вниманием господин Дрон и посланцев короля по "хлебному вопросу". Впрочем, здесь особого пригляда не требовалось. Услышав и оценив предложения Бенвенисти, каирские и александрийские евреи чуть ли не в драку бросились учреждать товарищество по закупке зерна. Хлеб скупался просто в немыслимых количествах. Так, что лишь дрогнувшие и поползшие вверх цены на зерновых рынках заставили его соплеменников слегка сбавить темпы коммерческих операций.

Не вызывало беспокойства и строительство зерновых складов на Кипре. Весьма быстро решив в Акре все вопросы с Амори де Лузиньяном, Жоффруа де Корнель тут же прибыл на остров. Здесь он нанял рабочих и управляющего — пожилого, но энергичного армянина — выдал аванс и дал отмашку на строительство навесов для складирования зерна в районе Аматусских пристаней. Сам же, предварительно отправив гонца к Шешету Бенвенисти о готовности принимать первые партии хлеба, вернулся назад в осадившее Иерусалим войско. Где и принялся закручивать среди тамплиеров какие-то свои, не вполне понятные господину Дрону интриги.

Иерусалим…

Блицкрига здесь не получилось. Вышедшее из Акры объединенное войско тамплиеров и многочисленных пиренейских сеньоров поначалу не встретило особого сопротивления. Никто не пытался вступить в лобовое сражение со свежей и изготовившейся к битве армией. Лишь где-то на горизонте, на самой границе видимости, маячили небольшие отряды наблюдателей.

Настоящая война началась лишь под стенами Святого Города. Ибо оные стены были высоки, ворота крепко заперты, гарнизон многочисленен, хорошо вооружен и решительно настроен. Так что, штурмы следовали за штурмами, и в такие дни молодому рыцарю было, разумеется, не до интриг — в живых бы остаться… Впрочем, одно стало понятно сразу. Быстрого взятия города не могло быть и в помине. Защитники Иерусалим оборонялись весьма уверенно, а осада затягивалась.

В общем, ничего интересного для себя в наблюдениях за осадой Иерусалима господин Дрон не находил. И лишь непонятно откуда возникший интерес к судьбе Жоффруа де Корнеля вновь и вновь заставлял его возвращаться в своих "разведнаблюдениях" под стены сарацинской твердыни.

Удалось почтенному депутату полюбоваться и на разгрузку прибывающих на Кипр легендарных куркур. Эти монструозные творения арабского кораблестроительного гения имели аж целых три грузовых трюма, ярусами возвышающихся друг над другом. Загрузку начинали всегда с нижнего. Грузили, пока вода не дойдет до погрузочных портов, затем забивали их наглухо, смолили и принимались за загрузку следующего яруса. Нижний при этом уходил под воду. Разгрузка, соответственно, шла в обратном порядке.

Надо сказать, что не только господин Дрон следил из своего каменного подвала за фигурами и пешками, расставленными на шахматной доске Средиземноморья. Следили и за ним. Выходя за пределы "Трех поросят", он тут же становился объектом весьма пристального внимания. Ни король Ричард, ни тайная служба Светлейшей Республики не оставляли своим попечением столь экзотическую фигуру. Так что, куда бы и за какими бы надобностями ни отправился почтенный олигарх, в некотором отдалении от него всегда можно было обнаружить не менее полудюжины граждан, демонстративно не замечающих ни друг друга, ни объекта наблюдения.

Получил почтенный депутат соглядатая и от Иннокентия III. Вернее сказать, от его легата, кардинала Соффредо, который последние месяцы прочно обосновался на Риальто. Впрочем, как получил, так и потерял. Произошло это просто, мило и где-то даже утонченно. Однажды ранним утром, когда господин Дрон выбрался из их с господином Гольдбергом подвала, дабы прогуляться "по холодку", к нему подскочил худенький мальчишка лет десяти-одиннадцати и, требовательно глядя в глаза, спросил:

— Дядя колдун, а ты правда можешь по воздуху куда хочешь улететь?

Ну, что тут скажешь? То, что слухи о его способностях разошлись далеко по округе, — к этому господин Дрон как-то даже привык. Да и ярко-синие глаза на дочерна загорелой мордахе горели таким любопытством, что почтенный депутат вдруг разом отбросил мысли о конспирации. Хотя ему и приходилось ранее видеть мальчишку в компании людей кардинала Соффредо. Так что, особых иллюзий относительно истоков этой любознательности он не питал. Вот только глаза… Такое любопытство, такую жажду чуда не сыграешь. Парню и впрямь до смерти интересно. Поэтому, ни секунды не колеблясь, господин Дрон ответил просто:

— Правда.

— Ух, ты! А меня можешь прокатить?

— Тебя как зовут-то, катальщик?

— Никколо.

— А не забоишься, Никколо?

— Кто, я?! — мальчишка даже задохнулся от возмущения и замер, видимо перебирая в уме различные эпизоды собственного геройства, коими можно было бы поразить в самое сердце этого Фому неверующего.

— Ладно-ладно, верю, — от души рассмеялся господин Дрон, — берись за руку!

Миг, и две фигуры — большая и маленькая — исчезли из вида у ошеломленных соглядатаев. Которым вот теперь-то уж точно было, что рассказать начальству.

Речной поселок венетов встретил их утренней тишиной. Лишь на пристани возились и гомонили мальчишки, загружая сети в лодки. К неожиданным появлениям господина Дрона здесь уже привыкли, так что интерес вызвал, пожалуй, лишь его юный спутник.

— С сетями справишься? — строго поинтересовался почтенный депутат.

— Пф-ф, эка невидаль!

— Ну, тогда иди, помогай рыбакам. За обедом увидимся. Не до тебя мне пока. — Ему и правда было не до всякой босоногой мелочи, ведь его ждала Авита…

К обеду, состоящему из только что выловленной и хорошо зажаренной рыбы, хлеба, зеленого лука и молока, Никколо прибыл довольный, с оцарапанными ногами и весь в чешуе. Соскоблив с себя под строгим взглядом господина Дрона целую кучу этого "украшения", он уселся за стол и, о чем-то задумавшись, начал быстро-быстро, почти не глядя, передвигать чешуйки тонким прутиком.

Заглянувшая ему через плечо Авита лишь удивленно качнула головой. Проследив ее взгляд, поразился художествам маленького шпиона и сам господин Дрон. Удивительно! Несколько изгибающихся полосок из чешуи — и вот уже по столу течет река. А в реке — рыбацкая лодка. А над лодкой — чешуйчатое солнце и чешуйчатые же облака… Поэтому почтенный депутат ничуть не удивился последовавшей после обеда команде:

— Так, мужчины! Серджио, тебе крынка с молоком. Никколо, держи еду. Идем кормить моего брата. А то, если у него кисти и краски силой из рук не вынуть, он о еде и не вспомнит!

Брат отыскался в одной из крайних хижин. Встретивший их с порога запах красок, растворителей, еще чего-то столь же специфического тут же показал, что они вступили в жилище художника. Загрунтованные заготовки, наборы кистей, какие-то еще неведомые простому смертному инструменты подтверждали первое впечатление. На деревянной подставке у окна стояла икона, на взгляд господина Дрона почти уже законченная. Впрочем, икона ли? Нет, с внешним обрамлением все было в порядке. Какое-то культовое сооружение в качестве фона, надпись по-гречески, даже нимб вокруг головы — все, как положено. Но где постный лик с огромными глазами? Где скорбная отрешенность от всего земного? Ничего подобного здесь не было и в помине!

На вошедших смотрела стоящая вполоборота молодая женщина. Складки свободно спадающей туники выглядели столь естественно, что их можно было бы принять за фотографию, не будь господин Дрон совершенно точно уверен, что на дворе конец двенадцатого века. Абсолютно живое, очень красивое, ни разу не "иконописное" лицо женщины… Оно источало тепло и любовь. Любовь, пожалуй, скорее материнскую, но все же! Почтенный депутат почувствовал, как тонкие пальцы с недетской силой вцепились в его руку. Никколо смотрел на икону, как завороженный, не в силах шевельнуться.

— Эй, малыш, что с тобой? Тебе плохо?

С трудом отрывая взгляд от изображения, Никколо медленно, будто через силу, повернул голову к господину Дрону:

— Совсем, как моя мама. Очень похожа… — голос у мальчика сел, так что слова прозвучали сипло, почти шепотом. — Только она смотрела по-другому, не так.

— Вот как? — это уже заинтересовался художник. — Не так? А как? Можешь показать?

— А… — мальчик провел рукой над красками, разбросанными по столу тут и там, — а можно?

— Конечно. Бери все, что тебе нужно. Бери и рисуй.

Никколо очень серьезно кивнул и вновь уткнулся глазами в изображение. Спустя минуту рука его нашарила лежащую на столе кисть. Взгляд на краски, снова на икону, на краски, на икону… Подбор и смешение нужных мальчику тонов занял, наверное, полчаса, а то и больше. Наконец, кисть отважилась коснуться лица женщины. Несколько мелких, очень осторожных мазков, смена кистей, красок, пара штрихов здесь, пара там, и вот — губы на изображении чуть приподнялись в улыбке. Еще несколько скупых движений кистью, и на щеках обозначились веселые ямочки. Напоследок Никколо что-то наколдовал с глазами. Господин Дрон так и не уловил, какие именно изменения вносил мальчик, то останавливаясь, то торопливо меняя кисти, то вновь вглядываясь в изображение и сверяя что-то со своей памятью. Но спокойные глаза на рисунке вдруг заискрились едва сдерживаемым весельем.

Теперь с иконы смотрела уже не молодая мать, дарящая всех вокруг спокойным светом и теплом материнской любви. Нет, женщина на изображении значительно помолодела. Сейчас на потрясенных зрителей смотрела готовая вот-вот расхохотаться почти что девчонка. И лишь что-то такое во взгляде говорило о том, что девчонка эта познала уже и сладость любви, и радость материнства. Еще раз очень внимательно взглянув на картину, Никколо отошел, аккуратно положил кисть на подставку. Вновь посмотрел на результаты своих трудов, удостоверяясь — все ли в порядке. Наконец, чуть слышно вздохнул:

— Вот такой была моя мама…

Изумленный более всех остальных, художник потрясенно смотрел то на преображенную икону, то на автора сих преображений и, похоже, не находил слов.

— Ты… ты раньше писал красками?

— Нет, но все же и так понятно.

— Ему и так понятно, вы слышали?! — Иконописец схватил Никколо за плечи, сжал, изумленно и неверяще глядя ему в глаза. — Господь дал тебе удивительный, невероятный талант! Ты должен писать, мальчик! Грех, страшный грех зарывать такой талант в землю! Оставайся здесь у нас, я научу тебя всему, что знаю сам. А это — он схватил икону с подставки и почти насильно всунул в руки маленькому художнику — это оставь себе. Пусть твоя мама всегда будет с тобой.

В полной растерянности Никколо оглянулся на господина Дрона, как бы прося совета, но тут к словам брата присоединилась Авита. Подойдя к мальчику сзади, она крепко обняла его своими полными руками и звонко чмокнула в ухо:

— Оставайся, Никколо! У нас тебе все будут рады. Будешь рыбачить с мальчишками. Будешь писать иконы. Мой двоюродный дядя научит тебя варить и расписывать стекло, украшать стены смальтой… А мне как раз не хватало такого взрослого, симпатичного и мастеровитого сыночка! Ну?

Уши маленького художника предательски заалели, но он все же нашел в себе силы, чтобы прижаться щекой к обнимающим его рукам и коротко кивнуть. Затем лишь, впрочем, чтобы в следующий же момент вновь упрямо набычиться:

— Только мне нужно предупредить кардинала Соффредо. Он был добр ко мне. Негоже убегать просто так, чтоб ни слуху, ни духу. Да и у тебя, — кивнул он господину Дрону, — может быть беда, если я исчезну просто так. Все видели, как ты забирал меня с собой.

— А отпустит тебя кардинал-то?

— Отпустит. Свой долг я отработал сполна…

Этим же вечером маленькая фигурка с котомкой за плечами уже стояла у входа "Трех поросят". Мессер Соффредо и впрямь не стал задерживать своего неудавшегося шпиона, сочтя прежние заслуги достаточной платой за полтора года кормежки. Так что, теперь юное дарование сидело в подвале у "индийских колдунов", отдувалось после весьма сытного ужина, любовалось на веселый огонь сразу полудюжины свечей в бронзовом подсвечнике и краем уха прислушивалось к их странной беседе.

А господин Дрон как раз рассказывал господину Гольдбергу о чудесном преображении малолетнего уличного босяка в на редкость одаренного живописца. Получив от историка положенное количество охов и ахов, почтенный депутат упомянул и о крайне странной, на его взгляд, манере иконописи, увиденной в мастерской венетского художника:

— Такое впечатление, что это не икона никакая, а живописный портрет эпохи, эдак, позднего Возрождения. Живое лицо, естественные пропорции, очень реалистическая манера письма…

— Эпохи Возрождения, говоришь? — ехидно скривился почтенный историк. — А это и есть Возрождение. В истории искусства оно значится как Комниновское Возрождение — по имени смещенной четырнадцать лет назад ромейской императорской династии. Все то же самое, что и в Италии, только на два столетия раньше. Откуда-то из запасников вытаскивается античная литература, философия. После темных веков иконоборчества расцветает и радикально меняется манера живописи, скульптуры. На смену аскетизму вновь приходит классическая форма и гармоничность образа… Правда, вместо Флоренции, Венеции, Рима культурными центрами византийского Возрождения были Константинополь, Фессалоники, Фокида, Мистра, Хиос, Афины…

Итальянцы ничего не придумали сами! Воры и грабители, все свое "Возрождение" они украли у византийцев, вместе с богатствами разграбленного в 1204 году Константинополя! Ха, да если уж на то пошло, вообще все так называемое "римское наследие" Европы было получено ими из Византии! "Римское право", ха-ха три раза! В Европе оно известно по Кодексу Юстиниана. Юстиниан, так на минутку, правил империей ромеев, сидя в Константинополе!

Основные строительные приемы и архитектурные решения, весь европейский романский стиль — это Византия! Античная философия — вся пришла в Европу через Прокла, Дамаския, Симликия… Церковная патристика — до тринадцатого века вся по большей части греческая! Ориген, Дионисий Ареопагит, Иоанн Дамаскин, Григорий Нисский… Латинское богословие как закончилось в четвертом веке блаженным Августином, так и пережевывало его потом почти тысячу лет. Перебиваясь по части нововведений крохами с греческого стола. Почти тысячу лет, Карл! Вплоть до появления в тринадцатом веке великих латинских схоластов. Все, ты понимаешь, — все, что придавало грязным европейским варварам хотя бы отдаленное сходство с людьми, было получено ими из рук Византии!

— А потом они же, с-суки, ее и убили…

Не на шутку разошедшийся историк уже почти кричал, брызгал слюной и потрясал кулаками. Ему явно не хватало сейчас какого-нибудь грязного европейского варвара, который в реальной истории их собственного мира всего лишь через пять лет возьмет штурмом Константинополь. Варвар нужен был, чтобы тут же, не сходя с места, этого варвара придушить. Господину Дрону пришлось двумя руками взять разбушевавшегося Доцента за плечи и основательно встряхнуть, дабы привести в чувство.

— Ну все, ну все… Тише-тише-тише… Ребенка разбудишь…

Мужчины оглянулись на депутатскую лежанку. Обняв двумя руками свою котомку и чему-то улыбаясь во сне, Никколо крепко спал.

ГЛАВА 8

в которой мессир Жоффруа де Корнель попадает за решетку; господин Гольдберг рассказывает о тоннеле Хасмонеев; христианское войско захватывает Иерусалим, после чего на следующий день тамплиеры избирают мессира де Корнеля маршалом Ордена Храма; историк- медиевист добирается до Стены Плача, а господин депутат занимается вопросами продовольственного снабжения

Падуя — Иерусалим, Август 1199 года

Вот так оно все и шло. Господин Гольдберг блаженствовал среди рукописей, утащенных из библиотеки Эмара Лиможского. Почтенный депутат исследовал новые возможности своего креста: то занимался наблюдениями за разными средневековыми гражданами, то путешествовал по планете, переносясь в единый миг за сотни, а то и тысячи километров. Юный Никколо знакомился со своей новой семьей и, кажется, тоже был совершенно счастлив.

Август обещал пройти спокойно и во всех отношениях приятно.

Но однажды наступил момент, когда господину Дрону стало не до праздных наблюдений. Заглянув по устоявшейся уже привычке посмотреть, как идут дела у Жоффруа де Корнеля, он обнаружил его сидящим на куче соломы в какой-то невнятной хибаре. Саманные стены убогого строения ничем не отличали его от десятков таких же, оставленных жителями иерусалимских предместий перед приходом франков. А вот свежие металлические решетки, явно совсем недавно вмурованные в оконные проемы, наводили на размышления.

Выглянув своим "волшебным" зрением за пределы развалюхи, почтенный депутат даже не удивился, обнаружив у входа пару стражников. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: интриги привели начинающего интригана куда-то не туда, и у парня проблемы. И, стало быть, нужно его как-то выручать.

Не то, чтобы господин Дрон ощутил вдруг персональную ответственность за людей Ричарда — вовсе нет, да и с чего бы? Просто как-то приглянулся ему молодой рыцарь. Ведь бывает так, что одного взгляда достаточно, чтобы почувствовать — вот, хороший человек, и все тут! И поселяется в сердце приязнь, не подкрепленная никакими особыми доводами со стороны рассудка.

А, может быть, дело было в том, что слишком мало внимания уделял почтенный олигарх своему собственному отпрыску, который грыз сейчас гранит науки где-то в Гарварде? И молодой де Корнель каким-то боком угодил в ту ячейку широкой депутатской души, что заготовлена была под заботу о сыне? Заготовлена, но так толком и не использована? И нужно было запасенные впрок залежи заботы на кого-то расходовать?

Кто знает! Однако решение вызрело мгновенно и никаких иных толкований не допускало. Парня нужно спасать! Так что, дождавшись ночи, когда уснул и сам узник, и его "неусыпная" стража у входа, господин Дрон материализовался внутри ветхого узилища. Легкий хлопок по плечу:

— Т-с-с-с… — одна рука крепко зажала де Корнелю рот, палец другой прижат к собственным губам, призывая к молчанию. Полная луна за окном давала достаточно света, так что узнать господина Дрона было не трудно. — Тихо-тихо-тихо… Я пришел с миром. Что случилось? Почему ты под охраной?

Молодой рыцарь явно узнал "мессира Серджио". Дикий испуг пропал из глаз, тело расслабилось. А вопросы, заданные приглушенным шепотом, и вовсе заставили включиться мозги.

— Мессир Адам Брион, — ответил он тем же приглушенным шепотом, — это он приказал заключить меня под стражу. — Затем, увидев непонимание в глазах ночного визитера, де Корнель добавил, — это маршал нашего ордена.

— И чем же ты не угодил маршалу?

— Он еще раньше, еще до начала этой кампании, требовал уничтожать исламское и иудейское население тех городов, которые откажутся добровольно открыть свои ворота крестоносцам. И начать с Иерусалима. Поначалу лишь немногие поддерживали его. Но теперь, после нескольких неудачных штурмов, обозленные потерями вожди похода также желают большой крови. Как сто лет назад, при взятии Иерусалима воинами Готфрида Бульонского. Я пытался убедить авторитетных братьев-рыцарей потребовать вынесения вопроса о судьбе жителей покоренных городов на Капитул ордена. Именно под это условие Амори Иерусалимский позволил строительство зерновых складов на Кипре. Но куда там! Вместо этого сам вот, — де Корнель невесело ухмыльнулся, — оказался под стражей. С перспективой орденского суда после взятия Иерусалим. И формулировку уже огласили: "За содействие словом и помыслами нечестивым врагам христианской веры". Вот так вот!

Разумеется, рассказ о договоренностях с Амори де Лузиньяном, о делах и раскладах в ордене тамплиеров, о готовящейся резне занял гораздо больше времени, чем это можно было бы подумать, исходя из нашего краткого пересказа. Уже предрассветная свежесть повеяла в зарешеченные проемы окон, когда Жоффруа де Корнель окончательно замолк, тоскливо уставившись на полную луну.

— Стало быть, Адам Брион? — хмуро процедил господин Дрон.

— Да. Он хороший воин — опытный, сильный, умелый… Но кровь пьянит его больше, чем вино! Мне кажется, он и воюет-то не для того, чтобы освободить Гроб Господень, а просто, чтобы убивать и убивать — убивать как можно больше! Кровь сводит его с ума и доставляет наслаждение больше, чем женщина…

— Ага, — еще более хмуро проворчал совершенно поскучневший олигарх, — знакомый случай. Видали мы таких. Ладно, с маршалом вашим разобраться — не велика проблема. А вот как город взять так, чтобы ваши ворвались туда не осатаневшие от потерь и жаждущие крови, а тихо, спокойно, без шума, как говорится, и пыли… Да, это задача посложнее будет, чем какого-то там Адама стреножить. Ладно, разберемся. Значит так: сиди здесь и ни о чем не беспокойся. Когда за дело берется Сергей Дрон, все рано или поздно устаканивается…

Произнеся последнюю фразу, весьма удивившую мессира де Корнеля, ибо прозвучала она на совершенно незнакомом ему языке, почтенный депутат потребовал, чтобы тот отвернулся. Мгновение, и лишь порыв непонятно откуда взявшегося ветра толкнул молодого рыцаря в спину. Он тут же обернулся, но тщетно: его тюрьма была пуста. Надо же, каким удивительным колдовством владеют эти посланцы Пресвитера Иоанна! Ну да ладно, еще два-три часа для сна у него определенно есть.

Пробуждение мессира де Корнеля оказалось весьма своеобразным и где-то даже бурным. Близящийся рассвет едва лишь позолотил вершину Елеонской горы, а сам узник досматривал предпоследний и самый сладкий сон, как дверь его тюрьмы с треском распахнулась. Могучий пинок едва не сорвал ее с петель. Граф Мендиш стоял посреди импровизированного узилища с наполовину вытащенным из ножен мечом. Бурно вздымающаяся грудная клетка, хрип из натруженных легких — все говорило о том, что граф мучительно пытается успокоить сорванное быстрым бегом дыхание. На его лице ярость боролась с недоумением, а слипшиеся волосы и струйки пота, протянувшиеся ото лба к подбородку, весьма живописно завершали образ.

Встревоженные столь необычайным вторжением, стражники опасливо поглядывали на его светлость, не решаясь, однако, задать вопрос о причинах. За спиной португальца виднелась весьма внушительная кампания: несколько испанских и португальских сеньоров, орденский кастелян и где-то с полдюжины братьев-рыцарей. Взлохмаченный, с соломой в волосах узник, тяжко освобождаясь ото сна, откровенно ничего не понимал. Потратив изрядную часть ночи на беседу с ночным гостем, он совершенно не выспался, так что голова просто отказывалась соображать. Но более всего, как оказалось, ничего не понимал сам граф Мендиш.

— Вы… здесь?! — изумленно выдохнул он, с огромным недоверием оглядывая де Корнеля с ног до головы.

— Помилуйте, мессир, а где же мне еще быть? Возможно, вы не знаете, но вчера пополудни я был, согласно приказу мессира Адама Бриона, помещен под стражу. И с тех пор мои возможности перемещения довольно основательно сократились. Так что, мне сейчас крайне затруднительно находиться где-либо в другом месте, кроме как здесь…

— Маршал Брион убит, — хмуро буркнул граф, не сочтя необходимым скрывать причину своего, столь необычного, появления.

— Что? Убит?!

— Да, найден сегодня мертвым в своем собственном шатре. Всего один удар в сердце. Откровенно говоря, моя первая мысль была о вас, мессир. Сбежали из-под стражи и свели счеты. Однако, вы здесь…

— Я-то здесь, а что охрана маршала?

— Божатся, что всю ночь глаз не сомкнули. Мол, все было тихо.

— Чертовщина какая-то…

— Да какая там чертовщина, — проворчал один из братьев-рыцарей, привлекая к себе всеобщее внимание, — ясно же, что здесь побывал один из молодцев Горного Старца. Все приметы налицо. Тихо пришел, тихо ушел, никто ничего не видел. И всего один удар. Кинжал — любимое оружие низаритов. Охрану лагеря нужно удваивать, не то эти канальи всех здесь потихоньку вырежут.

— Мессиры, — обернулся граф Мендиш к окружающим его сеньорам, — предлагаю немедленно собрать совет для принятия мер по усилению охраны лагеря. Одобрительно загудев, высокородное сообщество во главе с графом спешно покинуло место заключения. Лишь узник, давно уже связавший ужасное убийство с ночным визитом "индийского колдуна", оставался на месте.

— Ну, а вы чего стоите? — обернулся к нему орденский костелян, слегка приотставший от остальной группы благородных сеньоров. В отсутствие великого магистра и маршала несчастный костелян, совершенно внезапно для себя, оказался главным начальником среди тамплиеров. Что его совершенно точно не радовало. — Маршал, посадивший вас под замок, мертв. Подтверждать его приказ о содержании вас под стражей некому. Так что… — костелян махнул рукой и отправился догонять уже основательно отдалившихся вождей похода.

Нерешительно переглянувшись, вслед потянулись и стражники. А за ними пошагал к своему шатру и сам бывший узник. Мысли крутились в его голове, как бетон в бетономешалке — тупо, безостановочно, по кругу и без видимого эффекта. И лишь одна выделялась на фоне других своей четкостью, ясностью и очевидностью: "Ночная встреча была не последней. Мессир Серджио вернется в самое ближайшее время"

* * *

А мессир Серджио и впрямь не сидел без дела. Именно в этот момент он настойчиво расталкивал господина Гольдберга, самым циничным образом выдирая того из объятий Морфея.

Ночное убийство, совершенное в лагере тамплиеров, ничуть не тяготило душу господина Дрона. Во-первых, это был уже не первый труп на личном кладбище почтенного олигарха. А во-вторых… н-да, с этим "во-вторых" все было непросто. Трупы конкурентов на пути к власти — дело насквозь понятное. Без такого малоприятного украшения мало кому удавалось подняться снизу на самый верх. Это господин Дрон понимал и, в общем, не собирался протестовать против такого порядка вещей. Но вот убийства мирняка — тех, кто не при делах, кто во всех этих терках никаким боком не участвует..!

Нет, от подобного его всегда чуть ли не желчью рвало. Даже тогда, когда был он просто одним из бригадиров "заводских". И когда разборки со стрельбой шли чуть ли не через день.

Что правда — то правда, в бытность свою Капитаном, ему приходилось знаться с теми, для кого любое убийство в радость. Приходилось… И ненавидел он их черной, лютой ненавистью. Так что, ничто не ворохнулось в его душе, когда длинный, узкий кинжал прошел между ребер Адама Бриона, пробил сердце и, проломив лопатку, вонзился в доски походной лежанки. Абсолютно ничего! Покачал клинок, помогая себе второй рукой, вынул из раны и исчез. Ладно, проехали. Сделал дело — гуляй смело. А сейчас нужно будить Доцента.

Господин Гольдберг, разумеется, пытался сопротивляться. Однако все его поползновения остаться и дальше в постели жестко пресекались. Он был нужен господину Дрону, причем нужен срочно! Поэтому подъ-е-е-е-м! Последней соломинкой сломавшей сопротивление несчастного историка, стал ковшик воды, с садистской жестокостью пролитый ему на голову с высоты около метра.

Когда почтенный служитель Клио, отплевываясь и отфыркиваясь от забившейся в рот и в нос воды, вскочил с лежанки и уже набрал в грудь воздух, дабы возопить: "Какого х@я…?!", почтенный депутат был полностью готов к беседе. Развернутые плечи, исполненная скрытого достоинства осанка, наконец, твердый, зрящий в самое сердце взгляд — все говорило о том, что этот мучитель, истязатель и душегуб полностью уверен в своей правоте. Равно как и в справедливости только что проведенной экзекуции.

— Тоннели! — не терпящим возражения голосом потребовал он, заранее отметая прочь все дефиниции и атрибуции, что были уже готовы сорваться с языка историка.

— Какие еще, в жопу, тоннели?! — возопил-таки господин Гольдберг, но продолжение практически полностью готовой и, совершенно точно, блестящей речи было безжалостно прихлопнуто тяжкой, как гранит, депутатской репликой:

— Любые. Тоннели, штольни, подземные ходы… Под этим долбаным Иерусалимом их должно быть, как грязи. Мне нужен подземный ход под крепостную стену. Не может быть, чтобы ничего не было. Ты должен знать.

— Я? — поразился господин Гольдберг. — Я должен? Может быть, меня зовут Рэмблер? А по отчеству Яндексович? И фамилия моя Гугл? А не поискать ли тебе тоннелей там, где спина теряет свои благородные очертания? Нет, вы только посмотрите на этого поца…

Господин Дрон сделал шаг вперед, и господину Гольдбергу показалось, что его сейчас будут бить. Неизвестно почему, но в сознании любого приличного еврея эта мысль если и возникает, то всегда в одной и той же форме. "Он", которого будут бить, всегда один. А "их", которые вот-вот займутся этим крайне аморальным занятием, всегда много. И тогда в сердце даже самого храброго и воинственного в других случаях еврея поселяется тоскливая безнадега. Прямо магия какая-то наваливается в этом случае на честного иудея. Организм цепенеет, и ничто уже не может заставить его подняться на отпор врагу.

Нечто подобное произошло теперь и с господином Гольдбергом. Его сердце, рост и речевой аппарат вдруг одновременно сжались, плечи ссутулились, и лишь укоризненный взгляд упрямо упирался снизу вверх, прямо в глаза нависшему над ним отъявленному погромщику, черносотенцу и антисемиту. Однако ничего такого неприятно антисемитского не случилось. А вовсе даже наоборот. Клацающие интонации в голосе господина Дрона вдруг заменились на просительные и — вы не поверите — даже жалобные.

— Ну, ты пойми, Доцент, подземный ход — во, как нужен! Без него парню хана.

— Какому парню и зачем нужен? — почтенный историк, сообразив, что репрессии отменяются, вновь обрел присущую ему собранность и привычную толику развязности.

— А что, я разве не сказал? Да Жоффруа де Корнелю! Тут ведь вот какая ерунда получается…

Пересказ всех сведений, полученных почтенным депутатом сегодняшней ночью, даже в жестко архивированном формате занял не менее четверти часа. Все это время господин Гольдберг сидел молча, не перебивал собеседника глупыми вопросами — что само по себе уже настораживало — короче, всячески демонстрировал чинность и где-то даже степенность. Лишь иногда взгляд его поднимался от земли, и тогда можно было заметить в нем изрядное удивление. Наконец, последняя точка над повестью о том, почему Иерусалим нужно брать малой кровью, и почему именно подземный ход подойдет для этого лучше всего, была поставлена. Господин Дрон выдохнул и устало облокотился на прохладный камень подвальной стены.

— Слушай, — задумчиво произнес господин Гольдберг, упорно избегая смотреть на собеседника, — я все понимаю: Жоффруа де Корнель — мальчик грамотный, интересный, где-то даже симпатичный. Но это же не причина, чтобы вот так вот все бросить и кинуться решать его проблемы? Мне как-то раньше казалось, что у тебя это…с ориентацией вроде все в порядке было…

— Что…! Да ты…!

Почтенный депутат открыл было рот, но от охватившего его возмущения не мог ни ответить, ни выдохнуть. Пожалуй, с него можно было бы прямо сейчас ваять тот самый соляной столб, в который превратилась когда-то жена Лота. И уж точно, напиши в свое время Джузеппе Синьорине свою картину "Удивление" не с какого-то занюханного мавра, а с замершего в изумленном негодовании владельца заводов-газет-пароходов, мировая слава была бы ему, Джузеппе Синьорине, обеспечена в трехкратном размере от уже имеющейся.

— … да он мне в сыновья годится!!! — разродился, наконец, почтенный олигарх репликой, несущей хоть какой-то позитивный смысл.

— Ах, в сыновья, — теперь паззл в голове почтенного историка видимо сошелся, — ну, тогда все понятно. Так бы сразу и сказал.

— А я как сказал?!

— Да никак ты не сказал. Ладно, проехали. Подземный ход, говоришь? Проблема, однако. Я, откровенно говоря, по городам Ближнего Востока не особый специалист. Кто же мог подумать, что нас нелегкая досюда донесет? Н-да… Так-то, сходу, мне по Иерусалиму ничего, кроме туннеля Хасмонеев в голову и не приходит.

— А это что еще за штука? И чем он плох, этот самый туннель?

— Что за штука? Да это старый водовод, что вел когда-то от источника Гихон в Кедронской долине — к Храмовой горе. Вот только входной свод обвалился там еще при римлянах. Так что систему водоснабжения капитально перестроили, водоводы подняли на акведуки и погнали воду из источников, что в горах Хеврона. А вход в старый тоннель так и остался засыпанным. Так что не знаю, удастся ли его найти. А если даже и удастся, то получится ли раскопать?

— Так, погоди, Кедронская долина, она ведь сейчас находится за пределами крепостной стены?

— Хе, и сейчас, и всегда находилась за пределами. Тут уж никак не перепутаешь!

— Ну, так это то, что нужно! — Господин Дрон, по-видимому, решил не обращать внимания на саркастичное хеканье господина Гольдберга. — А источник найдем, не так много там источников. И найдем, и раскопаем. Молодец, Доцент, ведь можешь, когда захочешь! Ну ладно, спи дальше. А у меня, извини, дела…

* * *

Отыскать источник и впрямь не составило ни малейшего труда.

Объявившись в лагере под Иерусалимом, господа иномиряне выбрались из уже знакомого господину Дрону узилища, которое — за отсутствием узников — никто не собирался ни охранять, ни запирать. Да-да, господин Гольдберг тоже нипочем не согласился оставаться в подвале "Трех поросят" и увязался за почтенным депутатом. Мотивируя это тем, что черта лысого они там откопают без опытного археолога!

— Погоди, но как я заберу тебя с собой, — попробовал было отмазаться от совместного путешествия господин Дрон, — ведь мой крест, он же только на одного пассажира!

— Да ладно! Пацаненка туда-сюда катать, так ничего. А как боевого товарища к месту военных действий транспортировать, так сразу крест у нас одноместный?!

— А если руку оторву?

— А ты аккуратнее, аккуратнее…

В общем, противостоять еврейской напористости господина Гольдберга не было ну, совершенно никакой возможности! Так что спутник его был вынужден сдаться и, произнеся полдюжины весьма выразительных фраз, которые я, пожалуй, не буду здесь пересказывать, приступил к процессу перемещения. А именно, взял нахального историка-медиевиста за руку, закрыл глаза и представил первое же запомнившееся ему место в окрестностях Иерусалима. Нетрудно догадаться, что местом этим оказался тот самый сарай, где держали взаперти де Корнеля.

Миг, и оба попаданца оказались в бывшей тюрьме. Бывшей — ибо никто ее теперь не охранял, да и двери болтались нараспашку открытые. Перемещение произошло, слава всем богам, успешно. Господин Гольдберг, живой и здоровый, стоял рядом, удерживаемый почтенным депутатом за руку. Никаких оторванных рук, чего в тайне опасался господин Дрон, к счастью не случилось.

И вот теперь неразлучная парочка "колдунов из далекой Индии" отправилась разыскивать Жоффруа де Корнеля. Третий же встречный махнул им рукой в сторону одного из чудом сохранившихся в предместьях караван-сараев, где молодой рыцарь как раз сейчас изволил завтракать. Завидев господина Дрона и его спутника, он тут же заказал еще пару порций бараньих ребрышек и быстренько обрисовал ситуацию в войске после убийства маршала тамплиеров.

Ситуация откровенно не радовала. Войско пребывало в унынии. Никаких плодотворных идей, кроме усиления охраны лагеря, не просматривалось. Железная воля маршала Бриона, бросавшая объединенные силы тамплиеров и прибывших из Европы сеньоров на все новые и новые штурмы, теперь отсутствовала. И, если под его руководством город — пусть и ценой большой крови — был бы, скорее всего, взят, то теперь никто не рисковал брать на себя ответственность за организацию военных действий. Вернее сказать, предложений-то было много. Вот только всем была очевидна цена, которую пришлось бы платить за реализацию любого из них. А платить не хотелось.

Так что, принесенные нашими героями известия о наличии туннелей, проходящих под крепостной стеной, упали на хорошо удобренную почву. Молодой рыцарь тут же загорелся идеей и готов был прямо сию секунду мчаться на поиски. Лишь глухо бурчащий от голода желудок мессира Серджио не позволил им сразу же пуститься в путь. Когда с бараньими ребрышками было, наконец, покончено, новоявленные археологи начали было пытать хозяина караван-сарая, где тут находится источник Гихон? Однако тот ничего объяснять не стал, а вместо этого послал собственного сына, парнишку лет десяти-одиннадцати, "проводить благородных господ".

Поиски заняли не более получаса и стоили пару медяков, которые будущая акула местного гостиничного бизнеса с довольным видом засунул куда-то в недра своих обносков.

По правде сказать, найденное не впечатляло. Бывшая когда-то квадратной яма с полуобвалившимися краями. Поблескивающая примерно в полутора метрах от краев вода. Вокруг черт ногу сломит — какие-то заросшие мелким отвратительным кустарником бугры, ямы, небольшие холмы… И все это удовольствие примыкает непосредственно к склону, завершающемуся наверху крепостной стеной. Так что, стоило только нашей троице попытаться приблизиться к воде, как свистнувшие в опасной близости стрелы тут же продемонстрировали им всю ошибочность этой затеи.

Пришлось отступить. Впрочем, отступали по-разному. Господа прогрессоры — в крайне унылом расположении духа. А молодой рыцарь — всего лишь глубоко задумавшись. Уныние озвучил господин Гольдберг, стоило лишь им завершить ретираду в более-менее безопасном месте.

— Ну, и какие здесь могут быть раскопки? — Разочарование и скепсис прямо таки сочились из его губ. — Если тебя в любую минуту могут нашпиговать стрелами, как ежика — иголками?

— О, поверьте, мессир Ойген, это как раз наименьшая из проблем, — все в той же глубокой задумчивости ответствовал ему де Корнель. Место раскопа всегда можно накрыть от стрел деревянными щитами, это обычное дело. Разве у вас в Индии воюют не так? Но, клянусь ресницами Девы Марии, я не имею ни малейшего понятия, где следует копать! Все эти бугры и ямы на склоне похожи друг на друга, как родные братья.

— Ой, да раскройте-таки пошире глаза! Вон та ложбина выше по склону, да-да, та самая, что обрывается в пятнадцати шагах от начала… Там был когда-то вход в тоннель. Место, где ложбина упирается в холм — это и есть обрушившаяся входная арка. Вот только обрушилась она примерно тысячу лет назад. Так что, разобрать завал будет не так уж и просто.

— А вы точно уверены, что вход именно там?

— Ну, я конечно не Господь Бог. Но больше ему быть просто негде.

— Вот как? Значит, раскопаем!

Вечером о находке было доложено на совете вождей объединенного войска. Докладывал, разумеется, Жофруа де Корнель. "Колдуны из Индии" скромно стояли в стороне, будучи готовыми в любую минуту прийти на помощь своему молодому другу. Однако вмешательства не потребовалось. Благородные господа предводители давно уже пытались найти какой-то способ избежать кровавых и не принесших пока никакого успеха лобовых штурмов. И даже мысль о подкопе под стены уже неоднократно высказывалась. Останавливало лишь то, что полноценный подкоп потребовал бы слишком много времени. А тут фортуна преподносила им на блюдечке уже готовый тоннель — стоило лишь разобрать завал на входе!

Разумеется, он был сочтен подарком Небес и спасительной соломинкой, за которую нужно хвататься двумя руками! Далее пошла уже обычная штабная работа. Чьи плотники будут сколачивать щиты, прикрывающие место раскопа, а чьи — мастерить палисады для защиты арбалетчиков? Чьи арбалетчики займутся подавлением вражеской активности на стенах? Какими силами блокировать место раскопа от возможных вылазок неприятеля через южные и восточные ворота? Сбор и инвентаризация шанцевого инструмента, определение порядка и очередности участия саперов из разных дружин в земляных работах… И еще тысяча мелких организационных вопросов, которые, собственно, и составляют главное содержание боевых действий во все времена.

Весь следующий день визжали пилы, стучали топоры и молотки. Ночью шла установка защитных конструкций для саперов и арбалетчиков. И уже с первыми лучами солнца защитники юго-восточного сектора крепостной стены Иерусалима могли наблюдать резкое изменение диспозиции в зоне их ответственности. Ложбина над источником Гихон оказалась перекрытой сверху крепкими деревянными щитами. За ночь их даже успели забросать на локоть землей. Так что, о том, чтобы поджечь дерево стрелами, нечего было и думать.

Вокруг и поодаль нагло торчало множество палисадов из врытых в землю кольев, соединенных плотными плетнями — обычные полевые укрытия для стрелков. В чем тут же успели убедиться самые любопытные из защитников города. Кованые болты, посланные засевшими за палисадами арбалетчиками, растолковали все более чем доступно.

Далее пошла уже обычная работа по расчистке завала. А в том, что это именно завал, саперы убедились сразу же, как только сняли накопившийся за века слой почвы. Ибо далее под ним пошли уже хаотично разбросанные каменные блоки, обломки кирпича, фрагменты рухнувшей кладки и так далее. Все это, с одной стороны, резко замедлило работу, ибо впрессованные в грунт за сотни лет, каменные блоки нелегко поддавались кирке и лому. С другой же стороны, весь этот каменно-земляной хаос весьма воодушевил саперов. Ведь наличие в грунте элементов каменной кладки свидетельствовало, что они на правильном пути.

В штабе объединенного войска тем временем шла стратегическая работа. Необходимо было принять решение, как именно воспользоваться подземным тоннелем, когда он будет, наконец, открыт. Ведь очевидно, что просто довести раскоп до выхода на внутренней стороне городской стены, чтобы ворваться по нему в город, невозможно. Защитники, обеспокоенные неожиданной активностью осаждающих, уже стянули на этот участок обороны весьма значительные силы. Нетрудно догадаться, какой прием ожидает тоненькую струйку атакующих, вырывающихся из подземного хода.

Гарантированное уничтожение.

Поэтому граф Мендиш предлагал не мудрствовать лукаво. И поступить в полном соответствии с наступательной доктриной этого времени. Ну, — в части, касающейся взятия крепостей, замков и иных укрепленных сооружений. А именно, воспользоваться найденным туннелем как сапой. То есть, расширить его вверх, подведя непосредственно под фундамент крепостной стены, вынуть из-под фундамента елико возможно грунта, лишить стену опоры и обвалить затем ее кусок. Тем самым, открывая город атакам пехоты, а то и — чем черт не шутит — кавалерии!

Против этого плана говорили лишь два обстоятельства. Во-первых, его трудоемкость. Ведь сколько же грунта надобно будет вынуть из-под крепостной стены, чтобы она обвалилась! Работы месяца на два, не меньше. А, между тем, стоящее в осаде войско начинало испытывать известные трудности с продовольствием! Ближнюю округу фуражирские и интендантские команды уже подчистили, а издалека везти продукты, пока не окончены военные действия, местные как-то не торопились. Хотя во всеуслышание и было объявлено о весьма приличных ценах, предлагаемых за продовольствие и фураж.

Но главной уязвимой точкой плана минирования стены была его предсказуемость. Даже сейчас, когда вожди похода, наслаждаясь вечерней прохладой, обсуждали дальнейшие действия, на той стороне стены были слышны удары кирок, ломов, топоров, окрики переговаривающихся рабочих. Там тоже были знакомы с современной наступательной доктриной. В части, касающейся взятия… И поэтому заранее готовились к обрушению стены.

А это значит, что наступающих встретят многочисленные баррикады, ямы, ловушки, врытые в землю колья и еще многое из того, что придумано пытливой военно-инженерной мыслью двенадцатого столетия. На крыши домов будут стянуты стрелки со всего оборонительного периметра, каждый дом, каждый переулок станет местом засады. В общем, кварталы, прилегающие к будущему пролому, превратятся в настоящие фортификационные районы. И пройти их будет — ох как не просто!

Именно поэтому очередное предложение Жоффруа де Корнеля было выслушано со столь большим вниманием.

— Мессиры, — начал он, — мои высокоученые друзья из Индии с помощью своего несравненного искусства в области астрологии получили крайне важные сведения. Как выяснилось, открываемый нами тоннель имеет выход не только на внутренней стороне городской стены. Оказывается, прямо из этого тоннеля есть проход, ведущий к глубокой вертикальной штольне глубиной более шести туазов. Спустившись по ней, мы найдем еще один тоннель, идущий почти через весь город. Он заканчивается у западной стены, почти у самых ворот. О его существовании никто не знает, ибо пользоваться им перестали еще тысячу лет назад. Поэтому я предлагаю следующее…

* * *

Капли оливкового масла, обильно смешанного с воском и еще бог знает чем, с шипением гасли в воде, оставляя после себя запах церковного ладана и, почему-то, греческого ресторана. Вереница вооруженных людей с факелами в руках брела по колено в воде через узкую подземную расщелину, сжимаемую с обеих сторон гладкими скальными выходами. В некоторых местах воинам приходилось поворачиваться боком, чтобы протиснуться между сходящимися почти вплотную стенами тоннеля.

Три сотни рыцарей Храма, решившихся под покровом ночи проникнуть в осажденный Иерусалим, брели во мраке подземелья. Плеск воды под ногами, яркие сполохи факелов над головой, сверканье водяных капель на гранитных стенах тоннеля…. Уже позади остался спуск по веревкам в бездонную вертикальную штольню, ведущую, казалось, прямиком в ад. Впереди же ждала лишь неизвестность.

Перед тем, как скользнуть в узкое жерло, воины крестились, а по шевелению губ нетрудно было догадаться, какие именно молитвы и обещания Деве Марии исторгались из их груди. Впрочем, ужас и мрак подземных теснин несколько умерялся тем фактом, что их товарищ, Жоффруа де Корнель — совместно с мессиром Серджио — уже прошли весь подземный путь до конца и вернулись обратно. Живые и невредимые. И значит, сползая вниз по закрепленным канатам, братья-рыцари могли надеяться, что и с ними все будет в порядке.

Подземная расщелина, наконец, закончилась. Теперь воины шли по туннелю, явно сотворенному человеческими руками. Но Боже всемилостивый, люди ли это строили? Или, может быть, сказочные великаны? Разве в человеческих силах обтесать эти гигантские блоки и выложить из них такие вот циклопические стены? Ставший прямым, как натянутый волос, туннель привел отряд храмовников в большое закругленное помещение с весьма высокими сводами.

— Когда-то здесь был подземный резервуар для питьевой воды, — негромко пояснил столпившимся вокруг него рыцарям господин Дрон, пока последние воины их отряда подтягивались из водосточной штольни. Эхо с шипением разносило его слова по малейшим закуткам рукотворной подземной полости. — Вот видите этот кусок кладки? Она относительно новая, ей не больше трехсот лет. За ней какой-то, то ли подземный склад, то ли винный подвал. Во всяком случае, там точно никто не живет. Здесь мы и выберемся на поверхность.

Пока пара рыцарей, взобравшись на заранее установленные деревянные козлы, аккуратно вскрывали прихваченными с собою ломами заплату из необожженого кирпича, де Корнель очередной раз повторял последние инструкции.

— Анри, Симон, еще раз повторяю, на вас казармы городской стражи и лагерь размещенных в городе дружин окрестных сеньоров. Маршруты выдвижения вы изучили, на всякий случай мессир Серджио пройдет вместе с вами до мест дислокации. В драки по дороге не вступать, от встреч с крупными отрядами уклоняться, мелкие патрули уничтожать без шума силами передового охранения. Сигнал к началу атаки — звуки от нашего штурма западных ворот. Первый крик, первый звон меча, и вы даете команду на поджог запальников. Да, арбалеты взвести и огонь приготовить сразу же по занятию позиций.

Огонь — это было ноу-хау господина Дрона, затребовавшего от господина Гольдберга дюжину бочек его огнесмеси. Перетащив их по очереди в уже знакомый сарайчик с решетками, почтенный депутат устроил там разливочный пункт. Чуть ли не все войско металось теперь по округе в поисках пустых кувшинов, а "колдуны из Индии" наполняли их огнесмесью.

Зато сегодня каждый из бойцов тех отрядов, которые должны были блокировать казармы и войсковой лагерь, несли на себе кроме стандартного вооружения еще и по паре запечатанных воском кувшинов. Литров этак от двух до пяти. Поверх воска торчали запальники — жгуты из конопляных волокон, пропитанных маслом. Пробить восковую затычку, зажечь запал — и можно бросать кувшины в оконные проемы блокируемых казарм. А там знай, расстреливай из арбалетов тех, кто сможет выбраться из окон. Двери-то, если все пойдет как надо, будут аккуратно подперты снаружи. Главное — заранее разжечь огонь во взятых с собою небольших жаровнях, чтобы не возиться с добыванием огня в момент атаки.

— Мессир, проход готов. — Рыцари, вскрывавшие кладку, приняли от стоявших внизу товарищей факелы и прошли вперед. И впрямь, бочки. То ли вино, толи масло. Интересно, этот их "мессир Серджио" кроме астрологического искусства еще и ясновидением владеет? Сквозь стенки видит? Впрочем, вслух подобные вопросы никто не задавал. Вполне достаточно того, что разнообразные таланты "колдунов из Индии" служат правому делу. А уж откуда они у колдунов взялись — от Бога или от Дьявола — то пускай святые отцы разбираются, об этом пускай у них голова болит.

Входную дверь в мгновение ока сняли с петель — всего и дел-то, что поддеть ломами. Отряды, чьей задачей было заблокировать казармы и лагерь, растворились в ночном городе. Головная группа под командованием де Корнеля, затаилась на оккупированном складе. До западных ворот не более трех минут хода. Нужно дать время ушедшим вперед бойцам выйти на исходные позиции.

Кажется пора. Ночная тишина рассекается лишь стрекотом цикад. Значит, остальные дошли тихо. Можно начинать. Молодой рыцарь сделал шаг вперед: "Арбалеты зарядить!". Заскрипели вороты, ставя проклятое церковью оружие на боевой взвод. Все, теперь вперед. Темная змея, состоящая из вооруженных и кипящих жаждой убийства людей, выскользнула из дверного проема и, набирая ускорение, заскользила по улице, ведущей к привратной площади.

Вот она, площадь! Змея тут же рассыпалась на составляющие ее человеческие фигурки. Несколько мгновений, и уже три шеренги перегородили площадь по фронту. Первая — сидя, вторая на колене, третья стоя. Залп! Сотня арбалетных болтов в одно мгновение смела дежурную смену привратного гарнизона. Вот только еще сидело пятьдесят живых человек вокруг костров на площади! О чем-то не спеша переговаривались, позевывали, глазели на звезды… И вот уже пятьдесят остывающих трупов заливают кровью брусчатку перед западными воротами Иерусалим.

— К воротам, бегом! — десяток воинов с кузнечными молотами бросается за де Корнелем выбивать запорный брус огромных ворот. Зачем же десяток, и двух бы хватило? А с запасом: первую двойку подстрелят, вторая тут же на ее место встанет…

Пять десятков остались на месте, выстроившись кругом, — на все стороны. Опять скрипят вороты, чтобы встретить калеными болтами тех, кто придет на помощь убиваемому гарнизону ворот. Из города ли пойдут, или по стенам — везде подмогу встретит ощетинившийся железными иглами еж. И по паре десятков мечников — на лестницы, в боевые галереи привратных башен. Чтобы не дать проснуться отдыхающим сменам. Чтобы никто не смог помешать тем, кто тяжкими молотами выбивает сейчас неподатливый брус из огромных железных скоб.

Страшно? Не-е-т, страшно станет только сейчас. Вот, теперь — когда два гигантских костра вспыхнули вдруг в самом сердце осажденного города. И нечеловеческий вой сотен заживо сгорающих людей пробудил его от ночного сна. Вот теперь, да — страшно! И уже точно никто теперь не успеет прийти на помощь проигрывающему свою главную битву привратному гарнизону.

Проснулись? Схватились за оружие? Поздно! Что с того, что вас тут в башнях и на стенах впятеро больше? Вам ли, спросонья, да без доспехов, воевать с окольчуженными, опьяневшими от крови волками — с лучшими мечниками ордена? Спасти свои жизни — вот все, что в вашей власти. Но на площадь, к воротам вас уже никто не пустит. Да и нечего вам теперь там делать. Дрогнули, заскрипели, пошли в сторону гигантские створки ворот. И огненный круг рисуется ярким факелом там, где еще недавно стояла непреодолимая преграда. И радостный рев сотен глоток совсем неподалеку. И грохот копыт сотен рыцарских коней, рванувшихся в открытые ворота. И вливающаяся следом за ними пехота. Все, конец! Пал Иерусалим. Пал великий город. Пал, как и сто лет тому назад.

* * *

Здесь, государи мои, я как автор сего повествования вынужден сделать некоторое отступление. Ибо слишком уж сильно описанная мною версия событий отступает от хроник, давно ставших историческим каноном в описании четвертого крестового похода.

В том же "Завоевании Египта" Жоффруа Виллардуэна эпизоду взятия Иерусалима отведено немало прочувствованных строк. Однако там не найдем мы ни слова ни об использовании крестоносцами подземных городских тоннелей, ни об огненной смеси…. Да и маршал Брион в описаниях своего французского собрата по оружию храбро штурмует стены города, вместо того, чтобы найти упокоение еще до начала решительного наступления.

И все это делает данный эпизод боевых действий лета 1199 года настоящим клубком неразрешимых загадок. Которые вот уже не первое столетие заставляют историков искать для них все новые и новые, иной раз весьма фантастические, объяснения.

В самом деле, сопоставляя множество исторических документов той эпохи, мы с вами можем довольно точно установить численность как бравших Иерусалим крестоносцев, так и защитников города. И вот вам первая загадка! Как могло войско латинян, почти вдвое уступающее численностью обороняющимся — причем заметим, что обороняющиеся находились за стенами первоклассной крепости — как могло такое войско штурмом взять эту крепость?

С военной точки зрения — полный абсурд!

Далее. Многие хронисты похода, равно как и авторы ряда арабских хроник доносят до нас намерения крестоносцев предать смерти всех защитников Иерусалима. Особо подчеркивая при этом бескомпромиссную позицию командующего объединенными силами крестоносцев, маршала Бриона. Однако, как известно, ни во время штурма города, ни после него никакой массовой резни не случилось. И это — еще одна загадка.

Подобных загадок немало.

Именно они заставили меня предположить, что маршал Брион был каким-то образом устранен от командования еще до начала решительного штурма. Вероятнее всего, убит. Ибо представить себе верховного главнокомандующего, лезущего на штурм в первых рядах и получающего при этом смертельную рану — как это описано у Жоффруа Виллардуэна — нет, государи мои, такое было невозможно даже в те героические и сумасбродные времена. А значит, нам с вами приходится искать какое-то другое объяснение его весьма странной с точки зрения здравого смысла гибели.

Ну, и использование древних туннелей…. Представляется, что это единственно возможное объяснение того, как армия, вдвое уступающая численностью защитникам городских стен, могла, тем не менее, захватить город. Элемент внезапности и превосходства в планировании и организации! Иных сколько-нибудь разумных версий взятия Иерусалима в 1199 году я здесь, честно говоря, просто не вижу.

Но вот вопрос! Почему же весьма правдивое и достоверное в других эпизодах, сочинение Жоффруа Виллардуэна содержит в описании взятия Иерусалима столько натяжек и нестыковок? Полагаю, объяснения здесь два.

Во-первых, маршал Шампани, скорее всего, никогда не покидал венецианского посольства, до самого конца оставаясь в Падуе вместе с королем Ричардом. А эпизод, связанный с его побегом, переправой через море и появлением под Иерусалимом — по-видимому, прямая ложь. То есть, он не был ни участником, ни очевидцем штурма и описывал его, вероятнее всего, со слов других людей.

И вторая причина, не менее, а может быть и более важная. Любая средневековая хроника — это не только описание событий, но еще и нравственное поучение. Бесстрашие и благородство воинов Христа, их готовность к самопожертвованию во имя Господа — вот что должен найти читатель в описаниях походов, битв и сражений. И так ли уж трудно во имя этой святой цели немного "поправить" исторические события?

Отнюдь, совсем не трудно. И выявление "приукрашивания истории" — неотъемлемая часть работы любого специалиста, работающего с такого рода документами.

Но, вполне возможно, что именно это вот обращение к нравственному чувству читателя делает исторические труды той эпохи столь ценными для нашего современника. Давая иной раз сердцу гораздо более чем уму. Ибо где еще найдем мы с вами столь важные, столь близкие и столь нужные нам образцы героизма, святости и самопожертвования?

Поэтому, даже отдавая отчет в фактологической сомнительности описания взятия Иерусалима, предлагаемого нам Жоффруа Виллардуэном, дадим все же слово его великолепному повествованию о рыцарской доблести, о подвигах во имя славы Господней! Итак, взятие Иерусалима, как оно дошло до нас в "Завоевании Египта":

"… Но прежде чем вторгнуться туда, епископы и священники, проповедуя и увещевая всех, повелели устроить Бога ради крестное шествие вокруг укреплений Иерусалима, усердно молиться, творить милостыню и соблюдать пост. В понедельник, с приближением часа, когда господь наш Иисус Христос удостоился претерпеть за нас крестную муку, наши рыцари, стоявшие на подвижной башне, жарко схватились с неприятелем.

Тогда же и рыцари Храма отважно пошли на приступ, разрушили малую стену и подняли лестницу на главную стену. По ней полезли они, завязав рукопашную с сарацинами и защитниками города. Они дрались с ними своими мечами и копьями. Первым неустрашимо ринулся вперед маршал рыцарей Храма, Адам Брион, ему последовал рыцарь Жоффруа де Корнель, который позвал за собой прочих рыцарей, чтобы и они поднимались. И вот те, которые уже взобрались, спустились в город и отыскали дверцу в стене. И наши вступили через нее в город. Многие из наших, а еще больше из неприятелей, нашли здесь свою смерть. И среди них был мессир Адам Брион, маршал Ордена Храма, снискавший на стенах Иерусалима доблестную, славную и почетную гибель.

… В августе месяце, семнадцатого числа 1199 года от Рождества Христова, ранним утром взят был штурмом Иерусалим, Царственный град, расположенный посредине земли. Радуясь и плача от безмерной радости, пришли наши поклониться гробу Спасителя Иисуса и вернуть ему свой долг. Вечером того же дня со святыми молитвами был предан святой земле предводитель тамплиеров, маршал Брион….

… На следующий же день был собран Капитул Ордена и объявлено всем братьям Храма поститься три дня. По прошествии сего времени были собраны все бойцы и бальи провинции Иерусалимской и там же избран командор выборов и еще двенадцать выборщиков, дабы приступить к избранию нового маршала Ордена Храма. А было сделано это так. Брат кастелян призвал командора выборов и его компаньона, те избрали двух братьев, потом вчетвером — еще двух братьев и так до двенадцати (в честь двенадцати апостолов). Эти же двенадцать избрали тринадцатого в честь Христа.

Тринадцать выборщиков собрались в уединенной комнате и начали предлагать сначала лиц из земель по сию сторону моря — либо из состава монастыря, или из числа бальи. Но этим они не ограничивались. И, ежели бы оказалось, что наиболее пригодное лицо находится в заморских землях, и в том будут согласны все тринадцать либо большинство из них, то таковое лицо было бы избрано маршалом Храма. И вот, по прошествии многих часов все тринадцать вышли перед братией и объявили имя избранника. Новым маршалом Ордена Храма стал мессир Жоффруа де Корнель, муж великой учености и доблестный воин…"

* * *

Господа попаданцы вошли в Иерусалим на следующий день, когда сопротивление было подавлено, пожары потушены, а защитники разоружены, выведены из города и заперты в наскоро сделанных для этого загонах в ожидании выкупа. Город встретил их распахнутыми настежь Сионскими воротами, и лишь стража, выставленная у ворот рыцарями Храма, свидетельствовала о том, что вход в город хоть как-то охраняется.

Господин Гольдберг, начавший заметно нервничать еще при виде городской стены, на привратной площади просто остекленел. Во всяком случае, у господина Дрона сложилось именно такое впечатление. Оттуда, от площади, почтенный историк, не говоря ни слова, направился к улочке, уводящей куда-то направо, шагая при этом быстро и часто, как заведенная механическая игрушка. Господин Дрон, при всем своем почти двухметровом росте, едва поспевал за своим спутником.

Улочка, впрочем, скоро повернула налево, и взору господ хронопутешественников открылся довольно длинный и прямой участок. "Улица Хабад, — сквозь зубы прошипел господин Гольдберг в ответ на вопросительное мычание господина Дрона, — ну, или будет здесь через несколько веков". Несмотря на раннее утро, народу было довольно много, причем, по большей части — латиняне, столь эффектно прибывшие в город позавчера ночью. Из их разговоров господин Дрон сумел уловить, что улица ведет как раз к Храму Гроба Господня, куда и направляются их спутники. Дабы, так сказать, поклониться и припасть….

Когда до Храма оставалось всего ничего, и даже виден был уже купол, на который, восторженно крестясь, пялились вооруженные до зубов паломники, господин Гольдберг повернул вдруг направо. "Эй, Доцент, ты куда?" — попытался достучаться до сознания своего спутника почтенный депутат, но было поздно. Господин Гольдберг остекленел уже окончательно и ни на какие внешние сигналы просто не реагировал.

"Куда же его черт несет?" — матюкнулся про себя господин Дрон, кое-что, впрочем, начиная подозревать. А господин Гольдберг пер по узким улочкам, как осетр на нерест, не оборачиваясь по сторонам и не останавливаясь ни на секунду, чтобы сориентироваться и понять, куда идти. Складывалось впечатление, что в голове у него заработал встроенный GPS-навигатор, безошибочно указывая нужное направление. Когда же после очередного поворота взору господ попаданцев открылась стена, выложенная огромными каменными блоками, все сомнения у господина Дрона растаяли, как дым.

Бывал, бывал он уже здесь восемьсот лет тому вперед. И, хотя было ему тогда на все эти еврейские штучки совершенно перпендикулярно, такую стенку ни с чем не перепутаешь. Правда тогда, в двадцать первом веке выглядела она повыше — сейчас высились лишь семь нижних рядов — но не узнать знаменитую западную стену Храмовой горы было невозможно.

Узнал ее, по всему видать, и господин Гольдберг. Шаги историка-медиевиста еще ускорились, хотя куда уж больше, и его буквально притянуло к стене, как стальную иголку притягивает к мощному магниту.

Господин Дрон же, наоборот, притормозил шагах в двадцати, понимая: то, что сейчас произойдет, будет очень и очень личным. И его, господина Дрона, точно никаким боком не касающимся.

А господин Гольдберг прикоснулся к каменной кладке двумя ладонями, замер на несколько мгновений, и вдруг начал тихо-тихо поглаживать шершавый камень, что-то приговаривая себе под нос. Так ласкают лицо любимой когда-то женщины, которую не видели много лет и вдруг встретили в чужом шумном городе. И нужно непременно прикоснуться руками ко лбу, щекам, губам, глазам, чтобы освободить их от плена морщин и скорее-скорее найти, выпустить на свет то, что всегда хранилось в укромном уголке души и — совершенно точно — никогда не забывалось…

Вот и руки господина Гольдберга скользили теперь по выщербленной поверхности каменных блоков, нежно касались швов между ними, смахивали невидимые пылинки с каменного лица.

Солнце довольно высоко поднялось уже из-за Елеонской горы, добравшись, наконец, и до господина Дрона. Яркие утренние лучи били теперь почтенному депутату прямо в глаза, так что тому волей-неволей пришлось подойти поближе к стене, где сохранялась еще утренняя тень. Здесь бормотание господина Гольдберга стало слышнее.

— … и приди спасти нас, — донеслось до ушей господина Дрона, — Боже! восстанови нас! Да воссияет лицо Твое, и спасемся!

"Вот, ни фига себе, — изумленно шевельнулось в голове у почтенного депутата, — вот тебе и коммунист с хрен-знает-сколько-летним стажем! Вот тебе и марксизм-ленинизм, и научный атеизм в одном флаконе! Дожили, мля…" Впрочем, чуткое к подобным вещам ухо, пожалуй, разобрало бы в лихорадочном бормотании господина историка нотки, не вполне характерные для беседы с Господом. И уж тем более — для обращения к Нему с просьбами и пожеланиями.

Нет, текст-то был вполне себе каноническим. Но ведь поймите: нужно же что-то говорить, когда встретился, например, со старым другом, а настоящие слова как-то вот не появились так сразу, в первую секунду. И тогда говоришь, говоришь что попало, и оба вы понимаете, что произносимые слова не значат ничего. Вернее, значат что-то совсем другое, неизмеримо более важное, чем то, что произносится вслух. Что-то по настоящему истинное… А слова, ну что слова, надо же что-то произносить!

Так и господин Гольдберг. Не отнимая рук от стены, он уткнулся в нее сначала лбом, потом прижался правой щекой, затем левой. Казалось, он обнимал камень, как обнимают женщину, прижимая ее к себе, и закрывая собою от целого мира.

— … Господи, Боже сил! доколе будешь гневен к молитвам народа Твоего? Ты напитал их хлебом слезным, и напоил их слезами…

Теперь уже и господину Дрону было слышно несоответствие слов и того, как шептали их губы сумасшедшего историка. Нет, государи мои, так не просят. Никого, даже Бога. Пожалуй, так признаются в любви. Выплескивая всю душу, всю суть свою — чтобы ею обнять, огородить от всего, уберечь и защитить!

Кого любил сейчас маленький историк, разрывая и царапая свое сердце о шершавые камни Стены Плача? Тысячи и тысячи своих соплеменников, что приходили и придут еще прикоснуться к ней руками? Их обращенные к ней лица, их закрытые глаза? Их короткие и частые поклоны? Их смешные записки с просьбами к Господу? И что это вообще за штука — любовь к своему народу? Из каких тканей души она состоит, и как вынести ее простому человеческому сердцу?

Шепот господина Гольдберга все ускорялся, становясь в то же время тише, оставаясь лишь где-то на грани слуха. Так что ничего более услышать господину Дрону было уже невозможно. Да и не нужно, честно-то говоря. Кто же, находясь в здравом уме и трезвой памяти, станет подслушивать, что лепечет двухлетний малыш счастливой матери? Или влюбленные в спальне? Или грешник на исповеди? Или еврей у Стены Плача?

Нет уж, государи мои, что там происходит — касается только двоих. И никого более. Так что господин Дрон повернулся и вышел из тени под лучи довольно жаркого уже солнца. Там на него и набежал задохнувшийся от быстрого бега латник, судя по одежде — оруженосец кого-то из храмовников.

— О, мессир Серджио, какое счастье, что вы здесь! Мессир де Корнель приказал мне найти вас как можно скорее! Он приглашает вас разделить с ним утреннюю трапезу, и у него к вам важное дело!

— Позавтракать, это хорошо, — согласно кивнул господин Дрон, — вот только нужно, чтобы кто-то приглядел за мессиром Ойгеном. Мало ли чего…

— Все устроим в лучшем виде, — латник обернулся в тот же переулок, из которого выбежал, сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. На господина Гольдберга это не произвело никакого впечатления, а вот из переулка появился еще один латник, почти полная копия первого. Оруженосец мессира де Корнеля наклонился тому в ухо и что-то шепнул, показывая рукой на по-прежнему пребывающего в трансе историка. Второй понятливо кивнул и, отойдя на пару шагов, замер, не сводя глаз с господина Гольдберга.

— Клод останется здесь, — пояснил диспозицию первый, — и, когда мессир Ойген освободится, проводит его в резиденцию Ордена.

* * *

— Мессир, — хмуро проговорил Жоффруа де Корнель, когда последняя куриная нога было обглодана и запита подобающим количеством разбавленного водою монастырского вина, — город может спасти только чудо. И, откровенно говоря, кроме вас мне не на кого более рассчитывать.

За два дня, прошедшие с начала штурма, молодой рыцарь постарел лет на десять. Лицо осунулось, веки покраснели и набрякли, нездоровая синева под глазами яснее ясного показывала, что за все это время он, пожалуй, так ни разу и не ложился.

— Даже если мы выгоним всех жителей и перебьем пленных, в городе запасов продовольствия останется не более чем на неделю. Впрочем, ни первого ни второго мы сделать все равно не можем — резни нам не простят. Вся местная торговля с началом осады фактически прекратилась. Крестьяне прячут зерно и скот. А крупные караваны из Египта и Сирии будут повернуты назад, как только до туда дойдут известия о возобновлении войны. Со дня на день египетские и сирийские корабли появятся на рейде Аскалона и Яффы, чтобы блокировать также и морские поставки продовольствия. Кое-что, конечно, придет из Акры, из последнего каравана от Иннокентия. Но это слезы, капля в море. Акра сама на грани голода. Так что…

— Все это очень печально, — согласно кивнул господин Дрон, — но что вы от меня-то хотите? Накормить пятью хлебами пять тысяч человек? Так это не ко мне.

— Нет. — Измученный свалившимися на его плечи трудами, а еще более ответственностью за жизнь тысяч людей, новоявленный маршал тамплиеров, казалось, даже не заметил прозвучавшего в словах собеседника сарказма. — Нет, мессир. Мы… мы знаем о вашем чудесном умении перемещаться путями волхвов. Или как там это у вас в Индии называется? Ну, как вы появлялись у меня в тюрьме, и вообще… Мессир, сейчас из Александрии на Кипр идет непрерывный поток хлебных транспортов. И только вы можете направить хотя бы часть кораблей оттуда — к нам, сюда, в порт Аскалона. Пока подходы к нему не перерыты еще сарацинским флотом.

— Путями волхвов? Хм…

Господин Дрон прикрыл глаза и привычным усилием вызвал своим недавно обретенным внутренним взором карту северного побережья Африки. Выделил на ней треугольник Александрия — Кипр — Ашкелон и убрал все остальное. А затем, зависнув все тем же внутренним взором над Александрией, внезапно превратившейся из точки на карте в огромный город, с невероятной скоростью помчался вдоль воображаемой линии, соединяющей Александрию с Кипром.

Море, реальное живое море, поблескивая гребешками волн на солнце, проносилось где-то в километре под ним. И скорость, невероятная, недостижимая никакими известными господину Дрону транспортными средствами! "Во, мля, гиперзвук отдыхает!" — мелькнуло в голове. И точки кораблей, вмерзшие со своей черепашьей скоростью в неподвижную воду. Раз…. Два….. Вон еще третий….

— Да, мессир, — господин Дрон открыл глаза и взглянул в лицо де Корнеля, — сейчас по направлении к Кипру движется шесть больших транспортных судов. Все шесть — куркуры. Пишите письмо.

— Э-э, кому?

— Королю Ричарду, естественно! Вы же не думаете, что я буду поворачивать суда с королевским зерном без разрешения самого короля?

* * *

Абу ибн Хасан, почтенный владелец и капитан собственного судна скатал молитвенный коврик, блаженно разогнулся, встал и полной грудью вдохнул свежий морской воздух. "Хорошо!" Этим летом Аллах, да будет благословенно имя его, послал хороший фрахт — знай, ходи себе между Александрией и Кипром с грузом зерна, ни забот, ни хлопот! Всегда бы так…

Негромкий хлопок сзади заставил достопочтенного Абу обернуться вокруг своей оси с почти юношеской прытью. "Вай, Алла…", — слова застряли в мгновенно пересохшей глотке, а сердце упало куда-то в самый низ живота. В штанах предательски потеплело, и тонкая струйка скользнула вдоль всей ноги к правой ступне.

Но не спешите попрекать пожилого человека в недостатке мужества! Как бы вы сами повели себя, столкнувшись в собственной, закрытой на засов каюте с огромной — под самой потолок — ожившей металлической статуей? Которой еще секунду назад здесь вовсе даже и не было! Сумели бы удержать в чреве постыдную влагу, а? Вот то-то!

Статуя, между тем, наклонила голову к стекшему на колени Абу ибн Хасану и громовым голосом рявкнула: "Ты владелец судна?" Голос этот до безобразия походил на голос господина Дрона. Но, поскольку ранее несчастный судовладелец с почтенным депутатом не встречался, то и узнать его никоим образом не мог. "Джинн, — подумал испуганный до судороги судовладелец, — или гуль. Нет, гули железными не бывают. Значит, джинн… О, Аллах спаси и сохрани!" Наречие франков Абу ибн Хасан знал — на рынках без этого никуда — так что, вопрос понял. Сил, правда, хватило лишь на то, чтобы мелко-мелко закивать головой. Мол, да, господин! Я, твой презренный раб, и есть владелец этого презренного судна….

— Знаешь ли ты, что зерно, перевозимое в трюмах твоего корабля, принадлежит королю Англии Ричарду Львиное Сердце?! — взревела вновь статуя.

При упоминании имени короля Англии несчастного судовладельца затрясло еще сильнее — хотя, казалось бы, куда уж больше! Однако он все же нашел в себе силы сделать несколько странных судорожных движений головой, которые при желании можно было бы истолковать как подтверждение, мол, да — знаю. Впрочем, в мозгу у него в это время метались мысли совсем другого свойства. "Ах, иудеи, мерзкие порождения ишака и гиены! Так обмануть! Да я бы на сотню фарсангов не подошел к этому фрахту, когда бы знал, что тут замешан Мелек Рик!!!"

— Тогда слушай повеление Ричарда, Божьей милостию короля Англии! — Статуя вынула откуда-то из своего железного нутра лист беленой багдадской бумаги, такую Абу ни с чем не спутает, и прогромыхала. — Сим повелеваю разгрузить принадлежащее мне зерно не в порту Лимассо, но в порту Аскалона для передачи его в руки маршала Ордена Храма Жоффруа де Корнеля!

Проревев сказанное, статуя оторвалась от листка и сунула его под нос почтенному судовладельцу, мол, сам убедись в написанном. В ответ тот, даже и не думая подниматься с колен, изобразил руками сложную композицию, долженствующую одновременно означать сразу два действия. Во-первых, "что вы — что вы, не нужно никаких бумаг, кто же нынче не верит на слово благородным джиннам!" И, во-вторых, "конечно-конечно, вот прямо сейчас же, сию секунду и скомандую поворачивать…"

Джинн, надо полагать, понял все правильно, ибо засунул бумагу обратно в свое железное нутро, довольно пробурчал: "Ну, то-то, смотри у меня!", — и с легким хлопком исчез. Как будто и не было его. Как будто все это привиделось несчастному Абу ибн Хасану!

Но нет, не привиделось. Мокрые штаны и все еще звенящий в ушах рев железной статуи — тому порука. О, Аллах, милостивый и милосердный, за что караешь верных рабов твоих. Мало того, что страшный Мелек Рик вновь возвращается в земли Полумесяца, так теперь у него на службе еще и железные джинны!!! Нет, верно говорил мулла Омар, умма погрязла в грехах, и наказание от Аллаха не заставит себя ждать…

Ладно, все это потом. Сейчас первым делом поменять штаны. А то, что люди скажут! А теперь… Почтенный судовладелец высунулся в квадратное окошко своей каюты и заорал кормчему, сменившему его час назад.

Эй, Саид, поворачивай! Курс на юго-восток! Мы идем в Аскалон…

ГЛАВА 9

в которой господин Дрон продолжает совершенствоваться в шпионской профессии; венецианская Синьория анализирует события в Монемвасии; господа попаданцы узнают о действительных планах короля Ричарда; Энрико Дандоло предупреждает Ричарда о грозящей опасности; с западной базы ромейского флота внезапно исчезают корабли; Иннокентий III умоляет Ричарда не захватывать Римини; господин Гольдберг обсуждает с Карлом Марксом средневековья его последнее откровение

Минул бурный, наполненный славными событиями август. Наступил сентябрь. Известия о возвращении Святой Земли и Гроба Господня разлетелись на крыльях почтовых голубей по всем уголками христианского мира. Великая радость и ликование охватили этой осенью каждого доброго христианина. Слезы счастья проливались столь же обильно и повсеместно, как и слезы отчаяния двенадцать лет назад, когда богомерзкий Саладин захватил Святой Город. Били колокола на звонницах, с каждого амвона звучали благодарственные молитвы и литургические песнопения — христианский мир торжествовал и благодарил Господа своего за дарованную ему неслыханную милость.

В один и тот же теплый сентябрьский день отслужены были две торжественные мессы в главных храмах христианского мира. Одна в Латеранской базилике в Риме, другая в константинопольской Святой Софии. Что людям понимающим сказало о многом.

Необычайная пышность и величественность сих литургических мероприятий вполне соответствовала торжественности момента. А все тем же понимающим намекнула также и о значительных подготовительных усилиях. Что в сочетании с весьма кратким промежутком времени от момента взятия Иерусалима и до проведения обоих благодарственных молебнов говорило о многом. Как минимум, о наличии у римского и константинопольского предстоятелей предварительной информации о грядущем событии.

Впрочем, ни его Святейшество папа Иннокентий III, ни его божественное Всесвятейшество вселенский патриарх Иоанн Х в своих благодарственных проповедях и не пытались скрыть причастность обоих престолов к возвращению святынь. И, не говоря ничего прямо, пересыпали свои обращения к пастве многочисленными намеками на единство христианского мира, равно как и на необходимость дальнейшего объединения усилий по возвращению в лоно истинной церкви также и тех территорий Святой Земли, что томятся пока еще под пятой нечестивцев.

Амори де Лузиньян вынужден был покинуть Акру и торжественно вступить во вновь обретенную столицу своего королевства. Как ни противна была вновь начавшаяся война его планам по мирному вживанию в сарацинское общество, он понимал, что устраниться от нее ему уже никто не позволит. Слишком очевидно было, что первое же его слово о том, что неплохо бы "вернуть Иерусалим и замириться" — станет для него последним. Ни один добрый христианин не поддержит его. И, значит, придется вписываться в эту войну, превращая нужду в добродетель и делая вид, что все так и задумывалось.

Орден Храма и его юный маршал были осыпаны королевскими почестями и милостями. Орденская территория была теперь расширена далеко за пределы одной лишь мечети аль-Акса. Фактически, вся восточная часть города была превращена в орденский квартал. Тамплиерам отошел Храм Соломона со всеми примыкающими к нему немалыми территориями. Церковь Святой Анны и все городские земли, вплоть до северной стены также стали теперь владениями Ордена Храма. Излишне говорить, что и сама церковь Гроба Господня была передана под опеку храмовников. Так что, теперь стражу в орденских одеждах можно было увидеть и на Золотых, и на Иосафатских, и на Цветочных воротах Иерусалима.

Себе Амори де Лузиньян оставил в этой части города лишь королевский дворец, чем весьма поразил многих и многих из своего окружения и не только.

Господин Дрон, убедившись, что ничем более не может помочь Жоффруа де Корнелю в свалившихся на него многочисленных трудах, отбыл в Падую. Где был подробнейшим образом расспрошен королем Ричардом обо всех событиях, случившихся в Святой Земле. Не видя особой необходимости что-то скрывать, почтенный депутат рассказывал все как есть, умолчав разве что о своей роли в деле устранения маршала тамплиеров Адама Бриона. Так что, тот так навсегда и остался жертвой хашишинов и их таинственного вождя, Старца Горы.

Было видно, что случившееся без него возвращение Святого Города весьма задевает Ричарда, но тут уж ничего поделать было нельзя. Понимал это, видимо, и сам король, так что по мере сил сдерживал свои чувства. Но было и еще кое-что, что отвлекало его мысли от вестей из Святой Земли.

Он ждал. Ждал известий из совсем других мест. И это ожидание занимало его, пожалуй, ничуть не менее чем удивительные события, случившиеся на востоке.

* * *

Появившись после почти месячного отсутствия в поселке венетов, господин Дрон застал Авиту с едва заметным глазу животиком. Что, разумеется, ничему такому еще не могло помешать. Так что, любовники с радостью и удовольствием наслаждались обществом друг друга, соблюдая, впрочем, соответствующие моменту аккуратность и осторожность.

Что же, — спросите вы, — мешало почтенному депутату бывать у своей женщины все это время, с момента начала иерусалимской эпопеи и до ее завершения? С его-то чудесными транспортными возможностями, даваемыми обновленным крестом!

Возраст, государи мои, просто возраст! Это в двадцать лет можно пахать весь день, потом полночи кувыркаться в постели и после нескольких часов сна быть снова свеженьким, как огурчик. А, если тебе за пятьдесят, то после наполненного трудами дня следует отдыхать. Отдыхать, государи мои! Спать, а вовсе не безобразия нарушать, как это бывало в молодости.

Так что, по возвращении господин Дрон весьма основательно приступил к возмещению тех маленьких жизненных радостей, коих был лишен в течение прошедшего месяца.

Кстати сказать, Никколо он в поселке не застал. По словам Авиты, юное дарование за это время прослушало краткий курс росписи по штукатурке, продемонстрировало на экзаменациях выходящую за пределы всякого воображения гениальность и отбыло в Равенну уже полноправным членом художественной артели. Ибо там, в Равенне, двоюродный дядя Авиты получил контракт на роспись реконструируемого Собора Воскресения Христова. Так что, ближайший год, а то и более мальчик будет там. Что ж, сие господин Дрон мог только приветствовать, резонно предположив, что быть художником — намного лучше, чем папским шпионом.

Впрочем, поскольку сам господин Дрон художественными способностями ни в малейшей степени не обладал, он счел для себя вполне позволительным немного пошпионить. И теперь в свободное от любовных нежностей время с удовольствием отдавался этому увлекательному занятию.

Как оказалось, вернулся он к шпионскому ремеслу исключительно вовремя! Ибо в венецианском Дворце Дожей явно что-то затевалось…

* * *

Риальто, Палаццо Дукале 24 сентября 1199 года

Сорок первый дож Венецианской Республики Энрико Дандоло сидел, недвижный и ссутулившийся. Лицо его обращено было к окну. Любой, не знавший о его слепоте, решил бы, что сидящий старик любуется панорамой Лагуны, белыми чайками в небе и грузным силуэтом торгового нефа, огибающего Лидо перед выходом в открытое море. Но дож не любовался. Он просто отдыхал. Отдыхал и собирался с силами перед предстоящим нелегким разговором.

Известия, принесенные мессером Сельвио два месяца назад, не оставляли от загадки Римини камня на камне. В Константинополе готовится мятеж, и Ричард намерен принять в нем самое непосредственное участие. Худшего и вообразить было невозможно! Вернувшись из имперского плена, английский король показал всем, как он умеет вразумлять излишне свободолюбивых вассалов. И собирать воедино расползающиеся земли своего государства. Если, воцарившись в Константинополе, он начнет также восстанавливать и империю ромеев… Интересам Светлейшей Республики будет нанесен ущерб, размеры которого даже трудно представить!

А вот последовавшая за этим информация об объединенном сирийско-египетском флоте, собравшемся для блокады Аскалона, внушала умеренный оптимизм. Ведь, если проявить известную расторопность, эскадру сию можно было направить на путь следования ромейских дромонов с войском Ричарда на борту. И это позволило бы сбросить с доски самую мощную фигуру Иннокентия. Вчера мессер Сельвио доложил, наконец, что сарацинская эскадра взяла курс на Пелопоннес.

И, стало быть, Ричард все же умрет. Теперь уже точно. Умрет, ибо этого требуют интересы Республики. И никакие гвардейцы Донжона его не спасут. И даже он, Энрико Дандоло, бессилен изменить здесь хоть что-то…

Раздался стук, и в раскрывшуюся дверь просочился некто невзрачный.

— Мессер, — невзрачный почтительно поклонился, — члены Синьории собрались в Зале малых приемов и ожидают лишь вашего присутствия.

Дож встал и неторопливо шагнул вслед. Господин Дрон также последовал за мессером Дандоло, провожая его своим бестелесным взором.

"А ничего так, добрый себе кабинетик дож отгрохал! Сейчас видать, что уважаемый человек сидит!" — Наскоро окинув взглядом паркет, люстры и мебель, господин Дрон весь обратился в слух. Уже знакомый нам Зал малых приемов не пустовал. Шесть человек, расположившись в мягких креслах вокруг огромного овального стола, вели весьма оживленную беседу. Войдя, дож сделал руками знак, предлагая не прерывать беседы. Ее предмет, судя по всеобщему вниманию, интересовал всех.

— … таким образом, мой торговый дом за последние три месяца поставил на Монемва́сию товаров общей стоимостью более чем на восемнадцать тысяч номисм. Веревки и канаты для корабельного такелажа, якоря, штурвалы, детали крепежа мачт, выносных уключин, рулевого управления… — смазливого вида рассказчик прервался на мгновение, дабы полюбоваться идеально отполированными ногтями правой руки, небрежным жестом распрямил ладонь, привлекая к своим словам дополнительное внимание, и продолжил. — По поступившим сведениям, похожие контракты были заключены торговыми домами Генуи и Пизы. Так что, очень скоро базирующийся в Монемва́сии ромейский флот сможет не только держаться на воде, но даже и худо-бедно по ней перемещаться.

— Великий Дука расщедрился на перевооружение кораблей? Что-то не верится! — Сидящий напротив человек с грубоватыми чертами лица глумливо ухмыльнулся. — Он скорее сожрет собственные сандалии, чем вынет хотя бы медный фоллис из собственного кармана!

— В том-то и дело, что из казны Михаила Стрифна не было заплачено ни номисмы! Все договоры мои люди заключали непосредственно с капитанами кораблей. И это выглядит очень странным!

— Погоди, Витале, — в разговор вступил еще один из сидящих за столом, — ты что, хочешь сказать, что капитаны снаряжают корабли на свои собственные средства?!

— Я сам был поражен!

— Да вы оба с дуба рухнули! — человек с грубыми чертами лица и глумливой ухмылкой на лице прыснул от смеха. — Вот так вот, сразу все и одновременно, капитаны полезли в свои заначки и ни с того ни с сего начали снаряжать корабли для плавания! Если бы двое-трое — ну, мало ли как люди сходят с ума? А если все сразу…

— Ты прав, Пьетро, — обладатель идеальных ногтей кивнул говорящему, — если все сразу, это значит, что есть общий план. А если общий план, то и общие источники денег на его реализацию. Вот только кто..?

— По имеющимся сведениям, городские магистраты зашевелились, — в разговор вступил круглолицый, полноватый мужчина, до этого молча внимавший диалогу за столом. — Приказчик из моей коринфской фактории два месяца назад написал, что слышал краем уха о каких-то муниципальных поборах с греческих купцов. Однако к нему никто за деньгами не приходил, так что он не придал этому особого значения. Хотя в июльском докладе и упомянул. Это что же получается, с греков деньги собирали, а к чужакам не обращались? Выходит…

— Выходит, хотели, чтобы все прошло по возможности тихо, — дополнил за него тот, что с ногтями.

— И чо? — грубый не скрывал своего удивления, — получается, магистраты сняли деньги с купцов, чтобы заплатить за корабельное снаряжение? Да сроду такого не бывало! На кой черт им боевые галеры и дромоны?! Вино с Хиоса на Крит перевозить?

Над столом повисла тишина. Венецианская Синьория усиленно размышляла, перебирая варианты и отбрасывая их один за другим. А венецианский дож? Все тот же сторонний наблюдатель, не знающий о его слепоте, мог бы подумать, что Энрико Дандоло снисходительно наблюдает за мыслительной деятельностью своих соратников. Господин Дрон о слепоте знал и в очередной раз поразился, насколько виртуозно старик ведет свою партию лидера всей этой очень непростой компании.

Через десяток-другой секунд дож, надо полагать, счел паузу достаточной. О начале его монолога возвестил легкий смешок и едва слышный шлепок двумя ладонями об стол. Впрочем, этого хватило. Все шестеро тут же повернули головы в его сторону.

— Нет, мессер Орсеоло, дромоны не повезут вино с Хиоса на Крит, — губы дожа не переставали улыбаться, хотя его слепой взгляд, господин Дрон мог бы в этом поклясться, вгонял в оторопь. — Ромеи всего-навсего затеяли заговор против своего обожаемого императора.

Смазливый, наконец, закончил любоваться своими ногтями и очень внимательно посмотрел на дожа.

— Я полагаю, — медленно заговорил он, — Светлейшая просто обязана предупредить Басилевса о нависшей над ним опасности. Следует всячески оберегать столь э-э-э… удобного соседа!

— Вы, безусловно, правы, мессер Дзиани, — все так же улыбаясь, проговорил дож. — Нами было послано уже три гонца. Обратно не вернулся ни один. Разумеется, добраться до императора никому из них тоже не удалось.

— Алексея так плотно опекают?

— Более чем, более чем… Нити заговора, судя по всему, тянутся на самый верх. А его руководители находятся в ближайшем окружении императора. Во всяком случае, достаточно близком, чтобы контролировать поступающие к нему сведения.

— Что же им мешает зарезать Алексея прямо сейчас, если они стоят так близко к нему?

— Очевидно, заговорщикам мало убить своего властителя, милейший Орсеоло. Нужно еще суметь подобрать и удержать в руках упавшую с его головы корону. А это — гораздо сложнее, чем просто зарезать немолодого уже человека…

— Все это хорошо, мессеры, — до сих пор молчащий старик в кричаще роскошном одеянии с унизанными перстнями пальцами и ястребиным взглядом пронзительно голубых глаз решил также вступит в беседу. — Вот только никакой заговор не сумеет взять и удержать власть в Константинополе силами только лишь корабельных экипажей. Этого просто слишком мало. Так что я хотел бы вернуться к вопросу мессера Орсеоло. Если у них есть собственные военные силы в столице, то на кой черт вкладываться в ремонт старых лоханей на Монемвасии? А если собственных сил в Константинополе недостаточно, то кого они собираются перевозить на кораблях Западной эскадры?

— Браво, Джовани! — Энрико Дандоло изобразил пару хлопков ладонями, — именно кого! Это главный вопрос.

— И..?

— Наемников Ричарда Английского.

Тот, кого дож назвал Джовани, схватился побелевшими пальцами за край стола, попытался было привстать, но тут же откинулся на мягкую спинку кресла.

— А ведь это катастрофа, Энрико!

— Если Ричард доберется до Константинополя, то да, Джовани, катастрофа.

— Может не добраться?

— Все в руках Господа…

Старик с ястребиными глазами оглянулся на сидевших за столом и повернул голову в сторону дожа.

— Я полагаю, мессер Дандоло, Синьория Светлейшей Республики хочет услышать подробности этого дела!

— Повинуюсь воле Светлейшей Республики. — Дож слегка наклонил голову, изображая поклон, и продолжил. — Сейчас Ричард со своими наемниками сидит в падуанском лагере. И все вокруг гадают, какого черта он там делает? Если собирается зимовать, почему никто из его окружения не ведет переговоры с подестами окрестных городов о размещении войска на зиму? Одной Падуи для этого явно не хватит. А зимовать в летнем лагере — не с ума же он сошел! Если же Ричард собирается уходить на зиму на запад, то чего ждет?

— Ну, и чего же он ждет? — Собеседник дожа нетерпеливо поторопил его взглядом.

— Он ждет сигнала. Сигнала о том, что Западная эскадра ромеев готова к выходу из Монемвасии. После этого он объявит, что его войско уходит зимовать домой и вернется лишь к летней навигации. Вот только далеко он не уйдет. В Римини его будут ждать ромейские корабли. Те самые, что столь спешно снаряжаются сейчас в Монемва́сии. А далее все просто: семьсот с небольшим миль по морю, и корабли с пехотой Ричарда на борту входят в бухту Хризокераса.

— Откуда это известно?

— Ну, мессер Сельвио не раз уже доказывал нам, сколь серьезно у него поставлено дело добычи сведений для Светлейшей Республики…

— Мессер, вы все это знали и… — о голос ястребиноглазого можно было порезаться. — Вы отдаете себе отчет в том, что бездействие в столь важном вопросе ставит под угрозу позиции Венеции на рынках восточной Империи? То есть, по сути — угрожает торговым оборотам фактически всех крупнейших домов Светлейшей?! Почему, кровь Господня, к Алексею не было снаряжено полномасштабное посольство, которое никто не посмел бы перехватить?!

— Джовани-Джовани… — дож явно веселился, глядя на тихое бешенство своего оппонента, — все так же вспыхиваешь, как тростник на ветру! С чего ты взял, что дож Светлейшей Республики бездействует? Ну, подумай своей буйной головой! Чего бы мы добились, предотвратив заговор против Алексея? Всего-навсего, предотвратили бы заговор против Алексея. Неплохо, конечно, но разве в этом наша главная проблема? Главная проблема — Ричард! Не лучше ли будет, если, огибая Пелопоннес, его корабли наткнутся где-нибудь в районе Элафонисоса на соединенный флот Хасама ад-Дина и Изза ад-Дина? Понятно, что после смерти Саладина, сарацинский флот уже не тот, но уж на гнилые лохани ромеев-то его хватит!

— Так ты…

— Да, Джовани, да. До последнего времени египетские и сирийские корабли блокировали Аскалон, дабы не допустить подвоза продовольствия в Иерусалим. Пустая, между нами говоря, затея. До начала блокады тамплиеры успели завести столько хлеба, что хватит месяцев на восемь, а то и более. А там, глядишь, и местное снабжение наладится. Так что, вся их блокада — жест отчаяния. Мол, нужно же делать хоть что-то! Можешь представить, чем стали для сарацинских адмиралов сведения о маршруте ромейской эскадры с Ричардом на борту? Гласом небесным! Как же, захватить или утопить самого Мелек Рика!

— То есть, ты хочешь сказать, что…

— Вот именно, Джовани! Их соединенный флот будет ждать ромейские корабли с наемниками Ричарда на борту в Элафонисосском проливе. И, даст Бог, все же решит нашу главную проблему.

— Что-то я не пойму, мессер Дандоло, — достойный Орсеоло все никак не унимался, — как вам удалось убедить сарацин напасть на корабли ромеев? После того, как Лев Исавр сжег их флот, они боятся греческого огня, как… э-э-э, как огня! С чего вдруг такая решительность?

— Прекратите, Пьетро! Какой греческий огонь?! Вы же прекрасно понимаете, что капитаны могут купить у нас канаты для такелажа, уключины, корабельный крепеж, якоря… Но ни боевые сифоны, ни запасы огнесмеси они у нас не купят. Ни у нас, ни у генуэзцев, ни у пизанцев ничего этого просто нет. Установки стоят во флотских оружейных складах, в Верхнем городе, в Цитадели. Под охраной гвардии Великого Дуки. И будут стоять там далее. Вы ведь не считаете заговорщиков полными кретинами, способными ради обладания греческим огнем штурмовать неприступную крепость? Да еще вступать при этом в бой с тяжелой пехотой наместника? В конце концов, в их распоряжении куча куда более простых способов самоубийства. Нет, мессеры, корабли выйдут в море безоружными! Как простые транспорты. И это дает нам шанс…

* * *

— Нефигово девки пляшут, по четыре дружно в ряд… — господин Дрон "погасил" в сознании картинку совещательной комнаты, где напряженное обсуждение сменилось уже отдельными вялыми репликами и явно шло к концу. — Нехилые у них тут в средневековье разборки. Пожалуй, и нашим пацанам есть чему поучиться.

Только теперь ему стал понятен истинный смысл просьбы Ричарда создать для него эти их морские огнеметы. Это что же получается — он уже тогда предвидел такой оборот дела? Погодите-погодите! Выходит, король уже давно запланировал идти на Константинополь?! И все их старания по спасению Ричарда Плантагенета пойдут прахом?! Крестоносцы таки возьмут Константинополь?! И даже на четыре года раньше? И они, "посланцы пресвитера Иоанна", своим появлением только помогают ему в этом?

Получается, историю не переспоришь?!

— Уж во всяком случае, — зло процедил господин Дрон, — не двоим придуркам из двадцать первого века это по плечу! А мы-то удивлялись, почему в той церквушке нам показали кукиш с маслом и табличку "Не исполнено!"…

Одно мгновение — и грузное тело господина Дрона исчезло из хижины Авиты, чтобы в тот же миг с легким хлопком очутиться в их с господином Гольдбергом подвале под "Тремя поросятами". Господин историк все так же портил зрения над рукописями из библиотеки Эмара Лиможского, так что на появление своего спутника ответил лишь рассеянным кивком. Сопровождаемым, впрочем, легким позевыванием и снисходительным вопросом: "Что, надоела семейная жизнь? Решил развеяться?"

— Хорош, Доцент, зрение портить! Оторвись от своей канцелярии, дело есть.

Требование господина Дрона прозвучало решительно и где-то даже бескомпромиссно. Так что Евгений Викторович в самом деле вынужден был отодвинуть от себя очередной раритет и повернуться к явно встревоженному спутнику.

— Ну, чего опять стряслось? Сарацины вновь овладели Иерусалимом? На короля совершено успешное покушение? Нам, наконец, выписали пропуск домой?

— Тебе бы все хиханьки… Короче, я тут опять пошпионил немного. И нарыл кое-какую информацию. В общем, я кажется понял, почему нас тогда, в Шатору, домой не отправило! И почему красную карточку с надписью "Не исполнено" выкинуло.

— Да иди ты!

— Вот те крест!

— Ну, и…?

— Тут такая тема. В общем, Ричард, похоже, все-таки намыливается Константинополь брать! А ведь ты мне, помнишь, втирал, что под его командованием войско крестоносцев пойдет в Египет, только в Египет, и никуда, кроме Египта!

— То есть, как Константинополь?! — На лице господина историка появилось выражение такой вселенской обиды, что господину Дрону на секунду захотелось даже его пожалеть. — Но ведь Ричард говорил, что греческий огонь нужен ему для морских сражений у берегов Северной Африки! Да и ни в одном историческом источнике не зафиксировано его планов или намерений относительно Константинополя! Не собирался он его брать! Нет, да что ж это такое?!! Медом им там всем, что ли, намазано!!!

— Ох, Доцент, подумаешь — говорил Ричард, не говорил! Только королям на слово и верить! А источники… Ну, мало ли чего в источниках не зафиксировано! Может быть, у него эти планы в нашем мире незадолго до гибели появились. Вот он их и не успел нигде засветить…. Ладно, что делать-то будем?

— А сведения верные?

— Ну, как сказать…? Во всяком случае, старик Дандоло египетский и сирийский флоты от Аскалона сдергивает, чтобы Ричарда на кораблях по пути в Константинополь перехватить.

— На кораблях? А корабли-то он где возьмет?

— Так константинопольские мятежники предоставят.

— Господи! Там еще и мятежники! Чем дальше в лес, тем толще партизаны… Слушай, Капитан, давай-ка ты мне уже все по порядку расскажешь!

Пересказ сведений, подслушанных господином Дроном на совещании венецианской Синьории, много времени не занял.

— Вот, значит, как! — совсем уже успокоившийся историк откинулся на стену, почти развалившись на узкой лежанке. Лицо его приняло вид задумчивый и, на взгляд почтенного депутата, немного придурковатый. — Сало быть, заговор. Имеющий целью увенчать Ричарда короной ромейских басилевсов. Да, неслабый поворот!

Господин Гольдберг задумался. Прищуренные глаза его выдавали нешуточную работу мысли. А невероятно фальшивое посвистывание какой-то изуродованной до неузнаваемости мелодии настоятельно толкало окружающих к тому, чтобы эту его работу как можно скорее прервать. Возможно даже — чем-то тяжелым. Ибо слушать это безобразие было просто невозможно! Однако господин Дрон все же сумел сдержать свои эстетические порывы, успокаивая себя тем, что мыслительная деятельность, видимо, тоже требует жертв. В данном случае — от слушателей.

— Н-да, — вынырнул из аналитических эмпиреев Доцент, — вообще говоря, этого следовало ожидать. Империя ромеев к настоящему времени прогнила насквозь и вполне себе созрела, чтобы ее кто-нибудь захватил. Генрих VI это почти уже сделал это, и лишь неожиданная смерть помешала ему присоединить Константинополь к своим владениям. Почему бы теперь Ричарду не сделать то же самое, коли уж он нашими усилиями остался жив?

Только тут ведь есть нюанс. Если все у него получится, это будет совсем другое "взятие Константинополя", чем в нашей ветке истории.

— Да какая разница? Господин Дрон искренне недоумевал. — Что там взятие, что тут взятие.

— А вот не скажи! В нашей истории это было таким ударом по ромейской государственности, которого империя так и не смогла пережить. И через два века погибла в корчах. Здесь же, получив сильного государя на трон, греки, наоборот, чертовски усилятся. И последствия этого усиления я не берусь даже предсказывать. Уж молчу о том, что в нашей ветке все это прошло через тотальное разграбление столицы, чего здесь не будет. Так что…

— Да нам-то что до греков! — опустил размечтавшегося Доцента на землю прагматичный господин Дрон. — Пусть они хоть до одури усиливаются! Как это повлияет на выполнение нашей миссии, будь она неладна! Домой-то все так же хочется, не находишь?

— Миссии? А я знаю? Может, она в том и заключалась, чтобы заменить организованное венецианцами разграбление Константинополя — наоборот, его усилением? А, может, все же в завоевании Египта? А может…. Да черт его вообще знает!!! У меня от этого всего и так уже голова пухнет!

— Эх, Доцентище… Толку с вашего брата, интеллигенции! Ладно, бывай, мне обратно пора. И думай, думай, давай! Считай варианты! Кто у нас тут историк-медиевист — я или ты?

Ну, пока короче…

* * *

Риальто, Палаццо Дукале, 1 октября, 1199 года

Закончился сентябрь, и события в Лагуне — да и не только — понеслись вскачь! Король Ричард засобирался, наконец, домой. Впрочем, первый же встречный прохожий — спроси его, домой ли собирается его величество — ответил бы вам, государи мои, скептической ухмылкой. Положительно, любой секрет в этом ужасном итальянском климате скисал за два-три дня!

Голуби, летящие из Падуи на юго-восток и обратно, превратились в рутинную деталь осеннего пейзажа. Там, на другой стороне воздушной трассы, все тоже шло к финалу. Вязались последние узлы, крепился такелаж, оценивающий глаз моряка все чаще и пристальнее приглядывался к приметам и предзнаменованиям водной стихии. Что-то готовилось. Что-то вот-вот должно было произойти. Напряжение сгущалось…

Прощальный пир, заданный венецианской Сеньорией по случаю отбытия Ричарда Плантагенета восвояси, вполне соответствовал значительности момента. Амароне и неббиоло лились рекой. Слуги сбились с ног, доставляя на столы все новые и новые блюда, словно по волшебству исчезающие в ненасытных глотках франков и ничуть не уступающих им глотках хозяев застолья. День удался!

Ему под стать были и застольные речи, во множестве произносимые под звон серебряных кубков и хмельные выкрики гостей. Пили за скорую встречу будущей весной, за счастливую судьбу кораблей, закладываемых в Арсенале, за успех христового воинства в Святой земле…

Король и дож, сидящие во главе стола, служили зримым и осязаемым воплощением нерушимого союза государей христианского Запада и Светлейшей республики. Они исправно поднимали кубки, провозглашали здравицы, одобрительными возгласами приветствовали особо удачные пассажи из застольных речей сотрапезников… В общем, все шло своим чередом. Ровно так, как и должно было идти пиршество благородных, могущественных и утонченных сеньоров.

Человек непосвященный — можно в этом поклясться! — не заметил бы в происходящем ни малейшей странности. Да их, этих странностей, особо и не было. Разве что тень, время от времени набегающая на лоб мессера Дандоло. Да еще, может быть, его чуть излишне прямая спина. Каковая приличествует скорее каменной статуе, чем веселящемуся на дружеском пиру темпераментному итальянцу. Даже если последнему и перевалило за девяносто.

— Микеле, я не узнаю нашего дожа! Сидит, словно аршин проглотил…

— И не говори, Пьетро! Куда подевался искрометный Энрико, который всегда уже ко второй перемене влюблял в себя все застолье поголовно?! А эти его бесконечные шуточки — где они?

— Вот-вот… Глядя на него, я чувствую себя на похоронах!

Подобного рода шепотки вспыхивали то тут, то там среди хозяев застолья — тех, кто не раз и не два сиживал с дожем за пиршественным столом. А дож и впрямь чувствовал себя, как на похоронах. Похоронах человека, сидящего сейчас с ним бок о бок. И, пожалуй, впервые в жизни он ничего не мог с этим ощущением поделать. Не мог, как всегда, скрутить собственные чувства в тугой узел и засунуть их в самый дальний уголок души. Не мог нацепить на лицо привычную маску безудержного веселья, расхохотаться веселой шутке, ответить на нее перченой остротой… Вернее сказать, он это все старательно делал, но получалось не очень. Во всяком случае, для тех, кто знал его в лучшие времена.

В чем, черт побери, дело?! — Энрико Дандоло, как добрая хозяйка, перебирал свои ощущения, старательно отделяя зерна от плевел. — Разве не с его благословения, а то и по прямому поручению, была организована почти дюжина покушений на сидящего рядом человека? Разве не он, Энрико Дандоло, и в этот раз сделал все, что только в человеческих силах, чтобы спровадить, наконец, неугомонного короля в давно заслуженную Преисподнюю? Разве не его письмо — как всегда, безупречное в своей убедительности — приведет через пару-тройку недель сарацинские эскадры к южной оконечности Пелопоннеса? Где и будет поставлена, наконец, точка в этом, столь некстати затеянном королем, египетском походе.

Разве не судьба Светлейшей Республики, разве не свобода многих десятков гордых, богатых и независимых венецианских родов зависит от того, умрет Ричард, или продолжит свой путь к Империи?

Так какого черта?! Неужели все дело в том чертовом Рождестве 1156 года? Но с какой стати?! Он же разумный человек! Ведь столько лет прошло… Но почему сегодня так ноет в груди и хочется, чтобы случилось внезапно что-то такое — да хоть что-нибудь! — что перечеркнуло бы все его усилия и поставило на них жирный крест? Почему пальцы сами собой складываются в троеперстие? Как будто он, впервые невесть за сколько лет, собрался даже за это помолиться…

Однако ничего такого не происходило. Веселье шло своим чередом. Тосты и здравицы становились все более замысловатыми, а языки — все более заплетающимися. Все больше гостей и хозяев выходили из накопившейся вдруг духоты Большого зала на площадь Святого Марка, чтобы вдохнуть свежего морского воздуха и показать сотрапезнику, каким именно приемом он тогда этого сарацина — р-р-р-а-з, и пополам!

И тогда старый дож, сам не веря до конца, что он это сейчас сделает, все же решился.

— Мессер, — обратился он вполголоса, на самом пределе слышимости, к сидящему рядом королю, — я слышал, что в вашей свите появился астролог, предсказатель невиданной силы, перед которым нет в будущем ни одной тайны?

— Э-э-э, мессир, насчет всех сокрытых в будущем тайн мне судить трудно. Поскольку не было случая его на этот предмет проверить. Но кое-какие важные предсказания сей звездочет из Индии действительно сделал. И, надо сказать, весьма успешно.

— Так что, неужели он не предостерег вас? Не предупредил о грозной опасности, что будет подстерегать ваше войско, случись ему отправиться в поход в октябре или первой половине ноября?

— Об опасности? Нет, с чего бы это!

— Дело в том, — весьма серьезно пояснил дож, — что мы здесь тоже не пренебрегаем искусством чтения знаков, посылаемых нам небесными светилами. Мой личный астролог сделал ваш гороскоп на предстоящие месяцы. И каково же было мое удивление, когда выяснилось, что любой поход, предпринятый вами, мессер, вплоть до середины ноября, грозит вам страшной опасностью и даже гибелью! Причем — уж и не знаю, почему — гибелью в морской пучине. Но вы ведь не планируете выходить в море?

— Опасностью, говорите вы? — Ричард окинул собеседника совершенно трезвым взглядом, в котором сквозило немалое удивление. Как будто он впервые увидел его и теперь вглядывался в незнакомые черты, пытаясь понять, что за человек перед ним.

— Опасностью, мессер. И даже гибелью. В пучине вод.

— Нет, ничего подобного господин Ойген мне не предсказывал. Да и в любом случае совершенно неотложные дела настоятельно требуют моего присутствия на родине. Так что, нет, выход — дело решенное. Но в любом случае, — Ричард еще раз внимательно вгляделся в напоминавшее восковую маску лицо дожа, — в любом случае я благодарен вам за предупреждение. И приму все меры, дабы избежать предсказанных вашим астрологом несчастий.

— Я буду денно и нощно молить Господа за это…

Что ж, не получилось. Да и не должно было получиться, уж это-то было заранее понятно. Однако он сделал все, что мог. И, пожалуй, даже больше. Еще неизвестно, чем обернется для него, всемогущего дожа, этот разговор. Ха, всемогущего, как же! А обернуться может по разному… Слишком много за этим столом чутких ушей и внимательных глаз. Вот только не попытаться он, почему-то, не мог.

Как же плохо все…

* * *

Монемвасия, Верхний город, Греция, 2 октября 1199 года

Бум-бум-бум… Тяжелые удары в бронзовую оковку ворот перемежались хриплой руганью в адрес заснувших или перепившихся караульных, в адрес их родителей и близких родственников, с обязательным в таких случаях упоминанием весьма экзотических форм интимной близости между ними и самыми разнообразными представителями наземной и морской фауны.

"Убью! — наместник, мучительно выдирающийся из объятий Морфея, глянул в едва сереющее предрассветными сумерками окно. — Двадцать плетей, не меньше!" Елена, разметав по ложу роскошные волосы, дышала свежо и ровно, даже не шевельнувшись от разносящегося по всему Верхнему городу грохота. Благосклонность обольстительнейшей гетеры Пелопоннеса стоила ему целое состояние, но… но она того стоила!

Грохот, между тем, сменился звуками перебранки. Проснувшаяся стража в диалоге с неведомым нарушителем спокойствия вдумчиво выясняла, кто именно из участников вспыхнувшей дискуссии является ослоухой свинячьей задницей, прокисшим дерьмом дубиноголового осла и прочими затейливыми порождениями бодрящего солдатского фольклора. Неизвестно, какими теоретическими выкладками завершился сей диспут, но практическим его результатом стал скрип отходящей створки ворот и цокот копыт по брусчатке главной улицы.

Цокот, как и следовало ожидать, замолк перед воротами резиденции наместника. "Нет, все же тридцать!" — повысил ставки Великий Дука, накидывая домашний хитон. Стук теперь уже в его собственные ворота довел общий счет до сорока плетей. Наместник спустился в атриум. Ему навстречу семенил запыхавшийся и явно не проснувшийся дворецкий.

— Господин, — дворецкий глубоко поклонился и, не решаясь поднять взгляд, продолжил, — там внизу начальник порта. Он просит его принять. Что-то случилось.

"Начальник порта?!" Достопочтенный Грегорайос на весь город славился своим умением хорошо поспать. Чтобы ему подняться в такую рань, должно было, как минимум, небо упасть на землю!

— Зови…

Начальник порта был грузен, потен и бледен, как смерть. Щеки его тряслись, а грудь ходила ходуном.

— Величайший…! — Грегорайос едва справлялся с одышкой, — Величайший… корабли…!

— Что корабли?! Утонули? Сгорели? Проглочены Харибдой на завтрак?

— Величайший! Корабли… исчезли…

— Как исчезли? Куда исчезли?

— Прошу прощения, Величайший. Неизвестно. Патрули ночной стражи Нижнего города были схвачены неизвестными, связаны и с кляпами во рту заперты в одной из флотских казарм. Так что, никто ничего не видел. К утру одному из стражников удалось развязаться и поднять тревогу. Но причалы стояли уже пустые.

— "Неизвестно"! "Неизвестными"!!! Хоть что-то вам известно, почтенный Грегорайос? Вы понимаете, что потеря кораблей будет стоить вам головы?! Как они вообще могли выйти из гавани ночью?!

— Но, Величайший, я же несколько раз докладывал и вам, и начальнику тайной службы о том, что последние полтора месяца в порту какое-то нездоровое оживление. Незапланированные ремонтные работы, укромные разговоры, шепотки…

Михаил Стрифн припомнил, что начальник порта и вправду подавал ему какие-то записки и пытался обратить на что-то его внимание. Вот только ему было совсем не до этих глупостей! Прекрасная Елена сдалась, наконец, на милость победителя. И ему, победителю, не терпелось насладиться прелестью побежденной. Во всех самых мелких и, на посторонний взгляд, незначительных деталях. До болтовни ли толстого и докучливого Грегорайоса ему тогда было!

— А касаемо ночного выхода, — продолжал бубнить начальник порта, — так дело-то при известной сноровке нехитрое. Заранее днем расставить лодки по курсу и ночью зажечь светильни…

— Ладно, ступай! С тобой будем позже разбираться. Эй, кто там! Начальника тайной службы и командира гвардии ко мне, живо!

Спустя минуту мальчишка посыльный выскочил из ворот резиденции. А спустя десять минут туда уже заходили, едва не столкнувшись лбами на входе, вызванные чиновники. Надо полагать, грохот в городские ворота разбудил и их, так что много времени на сборы не потребовалось. Наскоро проинформировав собравшихся о причинах ночной тревоги, господин наместник предложил высказываться. Куда и зачем мог сняться флот, и что теперь с этим делать?

— Пф, — хмыкнул начальник тайной службы, — дело-то насквозь понятное. Господа начальники флотских эскадр, надо полагать, тоже решили урвать свою толику в готовящемся заговоре. Так что, дромоны и галеры западной базы флота гребут сейчас во всю мочь на восток, в сторону Константинополя.

— Заговора? — встрепенулся командир гвардии, — Какого заговора?

— О! — удивился безопасник, — я думал, что единственный человек, еще не знающий о готовящемся свержении Алексея, это сам император. А вот, поди ж ты!

— Э-э-э… — наморщил лоб могучий друнгарий, — наверное, нужно срочно слать извещение в столицу. Пусть готовят эскадры Хризокераса…

— А зачем? — мягко поинтересовался начальник тайной службы.

— То есть, как… ведь это, ну… заговор… Типа, мятеж… бунт…

— И нам что с того?

Михаил Стрифн с интересом наблюдал за неспешным диалогом своих подчиненных. Безопасник, как и положено, давно все уже просчитал. Умен, хитер, опасен. Друнгарий, тот — да, умом никогда не блистал. Но верен и надежен. Этому всегда нужен ясный приказ. Зато уж получив его, порвет любого! Нужный человек.

— Дак ведь это, — продолжал гнуть свою линию друнгарий, — случись бунт, столица нас тут тоже по головке не погладит. Типа, куда смотрели? Почему проглядели бунтовщиков?

— Столица? — деланно удивился начальник тайной службы. — А как она до нас доберется? Приплывет на полутора дырявых корытах столичной эскадры? Или, может быть, приведет войско через перевалы Пентодактилоса и Парнона? Как там, кстати, гарнизоны горных крепостей — готовы к отражению противника? Припасы, вооружение?

— Э-э-э… перевалы защищены, как и положено, но… как же это..? Сражаться со своими…?

— Не волнуйтесь, дорогой Афанасий, — вступил в разговор наместник. — Очень маловероятно, что вашим воинам придется скрестить на перевалах оружие с императорской армией. Ведь для того, чтобы дойти до гор, войску императора придется пройти Коринфский перешеек. Чего Лев Сгур, разумеется, никогда не допустит. На этот счет можете быть спокойны. Что, само собой, не отменяет необходимости усиления горных гарнизонов. Каковым усилением вы прямо с сегодняшнего утра и займетесь.

— Будет исполнено, Величайший, — привычно хлопнул себя кулаком в грудь друнгарий.

— Просто поймите одну важную вещь, — все так же мягко завершил свой тезис начальник тайной службы. — На Пелопоннесе есть только один император. И его зовут Михаил Стрифн. Но! До некоторых здесь, на полуострове, эту мысль еще предстоит донести. У нас, в Лаконии это придется объяснить Хамаретам, почему-то решившим, что эти земли принадлежат им. В Ахайе и Мессении предстоит вразумить Бранасов, Кантакузенов и Мелиссино, которые хозяйничают там, как на своем подворье. В Нафплионе вам предстоит усмирить аппетиты младшего Сгура. И хорошо, если только там, а не в Аргосе и Коринфе, на которые он тоже точит зубы. Видите, друнгарий, сколько уважаемых семей до сих пор пребывают во тьме заблуждений. Не понимая, что на Пелопоннесе есть император, власть которого намного ближе, чем власть Константинополя. До всех до них эту истину предстоит донести вашим воинам. На кончиках своих мечей. Видите, достопочтенный, сколько вдруг у вас появилось работы?

— Ну, нападения сарацинов и норманнов с моря тоже не следует сбрасывать со счетов, — начальственным баском завершил формирование военной доктрины Михаил Стрифн.

Друнгарию потребовалась пара минут, чтобы осмыслить новую картину мира. Очертить в уме новые границы, осознать ключевые угрозы, осмыслить возможности ответов на них, прикинуть имеющиеся ресурсы.

— В таком случае, если мы более не опираемся на могущество флота, — при этих словах начальник тайной службы весьма саркастически улыбнулся, — нет более никакого смысла держать резиденцию наместника на Монемвасии. Гораздо безопаснее и во всех отношениях удобнее иметь ее в Триполисе. При этом, укрепляя береговую линию от морских нападений и перевалы — от проникновения нападающих в глубь полуострова — мы сможем держать главные силы в непосредственной близости от целей, по которым предстоит нанести основные удары.

— Ну, что ж, достопочтенный Афанасий, — резюмировал наместник, — мне нравится ваша стратегия. К завтрашнему вечеру жду от вас подробного доклада относительно передислокации наших военных сил по территории полуострова. Пока в столице разбираются, чья задница в этот раз разместится на престоле, у нас будет достаточно времени для наведения порядка и укрепления обороны наших владений. Я вас более не задерживаю. А ты, Василий, останься.

Когда цокающий звук подбитых железом сандалий друнгария стих за воротами, Михаил Стрифн повернулся к оставшемуся собеседнику.

— Скажи-ка, Василий! Грегорайос ведь докладывал тебе о подозрительной суете в порту?

— Ты прав, величайший.

— И ты, конечно же, выяснил причины этой суеты?

— Разумеется, величайший.

— Почему же ты не принял мер, дабы предотвратить участие эскадры в готовящемся заговоре?

— А зачем, величайший?

— Поясни! — нахмурившись, потребовал Великий Дука.

— Так ведь все просто, величайший! Чем больше народу примет участие в свержении Алексея, тем больше шансов на успех заговора. И тем больше неразберихи после его успешного завершения. Раздел власти между участниками мятежа — дело не быстрое… Но всем известно, что смена власти в столице — самое лучшее время для того, чтобы привести формальный статус имперских окраин в соответствие с фактическим.

— Фактическим..?

— А фактический статус Пелопоннеса состоит в том, что здесь уже есть господин. Это ты, величайший! И более никого не требуется. Пусть заговорщики в Константинополе делят власть. Здесь, на Пелопоннесе, она уже поделена.

— "Уже есть господин", — посмаковал Михаил Стрифн фразу своего собеседника. — Ладно, со мной понятно. Но почему ты, Василий, так легко пошел на разрыв с метрополией?

— Ну, — начальник секретной службы на мгновение задумался, — наверное, мне тоже надоело кормить, поить и развлекать многочисленных ревизоров, инспекторов, проверяющих и прочее столичное начальство? Как ты думаешь, величайший?

— Хм, наверное…

Два человека, вкусивших, наконец, давно желанной свободы, сидели и улыбались встающему над морем солнцу.

* * *

Patriarkio, Рим, 4 октября 1199 года

Начинающий шахматист способен просчитать ситуацию на доске на один-два хода. Продвинутый видит развитие на три-четыре хода вперед. Истинный мастер в состоянии предвидеть развитие событий и на десять ходов, а то и более.

То же и в политике.

И вот сейчас Иннокентий с ужасом смотрел на свернутый лоскуток голубиной почты, понимая, что все — все! — труды его последних двух лет могут рухнуть в единый миг. Просто потому, что один из исполнителей не сумел правильно просчитать последствия собственных действий. "Идиот! Тупица! Кретин! И ведь это — один из лучших…"

Письмо жгло глаза и просто требовало расколотить что-нибудь стеклянное о бронзовую каминную решетку! Аккуратно выписанные буквы издевательски подмигивали наместнику трона Святого Петра:

"… после чего войско Ричарда покинуло область Падуи. Перед отбытием король встретился со мной и весьма благосклонно отнесся к просьбе взять Римини на копье, дабы облегчить известному Вам и весьма дружественному к Святому Престолу семейству Малатеста его труды по возвращению града сего в состав Папской области.

Датировано на Риальто, в странноприимном доме Святого Марка, 3 октября 1199 года"

Выпущенный из пальцев голубиный папирус свернулся улиткой, а тонкая, но жилистая кисть папы Иннокентия III с сухим треском ударилась о ни в чем не повинную столешницу.

— А-а-у-у! — с трудом сдерживаемый вопль бешенства завершился весьма длинной и чрезвычайно выразительной итальянской фразой. В вольном и крайне приблизительном переводе на русский она означала бы, что хуже дураков на службе могут быть только дураки с инициативой! Впрочем, надо честно признаться: перевод сей не передает и десятой части того солнечного итальянского темперамента, что вложил в нее глава всех христиан просвещенного Запада, папа Иннокентий III. Затем рука его метнулась к бюро, выхватывая оттуда лист чистой бумаги.

"Ваше величество! — ярость, переполнявшая папу, ни единой черточкой не дала о себе знать в каллиграфическом, как и всегда, почерке Понтифика, — Молю Вас всеми святыми оставить планы штурма имперского города Римини! Мысль сия, высказанная сыном нашим, кардиналом Соффредо, является плодом весьма печального недоразумения и ошибки. Поверьте, лучшее, что Вы сможете сделать для успеха вашего дела, это полюбовно договориться с городским подестой о мирном проходе через город для погрузки на корабли. Ибо сказано: "Ищи мира и следуй за ним"

Иннокентий"

— Чезаре! — гневный вопль папы подбросил секретаря со стула, заставив бегом ворваться в рабочие покои Наместника Святого Престола. — Немедленно! Седлать коня, курьера к королю Ричарду Английскому! Перехватить его по Эмилиевой дороге на подступах к Римини и вручить это послание! Бегом! Если хоть один арбалетный болт успеет перелететь через городские стены, я прикажу с курьера шкуру содрать! С живого!!!"

* * *

Эмилиева дорога, четверть лье к северо-западу от Римини. Италия, 12 октября 1199 года

Прямая, словно пилум легионера, старая Эмилиева дорога рассекала в этих местах холмы Романьи и утыкалась в не слишком высокую городскую стену Римини. Правда, всего лишь для того чтобы поменять здесь свое название и далее уже под именем Фламиниевой дороги уйти по побережью в сторону Анконы. Войско Ричарда остановилось, не дойдя до города каких-то четверти лье. Семь десятков ромейских кораблей, вставших на рейде, были отсюда отлично видны.

Опознав среди них знакомую черную галеру, господин Дрон с облегчением вздохнул. На нее перед уходом из Падуи загрузили все изготовленные там "морские огнеметы", а также запасы огнесмеси и компоненты для ее производства. Слава богу, все в порядке!. Как и договаривались, греческие дромоны встретили ее на выходе из Лагуны и сопроводили до бухты Римини.

Городские ворота были закрыты. А на стенах наблюдалось весьма активное шевеление, более всего походящее на подготовку к отражению штурма. Из чего господа попаданцы сделали единственно возможный вывод: никаких договоренностей о проходе войска через город для посадки на корабли, никто не заключал. Что представлялось весьма странным. Хотя, штурм — так штурм. Даже интересно будет понаблюдать.

Саперы уже устанавливали защитные палисады для арбалетчиков, чуть дальше в тылу плотники стягивали мощными хомутами сегменты разборных лестниц. Немного в стороне полудюжина солдат подрубали ствол тополя, полагая видимо мастерить из него таран. Привычная для наемников рутина подготовки к штурму.

Внезапно до слуха господ попаданцев донесся дробный стук копыт. Вдалеке на идущей вдоль городской стены дороге показался всадник. Он яростно нахлестывал коня, и так мчавшегося бешеным аллюром. Издали создавалось впечатление, будто всадник собрался в одиночку атаковать готовящееся к штурму войско. Самоубийственной атаки, однако, не случилось. Добравшись до постов передового охранения, странный наездник спешился, перекинулся несколькими словами с командиром и, получив сопровождающего, отправился на заплетающихся ногах в сторону королевской ставки.

Впрочем, все странности очень скоро разрешились. Вынырнувший откуда-то оруженосец Ричарда настоятельно попросил "мессиров колдунов" не мешкая дойти до королевского шатра. Король приглашает их принять участие в совещании.

Зайдя в шатер, господа попаданцы с удивлением обнаружили Ричарда одиноко сидящим в своем походном кресле. Иных участников совещания не наблюдалось.

Жестом предложив вошедшим присаживаться, король продолжал все так же молча сидеть, явно погруженный в какие-то свои мысли. Наконец, что-то про себя решив, король поднял глаза на господ попаданцев. Суть проблемы, повергшей короля в столь серьезные затруднения, заключалась в следующем.

За день до их ухода из Падуи, он, оказывается, имел беседу с его преосвященством кардиналом Соффредо — легатом и шпионом Иннокентия. Разговор состоял, в основном, из призывов достославного кардинала ко всему хорошему и предостережений против всего плохого. И его можно было бы легко выкинуть из головы, если бы не один сюжет, ради которого, надо полагать, Соффредо все и затеял. Уже ближе к концу он весьма прозрачно намекнул, что как было бы хорошо, если бы его величество, погружаясь в Римини на корабли — и ведь узнал откуда-то, собака! — заодно и привел бы город под руку его святейшества Иннокентия III.

Дескать, еще Пипин Короткий передал город в состав папского государства. Но последующие германские императоры дерзко изъяли собственность Святого Престола в свою пользу. И по сию пору правящие в городе семейства ориентируются на Империю и никак не желают способствовать восстановлению исторической справедливости. Но, имея под рукой столь многочисленное и боеспособное войско, Ричард де смог бы легко и непринужденно вернуть город законному владельцу. Чем способствовал бы установлению здесь, наконец, справедливости и порядка.

Припомнив предыдущие беседы, где господа колдуны весьма убедительно отстаивали необходимость установления добрых союзнических отношений с Иннокентием, король тогда обещал подумать. Чем и занимался в течение всего их более чем недельного перехода. И даже пришел было к выводу о том, что, пожалуй, и впрямь — стоит помочь Понтифику в возвращении несправедливо отторгнутой собственности. Но вот, что бы вы думали?! Прибыл курьер от папы с весьма странным посланием. Не желают ли господа колдуны ознакомиться?

Господа колдуны желали. Ознакомление заняло не слишком много времени.

— Ну?! И как это следует понимать?

— А что, — заинтересовался господин Дрон, — очень ценный город? Так-то, глядя сверху, городок особо большого впечатления не производит.

— Хм, — король как-то быстро успокоился и ответил почти уже флегматически, — фактически это ключевой пункт, контролирующий Пятиградье.

Две пары глаз с недоумением уставились на монарха, ожидая пояснений.

— Пятиградье…? — словно пробуя слово на вкус, произнес господин депутат.

— Да, Пятиградье. — Ричард сжал ладонь в кулак и начал разгибать пальцы. — Римини, Пезаро, Фано, Сенигаллия, Анкона. Двадцать пять лье побережья и пять портовых городов, обеспечивающих адриатическую торговлю всей центральной Италии. Пять портов на огромную территорию! На севере остается только Равенна, но там гавань уже лет триста как полностью заилена и вышла из оборота. Везти товары далее, в Геную — не ближний край. А ближайший порт южнее Анконы, это Пескара. То есть, уже норманнские владения. Так что, только эта вот пятерка портов и остается.

— И что, потеря одного порта… — попытался возразить господин Дрон, но король не дал ему даже рта раскрыть.

— Не одного, клянусь Создателем, а ключевого! Все пять городов, как бусины, нанизаны на прибрежный тракт. И Римини — первая такая бусина. Захвати город, заблокируй дорогу, и вся Романья, например, вообще теряет доступ к морю.

— Ого…

— Вот именно, что "ого"! И вишенка на торте. Во всех городах Пятиградья у власти сейчас гибеллинские партии, поддерживающие власть германского императора. И всеми руками и ногами отбрыкивающиеся от признания папы своим сюзереном.

— Да? — с сомнением покосился на короля господин Дрон. — При таком счастье, и такие дохлые укрепления. Как-то, даже странно. Приходи, кто хочешь, бери, что хочешь. Ну, кого такие стены удержат?

— А причем тут стены? — хмыкнул Ричард, — оборона города опирается на систему окрестных замков, выстроенных знатными семействами на труднодоступных возвышенностях. Большая часть из них принадлежит на сей день семейству Парчитади. Именно в них и сосредоточено основное войско. А здесь, на стенах — так, для защиты от не слишком крупных бандитских шаек. Удары из фактически неприступных замков позволяют осуществить полноценную блокаду города, нарушив как подвоз продовольствия, так и всякую торговлю. И, как следствие, заставят рано или поздно убраться из города любого захватчика. Так что…

— То есть, — все же уточнил господин Дрон, — взятие городских стен само по себе никакого военного значения не имеет? Без взятия окрестных замков все быстро вернется на круги своя.

— Вот то-то и оно, — кивнул король.

— А ведь Соффредо не мог этого не знать, — подключился к беседе господин Гольдберг, — Следовательно, его вовсе не интересовали услуги военного характера, которые вы, ваше величество, могли бы оказать папе, взяв город. Военная ценность городских стен остается не слишком большой. Уйдет войско, и прежние властители города вернутся обратно. Тогда что же ему было нужно?

На несколько мгновений в шатре повисло молчание.

— А что тут думать, — хмыкнул господин Дрон. — И так все понятно. Соффредо попытался намертво пристегнуть короля Англии к папской политике здесь, в Италии. Осуществив вооруженное нападение на противников папы, да еще вооруженной рукой заведя в город его сторонников, вы, ваше величество, тем самым расписывались бы перед всеми в том, что держите сторону папы в его противостоянии с Империей.

— Да это, видит Бог, и так понятно, — король пожал плечами, показывая тем самым очевидность тезиса господина Дрона. — Непонятно другое. Почему Иннокентий решил дезавуировать действия своего легата?

Теперь молчание длилось значительно дольше. Молчал господин Дрон, вполне отдавая себе отчет в том, что его знаний просто недостаточно. Молчал господин Гольдберг, перебирая варианты, отбрасывая одни и мучительно морща лоб в поисках других. Молчал король Ричард, которого такая невнятица в отношениях со Святым Престолом начинала просто злить. Нет, он, конечно, выполнит просьбу Иннокентия — ему это нетрудно. Даже наоборот, договориться о мирном проходе к пирсам для посадки на корабли — гораздо проще, чем штурм.

Но в чем все-таки дело? Почему Иннокентий отверг такой, казалось бы, выгодный для него шаг? Очень не хотелось оставлять за спиной белые пятна вопросов, оставшихся без ответов. Ведь где гарантия, что не влипнешь где-нибудь в них снова, когда под рукой не окажется посланца с запиской от папы!

Общее молчание нарушил господин Гольдберг. Произнеся всего одно слово:

— Договор.

— Какой договор? Что за договор? — вопросы господина Дрона и короля Ричарда слились воедино.

— Тот самый, что в июне прошлого года Филипп Французский заключил с Филиппом Швабским.

Господин Дрон помотал головой, давая понять, что пояснения почтенного историка ничего ему не разъяснили. А вот до короля дошло все и сразу. Кулаки его сжались, кровь прилила к лицу, тотчас придав ему багровый и даже слегка синюшный оттенок.

— Клянусь кровью Господней, воистину, идиот! Да и я тоже! А ведь еще немного, и…. Филипп!!!

В шатер протиснулся секретарь Ричарда.

— Филипп, найди Меркадье. Быстро!

— Слушаюсь, мессир.

Через минуту командир брабансонов был уже внутри.

— Кайр, готовь трубачей и пару парней с зелеными ветками. Будем начинать переговоры…

Выйдя от короля и вдохнув свежего осеннего воздуха, господин Дрон ухватил тощего историка за руку:

— Слушай, Доцент, вы тут все такие умные, хоть вешайся. Ты можешь мне объяснить, что это сейчас было?

— Политика, — отмахнулся было господин Гольдберг, но, взглянув на обозленное лицо своего спутника, понял, что отговорками не отделаешься. — В прошлом году король Франции и Филипп Швабский заключили договор о союзе и взаимной помощи.

— Ну…

— Теперь смотри. Филипп Швабский — у германцев основной претендент на императорскую корону. Правящие семейства во всех городах Пятиградья — сторонники Империи вообще и Филиппа Швабского, в частности. Акт агрессии против любого из них — считай, агрессия против баварца. И что должен делать французский король, связанный с ним союзным договором?

— Ну, идти на помощь, наверное…

— Правильно, выступить против агрессора. То есть, против Ричарда. Чего Филипп-Август и так желает со всем пылом своей души. Зайти, например, снова в Нормандию, пока Ричард в отъезде, оттяпать обратно Вексен…. Ну, там много еще чего вкусного. Ему нужен только повод, который бы обосновал правоту этих действий и не позволил папе наложить интердикт на французские владения за нарушение перемирия.

— О, мля…

— Так и я о чем! А что в этой ситуации будет делать Ричард?

— Так понятно. Ломанется домой спасать свою недвижимость.

— Вот именно. Война между Ричардом и Филиппом разгорается с новой силой, крестовому походу конец…

— А папа в пролете. То-то он так взвился!

Господа попаданцы замолчали, задумавшись каждый о своем. Пока молчание вновь не прервал господин Дрон.

— Это что же получается? Судьба такого нехилого предприятия, судьба десятков тысяч людей, судьба нескольких государств зависела сейчас от того, успеет ли курьер с письмом Иннокентия, или нет? От скорости лошадиных копыт? От глупости одного отдельно взятого кардинала?

— Пройдут миллиарды лет, — задумчиво вымолвил господин Гольдберг, — остынет Земля, погаснет Солнце. Но глупость человеческая по-прежнему останется единственным неисчерпаемым ресурсом, который без счета и меры отпустил людям Творец, создавая этот мир…

* * *

Солнце клонилось к закату, а погрузка войска на корабли не дошла даже и до половины. Дело это оказалось не быстрое. Малые размеры бухты не позволяли одновременно стоять у причалов более чем восьми кораблям одновременно. А, если учесть, что одним из кораблей была "черная галера", откуда перегружали на греческие дромоны боевые сифоны с боезапасом, то количество судов, одновременно встающих под загрузку, уменьшалось еще на одну единицу. Да и то сказать: ладно бы только греческий огонь грузить, да солдатиков. А продовольствие, а воду! Весьма нудное, государи мои, занятие — морская война в эпоху гребного флота. При полном комплекте гребной и абордажной команды запасов воды тут хватает только на пять-шесть дней плавания. А затем, будь добр, приставай к берегу, вновь заполняй емкости…

Хорошо еще, что грузилась на корабли только пехота. То есть, брабантские копейщики и гасконские арбалетчики. Две тысячи конных сержантов из Пуатье под командованием графа Солсбери получили приказ добираться до Константинополя по берегу и уже ушли на север. Их ожидали почти пятьсот лье пути вдоль побережья. Однако погрузка даже и оставшихся восьми тысяч человек требовала немалого времени и сил.

Сообщение господина Дрона о том, что в районе Элафонисоса их будет ждать объединенный сирийско-египетский флот, также не добавило оптимизма. Король все же поинтересовался, откуда сведения, и не звезды ли опять отличились. На что почтенному депутату осталось только пожать плечами и утвердительно кивнуть, мол, да — натурально звезды. Греческие же адмиралы лишь возблагодарили судьбу, что хотя бы половина судов будет вооружена огнеметательными установками с, пусть минимально, но обученными расчетами. Затем началась разработка боевой операции.

Старший из греков — и возрастом, и, по всему видать, авторитетом — достал из висящей на поясе сумы нужный рисунок береговой линии, положил его на каменные перила парапета и упер палец куда-то в южную оконечность Пелопоннеса. Его латынь была несколько странновата на слух, но все же вполне понятна.

— Вот Элафонисос. Когда суда по выходе из Адриатического моря огибают Пелопоннес, то проходят Тенарон, пересекают Лаконский залив и идут вот здесь — проливом между Элафонисосом и Киферой. Мы бы тоже так пошли. Там, в проливе, ширина меньше четырех миль. И спрятать серьезный флот негде. То есть, мы легко сможем их обнаружить и, принимая во внимание численное превосходство противника, уклониться от битвы. Да хотя бы просто развернуться и уйти назад. Гоняйся потом за нами по всему морю! Так что, нет — в самом проливе сарацинам нас атаковать никакого резона нет.

А вот чуть дальше им можно сделать хороший маневр. Если есть численное превосходство — а оно будет примерно двукратным, в общей сложности не менее полутора сотен судов — то я бы на их месте сделал как? Часть флота — к примеру, сирийскую эскадру — припрятал бы в Авлеманской бухте. Вот здесь, на восточной оконечности Киферы. А вторую часть — скажем, египетские корабли — увел бы за Малейский мыс, вот сюда. На островах и прибрежных скалах материка разместил бы сигнальные костры.

Как только мы проходим Элафонисосский пролив, сигнальщики запаливают костры, давая эскадрам сигнал на выдвижение. Египтяне сваливаются на нас с севера, сирийцы подваливают с юга. Где-то через час после подачи сигналов и мы, и они — все оказываемся в точке встречи. Классическая вилка. А далее уж делай с нами, что хочешь — хоть клещи, хоть охват, хоть окружение… Я бы так сделал. А ни Хасам ад-Дин, ни Изз ад-Дин не дурнее меня будут. Ставлю все мое, оставшееся в сундуках у Михаила Стрифна, годовое жалование, что они так и поступят.

А, значит что?

— А значит, — вступил в разговор второй грек, помоложе, — что через Элафонисосский пролив мы не пойдем. А от Тенарона возьмем сильно мористее, чтобы обойти Киферу с юга. Сигнальщики будут расположены на северной оконечности Киферы и нас все равно не разглядят — далековато будет.

— Правильно мыслишь, Георгиос, — одобрил старший. — А затем?

— А затем с юга атакуем тех, кто будет прятаться в Авлеманской бухте. Прижимаем их к берегу и, клянусь распятием, сжигаем! После чего идем разбираться с теми, кто встал в засаду за Малеей!

— Или просто спокойно уходим своим курсом на Кикладские острова, — не поддержал милитаристского энтузиазма Георгиоса его старший товарищ. — А те, кто встанут за Малеей, пусть гонятся за нами. Если захотят. У нас будет, чем их встретить. А не захотят — пусть проваливают к своему Аллаху, нам и без них будет, чем заняться…

Господа попаданцы с интересом прислушивались к стратегическим выкладкам ромейских адмиралов. Их уверенные интонации, экономные движения, азартный прищур — все это вместе внушали спокойствие и веру в успех предстоящей битвы. Да и сам вечер был под стать. Погружающееся в море солнце. Крики чаек над водой. Устоявшийся и вошедший в рутинное русло погрузочный конвейер. Ставший уже привычным гомон сотен занимающихся совместной работой людей.

Внезапно чуткое ухо господина Гольдберга уловило некие изменения в обычной какофонии порта. Голоса стали вдруг затихать. А те, что еще звучали, выражали не столько рекомендации по транспортировке грузов или эмоции от падения оных грузов на ногу высказывающемуся, сколько удивление, пиетет и где-то даже почтительное благоговение.

Встревоженный историк оглянулся в поисках причины столь странных изменений. Затем, найдя, ткнул локтем в бок своего спутника. Картина, надо сказать, того стоила. По спускающейся к порту дороге шествовал невероятно живописный старик. Нет, не старик — старец, так будет вернее. Длинные и слегка развевающиеся на ветру волосы. Бронзовое от загара лицо. Впалые щеки, орлиный нос. Властный и в то же время слегка сумасшедший взгляд. Простая, но аккуратная и чистая одежда. Уверенная, полная достоинства поступь.

Старца сопровождал нагруженный дорожными припасами осел. Животное явно старалось во всем подражать своему господину. Во всяком случае, горделивой поступи благородного животного и высокомерному взгляду его больших круглых глаз позавидовал бы иной буцефал, зубы съевший на перевозке коронованных особ.

Удивительная парочка ступила уже на камень пирсов. Остановившие работу люди крестились, кланялись, кто-то опускался на колени. Причем, господину Гольдбергу было не вполне даже понятно — кому именно оказываются столь основательные знаки внимания. Старцу или его ослу?

"Старец Иоахим… Калабрийский Отшельник…" — шепотки, охи, удивленные возгласы, звучащие вслед, показывали, что народ приветствовал скорее все же старика, нежели его, вне всякого сомнения, исполненного самых решительных достоинств осла. Хотя кто ее, народную душу, разберет! Может, и ослу перепадало…

Господин Дрон тоже, наконец, оторвался от милитаристской дискуссии ромейских мореплавателей и оглянулся вокруг в поисках источника непонятного оживления. Долго оглядываться не пришлось, ибо источник вместе со своим ослом горделиво вышагивал метрах уже в пятнадцати от господ попаданцев.

— Мама дорогая! — зашептал в ухо господину Гольдбергу почтенный депутат, невоспитанно перед этим присвистнув, — да это же давешний энкавэдешник! Ну, помнишь, я тебе рассказывал? Который еще крестик мне подшаманил.

— Сам ты энкавэдэшник! — так же полушепотом ответствовал историк-медиевист. — Это, судя по всему, сам Иоахим Флорский!

— Да ну! — шепот господина Дрона звучал уже, казалось, на весь порт. — Чо за перец?

— Вот же..! — все тем же полушепотом ругнулся господин Гольдберг, однако ответил. — Легендарная личность. Можно сказать, Карл Маркс средневековья. Родоначальник теории духовных исторических формаций. Короче, тс-с-с, потом расскажу…

Меж тем, Карл Маркс средневековья дошествовал до самого короля, не доходя пары шагов, остановился и прочувствованно перекрестил его величество. Затем сократил оставшееся расстояние до нуля и полез обниматься. Судя по всему, Ричард тоже не имел ничего против. Поскольку тоже облапил низенького старца и почтительно притиснул к собственной груди. Народ приветствовал встречу двух великих людей восторженным молчанием.

— Клянусь хребтом господним, — прогудело его величество на весь порт, — я счастлив, отче, видеть тебя здесь! Видит Бог, я не раз вспоминал нашу с тобой встречу на Сицилии! Твои слова о Боге и мире, о прошлом и будущем крепко тогда запали мне в душу! Хотя и не все, да — не все они сбылись. Помнится, ты предсказывал мне тогда победу над Саладином и взятие Иерусалима…

— И что, — отстранился от короля старец, — что не так? Саладин мертв, а ты жив. Иерусалим взят. Разве я хоть словом обмолвился о том, что именно тебе предстоит взять святой город и победить Саладина? Нет, это ты сам домыслил за меня. Тебе же, сын мой, предстоят воистину великие свершения. Своим мечом послужишь ты установлению тысячелетнего царства Божия. Сам станешь мечом, что установит Царство духа — третью и последнюю церковь Господню. И случится это совсем скоро. В 1204 году от Рождества Христова.

При этих словах сердца господ попаданцев синхронно екнули. Господин Дрон и господин Гольдберг встретились глазами, но не увидели в них ничего, кроме немого вопроса. Что у господина Дрона, что у господина Гольдберга. Но ведь, черт возьми, не случайное же это совпадение! Ведь названа дата, все та же дата! Значит, не померещилось им тогда, в "келье для размышлений и молитв" у отца Люка! Значит, и впрямь 1204 год что-то значит в их здешней жизни! Нужно только дожить до него. Только разобраться — что же именно должно быть ими сделано до наступления этой даты. Разобраться и сделать!

А, между тем, пока господа попаданцы переглядывались, старец как-то незаметно, но очень быстро впал в раж. И теперь, что называется, вещал…

— … первая церковь поставлена была Страхом Господним. Вторая созидалась Милостью Господа. Третья же вознесется Исполнение Духа Его. — Народ судорожно крестился, благоговейно внимая сыпавшимся на него откровениям. Некоторые явно начали впадать в транс, с закатыванием глаз и негромкими подвываниями в такт. Кто-то тряс и крутил головой. Другие, опустившись на колени, прикасались то лбом, то губами, то щеками к нагретым солнцем камням. А старец уже неистовствовал, вздымая длань с крепко зажатым в ней поводком от стоявшего рядом транспортного средства. — Первое послушание людей было в рабской покорности, второе — в сыновнем почтении, третье — в свободе. Первое — под кнутом, второе — в действии, третье — в созерцании. Первое — в страхе, второе — в вере, третье — в любви. Первое состояние рабов, второе — детей, третье — друзей…

Все! Дальше господин Дрон внимать был уже не в состоянии. Он оглянулся, снова встретился глазами с господином Гольдбергом, и оба, без слов поняв друг друга, начали потихонечку, крадучись, отступать сквозь нагромождение приготовленных к погрузке корабельных грузов.

Вечером, устраиваясь в снятой на ночь клетушке постоялого двора, господин Гольдберг более подробно осветил своему спутнику личность таинственного старца. Оказывается, Иоахим Флорский и впрямь уже встречался с Ричардом, когда тот, отправляясь в Святую землю, останавливался в 1191 году на Сицилии. Встречу эту весьма подробно описал английский хронист Роджер из Ховдена. Тогда отшельник своими речами произвел на короля совершенно незабываемое впечатление.

Да и вообще личность неординарная. Монах, отшельник, аскет, мистик, прорицатель, толкователь Евангелия, автор двух толстенных богословских трудов… В 1169 году, будучи паломником в Святой земле, испытал духовный кризис, после чего отрекся от земного и посвятил себя духовной аскезе. Сочинил непризнанную официальной церковью, но весьма популярную в интеллектуальном сообществе концепцию исторических формаций.

Согласно этой концепции, историческое бытие человечества делится на три части — прошлое, настоящее и будущее. Прошлое есть эпоха Бога-Отца. Настоящее — эпоха Сына. Будущее — эпоха Духа Святого.

Бог-Отец правит в первую эпоху — эпоху власти и страха Божьего. Это время Авраама и Ветхого Завета. Затем мудрость, сокрытая в веках, открывается людям через Сына. И появляется католическая церковь Нового Завета. Это то настоящее, что длится уже более тысячи лет, с момента прихода в мир Христа, и вот-вот должно завершиться. Как раз в момент его завершения и наступит третья и окончательная ступень — Царство Святого Духа. Царство вселенной Любви, когда больше не будет нужды ни в контроле, ни в наказании паствы Божьей.

— Вот такой, понимаешь, христианский социалист-утопист, — завершил господин Гольдберг очередную лекцию. — Но вот, что мне непонятно! В нашей истории Иоахим предсказывал наступление Царства Святого Духа в 1260 году. По его мнению, должен был произойти какой-то грандиозный катаклизм, после чего латиняне и греки объединятся в новом духовном царстве, иудеи будут обращены в христианство, а "Вечное Евангелие" пребудет до конца мира. Так вот, 1260 год он высчитал, опираясь на книгу откровений Иоанна Богослова, в которых говорится о "тысяча двухсот шестидесяти днях". Понимаешь? Никогда, нигде и ни разу 1204 год в его трудах не фигурировал. А здесь — нате, пожалуйста! Но откуда, с какой стати?! Вот, с чего он взял этот самый 1204 год?

— Да, — согласился, господин Дрон, — неплохо было бы его об этом самого порасспросить. Кстати, он остановился-то где?

— А черт его знает! Пойду, спущусь, у хозяина поинтересуюсь. Эти здесь всегда все обо всем знают.

Как и предполагалось, честь принимать у себя знаменитого гостя выпала семейству Парчитади. Ломиться ночью в их городской дворец было бы сумасшествием. Так что, пришлось, скрепя сердцем, отложить это дело до утра. Однако на рассвете, едва лишь нижний край солнца оторвался от водной глади, господа попаданцы уже беседовали с дворецким, коего вызвал начальник караульной смены дворцовой охраны. Против ожидания, дворецкий не стал чиниться и топорщить перья, а тут же проводил их в беседку, где попаданцев, весьма удивленных таким поворотом дела, ожидал накрытый на троих столик с легким завтраком.

— Мессер Иоахим предполагал ваш визит и распорядился при появлении проводить вас сюда. Старец спустится с минуты на минуту. Слегка поклонившись, дворецкий отправился по своим делам. А спустя всего пару минут на дорожке показалась знакомая фигура.

Вблизи прославленный отшельник и аскет произвел на господина Гольдберга странное впечатление. Нет, в его чертах самих по себе не было ничего странного или, упаси Господь, уродского. Но вот весь облик в целом… Почтенного историка не отпускало ощущение, что обличьем своим приближающийся старец более всего напоминает один большой глаз, через который кто-то безмерно важный рассматривает их с господином Дроном. Рассматривает, оценивает, взвешивает…

Впрочем, стоило святому отцу улыбнуться и поприветствовать господ попаданцев, как дурацкое это ощущение тут же исчезло. Зато вот сами слова…

— Храни вас Господь, путники! Вот уж не чаял, что доведется когда-нибудь лицом к лицу встретиться сразу с двумя гостями из-за Грани! Узнав о вашем появлении здесь, я тут же пустился в путь, дабы не упустить столь редкую и удивительную возможность. Что привело вас сюда, в наш мир?

"Ну, точно, энкавэдэшник, — недовольно пробурчал про себя господин Дрон, — ведь спрашивал уже. Нет, обязательно нужно еще раз допросить! Еще перекрестный допрос устрой, отшельник хренов!"

— Простите, святой отец, — осторожно поинтересовался господин Гольдберг, — как вы думаете, остался ли в этом мире еще хотя бы один человек, не осведомленный о нашем появлении из-за Грани?

— О-о-а-ха-ха-ха, — раскатистый хохот отшельника и аскета напрочь смыл у господ попаданцев саму способность мыслить о высоком. — Можете не сомневаться, путники! Все, кому нужно, давно уже извещены о вашем появлении. Поверьте, ваше присоединение к крестовому паломничеству короля Ричарда стало одной из излюбленных тем, о которых шепчутся как при дворах христианских владык, так и среди высшего клира христианской Церкви. Вы просто недооцениваете степень собственной популярности, мессеры!

— Э-э-э… — не зная, что и сказать на все это, господин Дрон попытался хотя бы таким незамысловатым способом поддержать беседу.

— Мессеры, предлагаю отдать должное гостеприимству наших хозяев. Поверьте, столь нежного бекона вы не найдете во всей Италии! А вот эти устрицы, мидии и гребешки, даю руку на отсечение, еще час назад находились на дне моря. За первую утреннюю корзину морепродуктов повар наших хозяев отдает целый золотой. Так что, ныряльщики выходят в море еще затемно. Чтобы начать промысел с первыми утренними лучами. Каждому хочется опередить своих соперников…

Да, — мелькнуло в голове у господина Дрона, — кажется, в этом их отшельничестве и аскезе что-то есть. Во всяком случае, хорошо покушать это им никак не мешает. Нет, тут точно есть о чем подумать…

А, между тем, господин Гольдберг уже принялся брать быка за рога.

— Святой отец, — начал историк-медиевист, — нас привело сюда, к вам, безмерное удивление по поводу слов, произнесенных вчера в порту. Ваше предсказание об установлении царства Духа в 1204 году… Как возможно сие? Ведь сказано евангелистом Иоанном — да и вы сами неоднократно указывали на это — "И дам двум свидетелям Моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище". Любой человек, коему Господь вложил в голову хоть немного разума, без труда заключит, что упомянутые в "Откровении" дни — это для простого человека целые года. И, значит, результатов их проповеди следует ожидать в 1260 году. В 1260, но никак не в 1204! Как, откуда, на основе каких вычислений мог взяться этот 1204 год?

Лицо аскета и отшельника после слов господина Гольдберга заметно поскучнело. А вместо веселых смешинок в глазах появилось выражение вселенской скорби и даже какой-то обиды.

— Вы бесконечно правы, мой ученый собрат. И логика, и здравый смысл требуют признать именно 1260 год — началом эпохи Духа! И я сам не одно десятилетие тщился, в меру своих скромных сил, донести эту — как мне всегда казалось — истину до душ и сердец людей. Но, увы, следует признать и другое. И логика, и здравый смысл несомненно уступают в своей силе и доказательности прямому Откровению. Если оно, Откровение, ясно и недвусмысленно указывает на иное.

— Откровение, вы говорите..?

— Да-да, коллега, именно Откровение. Не далее, как в начале июня, в ночь на празднование Дня Святого Духа ко мне во сне явился сам Иоанн Богослов. Явился, чтобы известить об ошибке и назвать год тысяча двести четвертый! И, по его словам, связано будет начало новой эры с появлением в нашем мире двух людей из-за Грани — мужей великой учености, мужества и добродетели…

"Мужи — это, стало быть, мы и есть, — лениво подумал господин Дрон. Нежный утренний бриз, теплое солнце, открывающийся из беседки потрясающий вид на бухту внизу, на скалы, на песчаную полосу прибоя и кипящую зелень побережья — все это сделало его вдруг столь благодушным и расслабленным, что воспринимать всякую ерунду серьезно просто не было сил. Да и желания, откровенно говоря, тоже. — Подавитесь вы своим 1204 годом. Достали! У нас тут это… — бекон с виноградом и фруктами, отшельничество и аскеза…"

А господин Гольдберг, между тем, не унимался.

— Но как? — продолжал гнуть он свою линию. — Как? Почему? Как это вообще возможно? Что такого должны мы сделать в сем мире, дабы споспешествовать воцарению здесь царства Духа?

"Спс… спс… спспешествовать… — все так же лениво хихикнул про себя господин Дрон. — Ведь повернулся же язык такое выговорить!"

— Не знаю, брат мой, не знаю, — утреннее веселье старца, как исчезло с самым началом ученой беседы, так и не думало возвращаться. — Помню лишь, что в конце своего явления святой Апостол приоткрыл мне самый краешек тайны вашего здесь пребывания. "Чтобы ни думали они о своей миссии, — сказал мне тогда святой Иоанн, — их мысли о ней будут ошибочны. Что бы ни делали они для ее выполнения, их действия будут верны"

"Вот и поговорили. Очень, мля, очень информативно!" — подвел про себя итоги их маловразумительной беседы почтенный владелец заводов-газет-пароходов…

ГЛАВА 10

в которой императорский морской флот пополняется новейшими боевыми единицами; секретарь казначейства обучает начальника Преторианской тюрьмы финансовым основам управления; Никита Хониат совместно с Константином Торником убивают императора Алексея; корабли входят в бухту Хризокераса; будущий император побеждает в "винном турнире"; Ричард Плантагенет принимает корону Басилевсов, а у попаданцев опять "НЕ ИСПОЛНЕНО"

Мыс Тенарон — о. Кифера, 24–26 октября 1199 года

"Чтобы ни думали они о своей миссии, их мысли будут ошибочны". В течение почти двухнедельного морского путешествия по Адриатике господа попаданцы не раз и не два возвращались к этим словам загадочного старца. Черт побери, во что же они все-таки вляпались? Ведь что-то они должны будут совершить к 1204 году! Ну, не приснилась же им обоим эта цифра тогда, в келье отца Люка? Да и Откровение…. Однако, что именно предстоит сделать — было теперь уже совершенно непонятно.

Сумасшествие какое-то!

Нет, теплый еще осенний ветерок, журчание волн за бортом, мерный скрип корабельных снастей, — все это, разумеется, успокаивало расстроенные нервы господ хронопутешественников. Склоняя их к мысли — мол, делай, что должно, и пусть случится, чему суждено. Тем более что приснившийся старцу Апостол так ведь и сказал. Что бы эти граждане ни делали, их действия будут верны. То есть, можно расслабиться и получать удовольствие.

И все же непонятность их задачи в этом мире откровенно напрягала. Как просто все казалось еще весной! Спасти короля, не дать ему попасть под арбалетный выстрел — и домой. А Ричард пусть себе ведет святое воинство в Египет, Иерусалим или куда уж ему там заблагорассудится. Главное, чтобы не в Константинополь.

И вот, вся эта простота растаяла как дым.

Наемники короля вольготно разместились на ромейских дромонах, каковые с каждой милей приближают их именно к Константинополю. Все старые планы господ попаданцев можно смело выкидывать в мусорное ведро. И что теперь? Ведь снова нужно принимать какие-то решения, а — основываясь на чем? Дальше помогать Ричарду? А почему, зачем и для чего? Делать что-то еще? А с какой целью? Что им это даст? Приведет ли это их домой? Или, наоборот, будет все более отдалять от возвращения в свой мир и свое время?

Неужели и далее единственной путеводной звездой, указывающей им направление действий, будет ночной глюк местного отшельника и аскета, которому вздумалось увидеть во сне нечто, принятое им за откровение?! Да уж, солидное основание! Будь он хоть десять раз Карлом Марксом средневековья..!

А дело, между тем, начинало принимать весьма практический оборот. На одной из ночевок, когда ромейские корабли бросили якоря в каменистой, безлюдной бухте, а войско высыпало на берег, дабы провести ночь на твердой земле, господин Дрон вдруг встрепенулся и обвел береговую линию взглядом, как будто что-то припоминая. Точно! Восемьсот лет тому вперед он уже бывал здесь.

— Что, знакомые места? — поинтересовался господин Гольдберг, от которого не укрылось внезапное возбуждение спутника.

— Мыс Тенарон, — подтвердил тот. — Причаливал как-то на яхте на пару ночей. Вон там, дальше, будет стоять маяк. А километрах в двух к северу, за мысом, находится римская сторожевая башня — ее отсюда не видно. В наше время в ней был устроен неплохой отель.

— Тенарон? Так мы что, уже на южной оконечности Пелопоннеса? — господин Гольдберг как-то опасливо съежился и обвел береговую линию совсем другим взглядом. — Стало быть, завтра сражение с сарацинским флотом?

— Не завтра, — проходящий мимо Кайр Меркадье оторвался от беседы со своим лейтенантом, которому выдавал указания по расположению караулов, — послезавтра. Завтра последний переход. К какому-то безымянному островку к югу от Киферы. Там переночуем. И уже оттуда с рассветом атакуем.

Весь следующий день на бортовых галереях, на носовых и кормовых площадках ромейских дромонов, где расположились наемники Ричарда, царило оживление. То самое, что охватывает любую группу вооруженных мужчин перед боем. Подначки и шутки звучали чуть громче, чем обычно. А хохот, раздававшийся то тут, то там, выдавал скорее нервное возбуждение, чем легкомысленную веселость.

Латники правили заточку и так уже доведенных до бритвенной остроты клинков. Арбалетчики в очередной раз проверяли натяжение тетивы и легкость хода спусковых механизмов. Огнеметчики на носовых площадках тоже что-то налаживали и настраивали во внутренностях боевых драконов, порожденных злобным гением господина Дрона и господина Гольдберга.

Охватившее всех волнение передалось, разумеется, и господам попаданцам. Почтенный депутат тоже чуть ли не каждые полчаса хватался за клинки, снедаемый желанием чего-нибудь там наточить. И лишь здравое понимание, что острее, чем есть, им уже все равно не стать, заставляло отдергивать руку от точильного камня и с преувеличенным вниманием оглядывать пустынный морской пейзаж. Все же морское сражение — нелегкое испытание даже для тех, кто собаку съел в битвах на суше. Колеблющаяся палуба под ногами, морская пучина, стерегущая любое неловкое движение, чтобы заглотить тебя вместе с тяжелыми латами… Нет, даже самые опытные ветераны Меркадье чувствовали себя не в своей тарелке, что уж говорить о наших героях!

Ночь войско провело на кораблях, бросив якоря в береговых отмелях безымянного островка. Господа попаданцы спали вполглаза, ворочаясь с бока на бок на жестком настиле носовой площадки. А вот наемники — хоть бы что! Дружный храп свидетельствовал о железных нервах и чистой совести солдат удачи.

Едва небо на востоке начало сереть, едва повеяло утренней свежестью, как посыпались команды экипажам. Поползли вверх якоря, заспанные гребцы начали просовывать весла в гребные порты, палубные команды отвязывали парусную оснастку, ловя ветер…. Господин Дрон, видимо желая скрыть охватившее его нервное возбуждение, начал объяснять господину Гольдбергу, как важно для успеха атаки ухватить утренний бриз, дующий с моря на сушу. Потом стал растолковывать сугубо сухопутному своему спутнику, откуда вообще берется бриз, что-то про разницу атмосферного давления над морем и земной твердью…

Ничего этого почтенный историк, можно сказать, не слышал. Морская наука, влетала в его правое ухо и тут же вылетала из левого — практически в том же объеме, ничуть не задерживаясь. Ибо в голове его царили совсем другие картины. Тучи стрел и арбалетных болтов поднимались в его голове с вражеских кораблей, целя острыми клювами прямо в беззащитное тело господина Гольдберга. Свирепые и беспощадные сарацинские воины, бешено скалясь, карабкались на борт, дабы тяжелыми абордажными тесаками покрошить его, господина Гольдберга, в мелкий и совершенно не кошерный фарш. Корабль, пробитый носовыми таранами вражеских кораблей, наполнялся водой и шел на дно, увлекая в морскую пучину захлебывающегося господина Гольдберга…

В общем, маленькому историку было слегка не по себе. И разница атмосферного давления над водой и над сушей было последним, что в данную минуту занимало его внимание.

Впрочем, ровные и размеренные движения весел вносили некоторое успокоение в отчаянно трусившую душу господина Гольдберга. Да и ухмыляющиеся физиономии наемников, перебрасывающихся в преддверии боя грубоватыми солдатскими шуточками, не позволяли слишком уж расслабляться.

Спустя примерно час флот достиг южной оконечности крупного острова. "Кифера", — пронеслось над палубой. Теперь корабли шли вдоль восточного берега на север, к той самой Авлеманской бухте, о которой говорили греческие адмиралы еще тогда, в Римини. На ходу флот перестраивался в две линии. Вперед вышли суда, снабженные установками греческого огня. Обе линии образовывали диагональ к берегу — так, чтобы правый фланг обгонял левый.

Ветер усилился. Латинское парусное вооружение позволяло ловить ветер с правого борта и идти хорошим галфвиндом. По прикидкам господина Дрона, не менее шести-семи узлов. "Хм, латинское, — презрительно усмехнулся про себя господин Гольдберг. — Да ромейские боевые корабли несли косой парус еще тогда, когда латиняне никуда дальше прибрежной рыбной ловли не выбирались. Все та же повадка: украсть чужое и выдать за свое!"

Негодование по поводу бесчестных латинян несколько отвлекло мысли почтенного историка от предстоящего сражения. Так что, когда береговая линия впереди начала загибаться на восток, образуя гигантскую бухту с мелкими фигурками стоящих на якоре кораблей, господин Гольдберг был уже почти спокоен.

О, кажется их заметили! Фигурки кораблей зашевелились, задвигали тоненькими прутиками весел, двинулись вперед, навстречу врагам, на ходу перестраиваясь также в две линии…

* * *

Скрип…. Скрип…. Легкая зыбь покачивала стоящую боком к волне шеланди, заставляя опущенное в воду весло слегка поскрипывать в уключине. Нужно бы плеснуть воды, чтобы хоть на какое-то время избавиться от надоевшего до зубовного скрежета звука. Вот только вставать, тащиться за водой… Селим поднял глаза на поднимающееся из воды солнце. Еще целый день торчать на надоевшей до смерти деревянной скамье в ожидании, когда же эти неверные собаки соизволят, наконец, появиться!

Флот уже почти неделю стоял в засаде. Корабли, выстроившись походной колонной, были готовы по первому же сигналу рвануться вперед. Чтобы, обогнув выступающий далеко на восток мыс, выйти во фланг франкам, на ходу перестраиваясь в боевой порядок. Вот только франков все не было. А сидеть целыми днями за веслами в полной боевой готовности становилось все труднее.

Поднявшийся с рассветом ветерок приятно освежал лицо. Селим повернул лицо к ветру, прикрыл глаза и, пожалуй, впервые в жизни пожалел, что не в абордажной команде. Как бы он сейчас намотал христианские кишки на острие своего меча! Грязные псы, заставляющие его, Селима, уже пятый день томиться бездельем в ожидании битвы!

Звонкий вскрик и заполошные удары в гонг на соседнем судне заставили Селима открыть глаза и начать обшаривать горизонт в поисках источника тревоги. Аллах всемогущий и всемилостивый! Ветер пришел не один. Примерно в половине фарсанга, выставив все паруса и уже выстроившись в боевую линию, на них несся греческий флот. Загнутые носы их дромонов ни с чем не перепутаешь! А ведь франки должны были идти как раз с греками…

Трусливые шакалы! Возмущению Селима не было предела. Вместо того чтобы следовать проливом, как все нормальные моряки, они обогнули остров с юга и подкрались сзади! Порождения ехидны! Нет бы биться грудью к груди, как положено мужчинам — так и норовят ударить в спину! Ну, ничего! Все, что нужно египетским судам, это просто развернуться на месте на девяносто градусов и набрать скорость. Вот боевая линия и готова. Много времени это не займет.

Выкрики сменились командами. Ударил гонг. Их ряду табанить. Гребок, еще… Готово! Сигнал подготовки к гребле. Начали! Мерные удары в гонг, сначала неспешные, но все ускоряющиеся, как будто ниточками потянули за собой весла. Р-раз, и-и-и, р-раз, и-и-и… Линия египетских судов, все ускоряясь, рванулась навстречу ромеям. Носовые волны от тяжелых таранов длинными пенистыми усами потянулись куда-то вбок.

Над головой, по бортовым галереям загрохотали звуки множества бегущих ног. Верхняя команда выстраивала щиты, взводила арбалеты, готовила болты и стрелы. Еще сигнал, и шеланди справа и слева, резко нарастив темп, ушли вперед. А Селим, получив команду "суши весла", как и вся остальная гребная команда, всем телом налег на тяжелый валек, поднимая весло из воды. Ясное дело. Перестроение в две линии. Первая линия проходит сквозь вражеский центр и разворачивается. Вторая же в этот момент только подваливает к боевому порядку противника. Корабли центра, где обычно и находится флагман, берутся в клещи, а уж там…

Снова зазвучал гонг, требуя теперь спокойной, неторопливой гребли. Ну да. Первой и второй линиям нужно разойтись. Чтобы осталось между ними место для врага.

И вдруг, в этот момент по ушам Селима хлестнул жуткий вопль! Кричал не один человек. Вопль боли и ужаса раздавался из сотен глоток одновременно, и от него, этого вопля, лютый мороз пробирал по коже, хотя октябрьское солнце по-прежнему исправно прогревало море и воздух.

В припадке забился гонг, командуя левому ряду табанить, а правому грести, что есть сил! В добавок к этому, чего сроду никогда не бывало, воздух прорезал панический вопль гребного мастера: "Левый таба-а-а-нь!" Да что же там такое?! Почему разворачиваемся? Отступаем?! Но куда отступать, там же берег! Чье-то тело пролетело сверху мимо Селима и, попав под весла, рваной куклой завертелось в воде, окрашивая ее в красное.

"Ого-о-о-нь!!! Греческий ого-о-о-нь!!!" Панические крики наверху! Топот ног по бортовой галерее! Тела, бултыхающиеся в воду с корабля, который вот-вот будет настигнут безжалостным врагом! О, Аллах! Вот оно что! Вечный ужас правоверных моряков, придуманный нечестивыми греками нам всем на погибель! От него не уйти — просто некуда! Впереди берег! Только за борт! Соседи Селима и он вместе с ними в ужасе выталкивали весла из портов, карабкались на бортовые галереи, чтобы вывалиться оттуда за борт. Скорее, в воду, подальше от корабля! К берегу, там спасение…

… - Так что, ваше величество, первая линия вся в пепел, а сорок две шеланди целы и невредимы.

Младший из греческих адмиралов, Георгиос, только что ступивший на берег после осмотра доставшихся трофеев, был доволен, как кот, объевшийся сметаны. И то сказать! Если еще добавить к ним сирийские посудины, что прячутся за Малеей, у-у-у..! Шеланди — корабли хорошие, да и содержались неплохо. Так что, если мессер Меркадье, как и обещал, выловит разбежавшихся по острову сарацинов, им будет, куда их посадить. Придется, конечно, приковывать к скамьям, да это дело знакомое. А так — отличное пополнение для императорского флота.

— Вашего флота, Басилевс…

* * *

И здесь, государи мои, я вновь вынужден отложить в сторону перо романиста и вооружиться сухим калькулятором историка. Битва в проливе Элафонисос и по сей день представляет собой клубок неразрешимых загадок и тайн.

Первая из них: как флот Ричарда Плантагенета, вдвое уступавший объединенному египетско-сирийскому флоту, сумел одержать столь сокрушительную победу? Судите сами. Более семидесяти кораблей противника уничтожено, а почти восемьдесят стали трофеями. При этом в сражении не был потерян НИ ОДИН собственный корабль!

Как вообще такое стало возможным? Теоретики морской войны уже не первое столетие ломают головы, пытаясь объяснить причины столь невероятного исхода Элафонисосской битвы. И, если отсечь совсем уж экзотические версии случившегося, все сходятся на двух главных преимуществах королевского флота. Первое: доскональное знание планов противника, позволившее избрать идеальную стратегию и разбить вражеские эскадры по частям. И второе: обладание метательными устройствами греческого огня.

Но откуда?! Откуда, государи мои?

Откуда Ричард мог получить информацию о замыслах противника? И откуда взял он огнеметные системы? Более-менее вразумительного ответа на эти вопросы мы не найдем ни в исторических хрониках, ни в позднейших исторических исследованиях. Вероятно, эта тайна так и останется до конца не разгаданной.

Особенно загадочным выглядит появление у Ричарда огнеметных установок. Строго говоря, в летописях морских сражений мы и до этого находим примеры применения латинянами зажигательных смесей. Но они всегда фигурируют в паре с самыми простейшими средствами доставки их на корабли противника. Чаще всего это просто зажигательные стрелы. Намного реже, но все же встречаются упоминания о метании керамических сосудов или бочонков, наполненных зажигательной смесью, с помощью катапульт. Эффективность этих средств морской борьбы всегда оставалась весьма невысокой.

Но ни разу до Элафонисосской битвы мы не встречаемся у латинян с огнеметными сифонами, которые существовали ранее лишь в ромейском флоте. Однако в "Завоевании Египта" Жоффруа Виллардуэн недвусмысленно указывает, что ромейские корабли пришли к королю безоружными. И именно Ричард Плантагенет приказал установить на них огнеметные сифоны. Откуда, — спрашиваю я еще раз, — откуда мог взять король это тайное оружие, не использовавшееся латинянами ни до, ни после этого самого загадочного сражения военно-морской истории?

Нет, почему морские огнеметы после Элафонисоса использовались лишь в качестве вспомогательных средств — понятно. Мир стремительно входил в эпоху морской артиллерии. Но вот до Элафонисоса! Полное отсутствие подобного вооружения до октября 1199 года и столь сокрушительное по эффективности использование его 26 октября в проливе Элафонисос!

Вероятно, это загадка так навсегда и останется без ответа. Что дает мне счастливую возможность сделать в романе ответственными за нее все тех же таинственных средневековых авантюристов — "мессира Серджио" и "мессира Ойгена". Именно они, пришельцы из иного мира, создали для короля Ричарда это страшное оружие, решившее исход битвы в заливе Элафонисос.

Конечно-конечно, я уже предчувствую вал критики, который обрушится на эту мою уловку. "Такой трюк хорош для фантастического романа, но никуда не годится для исторического исследования", — скажут мне взыскательные читатели. Соглашусь. Но ведь я и пишу роман. А что касается исторических исследований, попробуйте сами предложить хоть что-нибудь правдоподобное для объяснения этой загадки Элафонисоса. Попытайтесь! И мы с вами вместе посмеемся над результатами ваших усилий.

Впрочем, довольно! Не стоит тратить время и силы в бесплодных поисках ответов там, где никаких ответов нет и быть не может. Время не ждет! Пора открывать следующую главу нашего повествования. Ведь в тот же самый день, когда дромоны Ричарда жгли у южной оконечности Пелопоннеса корабли египтян и сирийцев, в Константинополе начался знаменитый "арестантский бунт". Тот самый, что и привел в конце концов к падению династии Ангелов и восшествию на престол династии Плантагенетов.

За мной, добрый мой читатель! Великие дела начинаются с малого, а история не станет ждать отстающих!

* * *

Константинополь, Преторианская тюрьма, 26 октября 1199 года

Иоанн Лагос, начальник Преторианской тюрьмы Константинополя, стоял в своем собственном кабинете, перед своим собственным столом. Спина его сгорбилась в угодливом поклоне, а колени отчетливо подрагивали.

— Что это?!!!

Никифор, толстый евнух, еще недавно служивший при императорской спальне, а ныне взлетевший аж до секретаря казначейства, гневно сверлил Иоанна Лагоса заплывшими глазками. Больше похожий на сосиску, его палец презрительно указывал на пять плотных, увесистых мешочков, уютно разместившихся на столе. На его, Иоанна Лагоса, столе. При этом толстый зад Никифора безмятежно покоился в его, Иоанна Лагоса, кресле. Тогда как сам он, Иоанн Лагос, вынужден был смиренно стоять там, где обычно стоят его подчиненные. Ну, или изредка появляющиеся в его покоях особые заключенные.

— Я еще раз спрашиваю, что это?! — секретарь уткнул палец в один из мешочков, и тот в ответ глухо звякнул.

— Две… две тысячи номисм, достопочтеннейший. Ваша доля от недельной выручки.

Палец Никифора нацелился на начальника тюрьмы и лениво поманил его, требуя подойти поближе. Еще ближе. Теперь нагнуться. Как будто бы секретарь решил сообщить начальнику тюрьмы на ухо нечто особо важное. Вот только вместо этого Никифор, резко привстав — и кто бы ожидал от этого борова такой прыти! — схватил Иоанна Лагоса двумя руками за волосы и резко впечатал его лицо в мрамор стола. Затем поднял голову тюремного начальника вверх, полюбовался на капли крови, часто-часто закапавшие из носу, и, наваливаясь всем телом, еще несколько раз приложил того лицом об стол. Р-раз-два-три… Поднял, снова глянул в закатившиеся от боли глаза и мощным толчком отправил собеседника на пол.

— З-за что, достопочтеннейший..? — завозившийся на полу Иоанн Лагос оперся на локоть, пытаясь второй рукой остановить хлещущую из носу кровь. — Ведь я все честно… как договаривались… до последней номисмы…

— Естественно, честно, — Никифор холодно, как удав рассматривал начальника тюрьмы, ожидая, пока тот, используя подручные средства, остановит кровотечение. — Попробовал бы скрысить хоть монетку, не со мной бы сейчас разговаривал, а со своей собственной головой. Держа ее под мышкой.

Собственная живодерская шуточка, впрочем, ничуть не развеселила казначейского секретаря. Дождавшись, пока Иоанн Лагос заткнет ноздри наскоро скатанными обрывками слетевшей со стола бумаги и встанет, Никифор продолжил экзекуцию. Вдалбливая в начальника тюрьмы вопрос за вопросом.

— Тебе тюрьму зачем в откуп отдали? А?! Чтоб сидельцы твои тюремные мелочь на зеленом рынке тырили? Это, по-твоему, что — работа?! Может, еще на паперть выйдешь, там фоллис-другой соберешь? Ты когда, бычий выползень, настоящей работой займешься? Ну, что молчишь?!

— Достопочтеннейший! — теперь Иоанн Лагос говорил глухо и в нос. Из-за забитых бумагой ноздрей голос его невыносимо гнусавил. — Так времена-то какие… неспокойные. На виллах от охраны не протолкнуться. Попробуй, подломи какую! Уж на что у меня воры опытные сидят, а и те в один голос твердят, что такого не припомнят. Тяжело работать стало…

— Ишь, тяжело ему! Ему тяжело… Тюрьма должна приносить деньги! Слышишь, кретин, деньги! А не то свинячье дерьмо, что ты выгреб из мисок у нищих на ступенях Святой Софии!

— Достопочтеннейший, я сделаю, что смогу…

— Конечно, сделаешь! Сегодня соберешь тюремную стражу и вечером возьмешь Каломодия с семейством.

— А… постановление?

— Сам напишешь, не маленький!

— Но, достопочтеннейший, когда это вскроется, мне не сносить головы… Да даже и сейчас… У Каломодия полгорода клиентов и родственников…

— Идиот!!! — Никифор вдруг резко и неожиданно перешел на визг. — Нашел о чем печалиться! Ты что, не видишь?! Новая смута начинается! Алексея вот-вот скинут! Головы полетят сотнями! Умные люди к этому времени должны быть далеко отсюда! И не просто так, а с деньгами! Чтобы можно было жить, не задумываясь о старости! Понял?! Что заработаем сейчас, то и будет наше… Короче, берешь Каломодия, его жену, дочерей. И чтобы к утру все его заначки были выпотрошены! Ты понял меня?!

— С семейством ничего не выйдет. Он их еще с неделю назад отправил под охраной на виллу в Мизии. Как знал…

— Значит, возьмешь одного! С раскаленной кочергой в заднице все становятся разговорчивыми. Да что, мне тебя еще и этому учить, что ли?! И чтобы к утру деньги старого скряги были здесь!

— Прости, достопочтеннейший, но с тюремными равдухами его дом не взять. Там охраны…

— Хм, ты прав, — против обыкновения, Никифор спорить не стал. — Ладно, пришлю тебе отряд дворцовой гвардии.

— Из варанги? Не, не пойдут. Секироносцы у нас гордые!

— Ишь, умник! Варяги ему не нравятся… Ладно, старый Никифор не дурнее тебя будет. Пришлю виглов. Юноши из лучших имперских родов, цени! На войну их, понятное дело, не пошлешь. А вот купеческую охрану прижать — самое дело. И помни, чтобы завтра к утру..!

* * *

Очередной удар тяжеленного бревна оказался особенно удачен. Створка ворот затрещала и, вздымая тучи пыли, упала наземь. Падение последней преграды сопровождалось восторженными криками толпы и лязгом мечей. Охрана штурмуемой виллы не собиралась сдаваться без боя. Но что может сделать пара десятков охранников против многих сотен разъяренных, вооруженных и почувствовавших вкус крови горожан?

Яростный рев многих сотен глоток заглушил лязг железа. Затем в открытое окно донесся далекий звон разбиваемого стекла, звуки падения каких-то предметов, крики и визг убиваемого семейства. Столица империи уже шестые сутки сотрясалась в лихорадке народного бунта. И не было силы, которая могла бы встать на пути у осатаневшей и почувствовавшей вкус крови толпы.

Едва начались народные волнения, басилевс забрал своих варягов, с ними большую часть виглы, пересек пролив и скрылся в одном из укрепленных дворцов Хрисополя. А вот его родственникам и тем, кого считали императорскими фаворитами, не поздоровилось. Рассвирепевшая толпа брала штурмом жилища обласканных императором вельмож и не оставляла там камня на камне.

Дом самого Никиты Хониата, к счастью, не трогали. Всем городу было известно, что он в опале. И, стало быть, тоже "пострадавший от беззаконий узурпатора". С тяжелым вздохом Никита вновь окунул перо в баночку с тушью и продолжил абзац, прерванный очередной победой мятежников. Описание того, что позже назовут Арестантским бунтом, ровными строками ложилось в его "Историю". Нужно успеть, пока свежи в памяти события и краски. Пока не стерлись лица, глаза и плещущийся в них ужас…

"Все лавочники, услышав с вечера об аресте Каломодия и зная его настоящую причину, поутру собрались толпою, бросились в храм Божий, окружили патриарха (это был Иоанн Каматир) и почти грозили разорвать его и выбросить за окно вниз головою, если он, немедленно отправив к царю послание, не возвратит им при помощи этой духовной свирели Каломодия, как унесенную и погибшую овцу. С трудом успокоив народное движение своим красноречием и живым сочувствием его цели, патриарх действительно возвратил им Каломодия, как овча обретенное, и притом так, что похитившие его волченята не успели ни содрать с него золотой шкурки, ни даже остричь серебряную шерстку".

Никита отложил перо и еще раз перечитал написанное. Господи, что за страшные времена посылаешь ты граду Константинову! Рука отказывается описывать весь ужас, что творится ныне на улицах и под крышами великого города. Но нет… Нет! Его "История" донесет до потомков все! И доблесть, и алчность, и грехи, и добродетели его сограждан…

Вспомнилось окровавленное тело Каломодия, вынесенное на руках из пыточного подвала Преторианской тюрьмы. Он, Никита, был там и видел все своими глазами. Говорить старик не мог и только хрипел что-то невразумительное. Случившийся там же лекарь монастырской больницы при Спасе Вседержителе осмотрел купца и успокоил собравшихся. Мол, ходить Каломодий пока не сможет, но угрозы жизни нет. И велел тут же нести изувеченного к Спасу, где он сможет немедля приступить к лечению несчастного.

Родственники старика толпою последовали за носилками. Остальные же, все более прирастая в численности и ярости, кинулись назад, к Софии. Толпы народа, запрудив, как и утром, все пространство центрального и северного нефов (южный был загорожен для ремонта после последнего толчка), вновь требовали Патриарха. А, когда Иоанн вышел к собравшимся, толпа ревела уже только два слова: "Но-во-го ца-рая!!! Но-во-го ца-ря!!!" И только очень внимательный и очень компетентный наблюдатель смог бы увидеть, что у этого тысячеголосого хора были и свои запевалы. Которые, находясь в самых разных местах, на удивление дружно и согласованно задавали темы народной ярости. Каковые тут же подхватывались и разносились чуть ли не по всему городу.

Но не было рядом ни внимательных, ни компетентных наблюдателей. А те, что были, да что они могли видеть! Никита оглядывался вокруг, и ему казалось, что весь город собрался здесь, внутри Собора и на гигантской площади перед ним. И весь город единою глоткой требует от своего Патриарха нового царя.

Подняв руку и кое-как успокоив собравшихся, Иоанн объявил тогда, что удаляется в молельню, дабы испросить у Господа вразумления и поддержки. Люди чуть стихли, но и не думали расходиться. В толпе уже шныряли торговцы пирожками, жареной рыбой, водоносы предлагали напиться — "недорого, всего за один фоллис". Тут же взялись за дело переместившиеся к Софии рыночные воришки, избавляя горожан от излишков наличности. На площади запылали костры, от которых потянулись будоражащие запахи жареного мяса и свежего хлеба… Весь Константинополь остался тогда на ступенях Святой Софии. Он ждал. А когда ждать надоело, отправился вершить справедливость сам. Так, как уж умел.

Город замер в ужасе.

Сегодня ему, Никите Хониату, удалось проникнуть во внутренние покои Патриарха в Святой Софии. Лохаг патриаршей стражи не мог не знать недавно еще всесильного логофета, так что — пропустили.

Патриарх Иоанн стоял у окна, глядя на людское море внизу. Медведеобразная фигура рядом с ним не оставляла сомнений — эпарх Константинополя, благородный севаст Константин Торник тоже был здесь. Оба кивнули ему, предлагая располагаться, и негромкий разговор, прервавшийся на мгновение при появлении Никиты, возобновился.

— … отче, нужно решаться. Лучшего момента, чем сейчас, не будет.

— Где сейчас Ричард? — вопрос свой Патриарх задал, не отрывая взгляда от народного моря у подножья собора. И было понятно, что решение его будет зависеть от ответа именно на этот вопрос.

— Мой человек подсел на дромон Ричарда вчера утром в районе Гераклеи. Чтобы согласовать главные цели его отрядов и их, э-э-э… действия. Голубя я получил вчера же. Это значит, что флот будет на рейде Хризокераса уже сегодня вечером. В самом крайнем случае — завтра до полудня.

— Цепи заграждений в проливе?

— В башнях Бонос и Цепной на страже наши люди. В башнях святой Варвары и святого Николая — тоже. Так что, и в пролив, и в бухту флот английского короля зайдет беспрепятственно. Цепи будут опущены.

— Где Алексей?

— Забрал пять сотен варяжской стражи, часть виглы и перебрался на другой берег. Сидит в Хрисополе, ждет, пока тут все не остынет.

— Что Иоанн Номикопул и Георгий Макремболит?

— И этериарх варанги, и друнгарий виглы — оба с Алексеем в Хрисополе. Я встречался и с тем, и с другим неделю назад. Оба тверды в своих решениях. Они — с нами.

Заговорщики помолчали. Все было понятно и без слов. Фигуры расставлены и ждут лишь воли игрока, чтобы сделать свой ход. Но вот готовы ли сами игроки? И хватит ли у них этой самой воли? Эпарх отступил на шаг и полностью повернулся к Патриарху.

— Благослови, отче!

Старик молча глянул на него в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Оба прекрасно понимали, на что требуется сейчас его благословение. Молчание затягивалось. Наконец, Патриарх с едва слышным всхлипом вздохнул и широко перекрестил Константина. Затем подошел вплотную и обнял его, уткнувшись тому седой макушкой куда-то под подбородок.

— Ступай сын мой. Ты знаешь, что делать. Спаси тебя Христос…

— Никита?

— Я с тобой, Константин!

* * *

На пирсе к небольшой личной охране присоединилась тяжеловооруженная сотня из состава городской стражи. Личная сотня эпарха. Глядя на этих волков, Никита поежился. От городской стражи здесь было только название. Опытные, матерые, отлично вооруженные вояки, которым место в поле или со штурмовыми лестницами на вражеских стенах… Пропустив вперед Константина и Никиту, сотня быстро и как-то очень ловко и слаженно погрузилась следом на личный дромон эпарха. Запищала свирель, гребцы налегли на весла.

До Хрисополя на другом берегу пролива добрались за полчаса. В молчании выгрузились и так же молча отправились к здешней резиденции басилевса. Всю дорогу Никиту Хониата не покидало ощущение нереальности происходящего. Вверху ласково сияло неожиданно яркое ноябрьское солнце. Вдоль широкого проспекта выстроились светлые, по большей части мраморные, виллы столичной знати. Роскошная в своем увядании зелень городских парков. Беспечный гомон птиц. И они с Константином. И сотня идущих в ногу головорезов за спиной. И они идут убивать императора…

У ворот хрисопольского дворцового комплекса их встретил Георгий Макремболит. Друнгарий виглы был мрачен, серьезен и хмур. Кольцо внешней охраны дворца составляли его люди, так что друнгарий встретил подошедших лично. Видимо, о высадке сотни эпарха ему доложили сразу.

— С чем пожаловал, Константин?

Вопрос был самый обычный, какой задал бы любой начальник стражи любому предводителю вооруженного отряда, прибывшего на охраняемый объект в тревожное и опасное время. Однако во взгляде черных глаз, устремленных на эпарха, плескался совсем другой вопрос: "Что, уже? Уже да? " И ответный взгляд, не оставляющий ни малейшего сомнения: " Да …"

— Известия из города, для басилевса лично! — Голос эпарха был спокоен и тверд. — Ну, и сотню свою привел вам в помощь. Мало ли…

— Сотня, это хорошо… И как там, в городе? — обычный разговор двух бывалых вояк.

И немой диалог глаза в глаза, который на слова и перевести-то трудно. Даже и не диалог, а просто совместное понимание того страшного, что сейчас должно произойти. И уже не может не произойти.

— В городе? В городе плохо, Георгий! Плохо… Купцы, ремесленники, лавочники — все, как с цепи сорвались! Вокруг Софии не протолкнешься.

— Да оно и понятно. Уж если с Каломодием, который богат чуть ли не как император, такое можно сотворить, то чего остальным ждать! Алчные ублюдки! Лагоса поймали?

— Утек Лагос. Как и не было. Сам Протей такой изворотливости обзавидуется. Преторианскую тюрьму чуть не по кирпичику разобрали. Веришь ли, камня на камне не осталось! А Лагос удрал, пас-скуда! Ладно, ты моим парням место пока определи, а мы с Никитой к басилевсу.

Пока начальство общалось, стражники, повинуясь команде друнгария, отворяли решетчатые створки ворот. Лохаг сотни повел подчиненных вслед за провожатым куда-то вдоль ограды, в сторону караульных помещений. А Константин и Никита Хониат направились по центральной аллее к главному входу.

Караул у входа во дворец несли уже варяги. Суровые, закованные в сталь англы, вооруженные своими жуткими секирами. Константина с Никитой пропустили, впрочем, беспрепятственно. Все же те — вельможи не из последних. Да и стража у покоев императора — не чета двоим немолодым уже людям.

У дверей, ведущих в личные покои императора, их встретил Иоанн Номикопул. Этериарх варанги вопросительно взглянул в лицо Константину. Тот на мгновение прикрыл глаза и едва заметно кивнул

— Пропустить! — аколуф заложил руки за спину и отвернулся, а два стражника, раздвинув стоящие в перекрест секиры, запустили внутрь сначала мистика, что служил у Алексея в этой секретарской должности уже пятый год.

Минута, другая… "Его Величество ждет вас!"

Распахнулись и вновь закрылись створки входных дверей, наглухо отрезая покои басилевса от мира. Его императорское величество стоял у окна и любовался. Любовался чарующей синевой волн и ярко сверкающими на солнце блестками храмовых куполов на другой стороне пролива.

Услышав шаги, Алексей обернулся к вошедшим, милостиво улыбнулся и движением руки пригласил подойти ближе.

— Ну, что наши добрые подданные? Надеюсь, это недоразумение с… как его…, с Каломодием уже разрешилось? И люди спокойно вернулись к своим домам и лавкам?

— Увы, автократор! Люди до сих пор у стен Святой Софии. Там собрался весь город — купцы, ремесленники, лавочники… Они в ужасе от случившегося и молят господа о защите себя, своих домов и семейств…

Говоря все это, Константин не переставал двигаться в сторону императора. На что тот в первые секунды не обратил никакого внимания. Когда эпарху осталось до него каких-то три шага, Алексей недоуменно вздернул брови. И лишь в тот момент, когда Константин подошел на расстояние вытянутой руки, в глазах императора зажглось понимание. Мгновенно повлажневшие глаза и лоб, резко поднявшаяся на вздохе грудь, открывающийся для крика рот…

Крикнуть он не успел. Молниеносно выхватив из-под плаща давешний толедский клинок, эпарх вонзил его Алексею в печень. Через мгновенье вытянул и вонзил еще, и еще раз… Удар снизу в сердце стал последним. На губах императора запузырилась кровь, и он кулем повалился вниз. Константин все так же молча вытер кинжал о портьеру и кивнул Никите: "Идем".

Ни снаружи, ни внизу секироносцев уже не было. Аколуф Иоанн понял все правильно. Понял, и увел варягов, которым делать здесь было более нечего. А вот у эпарха Константинополя дел до вечера было невпроворот…

* * *

Корабли Ричарда вошли в бухту Хризокераса на закате. Солнце, клонилось к западу, необычайно ярко отражаясь на поблескивающих от воды бортах, веслах, на доспехах и оружии войска. Ни одна цепь не поднялась из воды навстречу флоту, ни один дротик не покинул ложа крепостных баллист.

Впрочем, и корабли не спешили приближаться к пирсам, дабы выпустить на волю соскучившихся по крови вояк. Вместо этого они встали на рейде напротив Просфирианской гавани и замерли. Тридцать дромонов, сорок галер и почти восемь десятков трофейных сарацинских шеланди. Столпившиеся на бортовых галереях наемники Меркадье с удивлением разглядывали великий город. Ведь такого в своих походах по европейским захолустьям они точно не видели.

Воистину, столица мира!

Роскошная мраморная колоннада столичного театра плавно перетекала в арки и стены монастыря Святого Георгия, а между ними и набережной Босфора сверкали купола и звонницы еще полудюжины монастырей — светлых, нарядных праздничных… Прямо перед онемевшими брабансонами и гасконцами менее, чем в километре от набережной возвышался исполинский купол Святой Софии, так что стоявшая перед ней церковь Святой Ирины казалась на фоне старшей сестры просто игрушечной. Их обеих чуть загораживал Дворец Вотаниатов, не столь огромный как София, но находящийся намного ближе к потрясенным зрителям.

Даже господа попаданцы были слегка ошарашены представшим перед ними великолепием. Что уж там говорить о простых латниках, ранее просто не подозревавших ни о чем таком.

А между тем, толпа на Просфирианской набережной прибывала. Сбежавшиеся поглазеть на невиданное зрелище жители града Константинова и думать забыли, когда в последний раз видели столько боевых кораблей в гавани. Однако если сначала это были по большей части просто зеваки, то спустя десять — пятнадцать минут как-то так оказалось, что большинство из тех, что сгрудились на берегу, уже сжимали в руках оружие, а многие были облачены еще и в какие-никакие доспехи.

На глаз, там уже было не менее двух тысяч человек. И что творилось в их головах, не смог бы сказать ни один человек.

И как теперь? Высаживаться на пирсы, битком забитые вооруженными людьми? Рискуя в любой момент спровоцировать безобразную резню? Нет, разумеется, гасконцам хватило бы пары залпов, чтобы арбалетными болтами смести всю эту толпу с пирсов. Но так ли следовало обставлять первую встречу Ричарда со своими будущими подданными?

Король переглянулся со стоящими здесь же на носовой площадке попаданцами. Господин Гольдберг едва заметно кивнул в ответ. Тут же скупым жестом Ричард дал отмашку трубачам. Звук полудюжины медных труб вонзился в застывшую тишину. "Сработает или не сработает?" — метнулось в голове у маленького историка

Корабли все так же стояли напротив притихшей гавани, и почти уснувшее море не шевелило их деревянные туши. Как вдруг, будто в ответ на зов не умолкающих труб, вверх по корабельным мачтам поползли ярко-алые полотнища. (Спасибо господину Гольдбергу — при остановке на Лемносе сумел настоять на том, чтобы закупиться тканью и засадить народ за шитье) Полотнища были насажены на горизонтальные перекладины больших деревянных крестов. Их верхние концы возвышавшиеся над алой тканью и были украшены хризмой "ХР" — монограммой Иисуса Христа. А по алому полю золотом шла надпись: "Hoc vince". Сим победиши!

Толпа на берегу по-прежнему молчала, лишь едва слышный ропот слегка потревожил загустившуюся и почти вязкую тишину. Затем ее пронзил чей-то крик: "Лабарум Константина Великого!"

Да, это был он! Стяг, самим Господом посланный императору Константину во сне. Стяг, с которым великий император одержал верх над полчищами варваров в битве у Мульвийского моста!

"Лабарум Константина Великого!" То здесь, то там — слова эти прорывали тишину, освещая лица надеждой и радость. Крики становились все чаще, пока не слились в общий вопль, одним электрическим разрядом сбросивший сгустившееся было напряжение. "Лабарум Константина Великого!"

Люди, будто обезумев, хватали друг друга за рукава, показывали пальцами, мол, смотри, смотри: "Лабарум Константина Великого!!!" И тут же, как бы в ответ, ударили колокола Святой Софии. Казалось, они тоже выговаривают на свой лад: "Бамм-бумм — Лабарум Константина Великого!" К ним присоединились колокола Влахерны, колокола Иоанна Предтечи, колокола Святого Николая, гулко и грозно забухало с колокольни монастыря Святых Космы и Дамиана: "Лабарум Константина Великого!"…

А в Святой Софии через людское море шел к пастырской кафедре старый, седой человек. Вот он взошел на кафедру и оттуда, с высоты, обратился к вдруг затихшей толпе. Славьте Господа, чада! Ибо не забывает он о нас в милости своей! Вечером водворится плач, а утром — радость. Не сегодня ли утром взывали мы к Господу, моля дать нам нового царя? И вот, еще не село солнце, как он у порога! Защитник христиан и гроза неверных! Заступник вдовам и сиротам! Меч Господень в руках его, и да содрогнутся враги царства его! Славьте Господа, чада! И славьте данного нам Господом христолюбивого и грозного царя Ричарда…

* * *

"Не так все было!"

Ровно такими словами прокомментировал господин Гольдберг писания своего собрата по профессии, заглянув в записи Никиты Хониата примерно полгода спустя после описываемых событий. И касалось это того нелепого и комического происшествия, которое случилось на следующий же день по прибытии флота Ричарда в Константинополь.

Что же написал о том дне в своей "Истории" Никита Хониат, сей неискоренимый лакировщик реальности? Которого хлебом не корми — дай ее приукрасить. Сообщить ей, так сказать, флер величественности и высокого трагизма. А вот, извольте, государи мои, убедиться сами!

"…восстал против императора некто из рода Комниных, по имени Иоанн. У этого человека было огромное брюхо, и по структуре тела он очень походил на бочку, почему и прозван был Толстым. Неожиданно ворвавшись в великую церковь, Иоанн возложил на себя один из венцов, висящих вокруг святой трапезы, и в таком виде представился народу. С толпою соумышленников (а их было весьма много, и притом почти все из знатного рода), в сопровождении народа, собравшегося в значительной массе по слуху о совершавшемся происшествии, он беспрепятственно вступил потом в большой дворец, сел на раззолоченный трон и занялся назначением разных лиц на высшие должности; между тем чернь вместе с некоторыми соучастниками восстания, бродя по улицам и площадям и заняв береговые части города, провозглашала его римским императором и грабила богатые дома"

Единственное, в чем оказался безукоризненно точен господин Хониат — ну, если верить господину Гольдбергу — так это в размерах брюха. Вот уже брюхо было — за день не обойдешь! А, с другой стороны, как же господину Гольдбергу не верить, коли он там сам был очевидцем? А с третьей, не зря же говорят, мол врет, как очевидец… В общем, государи мои, где два историка — там три мнения. И все три — крайне сомнительные. Так что, Господь с ними, с историками. Придется, как и раньше, все самому рассказывать. Короче, дело было так.

Постояв некоторое время в бухте Золотой Рог и порадовав взгляды горожан алыми стягами, корабли развернулись и отправились к Евдомской набережной, что в четырех километрах за Золотыми воротами, если идти по Эгнатиевой дороге. Там войско короля и выгрузилось, наконец, на твердую землю.

Место было выбрано неслучайно. И выбрано, прямо скажем, с умом. Во-первых, удобно. Пригород сей издавна использовался как место для воинских лагерей. Там, где в двадцать первом веке расположились взлетные полосы аэропорта имени Ататюрка, в римские времена находилось Марсово поле. Здесь происходило когда-то комплектование римских легионов перед отправкой их во Фракию. Здесь Феодосий I собирал во времена оны свою армию перед походом в Италию против узурпатора Евгения. Здесь… — да много чего, любезный мой читатель, произошло здесь за многие столетия. Так что вся, выражаясь современным языком, инфраструктура и логистика, необходимая для пребывания крупных воинских контингентов, тут имелась. А уж здешние Феодосийские казармы — это, государи мои..! Брабансоны Меркадье, как это дело распробовали, так тут же и заявили, мол, все: отсюда ни ногой!

Во-вторых, традиции. Евдом — это ж место коронации чуть не дюжины ромейских императоров! Причем, между нами говоря, не самых худших! Сам зачинатель Македонской династии Василий I именно отсюда начинал свое триумфальное вхождение в город. Так что, все под рукой: и войско разместить, и короноваться, как положено, и в город войти по-человечески…

Вот, стало быть, на утро все и случилось. Едва королевское воинство продрало глаза после полуторамесячного похода (это если с пешим маршем от Венеции считать), как по лагерю протрубили тревогу! Некто Иоанн Комнин решил посягнуть на императорскую корону и короноваться поперек Ричарда. Ибо предположил в гордыне своей, что уж из него-то император получше будет.

Надо знать, государи мои, что слухи в славном граде Константиновом в те времена расходились — что пирожки на рынке. И слух о том, что божественный император Алексей Ангел изволил почить — то ли от апоплексического удара, то ли от какой другой неприятности — стал уже достоянием буквально первого встречного! Ну, и натурально знатные семейства столицы взалкали власти. Решили, так сказать использовать шанс и уловить момент. И первым среди них стал тот самый Иоанн Комнин по прозвищу Толстый.

Ввалившись с толпой прихлебателей в Святую Софию, он и вправду силком вытребовал себе коронационный венец, вздел оный на голову и отправился через площадь в Большой императорский дворец. Тут Никита Хониат в своем описании удерживается еще в рамках фактов. А вот дальше началась сплошная комедия.

Никаких таких назначений Иоанн Комнин в захваченном Большом дворце делать и не думал. А вместо этого его дружки начали потрошить весьма небедные дворцовые винные подвалы. Даром, что императорское семейство уже второе столетие во Влахернском дворце обитало, но подвалы Большого дворца, тем не менее, также содержались в полном порядке. Так что, когда взопревшие от быстрого марша молодчики Меркадье прибыли туда на предмет похватать нарушителей спокойствия, нарушители были уже мертвецки пьяны и совершенно невразумительны. Единственный, кто еще хоть как-то держался на ногах, был сам "узурпатор". Которому, надо полагать, помогла в том значительная масса тела. Ибо соотношение употребленного алкоголя на килограмм массы было у него всяко ниже, нежели у его не слишком крупных спутников.

В общем, когда его будущее императорское величество король Ричард и увязавшиеся за ним попаданцы прибыли во дворец, уставной порядок и дисциплинам были уже везде наведены. Посты выставлены. Дворцовая обслуга отыскана и взбодрена отеческими увещеваниями. Непонятно было одно. Что делать с крепко связанным "узурпатором"? Который, покачиваясь с носка на пятки — то ли от неумеренно выпитого, то ли от избытка родовой чести — гордо стоял посреди тронной залы и хмуро зыркал на приближающегося конкурента.

Просто отпустить? Многие поймут это как признак слабости и приглашение к повторению попытки. Наказать? И тут же настроить против себя все еще многочисленный клан Комнинов? Да и вообще всю греческую аристократию, каковая с удовольствием сомкнется против приплывших с запада чужаков? Проблема, государи мои, и не шуточная!

И вот тут-то в полной своей неприглядности проявила себя плебейская натура почтенного депутата. Не вполне еще изжившего нравы и шуточки своей молодости, проведенной, как известно, в армейской казарме. Господин Дрон подошел к королю и, перекинувшись с ним парой фраз, начал что-то нашептывать тому на ухо. По мере того, как нашептываемое в королевское ухо доходило до королевского мозга, лицо монарха становилось все более красным. Многие бы сказали — как будто от с трудом сдерживаемого хохота. Взгляды же, бросаемые его величеством на отпрыска славной ветви Комнинов, приобретали, я бы сказал, странное выражение.

— Хорошо, мессир Серджио, распоряжайтесь тут, я к вам скоро присоединюсь. — С этими словами король, сопровождаемый десятком брабансонов и несколькими варягами, отбыл куда-то внутрь дворцовых переходов, а мессир Серджио начал распоряжаться.

В первую очередь он потребовал установить посреди зала большой длинный стол и принести два кресла. В торце стола была выставлена пара одинаковых кубков немалого размера. Наконец, вишенкой на торте стало требование принести самого крепкого вина, какое только есть во дворце — и побольше! Принесенные кувшины и бутыли были стройной колонной выставлены посередине, на осевой линии. В общем, когда Ричард вернулся в зал, почему-то вытирая рукавом внезапно замаслившиеся губы, все было готово.

Сев в установленное у самого края стола кресло, Ричард величественно потребовал развязать благородного нобиля и жестом предложил ему сесть в кресло напротив.

— Так ты хочешь быть императором? — поинтересовался он у едва уместившегося в кресле "благородного нобиля".

Когда тому перевели вопрос, он разразился целой речью — не очень связной, но от души. Дескать, его предки столетие сидели на императорском троне. И он не видит ни единой причины, мешающей ему продолжить эту славную традицию. И, уж конечно, не какому-то пришлому выскочке-латинянину вставать у него на пути.

— Ты знаешь, я тоже хочу быть здесь императором. Но ведь одновременно мы не можем быть императорами, верно?

С этим тезисом "благородный нобиль" не смог не согласиться и лишь пьяно мотнул головой в знак полного и безоговорочного одобрения.

— Так вот, я предлагаю, как то и уместно среди благородных сеньоров, решить наш спор не откладывая, здесь и сейчас. Решить в поединке.

О, с этим предложением "благородный нобиль" был еще более согласен! Настолько согласен, что уже даже порывался встать и вступить в бой прямо сейчас, не дожидаясь, когда ему принесут отнятый брабансонами меч.

— Нет, погоди, — Ричард сделал удерживающий жест, который молодчики Меркадье продублировали, упихнув "благородного нобиля" обратно в кресло, — мы сделаем по-другому. Видишь ли, наши с тобой жизни слишком ценны, чтобы подвергать их глупым случайностям в схватке на мечах, булавах, копьях или каких других воинских орудиях. Поэтому мы сойдемся с тобой в поединке за пиршественным столом. Кто выйдет из-за него на своих ногах, тот и станет императором. А порядок простой. Нам наливают до краев. Мы выпиваем, встаем и сами передвигаем свои кресла к следующему кувшину. Нам снова наливают… И так, пока не останется лишь один, кто сможет передвинуть свое кресло к следующему кувшину.

— Ха, да я пил вино, когда… — в общем, предложенные условия поединка "благородного нобиля" более чем устроили. Ибо, по его словам, пить вино он умел еще тогда, когда дедушка Ричарда — простите, государи мои, я лишь пытаюсь точно передать смысл звучавших в тот момент речей — так вот, пить вино он умел еще тогда, когда дедушка сидящего перед ним проходимца и выскочки писался в кровати по малолетству.

Уф, ну как-то так…

Надо сказать, что привлеченная невиданным зрелищем, в тронном зале собралась чуть не вся дворцовая обслуга. Начиная с поварят, и заканчивая оставшимися во дворце виглами внешнего охранения. А что вы хотите, государи мои — слухи…

Понятное дело, что "благородный нобиль", будучи и так-то пьян в хлам, не сумел добраться и до четвертого кубка. Ибо при передислокации кресла свалился под стол и там крайне неблагозвучно захрапел. Ричард же, наевшись перед поединком по совету господина Дрона сливочного масла, был к этому моменту еще весьма бодр и почти даже трезв.

Обойдя стол, он с крайним сожалением убедился в полной небоеспособности своего оппонента и затем произнес свою историческую фразу. Каковая не позднее, чем через час стала уже достоянием всех рынков Константинополя.

"Надо же, еще даже пить не научился, а уже править империей хочет…"

После чего во всеуслышание дал поручение мессиру Филиппу, своему секретарю, обеспечить благородному Иоанну Комнину беспрепятственный доступ в любой из императорских винных подвалов, причем в любое время дня и ночи. Дескать, этому человеку нужно еще долго и старательно тренироваться, чтобы начать соответствовать своим претензиям на императорский венец.

Константинополь хохотал. Ржал, хватаясь за животики. Не смущаясь при этом ни древностью рода сановного пропойцы, ни его возможными правами на престол. Воистину, смех — великий уравнитель! Ржали в убогих лавчонках и богатых виллах, ржали на рынках и на Форуме, ржали портовые грузчики и настоятели городских храмов. Разгул демократии достиг в эти ноябрьские дни просто невиданных масштабов! Тогда как престиж имперской аристократии упал мало не до нуля.

Впрочем, престиж этот и ранее был невысок. Многие десятилетия смуты, повального воровства дворцовых вельмож, нескончаемых мятежей и дворцовых переворотов сделали свое дело. Гордые фамилии имперских нобилей более не вызывали в городских низах ничего, кроме ненависти и презрения. Именно поэтому незамысловатый юмор пришлого короля получил столь дружный народный отклик. Он стал каналом, позволившим излиться этой ненависти и этому презрению наружу. А король? Король стал окончательно "своим". Теперь обсуждение прав того или иного древнего рода на императорский престол сводилось к тому, после которого кувшина вина его претендент упадет под стол. Авторитет Ричарда взлетел до небес, особенно у людей простых и монаршими шутками не избалованных. Пожалуй, даже вывешенные на мачтах Лабарумы Константина Великого не смогли столько сделать для королевского пиара, сколько незамысловатый совет господина Дрона. А что вы хотите, государи мои! Плебеи-с…

Как бы то ни было, для коронации все было готово. Волнения в городе, как по мановению волшебной палочки, улеглись, порядок словно бы сам собой восстановился. Городские стражи, вновь появившиеся на улицах, клялись и божились, что и не припомнят, когда еще раньше в городе было бы так же спокойно. После "винного турнира" жители града Константинова как-то сразу и хором полюбили своего будущего императора, авансом приписывая ему самые разнообразные достоинства и добродетели. И теперь народ ждал праздника.

С улиц и площадей выгребались мусорные завалы, кои грузились на подводы и увозились куда-то далеко за город. Стены жилищ, лавок, общественных зданий украшались лавровыми ветвями, яркими полотнищами с приветствиями, славословиями, строками из Евангелия и хвалебными гимнами. Толпы константинопольцев осаждали церкви, дабы в молитве возблагодарить Господа за нового царя и поделиться со Спасителем планами на то, что хотелось бы получить от грядущего царствования. Даже константинопольские воры почти прекратили свой промысел, надо полагать, тоже готовясь и причащаясь.

Народ ждал праздника.

* * *

Константинополь, первая декада ноября 1199 года

И народ таки дождался.

Блистающая сталью голова коронационной процессии показалась из-за поворота около форума Феодосия и направилась в сторону Святой Софии. Под портиками широченной, метров двадцать пять в ширину, Месы — главного городского проспекта — собрался, кажется, весь Константинополь. Крики приветствий и славословий слились в один неразличимый праздничный гул, который накатывался по прямому, как стрела, последнему отрезку главной улицы столицы.

Господа попаданцы, устроившиеся на одной из шикарных веранд дворца Антиоха, могли наблюдать приближающуюся процессию сверху. Зрелище того стоило! Начищенные до блеска доспехи тяжелой пехоты слепили глаза! За головной баталией следовал украшенный пурпуром и лавром помост, на котором стоял император. Помост несли на плечах разнокалиберные граждане, явно местные, комплекция которых никак не указывала на возможность их трудоустройства для переноски чего-нибудь тяжелее карандаша. Граждане были весьма богато одеты, немолоды, часто менялись, передавая свое место под помостом точно таким же гражданам, шагавшим следом. Носильщикам было явно нелегко, но они упорно перли императора, не привлекая для помощи воинов из баталий, замыкавших процессию.

— … протевоны, протевоны, — раздающиеся то тут, то там пораженные возгласы показывали, сколь необычным было это зрелище для константинопольцев.

— Вот так и совершаются революции, — глубокомысленно прокомментировал обливающихся потом носильщиков императорского помоста господин Гольдберг. — Буквально, Великая Ноябрьская Революция тысяча сто девяносто девятого года!

— Какая еще революция, Доцент? — Господин Дрон явно не готов был принять страдающих одышкой и ожирением носильщиков за революционеров. — Ты вообще о чем?

— Церемония коронации, друг мой, — господин Гольдберг поучающе поднял палец, — всегда есть квинтэссенция того политического режима, который намерен осуществлять император. Это же азы! Кто несет коронационный помост, тот и станет господствующим сословием в империи. И протевонов под коронационным помостом еще не бывало.

— Ну-ка, ну-ка, разжуй это нам сиволапым, что за протевоны такие?

Почтенный историк нехотя оторвал глаза от приближающейся процессии и, все же кося в ее сторону, пустился в объяснения. Начал, как и всегда, издалека.

— Понимаешь, первоначально, начиная еще с третьего века нашей эры, ромейских императоров короновала армия. Тогда это были солдатские императоры. Солдаты ставили будущего венценосца на щит, и командир гвардейского отряда, поднявшись туда же, возлагал ему на голову свой собственный шейный обруч.

Это был главный момент коронационного церемониала. После чего император обращался к воинам, подчеркивая их роль в происходящем. Примерно так: "Бог всемогущий и решение ваше, храбрейшие соратники, избрали меня императором государства ромеев". Просек?

— Да вроде не бином Ньютона — чего тут просекать-то? Валяй дальше.

— Ну, а дальше солдаты тащили императора на щите в храм. Где коронация и завершалась. То есть, император был императором воинов, солдатским императором. Тип государственного устройства — военно-феодальная империя. Последним, кого так короновали, был Юстин II — это середина шестого века.

— А потом чего?

— А потом власть в империи подгребли под себя попы. И земли, и власть, и управление Империей сосредоточилось в руках епископов. А император — так… Помост с императором в это время никто не таскал, будущий басилевс шал в храм своими ножками. Там, в храме ему на голову и налагался императорский венец. То есть, власть он получал от церкви.

— Э-э… погоди! Стало быть, как? Это если раньше басилевс был солдатским императором, то потом каким стал? Поповским, что ли?

— В точку! Именно поповским! А империя ромеев стала в те времена теократической империей.

— Ну, не фонтан, — резюмировал господин Дрон, разглядывая сверху макушку как раз проплывающего под ними Ричарда. — От попов зависеть! Я бы на месте императоров…

— Вот именно, — не дал ему договорить господин Гольдберг, — императоры начали попов резать. В истории это называется эпохой иконоборчества. У нас ведь иконоборцев представляют как? Этакими протопопами аввакумами, фанатиками из народа. А вот фигвам! Нет, фанатики тоже были, куда же без них. Но главными иконоборцами были императоры! А иконы — так, предлог для подрезания амбиций шибко много возомнившего о себе духовенства. Короче, попам тогда здорово дали по рукам. Так что, больше они в политику особо не лезли.

— Ага, а императоров снова начали таскать на помосте?

— Точно! Вот только кто?

— Что — "кто"?

— Кто стал таскать императоров на помосте, после того, как церковников от власти отодвинули?

— Опять армия?

— А вот и не угадал! Теперь помост при коронации тащили на себе вельможи двора. Демонстрируя тем самым свою роль при возведении императора на престол. И вообще — свою роль в империи. А империя стала бюрократической. Хребтом ее теперь было чиновничество. Пока не сожрало государство изнутри. Вот как раз к кончине бюрократической империи мы сюда и добрались. Протевоны под коронационным помостом — это что-то! Знак совсем нового государства!

— Нового, говоришь? А эти, как их… протевоны — они кто такие?

Процессия как раз заворачивала на ипподром, так что складчатые затылки, слипшиеся волосы, мокрые от пота камизы носильщиков были хорошо видны.

— Протевоны-то? А это городские авторитеты. Верхушка городского самоуправления. Крупное купечество, главы ремесленных корпораций, высшие чиновники городских магистратов… Представители, так сказать, буржуазного элемента. Теперь понял, почему я о революции толковал?

— Дела-а-а… Типа, буржуазная революция? Это, значит, какая теперь империя будет? Буржуазная?

— Да черт его знает! Но, вообще-то, именно так лет через двести пятьдесят, при Людовике XI, начинался в нашей ветке истории европейский абсолютизм. С политического союза королевской власти и городских верхов. Похоже, что-то подобное сейчас здесь и заваривается. Гремучая смесь, я тебе доложу!

— То есть, это что же? От нашего попадания такие круги пошли?

— Дак! Целый спасенный король — это тебе не раздавленная бабочка Брэдбери!

А процессия, тем временем, сделала положенный круг по стадиону, дабы выслушать кричалки ипподромных народных партий. Хоровые вопли синих и зеленых были хорошо слышны отсюда, от дворца Антиоха, хотя содержание разобрать было и трудно. Лишь одно пожелание — или требование? — к императору, громогласно подхваченное обеими партиями, легко было разобрать даже на этом расстоянии: "Латинянам — равные налоги! Латинянам — равные налоги!"

Господин Гольдберг потрясенно покачал головой:

— С ума сойти! Лет семьсот уж такого не было!

— Какого?

— Чтобы при коронации дозволялось городским партиям выкрикивать требования к императору и к его будущему царствованию. Не, точно что-то будет…

А голова процессии уже остановилась у распахнутых настежь ворот Святой Софии. Король спустился с помоста и вошел внутрь. С веранды, где устроились попаданцы, было не видно, что там происходило. Пока, наконец, толпа, запрудившая привратную площадь и площадь Августеона, в едином порыве не возопила: "Свят, свят, свят! Слава в вышних Богу и на земле мир!" И сразу же после этого: "Ричарду, великому Басилевсу и автократору многая лета!"

— Ну вот, Доцент, — господин депутат повернулся к своему спутнику, — Крым… э-э-э, в смысле, Константинополь наш! Есть что отметить, как считаешь?

* * *

Несколько дней спустя, в полураскрытую створку входных ворот церкви Сергия и Вакха просочились две слегка пошатывающиеся фигуры. Коронационные празднества нанесли сокрушительный удар по немолодым уже организмам господина Дрона и господина Гольдберга. Поддерживать обессилевшие тела в вертикальном состоянии было нелегко, но господа попаданцы старались.

Внутри было пусто, все так же пахло сырой штукатуркой и даже строительные леса по-прежнему стояли вдоль стен. Нетвердыми руками вошедшие вытащили нагревшиеся кресты из-под одежды и зашептали молитву о возвращении домой.

Далее? Далее все было так же, как в Шатору.

Вулканы и цунами бушевали в головах несчастных, яростным ревом и грохотом вколачивая обоим одну и ту же мысль: их миссия здесь "НЕ ИСПОЛНЕНА". Впрочем, чего-то такого они и ожидали. Не зря ведь Калабрийский отшельник толковал им о 1204 годе.

— Матрешкина кочерыжка! — жалобно ругнулся господин Гольдберг, подавая руку уже поднявшемуся с пола господину Дрону и позволяя тому привести себя в вертикальное положение. — Еще четыре года здесь маяться!

Господин же Дрон в ответ… ну, будем считать, что промолчал. Ибо ни в соображениях морали и нравственности, ни в видах цензуры воспроизвести в сей книге текст, прозвучавший тогда под сводами церкви Сергия и Вакха, я никак не могу. Если же извлечь из него краткую выжимку, то звучать она будет, государи мои, примерно так: ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Content

Андрей Франц
Путь на Хризокерас

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 в которой господин Дрон пытается отыскать графиню Маго, попадая при этом в крайне неловкую ситуацию; Кайр Меркадье отказывает господину Дрону в его желании нанять брабансонов; господин Гольдберг впадает в неистовство; мессер Пьетро да Капуа вызывает гнев короля Ричарда; господа Гольдберг и Дрон разъясняют королю политику Иннокентия, посвящают его в тонкости политической антропологии, а также принимают от Ричарда предложение о сотрудничестве

ГЛАВА 2 в которой барон де Донзи требует от короля суда над мессиром Серджио; граф Пьер де Куртене предает собственную дочь; Винченце Катарине прощается с жизнью; господин Дрон выигрывает судебный поединок, но теряет сердце графини Маго, а его счастливый соперник развеивает всю глубину заблуждений несчастного хронопопаданца

ГЛАВА 3 в которой Алиенора Аквитанская предсказывает господину Дрону встречу со знатной незнакомкой; сам господин Дрон рассуждает о храбрости и трусости, после чего отправляется с посольством в Венецию; господин Гольдберг составляет для короля Ричарду карту золотых месторождений Северной Африки, а корабль достопочтенного господина Макремболита подвергается пиратскому нападению

ГЛАВА 4 в которой господин Дрон спасает посольство от полного разгрома, затем он же предупреждает мессир де Торнхейма о хитрости венецианцев, на что мессир де Торнхейм формулирует весьма краткий ответ; король Ричард заказывает попаданцам греческий огонь; Винченце Катарине рассказывает мессеру Сельвио и мессеру Дандоло все, что ему стало известно об индийских колдунах; посольство франков получает первую аудиенцию в венецианской Синьории; Иннокентий III, Иоанн Х и Марк II проводят тайную встречу в церкви Иоанна Богослова

ГЛАВА 5 в которой друнгарий виглы Георгий Макремболит принимает судьбоносное решение; господин Гольдберг рассказывает королю Ричарду о голодоморе в Египте и рисует перспективы логистического бизнеса в Суэце; господин Дрон идет охотиться на кабанов, но вместо этого встречает необыкновенную незнакомку, а Калабрийский Отшельник учиняет ему допрос и апгрэйдит его крест

ГЛАВА 6 В которой мессер Эррико Соффредо пишет донесение Иннокентию III, а господин Дрон обучается шпионскому ремеслу; венецианская Сеньория и народ Венеции подписывают договор на переправу войска в Святую Землю; мессер Энрико Дандоло готовит новый ход; король Иерусалимский Амори де Лузиньян получает предложение, от которого невозможно отказаться; Жоффруа де Корнель ведет с ним переговоры об устройстве зернохранилищ, а Шешет бен Ицхак Бенвенисти вместе со своими единоверцами размышляет о хлебных гешефтах с королем Англии Ричардом I

ГЛАВА 7 в которой войско короля Ричарда прибывает в северную Италию; венецианская Синьория устраивает пир, а дожа охватывают воспоминания сорокалетней давности; господин Гольдберг и господин Дрон демонстрируют Ричарду боевые характеристики "морских огнеметов"; варяжская гвардия штурмует Просек, а ее командир присоединяется к заговору протевонов; господин Дрон продолжает шпионить, а Никколо проявляет невиданную художественную одаренность

ГЛАВА 8 в которой мессир Жоффруа де Корнель попадает за решетку; господин Гольдберг рассказывает о тоннеле Хасмонеев; христианское войско захватывает Иерусалим, после чего на следующий день тамплиеры избирают мессира де Корнеля маршалом Ордена Храма; историк- медиевист добирается до Стены Плача, а господин депутат занимается вопросами продовольственного снабжения

ГЛАВА 9 в которой господин Дрон продолжает совершенствоваться в шпионской профессии; венецианская Синьория анализирует события в Монемвасии; господа попаданцы узнают о действительных планах короля Ричарда; Энрико Дандоло предупреждает Ричарда о грозящей опасности; с западной базы ромейского флота внезапно исчезают корабли; Иннокентий III умоляет Ричарда не захватывать Римини; господин Гольдберг обсуждает с Карлом Марксом средневековья его последнее откровение

ГЛАВА 10 в которой императорский морской флот пополняется новейшими боевыми единицами; секретарь казначейства обучает начальника Преторианской тюрьмы финансовым основам управления; Никита Хониат совместно с Константином Торником убивают императора Алексея; корабли входят в бухту Хризокераса; будущий император побеждает в "винном турнире"; Ричард Плантагенет принимает корону Басилевсов, а у попаданцев опять "НЕ ИСПОЛНЕНО"