Ольга Ильинична Бешлей

Мой дикий ухажер из ФСБ и другие истории

© Пустовая В., предисловие, 2017

© Бешлей О., текст, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Бешлей и окрестности

Пишет она от имени неудачницы, которой легко позавидовать.

Молодая журналистка, не поступившая на журфак МГУ, заместитель главного редактора экспериментальной площадки для независимых репортеров Rus2Web, закрывшейся в начале этого года, ведущая блога на «Эхе Москвы» и рубрики на Colta.ru, где исправно публикует свидетельства своей журналистской ловкости и житейской неуклюжести, Ольга Бешлей привлекает тем, что умеет себя показать.

Такой, как есть.

И бесхитростно возражает однажды наставнице по литературному мастерству: меня, мол, «и читают ведь потому, что это действительно происходило со мной. С живым человеком. Не выдумка».

Ее пытаются научить писать рассказы – но из «живого человека» персонажа не сделаешь.

Бешлей не лезет в сюжет – и ее истории обрываются то ли за шаг до, то ли на шаге после «настоящего» рассказа: постоянно сбиваясь с темы, заканчиваясь в растерянности, а главное, переливаясь и смешиваясь, как реальные жизненные воспоминания.

Вот почему эта книга – не коллекция баек, а сборный роман воспитания. В котором можно расти в обе стороны: вперед – обживать взрослость, или назад – разблокировать молодость.

Ольга Бешлей, какой мы ее застаем сейчас, находится между возрастами, между поколениями, каждое из которых в ее историях получает возможность взглянуть на себя со стороны уязвимости. Сверстники споткнутся о неопределенность жизненных приоритетов, а читатели старше натолкнутся на ситуации, в которых ни авторитет, ни опыт не выручают.

Она по-журналистски смело проверяет на прочность правила жизни, провозглашаемые людьми «красивыми, богатыми и умными», привитые семьей установки, советы друзей испытывает на себе. Ее открытость риску и неизвестности заставляют ревновать – пока не поймешь, что качество это не профессиональное, а поколенческое. И вынужденное. Молодая журналистка смела, поскольку беззащитна.

Ольга Бешлей оказывается чутким проводником в сегодняшний мир, где «никто не знает, как писать, никто не знает, что делать». Ее проза – тренинг по освоению зоны дискомфорта.

Главное удивление этой книги, вполне осознанное ее автором: почему так «тяжело живется молодой, симпатичной, здоровой девушке»?

Откуда в ней это переживание неудачи, неловкости жизни?

«Ваше поколение может жить легко. Я хочу, чтобы ты жила легко!» – кричит ей мать в телефон, но здесь случается провал контакта.

Дочь родителей, бросивших стылые институты ради топкого бизнеса, Бешлей нагружена «страшной тревогой», как баулом с барахлом, который ни бросить, ни продать.

Что бы ни говорили родители в телефон, передалось от них другое: расширенный горизонт отзывчивости «читающего, думающего, переживающего человека в России».

Жить легко значило бы для автора задержаться в детстве, с головой погрузиться в милые злоключения, которыми ее книга полнится, но не исчерпывается.

Роман воспитания Ольги Бешлей не о том, как трудно взрослеть.

А о том, как трудно реализовать свое право на взрослость.

И как низок сегодня в России запрос на социальную ответственность.

Вот почему так занятно раздвигается и сжимается кругозор в этой книге. И томным летом на Мальте разгорается спор о русском характере, и белый силуэт домашнего любимца застилает тень войны – зато антикоррупционное расследование обрывается захватывающим откровением о красоте обыденной жизни.

Ольга Бешлей то и дело переступает границу между журналистикой и прозой. Не поймешь, что тут первично: репортерская, вполне рациональная и практичная наблюдательность или писательский иррационализм восприятия? Журналистка Бешлей остро реагирует на смешное в людях и нелепое в системе общественных отношений и в возмущении ищет «слова, обладающие силой крушить безумие, глупость, ложь». Но проза ее сильнее всего там, где репортерская дерзость и трезвый ум автора пасуют перед несокрушимой сложностью жизненной правды. Писательнице Бешлей хватает духу задержаться в зоне удивления, согласиться на неудачу расследования.

Жизнь там, где щемит и гневит, жизнь в том, что тревожит сейчас. Книгой Ольги Бешлей открываем мы серию прозы писателей нового поколения, с каждым из которых можно острее прочувствовать наступивший день.

Это новая литература, готовая ловить уникальность момента. Это проза людей, рассказывающая о том, что еще не попадало в книги – потому что не бывало. Это портал в современность, в которой продуктивнее всего быть таким, какой ты есть.

Сейчашним, удивленным, чутким, не лезущим в сюжет, растерянным от себя.

Живым человеком, который интересен там, где не сочиняет.

Валерия Пустовая

Мой дикий ухажер из ФСБ

Часть I

I

И хотя история эта началась в Москве, я, пожалуй, начну ее с Мальты.

– Мальта – самое безопасное место в мире, – самым противным своим голосом зачитывала мать в телефонную трубку тете Тане. – По официальным данным, здесь нулевой уровень преступности.

– А на другом сайте написано – «почти нулевой», – встряла я.

Мать зашипела.

Мне только-только исполнилось девятнадцать, и родители впервые разрешили мне поехать отдыхать одной. Я нервничала. Мне очень хотелось отправиться к морю вместе с парнем, но мой бойфренд вел себя странно: незадолго до поездки он заявил, что ввязался в бандитские разборки в Белоруссии – речь шла о захвате какого-то… бетонного, что ли, завода, и его жизнь находилась в опасности. «Я не хочу подвергать опасности и твою жизнь. В деле ФСБ, – говорил он серьезно. – Нам нужно расстаться».

Но я горячо убеждала его, что готова ко всем трудностям, которые может повлечь за собой любовь к студенту третьего курса факультета бизнес-информатики Высшей школы экономики. Почему студент третьего курса факультета бизнес-информатики Высшей школы экономики воюет с мафией и ФСБ за бетонный завод в Беларуси, я не спрашивала ни его, ни себя.

Тем более что вскоре родители и мой мужественный возлюбленный усадили меня в самолет и отправили к морю. Мой дешевый, невзрачный отель был запрятан в глубине одной из бесчисленных узких улочек, каждая из которых выходила на набережную, протянувшуюся вдоль всего побережья – из одного крошечного городка в другой.

Комната, в которую меня поселили, вполне могла бы сойти за чулан Гарри Поттера: в ней едва помещалась кровать, а единственное окно выходило на глухую бетонную стену.

Закинув вещи, я отправилась к морю, где, искупавшись, с удовольствием растянулась на огромном булыжнике.

– Положи свою сумку под голову. Здесь полно пляжных воров.

Я открыла глаза. Надо мной, загородив солнце, стоял загорелый мужик лет сорока, с небольшим животом, в темных очках и синих шортах. Он говорил по-английски, и я с непривычки не сразу его поняла.

– А, да, спасибо. Воры? Я думала, Мальта – самое безопасное место в мире. Так написано на туристических сайтах.

– Так и есть. Здесь только твоя сумка в опасности.

Он присел рядом и сказал, что его зовут Винсентом. Когда я назвала свое имя, одобрительно поцокал языком.

– Русская. Я так и думал. Но немного сомневался. Если бы ты лежала на животе, я бы сразу все понял. Лучший способ вычислить русскую – посмотреть на задницу.

И заметив мое недоумение, добавил:

– Задницы. Русские задницы.

Тут он что-то такое изобразил, словно в руках у него два шара для боулинга.

– Знаешь, вообще-то мне пора идти. Было приятно поболтать, – ответила я.

И подхватив сумку, быстро поскакала по раскаленным булыжникам к лестнице на набережную. Взгляд Винсента обжигал ягодицы.

II

Спустя четыре часа мы встретились снова. Я сидела на лавочке и раздумывала, не обратиться ли мне в полицию.

– Что случилось? – спросил Винсент.

– Я заблудилась. Не могу найти свой отель. Так глупо себя чувствую. Даже названия не помню. Нужно было записать, но я почему-то решила, что легко найду дорогу. Мне, наверное, стоит обратиться в полицию.

Винсент покачал голубым шлéпком из стороны в сторону, а потом сказал:

– Ты только не подумай плохого, ладно? Пойдем сейчас ко мне, ты поужинаешь, поспишь, а завтра мы найдем твой отель. О’кей?

– Что? Да я тебя вижу второй раз в жизни!

– Проклятье. Знаешь, что меня удивляет? Все русские бабы выглядят так, словно они только и мечтают потрахаться с первым встречным. Но при этом готовы обидеться даже на самое невинное предложение. Да ничего я с тобой не сделаю! Это же Мальта! Самое безопасное место в мире!

Я колебалась.

– Туристы кормят экономику нашей страны. Может быть, среди мальтийцев нет великих физиков, химиков, десятков нобелевских лауреатов, но мы не идиоты, чтобы обижать людей, которые набивают наши карманы. Ты хоть представляешь, что будет, если ты завтра пожалуешься на меня в полицию? Давай, пошли.

– Ну… ладно. Только обещай, что не будешь… ммм…

Я не знала, как будет «приставать» по-английски.

– …не будешь меня трогать.

– Совсем? Тебя нельзя трогать?

– Ну, ты понял.

Я изобразила руками какие-то непотребства с шарами для боулинга. Винсент захохотал и легко взял меня за руку.

Мы пошли сначала вдоль набережной, а затем в глубь улиц. Идущие навстречу парочки улыбались нам, кто-то махал руками, и Винсент махал в ответ. Вечер был густым, душным, небо – черным, с переливами, словно остров затянули шелковым покрывалом.

Винсент открыл дверь одного из домов, мы поднялись по лестнице на третий этаж и вошли в маленькую квартирку. В ней было три комнаты. Из коридора мы сразу попали в гостиную, совмещенную с кухней. Эта комната была проходной. Налево – тесная спальня, вся занятая кроватью, направо – комната неясного назначения, вся заваленная вещами.

Я пошла в душ, а Винсент в это время приготовил пасту, открыл вино и выставил на круглый белый стол хлеб, маслины и немного ветчины.

Вернувшись, я тут же набросилась на еду.

– Ты ведь одна сюда приехала?

– Угу.

– У тебя есть бойфренд?

– Угу.

– Ты поэтому не хочешь со мной спать?

– Нет, просто ты старый и с пузом.

Винсент снова захохотал этим своим дьявольским смехом.

– Перестань. Не такой уж и большой, я просто не занимаюсь сейчас, – он довольно погладил свой мягкий слабый живот. – Почему твой парень не поехал с тобой?

– Ну, у него дела. Он учится со мной в одном университете. И занимается бизнесом. Там возникли какие-то проблемы…

– Криминал?

– Что-то такое.

– Россия… Но он отпустил тебя одну на Мальту, верно? Знаешь, я думаю, он бросит тебя, когда ты вернешься. Так что не отказывай себе в удовольствиях. Тем более что, когда ты на Мальте, а твой бойфренд в России, это все равно что ты на Мальте, а твоего бойфренда не существует. Россия… Господи, где это вообще, что это?

– Полегче. Это моя страна.

– Ладно. Ты можешь расположиться на этом диване. Я оставлю тебе бутылку вина. И холодильник в твоем распоряжении.

– Ты уходишь?

– Да. Ты, глупая русская девочка, можешь сколько угодно тратить свое время впустую, но я, как ты верно заметила, сорокалетний мужик с пузом, а значит, не должен упускать ни одной возможности, пока девушки мне еще дают. Вернусь не один!

С этими словами Винсент взял кепку и исчез за дверью. Я открыла бутылку вина и новую пачку сигарет. Моя жизнь вдруг показалась мне ужасно увлекательной.

«Я на Мальте. Я потеряла свой отель. Я сижу в квартире самого настоящего мальтийца. Я пью вино и курю. Родители бы с ума сошли».

Но родители были в России.

III

Утром я проснулась от жажды. Дотащилась до раковины и с наслаждением напилась воды. На улице уже вовсю гуляло солнце. Затолкав в рот кусок ветчины, я вновь улеглась на диван. И чуть не подавилась: двери в спальню не было, и с моего дивана мне отлично видна была кровать и два голых тела. Одна из фигур зашевелилась и поднялась. Из спальни вышла обнаженная девушка, сказала «Привет» и прошла в ванную.

– Это Юля, – заорал Винсент, приподнимаясь на матрасе. – Юля, девушка на диване – это Оля!

– О’кей! – раздалось из ванной.

Она вернулась к завтраку – укутанная в короткое полотенце, не скрывающее худых загорелых ног. Полотенце периодически сползало с ее груди – небольшой, но с огромными темными сосками, и ее это совсем не смущало. Винсент только довольно хмыкал.

– У меня есть план, – сказал он. – Сначала мы идем на пляж. Плаваем, загораем. После обеда идем искать твой отель. О’кей?

– Да, отлично.

– А, ты же отель потеряла, – протянула Юля на русском. – Он мне, кажется, говорил вчера. Типа не волнуйся, что у меня баба в квартире, она там случайно.

Я пожала плечами, хотя Юлины слова меня задели. Она выглядела старше меня, но я никак не могла решить насколько. Она была красивой, но в чертах лица было что-то вялое, почти надменное, словно она совсем не давала себе труда шевелить лицевыми мышцами.

Когда Винсент собрал тарелки и встал у раковины, я спросила ее на русском:

– Как ты с ним познакомилась?

– В клубе в соседнем городе. Он угостил меня выпивкой и что-то сказал про мою задницу… не помню что.

Винсент повернулся.

– Задницы, – сказал он на английском. И ткнул в мою сторону деревянной лопаткой. – К примеру, твоя. Расслабленная, немного ленивая, меланхолично качается из стороны в сторону. В ней есть что-то грустное. По ней так и хочется хлопнуть. Просто чтобы приободрить. Мне даже кажется, я представляю себе этот звук.

Он хлопнул по руке лопаткой. И указал на Юлю.

– Теперь твоя. Маленькая, аккуратная, но очень вялая. Выглядит так, словно ей насрать на всех.

Винсент начал оглаживать воздух руками, изображая что-то круглое, но немного сдувшееся.

– О чем это он? У меня плохой английский, – сказала Юля.

– Я тоже не очень-то его понимаю, но, кажется, он говорит, что твоя задница похожа на поникшие крылышки купидона или что-то вроде того.

– Да пошел он. Скажи ему, что он извращенец.

– Я не знаю, как будет «извращенец» по-английски.

Винсент как-то сам понял, о чем мы говорим, и смеясь сказал, что он знает несколько слов по-русски: «spasibo», «pozhaluysta» и «khuy».

– Отлично, – сказала Юля. – Винсент, ты хуй.

IV

Экипировка Винсента меня восхитила. Он взял с собой пляжные коврики, надувной матрас, мяч, сэндвичи и бутылку замороженного лимонада. На скалистом пляже было немноголюдно. Искупавшись, мы улеглись на коврики, и я блаженно зажмурилась, чувствуя, как жар от солнца встречается в моем теле с теплом нагретой скалы.

– Винсент, а почему ты не женат? – спросила я вдруг.

Ответа не было. Я открыла глаза и увидела, что Винсент сидит с неестественно прямой спиной, как-то странно втянув в себя живот, и пристально, чуть сощурившись, куда-то смотрит. Я проследила за его взглядом. И тут же безошибочно определила, что завладело его вниманием. На скале, уперев руки в бока, стояла рыжеволосая девушка с такой светлой кожей, что смотреть на нее было почти больно. Девушка переступила с ноги на ногу и, качнув крепкими белыми ягодицами, нырнула в море. Винсент стремительно вскочил и бросился следом.

– Видела? – спросила я Юлю.

– Чего?

– Там такая девушка была…

Я попыталась что-то изобразить руками в воздухе, но у меня ничего не вышло.

Юля зевнула и отвернулась. Вскоре Винсент вернулся. Рыжеволосая девушка шла за ним. Он представил нас. Ее звали Машей.

– Я вам не помешаю? – спросила она.

Юля подняла очки, окинула Машу своим ничего не выражающим взглядом, а потом сказала:

– Тут все просто. Я сплю с Винсентом, а Оля потеряла свой отель, но Винсент не прочь спать и с ней. Тебе просто нужно найти здесь свое место.

Маша выглядела несколько обескураженной.

– Эй, хватит говорить на русском. Я слишком часто слышу свое имя, – встрял Винсент.

Постепенно напряжение между нами сошло на нет, мы разговорились. Маше было лет тридцать. В Москве она работала в итальянской компании, которая продавала плитку для оформления уборных. Тут выяснилось, что и Юля приехала из Москвы. Она училась в каком-то коммерческом вузе, в свободное время подрабатывала по специальности – бухгалтером. Я рассказала, что учусь на журналиста. Винсент все время орал, чтобы мы говорили на английском, но мы вскоре научились его игнорировать.

Маша как-то сразу завладела моим вниманием. Она не была красавицей. И в ее лице не было ничего запоминающегося. Обычное, остренькое личико, разве что проступало в нем что-то беличье, когда она улыбалась. Но вместе с тем тело ее поражало – красивое, рельефное, как из учебника анатомии. И если Господь к каждому из нас приложил свою руку, то к Машиной заднице он приложил обе.

Накупавшись, мы отправились искать мой отель, наткнулись на него в одном из переулков и распрощались, договорившись собраться у Винсента вечером.

V

Следующая неделя пролетела как один день. Все время мы проводили вместе: встречались утром на пляже и расставались глубокой ночью, хорошенько набравшись в одном из прибрежных баров. Особенно мне запомнился вечер, когда, крепко выпив, мы спустились к воде. Море отхлынуло, и холодные, остывшие груды скал едва блестели в густой тьме. Вода слилась с небом, и границу можно было различить лишь по звуку волн. Я тут же навернулась, провалившись каблуком в какую-то щель. Мимо пробежал мелкий встревоженный краб. Маша и Юля кинулись меня поднимать, но я прочно застряла в каменной расщелине. Наконец лениво подошел Винсент, легко вытащил меня из ловушки и усадил на ближайший булыжник.

Он посмотрел на мои туфли, поцокал языком и вдруг опустился на колени и осторожно расстегнул ремешки. Его сильные, шершавые пальцы как-то очень правильно обхватили щиколотку, и волоски на моих руках встали дыбом.

– Можно я понесу твою обувь? – спросил Винсент.

Я кивнула. Он подхватил мои туфли и пошел туда, где шумело море, а я брела следом, словно околдованная. Один лишь раз со мною случалось такое раньше – когда усатый учитель танцев в десятом классе впервые встал со мной в пару и большая мужская ладонь легла мне на спину. Я была пьяна, и мне хотелось что-то сказать Винсенту, что-то хорошее. Что-то о том, что, не будь у меня парня в России, я бы, наверное, его, Винсента, полюбила, и если бы только можно было так все устроить, чтобы мы вчетвером навсегда здесь остались…

Я уже даже открыла рот, чтобы что-то такое сказать, но тут Винсент остановился, крутанул мою босоножку за ремешок, и она улетела в море. А за ней и вторая.

Развернувшись, он спокойно прошел мимо меня.

– Ты выбросил мои туфли, – прошептала я, почти не веря в происходящее.

– Что ты там бормочешь на русском? Я ничего не понимаю! Твои туфли были ужасны. Я куплю тебе новые.

– Винсент! – заорала я что есть мочи. – Винсент, ты хуй!

Никаких туфель он, разумеется, мне не купил.

VI

Хорошо помню я наш последний вечер.

Мы сидели за круглым столом у него дома, разговаривали, пили вино. Я наконец решилась спросить Винсента, почему он всегда знакомится с русскими.

– Моя жена была русской.

– Ого! А где она сейчас?

– Не знаю. Скорее всего, в России.

– Эй, расскажи!

– Сначала вы. Про тебя, Юля, я уже все знаю. Так что Маша. Ты замужем?

Юля оскорбленно отвернулась. Маша замешкалась.

– Ну… нет.

– Была?

– Нет, но…

– Но?

– Я любила одного человека, и он должен был стать моим мужем.

Видно было, что слова даются ей тяжело, словно она вообще не понимает, зачем говорит. Возможно, не будь мы все пьяные, она бы и промолчала.

– Я не в Москве родилась. Я только недавно переехала, всего год назад. Леша… он был очень важным человеком в моем городе. Очень уважаемым. Его боялись.

– Криминал? – спросил Винсент.

– Не совсем… то есть да. Да. Можно сказать и так. Я знаю, что это может показаться странным, но… меня это не беспокоило. Я была счастлива. Я очень его любила. И он любил меня. Я хотела от него ребенка. И… просто… дело в том… просто я знаю, кто его заказал, и я не могла там оставаться. Это маленький город, я не могла больше видеть этого человека. Они с Лешей вместе вели бизнес, хотя он из ФСБ… Ну ты знаешь, у нас есть такая служба… в общем, не важно. Это уже детали. В общем, у меня не очень веселая история, сами видите.

Мы помолчали.

– У меня в Москве есть парень, но у нас сложные отношения, – сказала я, лишь бы нарушить тишину.

– В смысле? – спросила Юля.

– Ну… он такой крутой. Красивый. Классный. Но… мне иногда кажется, что он мне чего-то недоговаривает.

– Например?

– Ну, у него какие-то темные дела, ну, знаете…

– Криминал, – покачал головой Винсент.

Я коротко пересказала историю с бетонным заводом. Минут десять мы объясняли Винсенту, где находится Белоруссия, пока он не начал трясти головой и орать, что «вся эта жопа мира» его не интересует.

– Эм… – Маша смотрела на меня как-то странно и явно не знала, как начать, а потом сказала по-русски: – А ты… ты ему веришь… своему парню?

– Ну, он периодически куда-то уезжает по делам, и…

– Оль.

– …и он как-то показал мне здоровый такой синяк на руке…

– Оль.

– Черт, только… только не говорите, что он просто мне врет.

– Да он, похоже, полный пиздун, – сказала Маша.

Я сникла.

– Хорошее слово – пиздун, – заметила Юля. – Вокруг меня тоже всегда много пиздунов. Хотя, наверное, их вообще просто много. Да, просто одни пиздуны кругом.

– Если вы не перестанете говорить по-русски, я вам больше вина не налью, – встрял Винсент.

– Вот, кстати, тоже пиздун, – Юля кивнула на Винсента. – Как он нас всех собрал вокруг себя, а? Поразительный чувак на самом деле.

Мы перешли на английский.

– Винсент, мы уже рассказали свои истории. Теперь твоя очередь. Что там с твоей женой? Куда ты ее дел?

– Так я, кажется, говорил, что она русская, да? Приехала сюда в конце девяностых. Работала в клубе, ну, вы понимаете… У меня тогда был небольшой бизнес – водные развлечения. Мы познакомились на пляже. Она была очень красивая. Очень. Про Россию она рассказывала жуткие истории. Говорила, что у вас там бандиты всем управляют, что на улицах убивают, что ее семья очень бедная, что она в Москве почти голодала. Она хотела учиться, но ей пришлось пойти работать в клуб. Я жалел ее. И я готов был жениться на ней немедленно. И так оно и вышло. Мы прожили вместе почти семь лет. Не могу сказать, что это было очень счастливое время. Она как будто постоянно чего-то искала, кого-то искала… какой-то лучшей жизни. Иногда я думаю, что вы все такие, все русские женщины. Все время недовольные. Все время требующие большего, хотя вот только что выбрались из дерьма.

– Так куда она делась?

– Уехала с каким-то богатым русским, ужасно толстым. Я думаю, он был каким-то военным. На прощание сказала мне, что рада вернуться домой. Сказала, что в России теперь все по-другому, что вы там все как-то пришли в себя… я не знаю. Хотя судя по вашим рассказам, ничего там не изменилось. Я вообще удивляюсь, почему вам не нравятся нормальные парни? Вот без этого дерьма с криминалом? Такие обычные чуваки с пляжными ковриками, с надувными матрасами?

– Да у нас там нет таких, Винсент, – сказала Юля.

– Тогда Россия – это хуй.

– Ты не можешь так использовать слово «хуй», – спокойно ответила Маша. – Россия – это «она», существительного женского рода, а «хуй» – он, существительное мужского рода. Ты мог бы использовать слово «хуйня», но Россия не хуйня, Винсент. Хуйня – это Мальта. Маленькая такая хуевинка в Средиземном море.

Слово «khuevinka» надолго заняло Винсента.

– Khuevinka, khuevinka, – бормотал он, силясь то ли запомнить, то ли понять.

– Давайте уже расходиться, а то этот хуй с хуевинкой меня под столом лапает. – Маша залпом допила вино и поднялась.

Мы с Юлей с укоризной посмотрели на Винсента.

– Khuevinka – отличное слово, – сказал он.

Часть II

I

Мой парень не встретил меня в аэропорту, а вскоре, как и предсказывал Винсент, мы расстались. И буквально через неделю я встретила его с другой девушкой. Я впала в депрессию, страшно исхудала, и мать в конце концов отправила меня к психотерапевту. Первое, что сказал мне врач, выслушав мою историю, было:

– Мне жаль вас расстраивать, но вы должны понять, что этот человек врал вам. Он просто оплел вас паутиной лжи. Это обычный студент. В жизни обычных студентов, которые живут в общежитии, ничего такого не бывает, понимаете? Не бывает заводов, бизнеса, ФСБ…

Я кивала, уставившись в массивный черный перстень на его пальце, и представляла, как он проводит с пациентками сатанинские ритуалы за шторкой в соседней комнате.

– Вам нужно вырваться из плена фантазий и повернуться лицом к реальности, – продолжал врач.

– Да, разумеется, – пробормотала я, вспомнив, что мы с Юлей и Машей договорились увидеться.

Мы стали общаться с ними почти сразу по возвращении в Москву. Юля немного раздражала меня. Она была красивой, стройной девушкой, но свою красоту доводила до вульгарности и тем самым совершенно себя обезличила. Она носила короткие платья и непомерные каблуки. Губы ее всегда жирно блестели. И это, пожалуй, все, что я могу достать о ней из своей памяти.

Другое дело Маша. Маша была человеком с историей.

Потерю любимого она не принимала как часть реальности, и каждый раз, как мы оставались вдвоем у нее дома, я чувствовала присутствие третьего.

– Леша тоже любит этот суп, – говорила Маша, наливая мне рассольник.

Вся ее однокомнатная квартирка, которую она снимала с еще двумя девушками, была заставлена фотографиями умершего возлюбленного. Не знаю, как терпели это соседки, которых я никогда не заставала, но мне в этой комнате было страшно не по себе. Огромный мужик с телосложением Халка смотрел с этих карточек прямым, жестким взглядом. Смотрел так, словно видел нас всех насквозь.

Но, продолжая цепляться за прошлое, Маша отчаянно желала перемен. Она хотела мужа и детей. Хотела нормальной жизни, где, помимо всего прочего, есть какое-то счастье.

– Я не могу связать свою жизнь с человеком хуже Леши, – говорила Маша. – Мне нужен сильный, надежный мужчина. Настоящий мужик.

– Всем нужен! – отвечала я.

– Нет, ты не понимаешь. Знаешь, как у нас с Лешей все началось? Тем днем я вышла из института, и по дороге домой за мной стал следовать черный «BMW». У нас все в городе знали, что это значит, – приглянулась бандиту. Я очень испугалась. Вдруг из машины вышел Леша, предложил подвезти до дома. Я грубо ему отказала, хотя знала, чем может кончиться. Он сказал, что и не таких гордых ломал. Сказал, что никуда я не денусь. Так вот с тех пор он брал меня измором. Каждый день караулил. Ждал после института или у дома. Звонил. Угрожал. Привозил подарки. Уговаривал. Но я уже поняла, что ничего плохого он ни мне, ни семье моей не сделает. Он не был плохим человеком. Он просто знал, чего хочет. И брал это. И в конце концов я сдалась. И потом ни дня не жалела. Он ведь женат был, и семья моя была против. Но мы были очень счастливы. Он разводиться уже начал, когда его убили. Жене первой много чего отдать хотел, да и содержал бы их. У него сын от нее был. И от меня он ребенка хотел очень. Ничего для меня не жалел. Работу дал, квартиру снял, деньги давал. У меня с ним все было, как за каменной стеной. Закончила я филфак, а работала потом у него в спортклубе – администратором. Он заботился обо мне. Хотел, чтобы я грудь увеличила, но я не успела. Теперь ты понимаешь, какой человек мне нужен? Таких мало.

Я не нашлась, что ответить.

Было очевидно, что Маше просто нужен другой бандит. «Но где же его теперь взять?» – думала я.

Мне очень хотелось сказать ей, что незачем ждать такого, как Леша. Да и фотографии его хорошо бы убрать подальше. Но так я ни разу и не решилась.

Все разумные слова гасли во мне перед силой этой странной любви.

– Думаю, нужно просто почаще выбираться куда-нибудь, знакомиться, – как-то заключила Маша.

Я согласилась. И вот тут-то нам пригодилась Юля. Она не была любителем домашних посиделок и предпочитала развлекаться в клубах. Мы попросили ее быть нашим проводником.

II

Хорошо помню, чего стоили мне эти походы. Я вдруг открыла для себя теневую экономику общежития.

– А ты тогда дай мне свои замшевые сапоги и розовую юбку на пару дней, – говорила девица с шестого этажа, отдавая мне туфли Prada на шпильке.

Но даже если мне удавалось собрать по общежитию лучшие тряпки, рядом с Машей я чувствовала себя невзрачной. Помню, как она доставала из комода новые чулки, и я словно завороженная смотрела, как темная лайкра ложится на длинную белую лодыжку. Я смотрела на нее, как смотрит ребенок на недостижимую куклу, и думала, как здорово, должно быть, иметь возможность одевать такое тело. И, любуясь ее идеальной, натруженной красотой, я не сомневалась, что найти Маше жениха будет совсем нетрудно.

Я ошибалась.

Мужчины нас игнорировали.

Наверное, я была слишком юной, чтобы меня воспринимали серьезно, и слишком серьезной, чтобы со мной можно было просто развлечься. Маша же, облаченная в свои мускулы, как в доспехи, была похожа на персонажа из вселенной DC comics. Наверное, не каждый мужчина осмелится подойти к такой женщине. Успехом пользовалась лишь Юля.

Но у нее была стратегия. Она здόрово набиралась у бара, потом какое-то время дефилировала туда-сюда – вся такая неустойчивая на шпильках – и в итоге просто падала на избранного мужчину. Что уж там она ему потом лепетала, я не знаю, но уезжала она из клуба не одна. Другое дело, что к вожделенным благам – драгоценностям, шубам, свадьбе – эти романы почему-то не приводили.

Мы же с Машей мрачно тянули коктейли в каком-нибудь углу или неловко топтались на танцполе, где грудастые девушки просто отпихивали нас к бару.

III

Как-то раз мы вышли из клуба довольно рано – ни у кого из нас не было настроения. Юля по обыкновению набралась, но свалиться ей было решительно не на кого. Рассуждая, куда отправиться дальше, мы медленно шли по улице. Я ежилась в легком пальто и про себя проклинала чужие сапоги, которые терли ноги.

– Девушки! – раздалось вдруг совсем рядом.

Тут мы заметили два огромных черных джипа, которые медленно ползли за нами вдоль бульвара. Из окна первой машины выглянул крупный мужчина лет тридцати – тридцати пяти и предложил провести вечер вместе. Я ответила, что у нас другие планы, но Юля вдруг, коротко вскрикнув, осела на землю. Далее события развивались стремительно. Рядом с нами моментально оказался мужчина из джипа. И почти тут же появился его друг, который поднял на руки Юлю и отнес в свою машину. Нам с Машей ничего не оставалось, как сесть в первый джип, хозяин которого представился Алексеем.

– Домой отвезите, пожалуйста, – холодно попросила Маша.

– Не вопрос.

Алексей глянул на нас в зеркало заднего вида и ухмыльнулся. Я обратила внимание, что лицо у него полное и белое, как у барина, а губы – красные и пухлые, словно у вурдалака.

Ехали молча.

Сначала решили завезти меня в общежитие. На Кутузовском проспекте нас остановил гаишник. Алексей медленно опустил стекло, показал какую-то корочку, гаишник отдал честь, и мы двинулись дальше.

– Вы из ФСБ? – спросила я вдруг.

Рядом со мной вздрогнула Маша. Вопрос этот выскочил из меня прежде, чем я успела подумать. В какую-то долю секунды мне вспомнился мой одноклассник, который, объясняя свое желание поступать в академию ФСБ, рассказал, что даже с корочкой студента академии можно «ментами повелевать». Мысль эта под воздействием алкоголя быстро связалась во мне с настоящим.

– А что, какие-то проблемы с ФСБ? – Алексей снова усмехнулся в зеркало.

– Нет.

– А хочешь, чтоб были? – Ухмылка его стала шире.

– Нет.

– Так, нечего тут пальцы веером, – жестко сказала Маша.

– Да вы там с норовом девушки, я смотрю. Ничего, и не с такими дела имели.

Он хохотнул.

Наконец мы приехали, и я попросила Машу написать мне, как только она будет дома.

– Да ты не переживай. Уж видно, что подруга твоя и в морду даст, если надо, – сказал Алексей и махнул мне рукой.

– Я ваш номер машины запишу! – зачем-то пригрозила я напоследок. И записала.

IV

Следующим вечером мне на телефон поступил звонок с неизвестного номера. То есть номера никакого и не было. «Неизвестный» – сообщил телефон.

– Ольга Ильинична?

– Да.

– Добрый вечер.

– Здравствуйте.

– Помните, вас вчера подвозил мужчина к общежитию?

– Да.

– Опознать сможете?

– Что?!

– А-ха-ха-ха, да это я и есть, Леша. Ну, чего испугалась? Или не рада?

– Да я… просто… неожиданно как-то.

На самом деле я была в полном недоумении. Маша, с которой мы совсем недавно говорили по телефону, призналась мне, что наш ночной знакомый произвел на нее большое впечатление, сказала, что обменялась с ним номерами и определенно ждала звонка.

– А почему вы мне звоните? – спросила я. – Вы, наверное, Маше позвонить хотели.

– Нет. Я никогда ничего не путаю – запомни на будущее. Твой телефон мой друг Иван взял у Юли по моей просьбе. В общем, чего рассусоливать? Приглашаю тебя на ужин.

Я попросила его перезвонить, а сама набрала Машу. Выслушав меня, она грустно сказала: «Ну чего. Сходи». И положила трубку. И так мне вдруг стало тяжело за нее и грустно, что, когда мне второй раз позвонил Алексей, я сказала:

– Хорошо. Говорите место и время.

– Заеду в восемь, – все, что ответил он.

Я же решила, что во что бы то ни стало должна убедить его этим вечером – брать надо Машу. Во время второго звонка номер абонента все же высветился, поэтому я решительно внесла его в телефонную книжку: «Леша-ФСБ».

V

Роскошные сапоги мне второй раз уже не дали, и я долго металась по комнате, не зная, что надеть.

– Смотри, вот эти замшевые, но потертые, или вот эти черные, но у них тут подошва в одном месте отошла немного.

Я нависла с ботинками над своей соседкой, худой блондинкой из Латвии. Та с неохотой подняла голову от книги:

– Ты на свидание идешь или просить за Машу?

– За Машу.

– Ну а чего тогда наряжаешься? Замшевые надень, а то на черных подошва отвалится, будешь как дура.

Мне стало стыдно, и я выбрала самую невзрачную свою одежду. Уже выйдя из комнаты и почувствовав смутную тревогу, вернулась и оставила соседке номер машины. Она как-то странно взглянула на меня и покачала головой:

– Лучше бы в театр с нами сегодня сходила. У нас с Катей есть лишний билет. Хороший. «Крутой маршрут».

Вновь выбежав из комнаты и миновав лестницу, я выскочила на улицу. Черный джип уже ждал меня рядом с мусорными контейнерами. Забравшись внутрь, я с облегчением отметила, что Алексей был в джинсах и свободном свитере крупной вязки.

– Ну что? В «Пушкин»? – спросил он.

– Как в «Пушкин»? – ахнула я.

Он провел взглядом вдоль всего моего тела, и я вдруг как-то очень ясно почувствовала, что ботинки мои все же слишком истерлись.

– Ты не переживай, – продолжил Алексей. – Главное, чтобы мне нравилось. А что там кто подумает – какая разница. Меня пока все устраивает. У нас в семье знаешь как? Отец всегда говорил: хорошая девушка – скромная. Едем?

– Ну… хорошо.

Поначалу молчали. Я украдкой косилась на него, он ухмылялся. Наконец заговорил:

– Студентка, значит?

– Угу.

– И чего учишь?

– Журналистику.

– В телевизоре, значит, хочешь работать?

– Да не знаю еще. Не очень-то мне телевизор нравится. Лучше бы в газете.

– А приехала откуда?

Я рассказала про родной город, оказалось, что Алексей как-то давно в нем был, и мы даже смогли обсудить какие-то местные достопримечательности. Я немного расслабилась, как вдруг он спросил меня:

– А родители чем занимаются?

– Торгуют.

– Предприниматели, что ли? – Он как-то странно скривил губы.

– Раньше в институтах работали, а в девяностых все развалилось. С тех пор торгуют.

– Науку, значит, бросили? Ради торговли?

– Есть было нечего. Магазинчик у них. Маленький.

Вдруг я поняла, что оправдываюсь, и мне стало не по себе.

– Ну понятно. И что, много там у вас ментам платят?

– Да я не знаю. Мама говорит, что мы такие бедные, потому что они с папой честные.

Алексей захохотал.

– А нечестные, значит, богатые, по-вашему?

– Не знаю. Мы в семье вообще особо не обсуждаем… ну, ничего такого, – соврала я.

– Я тебе так скажу. Кто прав, тот и богатый. А кто богатый, тот и прав. Ты это запомни.

Я сглотнула.

Когда мы выехали на Тверскую, у Алексея зазвонил телефон. Коротко переговорив, он сообщил мне, что планы меняются и нам придется заехать по делу в другое место. Меня покоробило, что он даже не спросил моего мнения – хочу ли я проводить так вечер. Но я смолчала.

Нас ждали на втором этаже в ресторане «Пирамида». За столиком сидел Иван, который подвозил в ночь нашего знакомства Юлю, и пожилой грузин, лицо которого было похоже на оплывшую восковую маску – такие глубокие в нем были морщины.

– Ивана ты знаешь. А теперь познакомься с дядюшкой Амираном, – сказал Алексей. И представил меня грузину.

Тот осклабился, обнажив желтый клык и золотые коронки, тут же назвал меня Оленькой и усадил рядом с собой.

– Ты не бойся дядюшку Амирана, садись ближе, я тебя не обижу, – бормотал он.

Меня начало мутить от ужаса.

– Не пугай мне девчонку, – холодно сказал Алексей. – А ты чего замерла? Не нравится, отсядь.

Я с шумом отодвинула стул.

Дальше они долго говорили про какого-то Саньку, которому срочно пришлось уехать в Киев. Мужчинам принесли водки, а мне сладкий коктейль. Сколько я ни вслушивалась в разговор за столом, понять его было трудно. Упомянутый Санька что-то где-то провалил и поэтому поехал на Украину. Там он должен был кого-то уговорить, чтобы что-то уладить. Потом разговор перешел на Черногорию. Обсуждали какой-то завод. Говорили они странно – не то чтобы намеками, а словно и слова-то им не нужны, чтоб понять друг друга: фразы начинались и обрывались, часто произносилось: «Ясно, не продолжай». Я никак не могла понять, не хотят ли они говорить нормально при мне, или это их обычный язык для обсуждения дел.

К столику подошла грудастая официантка и спросила, желаем ли мы заказать что-нибудь из еды. Алексей так явно уставился на натянутую ткань ее формы, что во мне даже вспыхнуло негодование. Мужчины сделали заказ, а грузин велел принести мне салат из капусты, «чтобы грудь выросла». Я сидела вся красная от стыда.

Тут Алексей отлучился на пару минут. И начался уж совсем кошмар. Жуткий грузин хлопал меня по коленке и все говорил, что я не понимаю, как мне повезло оказаться за одним столом с такими людьми. Он бормотал, что Алексей – из генеральской семьи и что если я буду правильно вести себя, то смогу выйти за него замуж и устроить свою жизнь. И когда я уже готова была вскочить и кинуться прочь, на улицу, Иван вдруг прервал противного старика, спросив меня:

– Ты на кого учишься-то?

– На журналиста.

– На журналиста? Хорошо, – снова вступил грузин. – Веди себя хорошо, в телевизоре сидеть будешь. Что, Иван, неправду я говорю?

– Правду-то правду, дядюшка Амиран, да не болтай очень. Смотри, девчонка вон побледнела. Да не бойся тут, что ты как деревянная!

Иван легонько потрепал меня за плечо, и мне немного полегчало. Тут вернулся Алексей. И нам принесли еду. Я на автомате принялась жевать водоросли. «Господи, – думала я. – Этот грузин, наверное, вор в законе. Бог знает с кем тут сижу. Родители бы с ума сошли».

Но родители были в Обнинске.

VI

Еще с полчаса они обсуждали свои дела. Я даже уже не прислушивалась. Мне одного хотелось: скорее оказаться в нашей комнате, в общежитии, забраться под полосатое желтое одеяло, услышать, как прогибаются под спиной доски и скрипит железная сетка кровати. И слушать сквозь сон, как стучит по клавишам ноутбука соседка. И так провалиться – туда, где ужасный грузин и все специальные службы мира никогда меня не найдут.

– Ну что, пора нам уже. Доела капусту? – Алексей выдернул меня из моих мыслей.

– Угу.

– Грудь выросла?

Мужчины захохотали. Я злобно промолчала.

Когда мы вернулись в машину, я попросила вернуть меня домой.

– Мне завтра к первой паре.

– Правда, к первой? Смотри. Я ведь проверить могу, Ольга Ильинична.

Я вдруг впервые обратила внимание, что он откуда-то знает мое отчество.

– Поедем ко мне, а завтра я тебя отвезу к первой паре, ну?

– Нет, мне… мне там учить надо.

– Зачем тебе учить? Я могу сделать так, что ничего учить не придется. Ты подумай.

– Мне правда вернуться надо.

– Да верну я тебя, не канючь только. Вот связался. Девчонка совсем.

Тут-то я поняла – это шанс.

– Вы меня извините, если что, – робко начала я. – Я же в основном со сверстниками общаюсь. Вам, наверное, со мной не очень интересно. Вот Маша бы, например…

– Маша? Рыжая, что ли? С жопой?

Он отнял от руля руки, чтобы изобразить что-то вроде двух круглых булок.

– Эм, да. Маша. Вот она, конечно… – Я не очень-то понимала, что именно собираюсь сказать. – Она крутая.

– Жопа у нее крутая. А так-то что?

– Ну, она старше меня. Настоящая такая женщина.

– А женщина должна быть порядочной. С такой жопой, как у твоей Маши, порядочной-то, наверное, быть непросто.

– Маша очень порядочная, – горячо заверила я его.

– Да что ты заладила? Маша да Маша. Я тебя выбрал. Были у меня такие Маши с такими жопами. Жена вот моя такая была.

Лицо его неприятно дернулось. Я молчала, не зная, как реагировать на эту внезапную откровенность. Тут мы как раз и приехали к моему общежитию.

– Разговорился я с тобой, – он как-то неловко улыбнулся. – Хорошим, видать, журналистом будешь.

Мы немного помолчали.

– Ну, я пойду, – сказала я.

– Подожди.

Он взял меня за руку. Ладонь его оказалась очень большой и сильной. Я вдруг подумала, что он легко может переломать мне все пальцы, и по спине побежали мурашки.

– Да ты не бойся, Оль, – сказал он неожиданно мягко. – Я ж вижу все. Такой уж вышел вечер. Не самый лучший. Так больше не будет. Сделаем все как надо. Шампанское, ужин, цветы. И еще, – тут он погладил меня по щеке. – Ты зря про себя так думаешь. Маша-то, конечно, твоя хороша, но ведь должно же быть в человеке еще что-нибудь, кроме жопы.

И поцеловал. Правильно так поцеловал, трепетно. У меня даже влага в глазах собралась. И руку все держал – так, что горячо стало.

Потом вдруг потянул куда-то вниз. Я распахнула глаза и отпрянула. Алексей сидел предо мною с расстегнутыми штанами.

– Ну, может, сделаешь приятное на прощание?

С неизвестно откуда нахлынувшим вдруг спокойствием я открыла дверь машины и молча вышла. А потом побежала.

В комнате я разделась и сразу залезла под одеяло. Меня знобило. Латышка, вернувшись из театра, явно испытала облегчение, заметив, что я на месте.

– Как прошло свидание? – спросила она.

Я коротко пересказала весь вечер.

– Ну и чего ты так расстроилась-то? – удивилась она. – Сосед вон наш из двести двадцать пятой тоже чуть что – член достает.

Я вздохнула.

VII

Следующие четыре дня я вспоминаю, как один длинный кошмар.

Алексей звонил мне по несколько раз на дню и требовал встречи. Я выдумывала всевозможные предлоги, чтобы не видеться с ним. Сказать ему, что я не хочу иметь с ним отношений, я не могла. Меня буквально сковало от ужаса.

Он разговаривал со мной очень по-разному: то грубил и почти угрожал, то нежно шептал что-то в трубку – что никогда меня не обидит, что все будет хорошо.

Меня от этих звонков бросало то в жар, то в холод. То я хотела грубить ему в ответ и кричать, что он не смеет разговаривать со мною, как с какой-то девкой. То мне хотелось, как маленькой, разрыдаться и умолять оставить меня в покое. И уж совсем не могла я ответить ему достойно, как полагается, как взрослый человек, который говорит со взрослым человеком, рассчитывая на понимание.

Страх, который парализовал мою волю, был очень глупым. Откуда-то из глубины сознания во мне поднимался ужас – не перед человеком, но перед силой, которая стояла за ним в моем воображении. Раз за разом я спрашивала себя, чего я боюсь, что может сделать мне этот мужчина? И не могла ответить на эти вопросы.

На четвертый день я была совершенно измучена бессонницей и тревогой.

И я решилась: позвонит еще раз – скажу все, как есть. Тут и раздался звонок.

– Ну чего там? Завтра опять контрольная?

– Нет.

– Ну так давай сегодня встретимся.

Я молчала.

– Только ты смотри у меня. Сегодня ко мне поедем. Не отвертишься.

Я молчала.

– Чего молчишь? Я говорю, нечего уже рассусоливать. Ты мне нравишься. Я тебе… ну не нравлюсь, так понравлюсь. Ну, чего молчишь-то?

В горле моем застрял огромный влажный ком. Я хотела сказать: «Никуда я не поеду. Не звоните мне больше, пожалуйста. Оставьте меня в покое» – но ком все мешал мне, и я только что-то невнятно мычала в трубку, что мне надо подумать.

– Что ты там думать собралась? – взревел Алексей. – Задумчивая. Нечего тут думать! Выбирай, куда хочешь сначала – в ресторан? В клуб? Ну?

Взгляд мой, беспомощно блуждавший по комнате, наткнулся на театральный буклет на столе у соседки. Жуткий склизкий ком в горле вдруг обвалился в желудок.

– Леша, – сказала я. – Своди меня, пожалуйста, в театр.

По ту сторону трубки наступила тишина. Потом раздалось неуверенное:

– Куда сводить?

– В театр. Актеры там, сцена. Ну, театр.

– Да знаю я, что такое театр, – сказал он. – Но почему театр? Ты знаешь, когда я последний раз в театре был? В школе еще.

– Ну вот и давай сходим. Я тоже давно не была.

В трубке снова наступила тишина, на этот раз долгая. Наконец он сказал:

– Я перезвоню.

И отключился.

Больше я никогда его не слышала.

Латышка

«Мне нравится говорить «здравствуй» на станциях и не нравится говорить «до свидания».

«Карьеристки», Майк Ли

I

Мать бросила меня в общежитии с большим контейнером домашних котлет, какими-то сковородками и халатом такого ядреного цвета, что на конкурсе самых раздражающих женских халатов я бы точно взяла одно из призовых мест.

Мои новые соседки – две толстые, румяные третьекурсницы с факультета социологии – молча наблюдали, как я раскладываю вещи из чемодана и неловко заправляю кровать на верхнем ярусе домашним бельем.

– Котлет хотите? – спросила я.

Ответа не было.

Про себя я порадовалась, что никто не согласился. Котлет, по моим подсчетам, должно было хватить на три дня.

Вообще, со стороны мамы и папы это было довольно подло – столько лет ходить вокруг на цыпочках и что-то там бормотать про «пусть ребенок учится», а потом просто привезти в чужой город и бросить на выживание с какой-то утварью неясного назначения.

Я ничего не умела.

Я никогда не мыла полы и посуду. Не надевала пододеяльники. Не стирала одежду. Не готовила еду. Я не знала, сколько нужно варить яйцо, в какую воду положить сосиски и как купить в магазине мясо. Вид половой тряпки на общей кухне вызывал у меня содрогание, а склизкие макароны в чужой кастрюле – желудочный спазм. Когда на второй день мне сказали, что в постирочной живут крысы, я поклялась не ходить туда никогда и была верна этой клятве все следующие пять лет. Белье я раз в две недели возила стирать за сто километров от Москвы, в родной город.

Мать объясняла потом, что окончание школы, мое июльское семнадцатилетие и поступление в институт наступили слишком внезапно. Когда на третий день я позвонила с вопросом, что я буду есть, когда котлеты закончатся, семью охватила паника. Но первый поход в магазин прошел вполне сносно – я тут же купила на треть всех оставленных денег большую бутыль апельсинового сока холодного отжима и была очень довольна. Новая жизнь вдруг даже перестала казаться мне такой страшной. Пока соседки не попросили помыть полы.

– А разве это не должна делать какая-нибудь уборщица по этажу? – спросила я.

– Нет. Но ты можешь позвать свою мамочку, – неприятно усмехнулась одна из них.

Я посмотрела на ведро с присохшей тряпкой. Потом на своих нахохлившихся соседок. А потом вышла в коридор, дошла до дежурной и попросила переселить меня от злобных социологов.

– Вечно вас, журналистов, все обижают, – проворчала дежурная. – Там на второй этаж переезжают две первокурсницы, и одна тоже с журфака. Давай я спрошу, нельзя ли тебя туда.

На следующий день я стояла в дверях другой комнаты – с чемоданом, грязным контейнером из-под котлет, какими-то сковородками и халатом, о котором одна из моих новых соседок – худая, мрачная блондинка – тут же сказала:

– Пиздец у него расцветка.

То была Латышка.

II

Латышка родилась 9 мая. И более беспощадного к себе и людям человека я не знаю.

На самом деле ее звали Олей – так же, как и меня. Но мне всегда было странно называть своим именем другого человека, поэтому я почти сразу дала ей прозвище. Она родилась и выросла в Риге. Окончила на «отлично» русскоязычную школу, с легкостью поступила в главный латвийский университет на экономический факультет, отучилась там год и, не удовлетворенная качеством образования, подалась в Россию.

Латышка обладала пугающей работоспособностью и физической силой. Все в ней работало как единый механизм: она отключалась в ту же минуту, как ложилась в кровать, и стремительно вскакивала, как только звонил будильник. Меня доводила ее привычка врываться в комнату, и я до сих пор помню звук ее шагов, раздававшийся из коридора, – она приближалась как неотвратимость.

Латышка все делала идеально. Она вовремя сдавала задания, хорошо училась, работала с первого курса и не пропускала занятия. Меня выгоняли с лекций за списывание и ругали из-за прогулов. Утром я открывала глаза, с минуту смотрела, как васильковый халат Латышки вьется по комнате, выключала будильник и терзалась до самого ее выхода. Мне казалось, что если нельзя учиться так, как Латышка, то не следует даже и напрягаться.

Я во всем была слабее ее, но все же были две темы, где я мечтала когда-нибудь ее сокрушить: я хотела хоть раз лучше нее сдать экзамены по словесности и хоть раз победить ее в политическом споре.

Сразу признаюсь: ни то, ни другое мне так и не удалось.

В стенах университета Латышка была непобедима.

Первый раз мы поспорили в самом начале учебы. Это было по дороге с какой-то лекции. Наверное, с политической истории. Я что-то обронила про склонность нашего президента к тирании, а Латышка сказала вдруг, что я несу чушь.

– Еще скажи, что он тебе нравится, – засмеялась я.

– Я очень уважаю президента страны, которой стольким обязана, – спокойно ответила Латышка. – Я умею быть благодарной.

– В смысле – обязана?

– Я приехала из Латвии, у меня нет гражданства. Мне дали возможность наравне с русскими сдать экзамены, поступить на бесплатное в один из лучших университетов, предоставили общежитие и стипендию.

– Ну и что?

– Ну и то, что тебе бы тоже следовало быть благодарной.

Это рассуждение меня так поразило, что какое-то время мы шли молча. До этого мы не обсуждали политику, но я отчего-то была уверена, что Латышка разделяет мои взгляды. Вернее, взгляды моей семьи. Кухонные размышления моего отца казались мне такими логичными, правильными и сильными, что я просто представить себе не могла, как в Москве, в московском университете, кто-то может рассуждать по-другому. Слова Латышки меня не только удивили. Я испугалась, потому что не умела спорить. Те жалкие пару раз, когда кто-то из одноклассников говорил о своих симпатиях к президенту, я просто смотрела на них с презрением – мол, что они понимают. Но на Латышку нельзя было смотреть с презрением. Во-первых, она казалась мне очень умной. Во-вторых, она смотрела с презрением на меня.

– То есть я должна быть благодарна президенту за то, что учусь бесплатно? – спросила я наконец. – Но это ведь… ну это как бы не им установленное правило. Это что-то вроде нашей договоренности с государством, нет? К тому же бесплатное образование осталось от Советского Союза. Это ведь не Путин придумал.

– Не Путин, – согласилась Латышка. – Но благодаря Путину государство может обеспечивать нам такую возможность.

– При Ельцине тоже бесплатно учились.

– При Ельцине люди выживали. При Путине ты можешь не только учиться, но еще и делать это достойно.

– Это просто у нас еще универ богатый. Но ведь не все такие.

– Но ты смогла поступить в этот универ. И твои родители за это не платят.

– Они за репетиторов знаешь сколько заплатили!

– Это уже вопрос твоих личных способностей. У меня не было денег на репетиторов.

Я разозлилась.

– Мы ведь на журналистике учимся! Он уничтожает свободу слова!

– Свобода не должна быть бесконтрольной. Он принимал меры, которые были необходимы. И я не вижу никаких серьезных притеснений прессы. Есть «Новая газета», есть «Эхо Москвы», «Коммерсантъ», «Ведомости», весь Интернет.

Все аргументы, услышанные мной на родительской кухне, как будто вдребезги разлетались о непоколебимую уверенность в Латышкином голосе. Я вдруг пожалела, что из кармана пальто нельзя как-нибудь достать моего папу.

– Но Политковскую ведь убили, – сказала я наконец. – Разве после этого мы можем чувствовать себя в безопасности в этой профессии?

Латышка помрачнела. Она относила цветы на Лесную улицу.

– Политковская такие материалы делала, за которые в любой стране могли бы убить. Журналистика, Бешлей, – вообще опасная профессия. Но тебе пока нечего опасаться. Хочешь быть Политковской – перестань для начала бояться кухонной тряпки.

III

Сейчас на сайте общежития, куда я въехала в 2006 году, сказано, что в комнатах площадью четырнадцать с половиной квадратных метров проживают по два студента, на каждом этаже есть душевые комнаты с кабинками, и кухни открыты круглые сутки. Ну что ж, по крайней мере, теперь я точно знаю, где все изменилось к лучшему за прошедшие десять лет.

Во время нашей учебы жили по трое, и я до сих пор помню спертый утренний воздух в комнате и запах мочалок из таза, который стоял под моей кроватью. Первые три года душевая была всего одна – огромная, беспощадная комната без штор и кабинок, благодаря которой анатомические особенности моего курса мне вспомнить легче, чем все фамилии. А кухни запирали на ночь дежурные. Зачем они это делали, никто не знал, но никто и не спорил.

С Латышкой и Катей – нашей третьей соседкой с психологии – я прожила одну пятую часть своей жизни. Но когда я пытаюсь восстановить те годы в подробностях, в голове возникает какой-то набор эпизодов, которые все вместе, пожалуй, могли бы занять временной отрезок в несколько дней. Может, неделю. Вот я встаю утром или вот не встаю, а сплю до обеда. Толкусь в общем душе. Одеваюсь, кругом опаздывая. Иду в универ. Или не иду в универ, а спускаюсь на два этажа в желтую кафельную курилку и долго пускаю там кольца в прокуренный потолок. Или вот выхожу рядом с церковью. Это серая осень. Или весна. Почему-то никогда не могу вспомнить зиму. Я курю. Дорога в горку. Золотая табличка универа. Второй этаж, третий. Пластиковые двери. Узкие парты. Я ничего не помню. Ни одной лекции. Нет, помню, как ела сосиску с кетчупом на западной словесности. И как поссорились мы с Латышкой на макроэкономике из-за латвийского президента.

Это было на втором курсе. Я принесла на лекцию «Ведомости», и Латышка их, разумеется, тут же отобрала. У нас тогда было модно носить с собой деловые газеты, но Латышка, в отличие от большинства, действительно читала всю прессу. Пробежавшись глазами по полосам, она разложила газету на парте и принялась разрисовывать фотографию Валдиса Затлерса – тогдашнего латвийского президента.

Преподавательница – суровая коммунистка, преподававшая нам макроэкономику, – неспешно прохаживалась у доски.

Я прошептала:

– Он тебе не нравится, да?

– Не нравится.

– А почему?

Латышка кинула на меня презрительный взгляд.

– Да он никто просто, – ответила она после паузы.

– В смысле?

– Я не знаю, кто он такой. Нам представили его за две недели до назначения. Врач-травматолог. У него даже программы не было никакой.

– Ну, слушай, у нас-то ситуация не то чтобы сильно лучше, – робко начала я. – Ты приехала в страну, где президента тоже не выбирают.

– Ты даже не представляешь, насколько его не выбирают в Латвии. Его утверждают депутаты парламента, а не народ.

– Но парламент-то вы выбираете.

– А вы выбираете и парламент, и президента.

– Но это же бред. Никого мы не выбираем, – завелась я. – Все только и говорят о преемнике. «Выборы преемника». Тебя вообще ничего так не смущает в этой фразе?

– Путина вы сами выбрали. Вы, русские, пошли и проголосовали за него. И за преемника пойдете и проголосуете.

– У нас большинство ебанутое, вот и все.

– Ну так ты уж определись, большинство у вас ебанутое или с Путиным что-то не так.

– Все ебанутые. Россия ебанутая.

– Россия не ебанутая, это ты ебанулась. У тебя все есть, у твоей семьи все есть, чего тебе еще надо? Не нравится – уезжай отсюда.

– Да что ты о моей семье знаешь? У меня родители держат маленький магазинчик. А раньше у них было три маленьких магазинчика. Теперь один, потому что налоги, аренда, пожарные ходят.

– Я плохо знаю ситуацию с мелким бизнесом, но я могу судить о более глобальной картине. ВВП растет, доходы населения растут, моей бабушке в Латвии стали платить русскую пенсию. Может быть, конкретно твоей семье здесь не очень живется, но это не значит, что вообще все плохо. Но если ты не готова ждать, когда страна разовьется, если ты не готова внести свой вклад, то и вали отсюда. Я готова. Я хочу получить гражданство, я хочу здесь жить и работать. А ты вали! Тебе никто не мешает. Езжай на все готовенькое.

– Ну и свалю, – буркнула я.

Латышка демонстративно уткнулась в конспект, а я еще минут пять приводила в порядок дыхание. Во мне колотилась злость. Злость на нее – за то, что такая уверенная и убедительная, и на себя – за то, что начала сомневаться.

Больше всего на свете мне в тот момент хотелось – как хотелось потом еще много раз после всех наших споров, – чтобы будущее скорее настало и явилось нам в таком страшном виде, когда никакая Латышка ничего не сможет мне возразить.

IV

Постепенно я перестала с ней спорить. Авторитет Латышки креп в моих глазах с каждым годом. Кроме того, я всегда опасалась, что она мне предъявит мытье полов.

– Я хочу жить как в Европе!

– Ты полы три года не моешь!

Но Латышка ничего не предъявляла. Периодически она просто демонстративно хватала швабру, яростно возила ей по полу две минуты, отчего в комнате, надо сказать, чище не становилось, а затем возвращалась к своей работе за ноутбуком. По-настоящему мыла полы одна Катя – но так скорбно и тихо, что никто из нас ее трудов не ценил и не замечал. Однако Латышкиными усилиями уже ко второму курсу за мною прочно закрепился образ ленивой дуры из обеспеченной семьи. И я – чего уж скрывать – с каждым годом соответствовала ему все больше.

Латышка делала карьеру на государственной радиостанции. Я раз в неделю таскалась на практику в отдел экономполитики «Коммерсанта», не делала там ровным счетом ничего полезного, раздражала замредактора отдела и, разумеется, не получала за это никаких денег.

На третьем курсе Латышка не выдержала и прямо сказала мне:

– Я не могу тебя уважать, Бешлей. Тебе девятнадцать лет, ты сидишь на шее у родителей. Я бы все поняла, если бы ты хотя бы училась. Но ты не учишься. Ты спишь до обеда, не убираешься в комнате, часами торчишь в курилке и проедаешь безумные деньги. В газету ты ходишь только для вида. Где твои заметки? Ну?

Я было хотела ей предъявить какой-то нарисованный мною график из последнего номера, которым я очень гордилась, но под холодным Латышкиным взглядом он вдруг показался мне блеклым и жалким.

Я стала искать работу и вскоре нашла себе место в новом деловом издании. Меня там все время ругали и отчитывали, я с утра до ночи ковырялась в каких-то цифрах, все путала и очень переживала, что меня выгонят. Зато Латышка казалась мною очень довольной и временами меняла свой снисходительный тон на дружеское участие.

На четвертом курсе жизнь стала казаться мне невыносимой. К большому объему работы добавились подготовка к экзаменам и диплом. Спать мы почти перестали. Латышка окончательно превратилась в робота, я – в глубоко несчастное, ноющее существо. Иногда рано утром я спускалась в курилку, вставала у оконной решетки, выдувала наружу дым и представляла себе то время, когда все это кончится. Когда не будет учебы. Когда я перестану быть бестолковым корреспондентом. Когда я дослужусь до редактора и тоже буду на всех ругаться. Когда я буду снимать квартиру и курить на своей кухне.

Я только никак не могла представить, что в этом будущем не будет Латышки.

Она стояла за всеми моими мечтами, и я ждала ее одобрений.

V

Сейчас я знаю, что схожее ощущение – ощущение невыносимой тяжести взрослой жизни – было и у Латышки. Нам обеим не хватало радости и чего-то человеческого во всем, что с нами происходило.

Спасаясь от убогости общежития и какого-то нестерпимого скотства офисной жизни, я влюбилась в университетского преподавателя и тогда стала все объяснять страданием. Много курю – потому что страдаю. Плохо учусь – потому что страдаю. Пропустила дежурство на кухне – страдаю. Опаздываю – потому что ночью опять страдала. От страдания мне становилось легче.

В истинность этой любви Латышка не верила ни секунды, но отрицать ее искренность не решалась – врать я никогда не умела и страдала по-настоящему, с ревом, истериками, отчаянием и алкоголем. Она неловко меня утешала, но разговоры о моих чувствах давались ей нелегко – было заметно, что для таких ситуаций у нее не то что нет слов, а как будто не хватает каких-то реакций.

Никогда не забуду тот день на четвертом курсе, когда я страшно опозорилась.

Преподаватель – тот самый преподаватель – на семинаре попросил нас дать определение Учредительному собранию. Вся группа долго молчала, и тогда я решила спасти ситуацию, встать и ответить на этот очень простой вопрос. Я встала. Открыла рот. И вдруг не смогла ничего сказать. Постояла немного и села.

Вечером Латышка, которая училась в другой группе и сцену эту не видела, устроила мне допрос:

– То есть что значит: ты от любви не смогла ответить на вопрос, что такое Учредительное собрание? Как такое возможно?

Она смотрела на меня с тревогой, раздражением и любопытством. Словно я сейчас открою ей жизненно важную тайну. Я была зареванной, опухшей и ничего внятного ей сообщить не могла.

– Я не знаю. Встала, посмотрела на него, и у меня как будто перехватило все – горло, в груди что-то… знаешь, так стиснулось.

– От любви?

– Не знаю… наверное, от любви.

Латышка немного походила по комнате, потом села и сказала вдруг очень серьезно – так, как она никогда мне раньше не говорила. Словно на равных.

– Только что-то великое может помешать человеку ответить на вопрос, что такое Учредительное собрание, Бешлей. Мне бы хотелось почувствовать что-то такое.

VI

Я не думаю, что перемены в Латышке начались из-за меня и той глупой влюбленности, которой я изводила всю нашу комнату. Я думаю, что-то в ней сдвинулось еще раньше. Сейчас я вспоминаю, что с каждым годом она все больше жаловалась на работу. В какой-то момент у нее появилась идея стать двигателем прогресса на радиостанции, где она работала. Она говорила о реформах, о том, как мечтает постепенно сдвинуть огромную неповоротливую госструктуру в сторону разумной эффективности. Придумывала новые программы, форматы. Без конца писала какие-то концепции. Делала презентации. Разрабатывала благотворительные проекты. Каждый раз все заканчивалось разочарованием. И каждый раз это разочарование было каким-то по-детски недоуменным. «Я не понимаю, – говорила она, – я не понимаю, почему они не хотят меняться. Ведь всем же так будет лучше».

Все чаще она присылала мне новости, которые ее возмущали. Говорила о слабости экономики, нефтяной зависимости, неэффективности власти, низком качестве образования. Я не помню, чтобы мы отмечали получение ею гражданства и русского паспорта.

Окончив бакалавриат (она – с красным дипломом, я – кое-как), мы вместе поступили в магистратуру. Ее недовольство университетом стало стремительно расти. Она начала прогуливать лекции, плохо сдавать экзамены. И в преддверии летней сессии вдруг заявила, что бросает учебу. В своей обычной резкой манере она сказала, что магистратура не оправдала ее ожиданий и что в мире еще много ценностей помимо учебы. В один день собрала все вещи и вылетела вон.

Решение Латышки меня потрясло. Несколько дней я ходила очень взволнованная. Пустая Латышкина койка, застеленная синтетическим одеялом цвета морской волны, вгоняла меня в тревогу. Ночью сетка ее кровати не прогибалась и была недвижима. Сверху никого не было.

Мне было страшно.

Я кое-как прожила сессию, но уже летом поняла, что второй год учиться не буду. Без Латышки учеба совсем потеряла смысл – я утратила ориентир.

Следующие два года мы общались урывками.

Она продолжала делать карьеру и получать должности. Но при каждой встрече уже говорила, что не видит перспектив. Что часто чувствует бессилие и апатию. Злилась на начальство и цензуру. После объявления о политической рокировке в сентябре 2011 года Латышка впервые что-то пробормотала про «пора валить».

У нее появились увлечения, которых никак нельзя было от нее ожидать, – фэн-шуй, психология, гороскопы. Она занялась экстремальными видами спорта и нашла себе странного парня, который, по ее словам, мог открывать замки взглядом. Потом сама занялась восточными практиками и стала приглядываться к разным религиям. Съездила в отпуск в Тибет и, вернувшись, перестала убивать комаров.

Всплеск интереса к окружающей действительности возник у нее во время протестов 2011–2012 годов. Ее снова переклинило на работе. Только на этот раз она решила стать человеком, который все изнутри расшатает. Она радовалась, когда ей удавалось пропихнуть в новостную сводку неофициальные цифры о количестве участников митингов или вставить цитату от лидеров протеста или просто протестующих. Но постепенно протестные новости сменились потоком сообщений об арестах, затем превратились в судебные сводки. Энтузиазм Латышки угас. Последним ее геройством стала речь Алексея Навального с одного из его приговоров, которую она лично дала в эфир.

– Ну ты, мать, крута, – сказала я тогда ей.

Латышка не выглядела довольной.

– Бешлей, не забывай, что наше радио вещает на СНГ. Навального услышали в Таджикистане, Узбекистане, Киргизии. Та еще подрывная работа.

Но я до сих пор считаю, что она поступила храбро.

Вскоре после этого она вдруг пошла на массажные курсы. Я думала, что это увлечение пройдет так же быстро, как остальные. Но Латышка окончила одни курсы и тут же взялась за другие. А потом еще и еще. Она стала регулярно мять спину мне и моим друзьям. Вскоре у нее появились свои клиенты. Работа на радио теперь обсуждалась исключительно как помеха.

– Знаешь, это… это такое счастье, когда вся твоя работа заключается в том, что ты кому-то делаешь хорошо, – объясняла мне Латышка. – Я раньше никогда об этом не думала. Не знала, как это важно – не просто не делать зла, а делать что-то хорошее, правильное, нужное.

Она очень переживала. Когда было ясно, что дело идет к тому, чтобы оставить работу на радиостанции, у нее явно наступил кризис. Ей много платили, она снимала хорошую квартиру, у нее была высокая должность. Наконец, была мама в Латвии, которая так гордилась, что ее дочь вернулась на «историческую родину» и добилась там успеха.

– Как это все оставить, Бешлей? Что я скажу своей матери? А что скажут все? Что скажут наши однокурсники? Мои коллеги?

И я, которая могла и хотела сказать больше всех, ответила:

– Всех на хуй. Ну, кроме матери.

С радиостанции она уволилась вскоре после крымских событий в 2014 году. И тут же ушла в пешее паломничество по пути святого Иакова – в Сантьяго-де-Компостелу.

Статьи о своем путешествии она присылала в журнал, где я тогда работала. Я редактировала ее тексты, со злостью читая про путь, который «у каждого должен быть свой», и разглядывая фотографии – такие красочные и невозможные в пыли моего рабочего кабинета.

«Ладно, – думала я, – в конце концов она же вернется».

VII

Латышка уехала в Латвию.

Уезжала она долго, муторно. Все время оставались какие-то вещи, за которыми она возвращалась. Прощались мы раза три.

В феврале наконец проводили.

Она сняла в Риге квартиру. Зарегистрировала свой бизнес. Делает массаж легально, платит налоги. В Москве это все почему-то было очень сложно и совсем невыгодно.

Пишет, что сыр в Латвии теперь гораздо вкуснее, чем когда она уезжала.

В конце мая ее ждут экзамены в медицинский университет. С европейским дипломом она планирует уехать работать куда-то еще в Европу.

Я часто теперь вспоминаю, как однажды ночью, незадолго до госэкзаменов, я поделилась с ней мыслью о том, что где-то уже существуют то время и то пространство, в которых все настоящее позади:

– Вот представь, что прошло, например, пять лет. Тоже ночь. Ты лежишь. Где ты лежишь?

– Понятия не имею. Но, надеюсь, где-то недалеко будет море. Я по нему скучаю. А ты, Бешлей?

– И я не знаю. Но надеюсь, что у меня будет хороший матрас.

Матрас у меня хороший.

ФСБ и мой большой розовый член

Выкидывайте хотя бы одну ненужную вещь в день

ADME, десять советов, как выкинуть из дома весь хлам

I

Не так давно я была на мероприятии, где опытные журналисты, авторы целого ряда книг о спецслужбах, рассказывали, что нужно делать, если на тебя вышли из ФСБ. «Ни в коем случае, – говорили они, – не соглашайтесь на встречу в кафе. Не ходите к ним в управление на беседы. Не вступайте с ними в неформальные отношения. Не думайте, что вы сможете их перехитрить». По словам опытных коллег, сразу после того, как на вас вышли из ФСБ и предложили встретиться для беседы, нужно писать об этом во всех социальных сетях.

«Если вы нигде ничего не сообщили, оперативник, который вам позвонил, напишет рапорт, что контакт установлен и с вами можно работать. Когда-нибудь он выйдет на вас снова. Поэтому сразу дайте понять, что вы ебнутый, что с вами нельзя иметь дело. Тогда оперативник напишет рапорт: «Он ебнутый». И вас оставят в покое».

Эта лекция меня крайне обеспокоила. Дело в том, что в августе 2015 года меня вызвали в ФСБ для неформальной беседы. Я отказалась, но нигде об этом не написала.

Пришло время исправить эту оплошность.

II

Это было 10 августа 2015 года.

Днем.

Можно легко установить и более точное время, потому что «Катя, мне звонят из ФСБ» я написала в рабочем чате своей начальнице в 13:35.

Фамилия, имя и должность звонившего мне сотрудника ФСБ тоже у меня сохранились. Я записала их сразу, как он представился. В какой-то документ, который в тот момент был открыт на моем компьютере. Но что это был за документ, я не помню и найти его пока не могу.

Есть у меня и запись самой беседы. На прошлом моем телефоне стояла программа, которая автоматически писала входящие. Не в тот же день, а уже сильно позже я как-то вдруг подумала, что запись эта может быть важной, и отправила ее себе на почту. На днях я попыталась ее там найти и обнаружила, что регулярно пишу себе письма «Без темы», в которых, среди прочего, была действительно важная тренировка для упругих ягодиц. Телефона того у меня уже нет, поэтому прослушать оригинал невозможно.

В общем, я хочу сказать, что действовала в некотором роде ответственно, несмотря на испуг, который перехватил мне горло, когда из телефона раздался приятный голос молодого мужчины:

– Ольга Ильинична? Федеральная служба безопасности.

Звонок застал меня на крохотной кухне моей съемной квартиры. Я сидела в пижаме, правила текст и доедала яичницу. Солнце заливало стол и грело руки. Было душно. Мужчина представился и вежливо предложил мне приехать в одно из управлений ФСБ для беседы.

Я с трудом выдавила из себя:

– По какому поводу?

– Это я вам при личной встрече скажу.

– А почему не сейчас?

– Это не телефонный разговор.

Тут искреннее недоумение во мне на мгновение пересилило прочие чувства.

– С вами-то почему не телефонный? Вас что, прослушивают?

– Кто прослушивает? – удивилась трубка.

– Не знаю. Просто я так обычно говорю, когда думаю, что вы меня прослушиваете.

Мы немного помолчали.

– Ольга Ильинична, в какой день и в какое время вам было бы удобно прийти?

– А я могу отказаться?

– Я бы вам не советовал.

– А что будет, если я не приду?

– Это не в ваших интересах.

– Вас что-то в моей работе интересует?

– Не могу сказать.

– Какой-то конкретный материал?

– Я вам не говорил, что мы вызываем вас по работе.

– То есть вас интересуют мои отношения с сорокасемилетним неработающим мужчиной?

В трубке запнулись.

– Нет.

– Ну а в остальное время я только журналистикой занимаюсь.

Мы снова немного помолчали. И тут вдруг в моей голове словно что-то включилось, и я сказала:

– Знаете, я, наверное, позвоню адвокату.

III

– Алле, ФСБ? Это Бешлей!

– Это не ФСБ, я же вам личный свой номер дал! – раздражилась трубка. – И зачем вы кричите?

– А. Ну, не знаю. Чтобы слышно было. В общем, мне все сказали, что если у вас нет официальной повестки, то я могу не ходить.

– Кто – все?

– Ну, юристы и журналисты знакомые. Говорят, могу отказаться. А если у вас повестка будет, то с адвокатом пойду.

– Слушайте, никакой повестки у меня для вас нет. Я приглашаю вас к нам на неформальную встречу, которая вам ничем не грозит. Чего вы боитесь? Мы же не МВД. Мы цивилизованные люди. Мы людей во время беседы током не бьем.

– Это вы пошутили сейчас?

– Нет, правда не бьем.

Мы немного помолчали.

– Ну, в общем, не приду я.

– А если в кафе встретимся?

– Нет, все равно не приду.

Мы снова помолчали.

В трубке что-то зашуршало, словно собеседник зашелестел страницами.

– Возможно, мы с вами неправильно начали наше знакомство, – сказал он вдруг очень мягко. – Вы же журналист. Неужели вам совсем не любопытно, о чем я хочу с вами поговорить?

– Ну… любопытно, конечно.

– Вы ведь понимаете, что ФСБ – единственный источник по-настоящему ценной информации?

– Ну…

– Ольга Ильинична, вот вы отказываетесь от беседы. А знаете, какое количество ваших коллег-журналистов от такой возможности не отказались? А знаете, какое количество ваших коллег-журналистов были бы счастливы получить такую возможность?

– Счастливы?!

– Вы даже не представляете, какими довольными от нас иногда уходят люди!

– Довольными?! Из ФСБ?!

– Конечно! Мы умеем выстраивать взаимовыгодное сотрудничество.

– Подождите, но, если у вас уже есть журналисты, которым вы все сливаете, я-то вам зачем?

– Вы вообще очень интересный человек.

– Я?

– Неординарный. Творческий. Талантливый. Я бы даже сказал… выдающийся!

Что-то во мне дрогнуло. Какая-то жалкая часть меня, которая всегда сладострастно желала похвалы и признания.

– Да ну ладно вам, «выдающийся»…

– Правда-правда. Вы даже не представляете, с каким удовольствием я читаю ваш Фейсбук. Такая ирония, такой юмор.

– Серьезно, что ли? Фейсбук мой читаете?

– У вас большое будущее! И мы могли бы помочь вам!

В трубке снова зашелестели страницами.

– Вот, например, вы пишете от пятого марта: «Не хочу быть офисным задротом, хочу быть девушкой Бонда». Ольга Ильинична… хотите, я буду вашим Джеймсом Бондом?

Я представила, как вместо «Астон Мартин» за мной приезжает «черный воронок».

– Нет.

IV

Первые пару дней после звонка сотрудника ФСБ я только и делала, что рассказывала об этом всем знакомым. Как потом выяснилось, интуитивно я действовала почти верно. Почти – потому что одну серьезную ошибку я все же допустила.

Если бы я сейчас писала инструкцию о том, что нужно и чего не нужно делать, если тебе позвонили из ФСБ, то первый пункт был бы таким: НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЙ ОБ ЭТОМ СВОЕЙ МАМЕ.

– Оля! Ты проходишь по какому-то делу!

– Да нет, мам, ну по какому еще делу, что ты…

– Я тебе говорю!

– Да у них даже повестки нет.

– А дело есть!

– Ну какое?

– Такое! Просто так из ФСБ не звонят! Вдруг они тебя посадят?!

– Да за что?

– А за что сейчас всех сажают? За какой-нибудь перепост! За мат в Фейсбуке!

– За мат еще не сажают.

– Это я тебе уже как мать говорю: кончай материться, тебя тетя Таня читает, как я ей буду в глаза смотреть? Что это вообще за выражения такие, девушка же, стыдно должно быть, хорошо хоть курить уже бросила, не могу поверить, что моя дочь…

– Мам…

– Не мамкай! Из ФСБ звонят! А вдруг у тебя будет обыск?

– Да зачем им проводить у меня обыск?

– А зачем они у Собчак его проводили? Бедная девушка, ей даже одеться не дали. Будешь тоже стоять вся голая в коридоре, я тебе давно говорю, чтобы ты носки шерстяные надевала в квартире, у вас там метет по полу, там под окном эта щель…

– Мам…

– Оля, запомни. Если придут, сразу звони маме. Я приеду.

V

На третий день со мной стали происходить странные вещи. Так, во время уборки кухонного окна я вдруг заметила, что снаружи в стену вбит крепкий железный штырь. «Если придут, на него можно будет повесить пакет с ноутбуком», – подумала я вдруг и тут же на себя разозлилась: «Нашла, о чем думать».

Но штырь не давал мне покоя и на следующий день.

«Они ведь одного человека в обход дома всегда отправляют. Он увидит, что я на него пакет вешаю. А может, не увидит. Тут дерево. Нужно проверить, видно ли снизу наше окно. Блядь, да кому ты нужна, дура».

Еще через два дня я силилась разглядеть штырь, стоя внизу под окнами с магазинными сумками.

«Видно».

Кризис наступил ночью пятого дня. Я проснулась, словно от толчка в бок, и подумала: «На старом ноутбуке есть голые фотографии». Я вдруг представила худого мужчину лет тридцати пяти. За массивным столом. Почему-то в парадном синем кителе, галстуке и несвежей рубашке. Лица почти не видно из-за того, что настольная лампа повернута в мою сторону.

– Ольга Ильинична, ну что же вы… А такая с виду приличная девушка. А что скажет ваша мама?

Я вскочила с кровати, открыла шкаф, вытащила коробки со старой техникой. Ноутбук этот уже почти не работал, и мне с трудом удалось его загрузить. Папка со злосчастными фотографиями была запрятана так, что на ее поиски ушел целый час. Наконец я все удалила.

Стало как будто легче. Спрятав компьютер в коробку, я вернулась в кровать. Фотографий было немного жаль. Мы с подругой сделали их на четвертом курсе, и я, пожалуй, никогда не была такой взрослой и красивой, как на тех карточках. С таким прямым, спокойным взглядом, словно стоять с голой грудью для меня – обычное дело. Хорошо, что где-то у меня еще лежит диск.

Черт.

Следующий час я искала нужный носитель.

Перерывая коробки, я обнаружила какой-то пыльный пакет. В нем были мои школьные вещи. Мне вдруг пришло на память, что во время обыска у кого-то из оппозиции следователи забрали школьные тетради. Я запустила руку в пакет и достала тетрадку по русскому за пятый класс. Наугад открыла ее. Наверху страницы было выведено салатовой ручкой: «Диктант на Ъ и Ь». Под заголовком толпились слова «булон», «шампинон», «компанон». Двойка.

Я вспомнила вдруг, как смеялась над этим диктантом мама. Человек за массивным столом тоже засмеялся, откинувшись на стуле: «Смотри, Вась, булон, шампинон, компанон, аха-ха-ха-ха!» Из-за спины его вдруг возникла какая-то тень и тоже затряслась от смеха.

Мне стало противно. И глупый этот трогательный диктант вдруг показался интимнее снимков от гинеколога, которые я уже отложила в отдельный пакет. Я достала чемодан и сложила туда медицинские документы и школьные тетради. Решила, что на следующий день отвезу эти вещи кому-нибудь из друзей. Дошла очередь до рабочих блокнотов. Все они вдруг показались мне ужасно компрометирующими: слова «Путин» и «Навальный» на каждой странице, телефоны источников, какие-то схемы и графики, данные соцопросов, фразы «хочу спать» и «все заебало» в уголках страниц.

До пяти утра я выписывала важную информацию и сохраняла ее в Облаке, а затем рвала страницы блокнотов на мелкие кусочки. В какой-то момент мне представился человек в синем кителе, который пинцетом соединял клочки бумаг, но я волевым усилием заставила себя выбросить эту картину из головы.

Снова легла в постель. Сон долго не шел. Я ворочалась. Смотрела в окно. Слушала шорохи. Наконец задремала. Снилось что-то тревожное. В седьмом часу утра я проснулась с мыслью, что ФСБ не должно узнать о моей влюбленности в преподавателя на четвертом курсе, в актера театра «Сатирикон» – на первом курсе магистратуры и в книжного мистера Найтли, к которому я неравнодушна по сей день.

До восьми часов утра я измельчала бумажные дневники.

В девять человек в кителе достал из корзины с одеждой мои кружевные трусы и сказал: «Вот оно, грязное белье оппозиции». Я загрузила стиральную машину.

Между тем пакет с мусором рос.

Когда-то я прочла в одной статье с советами по уборке, что, если ты хочешь избавиться от всего ненужного, ты должен брать в руки каждую вещь, смотреть на нее и задавать себе вопрос: «Чувствую ли я радость от обладания этой вещью?»

Готовясь к гипотетическому обыску, я представляла, как чужой человек трогает мои вещи, и спрашивала себя: «Чувствую ли я ужас?»

Я выбросила хэллоуиновский костюм школьницы, фейковые сапоги от Chanel, гейскую порнографию и нераспечатанный диск с какой-то странной записью Шевчука по истории России. Все это давно надо было выбросить, но теперь эти вещи были не столько лишними, сколько тревожными. Каждая вещь обрела новый смысл.

Я вымыла полы, полки. Разобрала стол.

Наконец, все было кончено.

Все было чисто.

Все было пусто.

В комнате гулял сквозняк, последняя пыль оседала на солнце. По влажному полу мело холодной струей. Мне стало вдруг очень зябко. Я вспомнила, что где-то в ящиках комода лежали шерстяные носки. Открыла наугад самый нижний, поворошила забытую там одежду и вдруг рукою нащупала что-то большое, твердое и бархатистое.

Волоски на руке встали дыбом, когда я вспомнила, что именно там лежало.

Человек в синем кителе, ухмыляясь, запустил руку в ящик и, присвистнув, вытащил из одежды огромный розовый хуй с кнопками.

– Это не мой, – сказала я.

Человек нажал на кнопку. Хуй агрессивно задергался.

– Кто ж дома чужие хуи хранит? – справедливо заметил посетитель.

Этот член был подарком лучшей подруги на мой день рождения, который я, смущенная и растерянная, засунула от греха подальше. И вот он явился. Огромный, длинный, возмутительно розовый. Гордый, как меч джедая. Экскалибур современной девы.

Господи, какой стыд!

Я схватила розовый член и ринулась к чемодану с вещами, которые я хотела отдать друзьям.

– Возьмите на передержку хуй, – прокомментировал синий китель.

Я остановилась. И правда. Отдать знакомым чемодан с ноутбуком, тетрадями и документами – это одно. Вручить чемодан с хуем… мне вдруг показалось, что это ужасно неприлично. И даже немного подло.

Я сунулась было к пакету с мусором, но вдруг представила розовый хуй в заскорузлых руках дворовых бомжей, дворников, мусорщиков. Меня замутило. Я забегала по квартире с хуем в руках. Должно же быть какое-то место, где никто ничего не найдет.

Взгляд мой заметался по пустым полкам, перекинулся на книжные стеллажи. Засунуть за собрание сочинений Достоевского? Человек в синем кителе омерзительно захихикал. Куда? Куда же его деть? Я пробежалась по корешкам. В голове замелькали обрывки фраз.

Из дома вышел человек. После смерти мужа Софья Петровна поступила на курсы машинописи. Играли в карты у коногона Наумова. Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Родные мои, целую вас. Ося.

И вдруг энергия, двигавшая мною столько часов, иссякла.

Исчезла, словно ее и не было.

В голове стало пусто и тихо.

И, ощутив наконец страшную усталость, я твердо положила хуй в центр пустого стола и легла спать.

P.S.

Свободный хуй, как я про себя с тех пор называю это изделие, лежит на моем столе до сих пор. Иногда кто-нибудь из посетителей находит его среди завалов бумаг и блокнотов, недоуменно вертит в руках и кладет обратно.

Хозяин

А кто всему виноват? Проклятый мусье.

«Капитанская дочка»

– I -

Я догадывалась, что хозяин нашей квартиры – мудак. Например, о чем-то таком я думала, когда он занудно и скрупулезно, до самой последней копейки высчитывал мне коммунальные платежи, а затем не возвращал уплаченные излишки. Кроме того, мне настойчиво говорили об этом электрик и сантехник: оба они были убеждены, что только врожденное и напитанное жизнью мудачество могло заставить человека так организовать в доме проводку и приделать на кухне кран. Но мудак – это ведь не просто дурак и бестолочь. Это такое особое сочетание глупости и стихийной подлости, которое до последнего стараешься в человеке не замечать.

Впрочем, что Анатолий-то наш мудак, можно было догадаться почти что сразу. Потому что только у настоящего, отменного мудака так драматично могли похитить икеевскую кровать.

Про кровать эту рассказал еще риелтор, с которым я связалась, увидев подходящее предложение в Интернете. Он долго переспрашивал английское название журнала, где я тогда работала, затем уточнял, нет ли у меня иностранного гражданства (что в те времена еще не было наказуемо по закону), и наконец сказал, что хозяин с некоторым опасением относится к иностранцам и женщинам.

– Понимаете, у него до этого в квартире несколько лет жила девушка. Француженка.

– И?

– Ну и вот он говорит, она у него кровать украла.

– Как украла?

– Ну как-то украла. Вывезла. Не знаю уж, что за кровать. Но, в общем, опасается он. Вы как-нибудь убедите его при встрече, что ничего такого делать не будете.

Как убедить человека, что ты не будешь красть у него кровать, я совершенно не представляла. Поэтому на встречу с хозяином шла в некотором волнении.

Квартира эта нужна была нам позарез. Я не закрыла летнюю сессию в магистратуре, и меня выселяли из общежития. В аналогичной ситуации была и моя будущая соседка. Денег на отдельную квартиру у меня не было: я работала корреспондентом в политическом журнале, и платили мне по тем временам не то чтобы плохо, но и не то чтобы хорошо. Мать моя – человек, обладающий воистину гипнотическим простодушием, – без конца удивлялась, почему редакция не готова оплачивать съем жилья для ценного кадра. Никакой особенной ценности в двадцать один год я, разумеется, не представляла, о чем руководство журнала в лице главного редактора не уставало напоминать. Но маме я ни о чем таком не говорила. «Москва», – отвечала я на все ее причитания.

Обнаруженная мной квартира была спасительной находкой: у нее были замечательное месторасположение, посильная для нас стоимость и почти одинаковый набор мебели в каждой комнате. Препятствием мог стать только хозяин с его странными предубеждениями.

Анатолий оказался подтянутым, даже слегка суховатым мужчиной лет сорока – с седенькой интеллигентной бородкой клинышком и замечательными нежно-голубыми глазами. Если бы не бородка, я затруднилась бы назвать его возраст, потому что лицо его без нее казалось совсем молодым, даже юным.

Голос у него был мягкий и вкрадчивый.

– Как видите, квартира в прекрасном состоянии. Я лично провел здесь ремонт после прошлой… жилицы, – рассказывал он, показывая нам кухню. – Пришлось заменить покрытие на столешнице гарнитура. Та… женщина… вы не представляете, тут все набухло и пузырилось.

Он нежно погладил дешевую водоотталкивающую пленку. Потом похвалил чистые белые стены и широкие, густо выкрашенные подоконники. На кухне мы с трудом помещались втроем.

В комнатах смотреть было толком и нечего: паркет реечками, простые бумажные обои, лампы-плафоны, на окнах – тюль. Из мебели – советские деревянные стулья, уродливый обеденный стол, один шкаф на две комнаты, два дивана. Держа в уме историю про кровать, диванов я сторонилась. Но подруга моя вдруг спросила:

– Вы ведь не против, если мы купим кое-какую мебель?

Анатолий весь подобрался.

– Кровать? – Голос его слегка дрогнул.

– Да нет. Ну, стол, например, другой, письменный. А этот вы бы забрали.

Анатолий секунду поколебался, но все же кивнул.

– Понимаете, – сказал он, смягчившись, – девушка, которая три года жила здесь до этого… француженка… такая приличная, милая девушка… съезжая, украла отсюда кровать.

Мы изобразили возмущенное удивление.

– Я вообще изначально был против этой кровати. Но ей непременно хотелось кровать, и я пошел ей навстречу. Мы выкинули диван, замечательный диван… возможно, немного уже расшатанный, но все же диван, и на нем вполне можно было спать, но вот ей хотелось эту кровать. Я был уверен, что она оставит ее, когда соберется съезжать. Мы даже договорились об этом! И что вы думаете? Съехала в одну ночь и кровать забрала с собой!

Мы снова изобразили возмущение.

– Кровать, конечно, была самая обыкновенная, из этой… «Икеи». Знаете, я вообще не очень люблю эту западную сборную мебель, но все же. И подумать только – француженка! Про них же еще говорят – культурная нация. Мол, не то что мы, русские. Как же. Культурная нация! А кровать-то у русского человека украли.

Анатолий все бубнил про вероломство французов. А я представляла носатого французского президента перед большим экраном в окружении советников и министров. На экране сотрудники французских спецслужб с фонариками и оружием проникают в квартиру Анатолия. «Выносим ее, выносим», – как-то там раздается по рации на французском. И люди в масках выволакивают мебель на лестницу, а затем из подъезда. В темном небе висит вертолет. Кровать быстро цепляют за трос, и вот она уже летит прочь – среди россыпи звезд, вдоль огромной белой луны. Во Францию.

Мы еще раз заверили Анатолия, что диваны вполне нас устраивают и мы все сохраним в лучшем виде.

Квартира в тот же день стала нашей.

– II -

В этой квартире я прожила пять лет. Первая моя соседка съехалась со своим мужчиной, и ко мне затем подселилась очень серьезная девушка – молодой преподаватель-филолог, специалист по Пушкину, Лермонтову и Баратынскому, которая быстро внушила Анатолию благоговейный трепет. Я страшно завидовала ее умению вовремя его выпроваживать, обрывать на полуслове и строго отчитывать за какие-то недоделки в квартире. У меня так не получалось. Хозяин мог час простоять у меня в коридоре, рассказывая о каком-нибудь деле, которое его занимало. При этом составить хоть сколько-нибудь четкое представление о его жизни из этих рассказов было довольно сложно. Он как бы никогда не говорил о себе, а скорее, о неких ситуациях, в которые был вовлечен в это время, – о каком-нибудь споре с приятелем или ремонте в своей квартире. Рассказы его были скучными, да и сам Анатолий был скучным – всей своей суховатой фигурой, вечно застегнутой на все пуговицы или с молнией до самого подбородка. Я знала, что у него есть родной брат, но где этот брат и что с ним, Анатолий никогда не упоминал. Сам он нигде не работал и жил на деньги, которые мы платили ему за квартиру. Один раз он вдруг обмолвился, что когда-то серьезно выпивал, но смог вовремя завязать. Честно говоря, представить Анатолия пьющим, курящим, матерящимся или, к примеру, с женщиной было решительно невозможно. Да чего уж там – сложно было представить за ним хоть какую-то жизнь. Если бы мне сказали, что, вернувшись домой, он идет прямо в шкаф и стоит там до следующей квартплаты, я бы ничуть этому не удивилась. А между тем жизнь у Анатолия была. И, пожалуй, поярче, чем у многих.

Выяснилось это примерно через полгода после нашего заселения. Был конец той зимы, когда Москва волновалась политическими протестами. В городе было радостно и тревожно, предвкушались какие-то перемены, только никто не мог объяснить, какие. Я практически не вылезала из редакции, мало спала, много курила и не могла думать ни о чем, кроме будущей революции, которой, как мы теперь уже знаем, не будет.

– А вот вы, когда свои статьи пишете, с вдохновением это делаете? – спросил Анатолий, уже получив от меня деньги и, как обычно, зависнув у нас в коридоре.

– Ну, с вдохновением-то оно, конечно, проще. Но это же не всегда получается, – ответила я. – Работать нужно каждый день, писать нужно каждый день. И бывает, что пишешь о чем-то нужном и важном, но не очень тебе интересном. Или просто устал.

Анатолий вздохнул и даже как будто поник.

– То есть творчества у вас там совсем нет?

– Ну почему нет. Наверное, все же есть. Но, мне кажется, творчество в чистом виде требует слишком много душевных усилий. Я не уверена, что это так уж необходимо для хорошего журналиста. Если себя на творчество все время раскручивать, можно, наверное, на работе сгореть. В журналистике скорее нужны конкретные навыки.

– Но творческие порывы у вас бывают?

– Да. Но ведь у всех бывают.

– Не у всех! – как-то даже слишком резко ответил вдруг Анатолий.

– Я не знаю. Мне кажется, творчество – это вообще очень правильное и даже естественное состояние, в котором время от времени находится каждый человек. Ну, там, пирог испечь, бизнес открыть – я думаю, это все тоже из этой серии. Созидательная энергия.

– Понимаете, Оля… – Анатолий замялся. – Я вам как-то уже говорил, что я пить бросил несколько лет назад. Так вот, потом со мной что-то случилось. И я стал вдруг… картины писать. Представляете?

Я моргнула.

– В смысле – картины?

– Картины! Настоящие! Холст купил, краски, кисти, альбомы там разные. Абстрактной живописью вдруг занялся.

Я моргнула.

Анатолий и абстрактная живопись никак не сходились в моей голове.

– Знаете, я просто подумал… вот вы же, наверное, тоже отчасти творческий человек… вам, может быть, интересно будет взглянуть на последнюю?

– На картину?

– На картину. Я бы прислал вам фотографию по электронной почте. Если вам, конечно, такое может быть интересно.

– Да я… я же ничего в этом не понимаю!

– Но так и я ничего в этом не понимаю! У меня есть один знакомый искусствовед. Я уже показывал все ему. Он сказал, что это на удивление хорошо. Мне хотелось бы показать еще человеку стороннему. Вы согласны?

Я пожала плечами и написала ему свой электронный адрес.

«Ну вот, теперь придется хвалить какую-то мазню», – уныло думала я.

Картина явилась мне тем же вечером.

И это была не мазня.

Это было все, что угодно, но никак не мазня. Вероятно, это была не очень хорошо написанная картина. Работа дилетанта. Самоучки. Посредственности. К тому же еще и на фотографии. Бог его знает, что бы сказал непредвзятый эксперт.

Но в картине этой – в сочетании этих безумных цветов и линий – определенно был некий смысл. Я разглядывала ее очень долго, и чем дольше смотрела, тем сильнее убеждалась, что все в ней сложилось совсем не случайным образом. На Анатолия действительно что-то вдруг снизошло. Картина его была очень яркой, чего никак нельзя было ожидать от такого блеклого, бесцветного человека. Мне казалось, что я вижу разломленную мякоть каких-то фруктов, и снующих туда-сюда птиц, и корабль с лимонными парусами, и волшебное озеро, и поля со сладкими розовыми цветами, и мороженое, разлитое прямо в воздухе. Я как будто попала в какой-то свой детский сон или фантазию о неведомом острове, о далекой стране. Словно все прочитанные в детстве сказки и просмотренные в детстве мультфильмы слились предо мной в одно целое.

Собравшись с духом, я честно написала Анатолию, что увидела на картине, и добавила, что, конечно, совсем ничего не смыслю в живописи и вряд ли смогла подобрать нужные слова. По ответу его было ясно, что художник остался доволен. Более того, Анатолий в ответном письме высказал мысль, прямо скажем, для него – застегнутого на все пуговицы – необычную. «Мне кажется, что критерии оценки нужны только специалистам, – писал он. – Обычному же человеку не нужны правила, чтобы смотреть. Достаточно немного удивления и попытки увидеть что-то свое».

Так между нами началась своего рода дружба.

– III -

Беседовали мы по-прежнему исключительно в коридоре нашей квартиры, когда Анатолий приходил за квартплатой. От чая он всегда отказывался, говорил, что зашел всего только на минуту, но затем до получаса мог говорить со мной о картинах. Он рассказывал, как временами на него будто что-то находит, и тогда он садится и пишет, и как сам потом пытается распознать в этих пятнах и линиях, что он нарисовал.

– Представляете, Оля, иногда вот закончил уже, а вдруг чувствуешь – нет, не хватает еще бирюзового пятнышка. Почему бирюзового? И зачем это пятнышко? Я не знаю. Но без него почему-то нельзя.

Свои картины он все так же присылал мне на почту в виде фотографий. Я с удовольствием их разглядывала и в письмах делилась с ним впечатлениями. Изображения эти всегда были яркими и очень теплыми, по-детски наивными, добрыми, сказочными.

Под влиянием Анатолия я стала интересоваться абстракционизмом, с радостью замечая в его работах что-то от Кандинского и Малевича. Разумеется, мне была очевидна и разница. Но писал он настолько бесхитростно, ни на что не надеясь и ничего для себя не требуя, что я даже и не пыталась ему льстить.

Анатолий постепенно раскрывался и спустя год после нашего переезда уже говорил со мной не только на тему живописи и каких-то текущих событий своей жизни. Так, он вдруг рассказал, что буквально боготворит Советский Союз и больше всего на свете мечтал бы вернуться во времена своего детства, когда мороженое в вафельном стаканчике стоило столько-то копеек и все было проще, и лучше, и правильнее.

– Вас бы там тогда судили за тунеядство, – смеялась я. – У вас доходы нетрудовые. И картины бы ваши… вам бы сказали, что советскому народу такое не нужно.

Анатолий ничего смешного в моих словах не видел. Он как-то серьезно пожал плечами и степенно сказал:

– Это теперь, знаете… принято преувеличивать. Тогда если кого и трогали, то ведь тех, кто высовывался очень. А я тихий человек. Не высовываюсь. Тихим людям тогда хорошо жилось.

– А разве вам сейчас плохо живется?

– Нет, отчего же. Но… беспокойно бывает. Вот, например, все пугают этими счетчиками за воду. В Советском Союзе не было никаких счетчиков. Почему я должен платить за воду? Кто это так решил?

– Да ну, подумаешь, вода.

– Ничего не подумаешь. Зря вы преуменьшаете. Там за воду заплатить, а вон там за проезд, здесь налог, тут налог. Копейка рубль бережет. В Советском Союзе государство было для человека, а не человек для государства, вот как сейчас.

Тут уж и мне стало не до веселья.

– Анатолий, ну что вы такое говорите? Что же это за государство для человека, когда такое количество людей репрессировали?

– Это все очень преувеличено. Были какие-то… перегибы, но не в таких же количествах, как теперь говорят. Мы семьей хорошо очень жили. Достойно. И другие вокруг хорошо очень жили. Тогда ведь и отношения совсем другие были. Соседей всех по именам знали.

Я разозлилась.

– Ну, чтобы донос написать, конечно же, лучше бы имя знать! Миллионы доносов!

– Это все очень преувеличено.

– Ох, вы мне лучше скажите: как ваше творчество?

Разговоры о картинах нас примиряли.

Пару раз я пыталась из любопытства выяснить его отношение к президенту, прошедшим уличным протестам и политическим судам, которые стремительно последовали за этими выступлениями. Но Анатолий отмахивался от этих вопросов. Говорил, что президента он уважает, потому что люди его выбрали, а раз люди его выбрали, значит, достойный должен быть человек. Утверждал, что у каждого свое место. И раз президент на своем сидит третий срок – значит, место это точно его. Уличные протесты он почти не заметил. Один только раз аккуратно спросил, не закроют ли наш журнал. Беспокойства за свою судьбу я от него не ожидала. Однако Анатолий тут же добавил, что его волнует стабильность моей зарплаты.

Рисовал он тогда много. У него было что-то вроде золотого периода – в течение двух лет мне регулярно приходили письма с картинами. В то время он посвежел, подтянулся. Глаза его стали ярче и теплее. Моя жизнь, между тем, легче не становилась. Денег по-прежнему ни на что не хватало, а работа отнимала все силы. На Анатолия я смотрела с откровенной завистью. Москвич. Две квартиры. В одной живет. Другую сдает. Не работает. Пишет картины. Везет же некоторым!

Недовольство собственной жизнью крепло во мне. И в какой-то момент меня сорвало: наплевав на все страхи, я взяла в банке кредит на поездку в Италию, купила билеты и сообщила в Фейсбуке едва знакомому итальянцу, что планирую пожить в его доме пару недель. От усталости мне было уже все равно, что подумают обо мне люди и откуда я потом возьму деньги. Итальянец, с которым мы впоследствии стали большими друзьями, с радостью согласился меня приютить и даже помог организовать каникулы.

Был, кажется, конец июля. Явившийся за квартплатой Анатолий застал меня в состоянии эйфории – окрыленная своей смелостью, я собирала чемодан и разве что не пела от счастья. Я вышла к нему в коридор в просторном цветном сарафане до пят, подпоясанная желтым шарфом. Анатолий сказал мне:

– Здравствуйте, Оля.

И застыл, словно вместе со мною его достигла какая-то сила.

Казалось, сочетание цветов, меня окружавших, его совершенно околдовало. Он зачарованно смотрел на мой шарф, сарафан и заглядывал мне в глаза с такой сильной эмоцией на лице, что я даже смутилась.

Мы коротко переговорили, и я довольно бесцеремонно выпроводила его вон.

Тем же вечером Анатолий написал мне письмо, от которого мне вдруг стало не по себе.

В нем не было ничего неприличного или пошлого. Наоборот. Это было очень честное, открытое, смелое письмо – о сиюминутном чувстве, которое случилось и тут же исчезло. «Глядя на вас, – писал он, – я почувствовал, но не сразу себе объяснил, что вижу не просто красивую и счастливую молодую женщину, а как будто само ваше счастье, в свете которого я вдруг оказался». Он пожелал мне хорошего отпуска и приложил картину – такую же яркую и счастливую, как я. Как мое платье. Как встретившая меня Италия.

После этого письма между нами как будто возникла некоторая неловкость. По крайней мере, с моей стороны. Я стала сухо комментировать его картины, а иногда и вовсе не отвечала на письма.

Анатолий тем временем решил поделиться со мной всем своим творчеством и до того осмелел, что даже прислал мне стихотворную сказку собственного сочинения, которая называлась «Принцесса, гномы и гномушки».

Я мужественно прочла три страницы.

Наверное, можно сказать, что я была свидетелем его короткого творческого пути. Кульминация его наступила примерно на третий год моей жизни в квартире Анатолия. Какой-то знакомый художник предложил ему за небольшие деньги участвовать в выставках. Это полностью его захватило. Он перестал присылать мне картины, за деньгами забегал как мальчишка – только мы его и видели. Но на все выставки нам неизменно приходили приглашения. Я почти все пропустила и пришла только на одну – даже не вспомню теперь, где она проходила. Анатолий водил меня по павильонам и рассказывал о картинах других художников. Некоторые из них мне понравились, но меня поразило, что почти все работы были темными, мрачными и какими-то выморочными. Почему-то многие были на тему войны и смерти. Видно было, что они давят на Анатолия и заставляют его нервничать. Это были работы профессиональных художников, не самоучек. Монументальные, величественные, выделанные проволоками и железом. Маленький павильон Анатолия, казалось, спас в себе все краски мира. Но вместе с тем было в нем что-то трогательное и жалкое. И картины, которые раньше казались мне такими большими, вдруг стали маленькими и тонкими. Очень хотелось их все оттуда забрать и спасти.

Как и самого Анатолия.

– IV -

Перемены начались весной, вскоре после крымского референдума. Шел четвертый год нашего знакомства. Анатолий вдруг стал суетливым и каким-то потерянным. Мы совсем перестали говорить о картинах. Я сама была вымотана до предела. Физическая война на Украине, идеологическая война в России. Соцсети наполнились ненавистью и кровавыми видео. Родители моей соседки кричали ей в трубку, что она враг народа. У меня начались панические атаки в метро и совсем расстроился сон. Я и без обсуждений знала, что Анатолий, скорее всего, приветствует захват территорий, поэтому старалась с ним лишний раз ни о чем не беседовать. Но как-то раз – кажется, это опять было лето – все же спросила, не писал ли он новых картин.

– Нет. Вы знаете… – Он замялся, а потом вдруг сказал так, словно сделал серьезнейшее признание: – Я не могу. Я не могу рисовать. Ничего не могу.

– Как же так? – удивилась я. – Почему?

– Я не знаю! Может быть… может быть, вся эта атмосфера. Я так радовался, что мы взяли Крым. Знаете, в Советском Союзе был Крым. Но теперь эта война. Я смотрю телевизор. Ведь там погибают люди! Но кто эти люди? Зачем они там?

– Ну как кто? – удивилась я. – Наши люди. Наши войска.

– Нет, это я понимаю. Я даже рад, что там наши войска. Но зачем же там умирают?

Я моргнула.

– Так вы за войну или против нее?

– Я за, я, конечно же, за. По телевизору говорят, по-другому нельзя. Я же все понимаю. Нужно спасать русское население.

– Да от кого спасать-то?

– Я не знаю. Европа, США. Ведь на нас нападают!

– Так на нас нападают или на Украину?

– Вы совсем меня, Оля, запутали!

– Да это не я вас запутала, а ужасный ваш телевизор! Зачем вы вообще его смотрите?

– Я же должен знать, что происходит! Война… видимо, по-другому нельзя. Видимо, мы должны были так поступить…

– Слушайте, – бормотание Анатолия меня раздражило, – ну… вам не кажется, что это все как-то подло? Ну хорошо, война. Тогда надо открыто ввести войска, признать свое присутствие в регионе. А наш президент говорит, что нас там как бы и нет. Что мы там ни с кем не воюем.

– Но сейчас все так себя ведут! На стороне украинцев выступают американские солдаты! Я же сам видел по телевизору!

Я торопливо вручила Анатолию деньги и под каким-то предлогом выставила его за дверь.

Но с этого раза политический разговор возникал у нас регулярно.

Однажды мы чуть было не поругались.

Я опять безуспешно пыталась пробиться через броню пропаганды, которой он окружил себя, как вдруг Анатолий сказал:

– Да чего же мы с вами спорим? Оля, ведь вам же нельзя иметь свое мнение.

Заявление это так меня поразило, что секунды я хватала ртом воздух.

– То есть… как это нельзя?

– Вы в журнале таком работаете. Вам же там запрещают.

– Кто запрещает?

– Наверное, ваши иностранные владельцы.

Я схватилась за голову: принялась объяснять, что инвесторы русские, называть фамилии, которые Анатолий никогда не слышал, рассказывать, как устроена наша подписка и насколько самостоятелен наш бюджет.

Анатолий долго смотрел на меня рыбьим взглядом, а потом заявил, что инвесторы наши, скорее всего, наворовали свои миллионы в девяностые годы, а сейчас поклоняются Западу. И снова сочувственно повторил:

– Я все понимаю. Вы просто не можете говорить то, что думаете.

В голове моей все как будто перемешалось. Я не знала, где найти такие слова, которые могли бы его убедить, – слова, обладающие силой крушить безумие, глупость, ложь. Мне казалось, что слов этих нет со мной, никогда не было и не будет. Что мне нужен новый язык – еще не созданный, несуществующий. Может быть, даже какое-то заклинание.

– Да что ж вы несете такое?! – крикнула я в отчаянии. – Это в государственных СМИ журналисты не могут говорить что хотят! Это там они вынуждены, обязаны следовать заданной линии! Заниматься пропагандой! У нас в журнале мы пишем о том, что ни за что не покажут по телевизору!

– Ну и что же там, например? – спокойно, даже скучающе, спросил Анатолий.

– Господи, да я не знаю! – Ярость мешала мне соображать. – Ну хоть про дворец президента в Геленджике. Огромный дворец, за безумные деньги!

– Ну так и что, что дворец? Он же президент, почему бы и не дворец? Это все ерунда. И это все еще нужно ведь доказать. Вы вот в суде докажите, что он там украл что-нибудь.

Мне хотелось вцепиться в свои волосы. В его волосы. В волосы президента. Да хоть во что-нибудь бы вцепиться и закричать.

– Как ваше творчество? – процедила я.

– Ничего. Взял паузу.

Следующие несколько месяцев мы почти не разговаривали.

Один раз затронули тему санкций, когда курс валют скакал особенно яростно.

Анатолий сказал, что давно уже ждал от Европы какой-нибудь подлости.

Особенно от французов.

– V -

За год до того, как мы съехали из квартиры Анатолия, случились сразу два события, которые, как я надеялась, благотворно на него повлияют.

Во-первых, зимой Анатолий вдруг уехал в Австралию, где у него жили какие-то родственники. О том, что за границей у него кто-то есть, он никогда нам не говорил, поэтому весть о его отъезде, конечно, нас поразила. Более того, вдруг выяснилось, что эта поездка была не первой и что в Австралию он ездит примерно один раз в пять лет.

Я очень надеялась, что близость океана, природа, цвета и краски вернут Анатолию способность писать картины. Что чужая жизнь, которую так ругают по телевизору, немного его успокоит. Что, в конце концов, родственники приведут его в чувство.

Анатолий вернулся весной – загорелый и чуть менее мрачный, чем был до отъезда. Но на все вопросы отвечал неохотно.

– Ну а что там самое удивительное? Я никогда не была в Австралии.

– Знаете, Оля, – вздохнул Анатолий, – какие они там платят счета за коммунальные услуги?! Упаси нас боже от такой жизни.

Больше я про Австралию его не спрашивала.

Вторым событием, на которое я возлагала надежды, стала роспись нашей стены. Дело в том, что кухня наша на четвертом году уже требовала ремонта, и Анатолий уперся, что сделает его сам. Убедить его нанять какого-нибудь рабочего было решительно невозможно. А работник из Анатолия был из рук вон плохой. Отремонтированная им квартира сыпалась на глазах. Отваливались хлипкие плинтусы, отходили дешевенькие обои, чудил кухонный кран, и взрывались розетки. Но хозяин наш полагал себя мастером благоустройства.

Стены он выкрасил отвратительно. Дешевая белая краска легла неровно, а где-то и вовсе пошла комками. Тогда-то Анатолий и предложил расписать одну стену, чтобы скрыть недостатки своих трудов. Соседка моя, которая к творчеству Анатолия относилась весьма прохладно, любое его художество в квартире строжайше запретила. Но тут же неосмотрительно уехала отдыхать за границу. И я на свой страх и риск все позволила.

Анатолий сиял.

И я поняла, что поступила правильно, что бы он там ни нарисовал.

Но стена получилась отличная.

В ней угадывались какие-то сферы, которые можно было принять и за мыльные пузыри, и за шарики мороженого в креманке, и за головы удивительных расплывающихся созданий. Когда Анатолий закончил, он попросил меня сесть на фоне стены и сделал фотографию на свой телефон.

– Смотрите, Оля, у вас тут как будто нимб, – сказал он.

Но на этом все и закончилось. Он прислал мне еще пару картин, которые написал в Австралии, но они не произвели на меня впечатления.

Анатолий по-прежнему являлся раз в месяц и настойчиво зависал в коридоре. В этот последний год разговоры с ним стали невыносимыми. Оказалось, жильцы его дома ввязались в какую-то тяжбу с управляющей компанией. Анатолий решил не стоять в стороне, и в итоге на него легла почти вся бумажная работа. Он подробно рассказывал мне суть претензий к компании, объяснял коррумпированную составляющую, бесконечно описывал тонкости составления жалоб. Я изнывала. Прервать его не было никакой возможности, поэтому я просто скользила взглядом по седой козлиной бородке и представляла, что, если надеть на Анатолия меховые штаны, он мог бы играть сатира в фильме «Хроники Нарнии».

Помимо коммунальных войн Анатолия настигла и масса других несчастий. Во-первых, вдруг обнаружилось, что брат его просрочил выплату по кредиту. И требовать эти деньги представители банка пришли к нам домой. Анатолий забрал оставленные нам бумаги и в случае чего велел не открывать дверь коллекторам. Еще одним ударом стали злополучные счетчики. Выяснилось, что по новым правилам те, у кого нет счетчиков, будут платить недостачу за весь подъезд. Перспектива эта Анатолия испугала, но счетчики поставить он так и не решился. «Может быть, обойдется, может быть, еще обойдется», – суетливо бормотал он у нас в коридоре.

И вот в конце апреля мы решили съезжать. Соседка моя нашла себе хороший вариант. Да и я уже поняла, что пора попрощаться – сколько уж можно жить общежитием? Для Анатолия эта новость стала ударом.

– Как? – бормотал он. – Как? Но что же… но как же… да-да, вы правы, когда-нибудь это должно было произойти. Да, я все понимаю. Да-да.

Голос его был бесцветным. В утешение мы пообещали оставить ему купленные нами шкаф и комод, а также найти новых жильцов.

Спустя пару дней он пришел с ревизией. Осмотрел кухонный гарнитур, плинтусы и обои. В моей комнате он неожиданно спохватился.

– А где же стул?

– Какой стул?

– Стул! У меня есть опись имущества. Здесь еще должен быть стул.

Стул – старый, хлипкий советский стул – обнаружился на кухне.

Анатолий облегченно вздохнул. Мы обо всем договорились и попрощались.

Однако еще через два дня он позвонил с неожиданным предложением.

Анатолий вдруг очень лихо попросил, чтобы мы заплатили еще за месяц.

– Это как? Ведь мы же, когда въезжали, внесли вам плату за первый и за последний месяцы.

– Да, все это так. Но, знаете, вот в договоре написано, что плата за последний месяц – это как бы не плата даже, а залог. Так что… вы бы мне вот сейчас заплатили, а я бы вам в конце месяца эти деньги вернул.

– Но в этом же нет никакой логики! Зачем?

– Затем, что… ну это же залог. Его ведь требуют для того, чтобы жильцы ничего не украли.

В глазах у меня потемнело.

– Украли?! Украли?! Да что мы могли бы у вас тут украсть?

– Ох… ну я даже не знаю… ключи?

Я в бешенстве чуть не расколотила трубку.

Разумеется, мы ничего ему больше не заплатили.

Но проблемы на этом не кончились.

Вот именно в тот момент, когда я уже размещала в соцсетях пост о поиске новых жильцов для нашей квартиры, Анатолий мне позвонил и очень холодно проинформировал, что жильца он уже нашел. Сообщил, что человек этот – оператор на телевидении. И что, прежде чем принять окончательное решение, потенциальный жилец хотел бы пожить в квартире.

– Это как так пожить?

– Но ведь ваша соседка уже уехала, и ее комната свободна.

– Но у нас оплачено до конца месяца.

– Я не взял с вас залог и пошел вам навстречу. Так что и вы мне теперь окажите услугу.

– Да какой залог, что за бред вообще?! Мы заплатили вам деньги. Вы хотите вселить ко мне незнакомого мужика на две недели! Это недопустимо!

– Почему?

– Я девушка! Вы хотите подселить ко мне чужого, незнакомого мужика!

– Почему незнакомого? Он знакомый одной моей приятельницы. И к тому же он – оператор на телевидении.

– Да хоть Константин Эрнст! – орала я в исступлении.

Анатолий был непоколебим. Оператора он обещал привести в тот же день.

В панике я металась по полупустой квартире. Я не знала, что делать и кому мне пожаловаться. Я вдруг снова почувствовала себя кем-то нелепым и маленьким в этом городе – как когда-то давно, когда я только переехала в Москву. У меня нет прописки. У меня нет жилья. Я боюсь обратиться в полицию, я же сама сколько раз читала в новостях: там пытают! И чего я им принесу? Договор об аренде? Господи, где этот договор и куда я его задевала? Ко мне въедет незнакомый мужчина. Ко мне въедет незнакомый мужчина! Что, если он на меня нападет? Я сама столько раз читала в Интернете – изнасилование потом не докажешь!

И вот, когда я уже практически впала в истерику, в квартиру зашла забрать какие-то книжки соседка. Спокойно выслушав мой сбивчивый рассказ, она набрала Анатолия и так же спокойно ему объяснила – тоном сурового пушкиноведа, – почему никакого оператора в этой квартире не будет. Анатолий что-то там бормотал в трубку, но вскоре затих. А после перезвонил мне и извинился. И попросил, чтобы мы все же нашли ему новых жильцов.

Жильцов мы нашли ему в тот же день.

Эпилог

В ночь перед переездом я долго не могла уснуть.

Мне страшно, до нервической дрожи хотелось выкрасть у Анатолия стул.

Тот самый – старый советский стул с кухни.

Я представляла себе француженку. Как она в приступе злобы разламывает кровать, разбирает ее на части и тащит, тащит, тащит от Анатолия прочь.

Я не смогла бы украсть диван.

Но я могла утащить стул.

Я представляла, как перевезу его в новую квартиру и Анатолий спустя пару дней начнет мне звонить. Писать сообщения. Требовать стул назад. Угрожать.

Я представляла, как он открывает дверь своей второй, такой же дурацкой, потрескавшейся квартиры и видит на дверном коврике отпиленную деревянную ногу. На следующий же день – еще одну.

Я присылаю стул по частям, и на последней ноге Анатолий бросается на колени, бьется лбом об пол и молит пощады.

И просит Господа о прощении.

А потом снова пишет картины.

Желтые, красные, добрые…

Как эти пятна.

Как этот сон.

День рождения

…one false step is ne’er retrieved…

T. Gray. «Ode on the Death of a Favourite Cat»

– I -

Как-то в мае, когда, казалось, всю Россию охватил ужас из-за публикаций о самоубийствах подростков, я сидела на диванчике в кабинете своего психотерапевта, и врач вдруг сказала, прервав мой скорбный рассказ о том, как тяжело живется молодой, симпатичной, здоровой девушке:

– Знаете, я вот все думаю про эти самоубийства среди детей. Почему это происходит.

– А вы думаете почему? – заинтересовалась я.

Такие моменты, когда врач внезапно заговаривала не о личном моем и ничтожном, а о глобальном и общечеловеческом, очень мне нравились.

– Я думаю, современный ребенок выключен из культуры смерти, – сказала она. – Взрослые не говорят с ним о смерти, не водят с собой на кладбище. В итоге у человека не складывается никакого представления о смерти. Ему кажется, что смерть – это прекращение сиюминутного страдания, а не конец всего. Он не понимает, что за смертью следуют гроб, земля, разложение.

– А если ребенок не хочет на кладбище?

– Что значит не хочет? Конечно, не хочет! Никто не хочет на кладбище! А ребенок… Ну, ребенок хочет сидеть дома, возиться с гаджетами. Но есть семейный долг. И смерть – это то, что нужно в семье разделить. Родитель в ключевые моменты должен проявить настойчивость.

– У нас в семье детей никогда ничего делать не заставляли, – сказала я.

Врач посмотрела на меня так, словно раздумывала, произносить ли следующую фразу. Затем сказала:

– По вам и видно.

Разговор этот долго не шел потом из моей головы. Тем более что близился мой день рождения, а значит, и день гибели Герундия. Смерть эта, которую многие бы назвали (и, разумеется, назовут) ничтожной, вот уже два года тяжело лежит на моей совести. Я точно знаю, что виновата. И что оправданий мне нет.

Но слова врача заставили меня подумать о том, что, может быть, знай я о смерти чуть больше, представляй я хоть смутно, хоть самую малость, как страшен ее приход, я…

А впрочем, все было бы так же.

Мой бедный.

– II -

Семью нашу смерть не то чтобы миновала, но для детей являлась она незаметно. Даже животные умирали у нас очень тихо. К примеру, собака Альма – моя черная бородатая нянька – напоследок нас всех обласкав, повалилась на обычное свое место в коридоре, всхрапнула и отбыла. Не сразу мы даже заметили окончательное ее отсутствие. Смерть ее меня не испугала, а скорее вызвала недоумение. Я привыкла, что Альма всегда где-то рядом, сильная и спокойная, готовая подставить огромную свою спину для коротких верховых прогулок по комнатам. Привыкла, что утром она приходила ко мне, потрясая склизкой бородой в каше, и дергала за одеяло, а я кричала: «Овсяная борода! Овсяная борода!» – и отбивалась. Сколько пододеяльников мы так подрали… Но я не заботилась о ней, не гуляла с ней, не кормила. Для меня она была кем-то вроде помощника мамы и папы, преданным слугой дома, кем-то, кто любит меня беззаветно и кого я не обязана так уж любить в ответ.

Я помню, как мы с отцом ехали на грузовичке в Белкинский лес и Альмино тело, завернутое в зеленое покрывало, безжизненно колыхалось в кузове позади. Я знала, что это уже не Альма, а просто тяжелая туша и что в туше этой нет уже Альминой доброты и любви ко мне. Я также знала, что должна плакать, но плакать мне не хотелось, и я боялась спросить отца, почему больше нет Альмы и где же она теперь.

Я знала, что говорить о смерти со взрослыми очень опасно – они мямлят, все путают, бормочут что-то невнятное, а главное, вдруг могут сказать такое, от чего станет слишком страшно.

Меня напугали лет в шесть или семь.

Родители тогда в очередной раз сослали меня на лето в рязанский поселок – к зловещей бабушке Ане. Отношения у нас с ней не складывались. Во-первых, под крышей ее дома я впервые столкнулась с запрещенной литературой. Трижды я похищала из серванта книгу «100 великих любовников» и трижды была отлуплена за это подручными средствами – прыгалками и бадминтонной ракеткой. Во-вторых, бабушка не позволяла скакать на кроватях. Деревенские кровати – в особенности пышные пуховые подушки, накрытые тюлем, – влекли меня с необъяснимой силой. Но стоило только мне потревожить величавый покой пуховых подушек, как тут же являлась бабушка, а вместе с ней и какое-нибудь из ее карающих орудий.

Имея в виду эти два моих пагубных пристрастия, бабушка, в отличие от родителей, никогда не оставляла меня дома одну. Возможно, поэтому, а может быть, и потому, что принадлежала к тому поколению, для которого смерть всегда была прочно вписана в порядок вещей, бабушка и взяла меня как-то с собой на деревенские похороны.

Не помню, кого хоронили. Какого-то огромного деда с белой проволочной бородой. Он лежал в крашеном гробу, гроб стоял на столе, и ничего, кроме бороды, из него не было видно. Бороду эту ужасно хотелось потрогать, и бабушка, словно почувствовав во мне еще одну дьявольскую страсть, отправила меня играть с деревенскими детьми. Я тут же нашла какую-то лохматую девочку в трусах и выяснила у нее, где в доме спальни и есть ли там пуховые подушки с тюлем. Последующие часы – а может, это были минуты – я помню как одни из самых счастливых и беззаботных в моей жизни.

О смерти я в тот день не думала вовсе.

Однако недвижимая белая борода хоть и не сильно меня занимала, но все же периодически возникала в неясных мыслях. Так и не решившись спросить про похороны у бабушки, я обратилась к добрейшей тете Оле, жене моего родного дядьки. Она, ни секунды не желая ничего дурного, сказала, что рано или поздно мы все умрем – от старости, от болезней, от несчастных случаев или каких-нибудь нелепостей. Я помню, как сильно забеспокоилась. И как тяжело мне было задать вопрос, умрет ли моя мама.

– Все мы умрем, – сказала мне тетя Оля. – И мама твоя умрет.

Я тут же представила, что мамы моей больше нет и что к осени она не приедет в поселок меня забирать. Я заплакала, вышла в другую комнату, нашла там свою младшую двоюродную сестру Настю и сквозь слезы сказала ей, что в мире есть смерть и мы все умрем, но главное – моя мама умрет и ее мама, тетя Оля, умрет тоже.

Известие это потрясло Настю так же, как и меня. И долго потом сидели мы с ней на диване и горько-горько плакали, а все на свете проклявшая тетя Оля, которую мы никак не могли перестать хоронить, не знала, как нас утешить. Отголосок того глубокого чувства потери – еще не случившейся, но такой чудовищной в своей предопределенности и неизбежности – я легко могу возродить в себе до сих пор. Я помню это чувство, помню зареванное, красное лицо Насти и как трудно мне было дышать из-за слез и ужасной боли.

Успокоили меня разговором о Боге и ангелах небесных.

О смерти я с тех пор старалась всерьез не думать, ходила в церковь, читала Евангелие и как-то убедила себя, что в грядущей, пугающей тьме нет ничего, кроме света.

Когда спустя много лет умер дед, я не приехала на похороны из Москвы.

– Нечего на покойников глазеть, – строго сказала мне мать в телефон. – Психологи пишут, что у вас, у творческих людей, тонкая душевная организация. Впечатлишься – и будешь потом как какой-нибудь Достоевский со своей лошадью.

– Мам, лошадь была у Ницше…

– Не мамкай! У Достоевского там тоже была какая-то лошадь! В общем, не надо смотреть на все эти ужасы. Ваше поколение может жить легко. Я хочу, чтобы ты жила легко! Лег-ко! Не переживай ни о чем! Ни о чем!

Но легкой жизни, которой так желала для меня мать, никогда у меня не было. А почему, я и сама не знаю.

– III -

Тяжело мне было всегда. Казалось, что я сама ищу этой тяжести – в учебе, в работе, во всех своих увлечениях. Если учиться – то чему-то, что непременно будет даваться сложнее всего. Если работать – то там, где нужно отдать все силы. Если любить – то кого-нибудь недостижимого. Так я училась в физико-технической школе, к которой у меня не было ни малейшей склонности. Так влюблялась в актеров столичных театров и преподавателей. Так писала про металлургическую и химическую промышленность после университета. Так три с половиной года работала в политическом журнале, где большинство сотрудников не задерживалось более чем на два месяца.

Вся суть этих усилий сводилась к выживанию, которое мне и представлялось наиболее достойным занятием. Легкая жизнь мне казалась уделом людей очень глупых, или бесталанных, или каких-нибудь малахольных. Ну в самом деле, как же читающий, думающий, переживающий человек в России может жить легкой жизнью? Как же может он не страдать, когда принимаются ужасные законы, когда невиновных сажают в тюрьмы, когда толпы людей, по сообщениям независимых СМИ, бегут за границу, когда зима стоит за окном по полгода, а Россия – которая тебя родила, воспитала и вырастила – мрачно молчит вокруг и молчание это тягостное и страшное?

Нет, нужно страдать, и плакать, и жаловаться, и всего на свете бояться, а главное – будущего, которым, конечно, уже завладело какое-то зло.

Откуда пришли ко мне эти мысли, я до сих пор не знаю. Возможно, зловещая бабушка Аня, которая в тихом своем поселке жила, словно на войне, мне что-то передала, а может быть, их невольно внушили родители, последние лет пятнадцать ждавшие какой-нибудь катастрофы. Мне все хотелось, чтобы кто-нибудь меня защитил, оградил от всех бед, от Москвы, от несчастной любви, от злого редактора и жестокой страны, но я не знала, кто это может быть.

Тревога. Страшная тревога – за себя, за свое будущее, за нерожденных еще детей – владела мною всецело.

И когда страх этот достиг апогея, в моей жизни появился Герундий.

Было это тоже весной – кажется, в апреле.

Шла война. Ну то есть как шла… где-то шла война. Не под нашими окнами и даже не в нашей стране. И даже – по утверждению федеральных СМИ – не наша страна принимала в этой войне участие. Однако все знали, что воюют там наши, и умирают там наши, и отвечать за все это тоже придется нам.

В редакции маленького политического журнала, где я тогда работала, разговоры все, разумеется, тоже были лишь о войне. Главный редактор – женщина сильная, громкая, властная – выглядела очень воодушевленной, говорила, что мы живем в «интересное время», и почему-то все время хотела отправить на войну тихого непьющего вегетарианца, работавшего у нас в отделе «Политика».

Я восхищалась военными репортажами и чувствовала себя очень никчемной. В социальных сетях превозносили героев, которые ездили под пули писать репортажи, а я сидела в редакции и делала материалы про бесконечные политические суды.

К тому же мне было тогда одиноко. Два самых любимых моих человека – Латышка и А.Г. – ушли вместе в паломничество по Испании. Особенно не хватало А.Г., который был сильно старше и много мне помогал. В паломничество это ужасно хотелось и мне, но работа не позволяла все бросить на целый месяц, а кроме того, я знала, что не вынесу долгой пешей дороги – как не вынесу никакой войны.

И вот в это-то беспросветное время появился Герундий.

Незадолго до этого у моих родителей умер кот, и они горевали. Переживания их были мне непонятны, и я решила найти им другого кота. В начале мая в ленте Фейсбука мне попался пост о том, что был найден на улице белый котенок, и я сразу откликнулась.

Кота, как выяснилось, спас бывший член радикальной организации, которая во времена моей юности обладала мощной романтической силой, а ныне признана экстремистской и запрещена в России. Домой к нему я ехала не без любопытства и была вознаграждена вполне: у бывшего члена ныне экстремистской организации и его супруги в квартире жило невообразимое количество котов. Они были всюду – на диванах и шкафах, на кухне и в коридоре, на лежанках и в лотках; то было настоящее кошачье царство, в котором любой человек торчал как похабный кукиш. Под пристальным взглядом десятков кошачьих глаз вручили мне тощее существо, покрытое даже не шерстью, а словно белым пухом. К нему прилагались обширный набор лекарств и длинная рукописная инструкция по эксплуатации. Вдруг оказалось, что нельзя просто так взять и завести кота. Мне велели кормить его таблетками от паразитов, регулярно промывать ему уши, добавлять в еду витамины, читать составы пакетиков с кормом, заткнуть в квартире все щели, поставить на окна сетки, купить когтеточки и бог знает что еще. Я слушала это все с ужасом, смотрела на длинный список рекомендаций в своих руках и не понимала, как вообще живут люди с котами. Как жили с котом мои мама и папа? Я с беспокойством вдруг вспомнила, что у кота Маркиза из моего детства не было когтеточки.

Переноску с котом я везла домой как величайшую ценность. Но дальше пошло все не так.

Отец по телефону очень обрадовался подарку. Чего никак нельзя было сказать о моей маме. Я, кстати, думаю, что в родителях есть какие-то механизмы, которые включаются против их воли. Например, все мамы при виде любого животного непременно сначала должны заявить: «Только через мой труп!» Они, может, даже хотят этого щенка или котенка, но никак не могут сказать иначе. Открывают рот, а рот вдруг и говорит: «Только через мой труп!» Потом должен последовать обязательный ритуал: ребенок орет, корчит рожи, жмет котенка к груди, котенок пучит глаза, и родитель, наконец упившись своею властью, дает вдруг добро.

Но мне было не пять уже лет.

– Хорошо, – сказала я развопившейся матери. – Котенок останется у меня. Я буду его хозяйкой.

Сказала и испугалась.

Слова эти – «я буду его хозяйкой» – вдруг прозвучали как заклинание, которое нельзя отменить. Мать тоже почему-то перепугалась, пошла на попятную, сказала, что заберет кота лично, но я уже не могла ей позволить.

Кот смотрел на меня немигающим голубым взглядом.

Мне было не по себе.

– IV -

Очень скоро наш дом – наша тихая совковая двушка в бумажных обоях – наполнился звуками, ранее ему не свойственными. Более того, в нем вдруг возник нескончаемый диалог, один из участников которого никогда ничего не говорил.

– Уходи. Я молю тебя, уходи. Дай мне спать. Дай мне еще поспать. Нет, нет, перестань. Уходи. Уходи. Иди, говорю. Что ты там грызешь? Что ты грызешь? Господи, провод от телефона! Пошел! Уходи!

– Нельзя кусать за ухо! Я запрещаю тебе кусать за ухо! Я повелеваю тебе: не кусай меня за ухо! Хочешь лежать в кровати, так не грызись!

– Ты дерешь диван. Нет, ты реально думаешь, я не слышу, что ты дерешь диван?

– Нет, нельзя тащить пыль из-под холодильника. Нельзя. Уходи оттуда. И жрать пыль из-под холодильника тоже нельзя! Выплюнь, выплюнь… тьфу, дрянь какая! Ты что, не видишь, что это грязь? Дурень.

– Перестань. Нет, я не могу спать, когда ты лежишь на моем лице. Не могу!

Соседка моя на кота сначала смотрела с большими сомнениями и недовольством. Молодой ученый, специалист по Пушкину, Баратынскому и Лермонтову, она предпочитала, чтобы в квартире была архивная тишина.

– Черепахи, – говорила моя соседка. – Самые лучшие домашние животные – это черепахи.

Я знала, что черепахи жили в доме ее родителей и что судьба их самым нелепым образом была связана с Баратынским и его дорогой супругой: одну черепаху звали Ахилл Абрамыч, другую – Попинька. Я также знала, что Ахилл Абрамыч был на редкость агрессивным созданием и, в отличие от Баратынского, который жену свою очень любил, все время изгонял Попиньку из аквариума. В общем, на втором году жизни с моей соседкой о черепахах я знала гораздо больше, чем о котах, и они не казались мне такими уж холоднокровными.

Соседку с котом примирили два обстоятельства. Во-первых, его звали Герундий. С именем этим его мне вручили – то есть кота словно сама судьба обрекла жить с филологом и журналистом. Во-вторых, все расходы и неудобства, связанные с содержанием животного, я обещала взять на себя.

О чем тут же, разумеется, пожалела.

Будучи человеком, который без содрогания не может вынести мусорное ведро, я столкнулась с ужасными испытаниями. Во-первых, мне приходилось чистить лоток. Во-вторых, мне приходилось чистить коту уши, в которых жила и плодилась какая-то черная дрянь. Сам кот в эти тяжелые для меня моменты вел себя безобразно: чистому наполнителю в лотке он радовался, словно первому снегу, и гонял его по всему коридору, а во время омерзительной чистки ушей пытался жрать грязную вату.

Была и масса других неудобств.

Я добросовестно заткнула все щели в квартире, но кот за диваном нашел неучтенную дырку и спал только там. В дыре той было ужасно пыльно, и пыль эта, конечно, потом гуляла по всей квартире. В конце концов, рассвирепев, я взяла пылесос и тряпки и вычистила все места, куда могла дотянуться, после чего задиванье утратило для кота свою прелесть. Однако он стремительно рос на «нежнейшем филе ягненка с добавлением злаков и минералов» и недолго искал себе новое развлечение.

Слова застряли у меня в горле, когда, вернувшись как-то из магазина, я застала полнейший разгром, а болтающийся на обоях кот – белый и длинный, словно упаковка ватных тампонов, – медленно повернул ко мне голову. И уставился взглядом ангельской чистоты.

Терпение мое каждый день доходило до новых пределов, пока как-то утром я не пришла домой из редакции совершенно опустошенная, и кот вдруг выскочил ко мне в коридор, нелепо раскинув лапы. Он, разумеется, подозревал, что я принесла из круглосуточного магазина мясные палочки. А может быть, просто хотел дожрать шнурки на моих кроссовках, за которые принялся еще утром. Но мне почему-то вдруг показалось, что он мне рад, что он, может быть, меня ждал. Я вытащила шнурки из розовой пасти и понесла извивающегося кота на кухню. Мне очень хотелось спать, но дать коту длинную съедобную палку мне отчего-то хотелось сильнее. И смотреть, как он грызет ее. И урчит. И знать, что кому-то из-за меня хорошо.

Потом я лежала в кровати, кот скакал по моему усталому телу, а я объясняла ему, что никакой он не кот, а заяц, который думает, что он кот, и это мое глупое бормотание очень мне нравилось, и в конце концов я уснула, как давно уже не спала.

Вообще, кота как-то очень все полюбили. Полюбила соседка, полюбили все наши гости. Он был белым и мягким, нелепым и бестолковым. И в нем была жизнь – очень сильная, чистая, удивительная энергия, которая словно каждому рядом что-то давала.

Я смеялась, когда под утро он грыз меня за сережку, смеялась, когда вытаскивала его из раковины или мусорного ведра. Мы все бесконечно с ним хохотали. Вся наша квартира стала другой – в ней каждый предмет оказался вдруг вовлечен в какую-то живую историю (для многих она, впрочем, была очень короткой). Ботинки, подушки и канцелярские принадлежности хаотически перемещались по всему дому, а многие вещи покинули те места, на которых стояли годами.

Я вдруг почувствовала, что у меня есть дом, а не просто съемная комната. И что дом – это место, где тебя ждут и куда ты торопишься. Я впервые о ком-то заботилась, и меня потрясло, что забота может быть счастьем, а не проблемой. Но чем счастливее и веселее я была дома, тем все более несчастной чувствовала себя на работе.

Продолжалась война. Продолжались суды. Латышка вернулась, но А.Г. застрял в Португалии. Мне уже не было так одиноко, но мысль, что жить можно по-другому, что не обязательно все должно быть так тяжело, возникла во мне и не желала меня покидать.

Я приходила домой после ночной сдачи номера, смотрела, как ходит туда-сюда кот, засунув голову в тапок, и думала, что нет ничего счастливее этой жизни и нет ничего скучнее и бессмысленнее ночной сдачи номера.

Эти мысли одолевали меня особенно сильно по вечерам пятницы, когда мы отправляли номер в печать, а все знакомые и друзья расходились по кабакам, веселились и пили. Когда я часами ждала на подпись бумажные полосы и курила одну за одной в редакционном туалете, глядя в окно на кирпичные развалины, в которых мы подозревали старинные конюшни. Когда больше всего на свете хотелось домой, к коту.

– Оля, ну что вы теперь, на блядки? – спрашивала меня под утро главный редактор, которую, казалось, не брала никакая сила – ни коньяк, ни усталость, ни возраст.

– Нет, – отвечала я, с трудом поворачивая ручку входной двери.

Хотелось дойти до окна в курилке и выброситься в конюшни.

– V -

А.Г. вернулся, кажется, в начале июня. Он приехал весь черный от загара, с отросшей бородой – совсем как пират. Неловко повертел кота в руках, поставил его на пол и многозначительно сказал:

– Кот.

Герундий отнесся к старшему другу с большим уважением. Не драл, не кусал, не смел охотиться за ногами. Но иногда запрыгивал на плечо, ложился как воротник вокруг загорелой шеи и был настоящим котом пилигрима.

К июлю я уволилась из журнала. Ушла в никуда – безрассудно, без сбережений. «Легко. Лег-ко, – все повторяла я про себя как мантру. – Жить нужно лег-ко». В голове тяжело ворочались страхи – за себя, за будущее, за нерожденных еще детей.

Но кот от всего отвлекал.

Он начал красть. Сначала стащил ботинок соседки и спрятал его у меня в кровати. Затем буквально у меня на глазах с концами унес упаковку жвачки куда-то в шкаф, и там она сгинула. В доме не осталось ни одной зажигалки, а большинство моих носков потеряло пару. Исчезли жидкость для линз и все контейнеры, недальновидно оставленные на столе. Спасти мне удалось лишь с боем вырванную бумажку из банка – кот выкрал ее из сумки и нес в неизвестном направлении. В какой-то момент я сдалась. Мне вдруг представилось, что есть в квартире такое место, может быть, даже в шкафу – тайное, темное, доступное только белым котам, – где лежат все эти сокровища. И через много лет я волшебным образом это место найду: влезу в какую-нибудь дверцу, как в фильме «Быть Джоном Малковичем», а там – вся моя жизнь со всеми глупыми мелочами.

Близился мой день рождения.

Мне очень хотелось отметить его грандиозно – так, чтобы день этот стал началом новой, счастливой жизни. Я ежедневно перебирала в уме людей и платья и все решала, кого пригласить и что надеть.

Соседки в ту ночь дома не было. Когда миновала полночь и наступило 9 июля, я открыла ледяную бутылку шампанского, с наслаждением закурила и села за компьютер – писать большой пост о больших переменах. Я собиралась писать о том, что все теперь будет со мной по-другому, что я совсем перестану ныть и жаловаться, что жизнь открылась мне с иной стороны – светлой, спокойной и радостной. Текст этот я собиралась сопроводить своим переводом стихотворения о белом коте, написанного ирландским монахом в десятом веке и впоследствии переведенного Оденом, которого очень любил А.Г. Я предвкушала свою вечеринку, намеченную на вечер, и как все будут хвалить меня за этот перевод.

Текст почему-то шел плохо, я курила одну за одной и в конце концов так задымила кухню, что пришлось распахнуть окно. На улице прошел дождь, в комнате стало свежо. Я снова села за компьютер, написала еще пару фраз, как вдруг раздался резкий, короткий, скрежещущий звук.

Я застыла с очередной сигаретой в руках.

Я сразу как-то все поняла.

Тело вдруг странно отяжелело, я медленно поднялась, подошла к окну и выглянула в сырую тьму. Посмотрела на узкий жестяной бордюрчик – блестящий и мокрый. Потом так же медленно вышла в коридор, взяла куртку, надела тапки, открыла входную дверь и пошла по ступеням вниз. Я знала, что должна бежать, торопиться, но тело мое словно бы не хотело двигаться в том времени и пространстве, где случилось что-то ужасное и, может быть, непоправимое. Обогнув дом, я вступила в кусты. Сквозь черные ветки деревьев пыталась найти наше окно, но светящиеся квадраты дрожали и путались. Телефон я забыла и шла в темноте. Сердце стучало в ушах, в голове и в руках. «Что, если я наступлю на него? – думала я. – Что, если я на него наступлю?» Я представила, как погружается тапок в мягкое и живое, как пальцы ноги чувствуют сквозь подошву конвульсию и как после этого я не могу дальше жить.

Я опустилась на колени и поползла, ощупывая мокрую землю руками. Тут же пришел новый страх: что рука окунется в кровь, в горячую страшную кашу, и что с этим я тоже не смогу дальше жить. Меня замутило. Я ползла вперед, но руки ничего не находили, и глаза ничего не видели. Не было никаких звуков. Мокрые листья гладили меня по лицу, оглушительно пахло землей и травой.

И вдруг я увидела его.

Он лежал на траве рядом с узкой полоской асфальта, опоясывавшей дом, и белая шерсть светилась в отблесках телевизора из окна первого этажа. Я присела рядом, осторожно положила на кота руку и почувствовала страшное напряжение во всем его теле – словно весь он одеревенел, сдерживая внутри какую-то жуткую силу. Он дышал очень часто, не моргая и не шевелясь. Я расстелила куртку и осторожно передвинула на нее кота. Я знала, что нельзя шевелить после сильных ушибов людей, потому что может быть поврежден позвоночник. Я также знала, что упавшему человеку можно вызвать «Скорую» и врачи должны быстро приехать. Что нужно делать с разбившимся котом, я совсем не знала.

В лифте я смогла наконец его рассмотреть. Не было ни крови, ни торчащих костей, которые я воображала себе, когда ползла сквозь кусты, – был только какой-то сор в белой шерсти и странное выражение в оцепеневших глазах. Из-за этих глаз он совсем перестал быть маленьким глупым котом – на руках моих было животное, которое, казалось, прошло сотни лет, прожило много жизней. Старое. Древнее. Видевшее все и до всех пределов. Отяжелевшее от увиденного. Казалось, что кот на моих руках – этот белый старик – и пушистый котенок, хозяйкой которого решила я быть, – не одно и то же. Как будто я вынесла из кустов кого-то другого, чужого.

Я положила кота на кухне и первым делом позвонила А. Г. Мне хотелось, чтобы он утешил меня, как всегда утешал в трудные минуты, сказал, что все можно исправить, чтобы немедленно приехал и придумал, что делать. А.Г. сказал, что приедет, и еще как-то тревожно, коротко помолчал в трубку.

Потом я много еще звонила, слушала советы, искала врачей. Я странно чувствовала свое сердце – словно кто-то взял его в руки и со всех сторон надавил. В кухне говорил мой голос, двигалось мое тело, но я чувствовала и слышала только сдавленный ком в груди.

Кот по-прежнему не шевелился, только часто-часто дышал.

Наконец я нашла врача, и он выехал к нам.

– Глупый, – сказала я, присев рядом на пол, – зачем же ты пошел в это окно? В единственное окно, где нет сетки.

Кот все смотрел в пространство, и по взгляду его было ясно, что пространство это иное, недоступное мне. Я осторожно погладила его бок, и вдруг он стал кашлять. Изо рта его выскочил какой-то ошметок. На секунду мне показалось, что случился тот самый момент, жить с которым мне будет потом невозможно, но затем, присмотревшись, я поняла, что это был кусочек «лакомой грудки», съеденной вечность назад.

Наконец приехал А. Г. Помочь он ничем не мог, и казалось, что даже и не стремился. Он ходил по квартире, курил, задавал вопросы, которые выводили меня из себя и в то же время слегка приводили в чувство, иногда клал свою руку мне на голову или на плечи. Я сердилась на него за то, что он – такой взрослый и умный – не может ничего сделать. Были моменты, когда я вдруг начинала говорить что-то быстро и возбужденно. Кажется, даже плакала. Я не помню.

Приехал врач. Кота положили на стол. Врач долго его ощупывал и осматривал, качал головой. Наконец сделал два укола, сказав, что это обезболивающее и какой-то препарат от стресса.

Может быть, он говорил или делал что-то еще. Я потом за многое себя очень винила: за выбор врача, за то, что не повезла кота в ночи в какую-нибудь клинику на рентген. Я боялась везти его в машине, но это я ведь сейчас себе так говорю. Чего я боялась тогда на самом деле – сейчас уже не узнать, не понять и не вспомнить.

Врач успокоил меня, сказал, что к утру станет лучше, что ничего не сломано, и я с готовностью успокоилась. Холодная темная тень, которая словно ходила за мной по квартире, вдруг отступила, а сердце разжалось, забилось ровно и радостно. Кот не умрет. У меня никто не умрет. А сетку я тут поставлю. Поставлю всенепременно.

Я гладила кота по голове, бормотала ему что-то ласковое, он поднял голову и посмотрел на меня. Он смотрел на меня, как смотрят, наверное, на родителя, на кого-то, кто должен быть рядом большим и сильным. Он как будто просил меня, чтобы я все исправила, помогла ему, потому что я ведь всегда над ним властвую – я кормлю, и чешу, и играю, и ругаю его, когда мне вздумается. «Почему же ты никак не поможешь мне?»

– Господи, я не могу, не могу, не могу тебе помочь, – плакала я. – Я даже не знаю, где у тебя болит.

И вдруг он пополз. Поднялся на передних лапах и поволок себя по коридору. Не шевелились задние лапы, не шевелился хвост. Кот полз и полз, а я двигалась за ним, словно в трансе.

Я долго пыталась его уложить. Сидела с ним. Разговаривала. Давала воду. Наконец он уснул в моей комнате. Дыхание было ровным.

А. Г. сказал, что я тоже должна поспать.

Я легла на диван – так, чтоб видно было кота, и на несколько часов отключилась.

Когда я проснулась, в окно било солнце. Я посмотрела туда, где должен был лежать кот, но его там не было. С дивана я видела почти всю комнату, и везде было пусто.

На секунду я подумала, что он встал и вышел, что я найду его в коридоре, на кухне. Но тут же я поняла, что это не так. Кота в комнате не было. Но в комнате было что-то еще. Все вещи лежали на своих местах, и вся мебель стояла так же. Но в ней что-то случилось. В моей комнате что-то случилось, пока я спала.

Я свесилась с дивана. Герундий лежал тут же, рядом. Глаза его были прикрыты, и сквозь щель было видно, что один из зрачков уплыл.

Мне стало так страшно, как не было никогда в жизни. Я закричала, прибежал А.Г. с кухни.

Прибежал и застыл. На кота он не смотрел. Он смотрел на меня.

Смотрел так, словно это со мной случилось что-то непоправимое, от чего он хотел бы меня уберечь и не смог.

А спустя много часов, когда кот уже был похоронен и когда я могла уже слушать и говорить, А.Г. погладил меня по голове и сказал, что ему очень жаль, что так кончилось мое детство. А потом рассказал про сады за огненной рекой.

Эпилог

Если бы я снимала кино, то в конце хозяйка кота, уже сгорбленная седая старушка, доживающая последние дни, обязательно бы приехала в ту квартиру, где жила молодой девушкой, когда работала в политическом журнале, и шла война, и в стране запретили сыр, и был еще жив второй президент России, а Латышка еще не вернулась в Латвию, и А.Г. еще не исчез. Она попросила бы хозяев квартиры оставить ее ненадолго одну, походила бы, постукивая по паркету палкой, осмотрела бы пыльный угол за новой кроватью, наконец, открыла бы шкаф – хороший, большой шкаф-купе, единственную вещь, которую не выкинули с того времени, – и действительно нашла бы там дверь. Маленькую незакрытую дверь, которую легко мог толкнуть лапой небольшой белый кот.

Она положила бы свою палку, опустилась бы на колени и – как делала уже когда-то очень давно, – ощупывая руками путь, двинулась бы во тьму. В которой, конечно, нет ничего, кроме света.

30 июля 2016 года,

Флоренция

Возвращение Сатурна

All magic comes with a price!

«Once Upon A Time»

Бойся своих желаний, они могут сбыться.

«Остров фантазий»

– I -

Я давно чувствовала, что приближается что-то неладное. Иногда вдруг накатывала необъяснимая тоска. Она показывалась где-то на задворках сознания, как предгрозовая туча – глухая, лиловая, отдаленная, и мне казалось, что я чувствую, как течет сквозь меня время. В моменты сильного счастья внезапно появлялась ужасная мысль, что счастье это конечно и проходит прямо сейчас. Проходит, уходит, исчезает.

– Сатурн возвращается, – тихо сказала мне остеопат на одном из сеансов, когда я рассказала ей о своем состоянии.

– Куда возвращается?

– К вам возвращается. Обычно это происходит лет в двадцать восемь – тридцать, но это условные рамки. Планета возвращается в то положение, которое она занимала в момент вашего рождения.

– И что будет, когда он вернется?

– Перемены. Освобождение от всего лишнего и ненужного.

Я сильно встревожилась, но тут же напомнила себе, что астрология – наука сомнительная. Однако, вернувшись от остеопата домой и пожаловавшись на какие-то мелкие неурядицы, я вдруг услышала от соседки – серьезного молодого ученого, кого никак нельзя было подозревать в увлечениях звездным небом:

– Это все крокодил Макара.

– Кто?

– Сегодня двадцать третий лунный день. Его символ – крокодил Макара. Почти у всех в этот день все не складывается, – буднично и даже несколько меланхолично ответила моя соседка и ушла составлять указатель к собранию сочинений Пушкина.

Открыв Интернет, я прочла, что двадцать третий лунный день – это день разгула вампиров и кровососов, и окончательно убедилась, что так оно все и есть, когда спустя пару часов какая-то женщина в магазине сказала в телефонную трубку, что свекровь нынче выпила у нее всю кровь.

«Крокодил Макара. И еще Сатурн возвращается. Господи, ты-то где?» – думала я перед сном.

Вскоре соседка сказала, что съезжает. Я бросилась искать себе новое жилье, довольно быстро нашла хороший вариант, но цена его была для меня велика. Мой мужчина сказал, что мне не стоит ни о чем волноваться и дополнительные расходы он возьмет на себя, потом помог мне перевезти вещи и на следующий день исчез из моей жизни навсегда.

Все случившееся так меня поразило, что неделю я ходила в оцепенении, а потом слегла с ужасной ангиной. Спустя еще неделю, наконец осознав себя в незнакомом районе, в необжитой квартире, без соседки за стенкой, без любимого человека в моей жизни, почти без денег и совсем без голоса, я поняла, что Сатурн вернулся, а крокодил Макара, кажется, проглотил солнце. Моя жизнь была во власти злых сил.

– II -

Первое время я упорно боролась с потусторонним влиянием традиционными методами: укрепляла иммунитет, готовила, медитировала, а по вечерам читала, как упрямый капитан Мак-Вир пробирается сквозь тайфун. Но стоило мне вылечить ангину, как начался трахеит, а стоило вылечить трахеит, как начало закладывать уши. В порыве отчаяния острижены были волосы.

Когда болезнь наконец отступила, из Риги на несколько дней приехала моя лучшая подруга Латышка и первым же делом со свойственной ей прямолинейностью сказала про новую стрижку:

– Я не хочу сказать, что эта прическа тебе не идет, но ты определенно стала менее женственной.

Утрату женственности я мысленно добавила ко всем своим несчастьям и, проводив Латышку обратно в Ригу, опять свалилась с температурой.

Я пролежала в кровати месяц и за это время окончательно убедилась, что справиться с Сатурном самостоятельно не смогу – нужны были новые методы, какое-то тайное знание. Поэтому, немного окрепнув, я обратилась за помощью. Я спрашивала совета красивых, богатых и умных людей в моем окружении – как проживали они свои тяжелые времена. «Успешные люди должны что-то знать», – думала я. И оказалась права.

Прежде всего выяснилось, что почти все они ходят к психологам, психотерапевтам и психиатрам и половина из них сидит на антидепрессантах. Те, кто не ходит к специалистам, ходят к гадалкам и повторяют перед сном спасительные заклинания.

– Я еще варила в кастрюльке иголки, пока прокурор не сломала на лыжах ногу, – доверительно сообщила мне знакомая-адвокат.

Подруга из Германии рассказала, что для восстановления сил нужно «собрать растраченную энергию», и посоветовала в Москве гуру, которая может этому обучить. Йога, медитации, экзотические массажи, травяные отвары, каббала, иглоукалывание, тренинги личностного роста и даже терапия током – все эти практики мне рекомендовали как эффективные способы сопротивления злой судьбе. Мне стали приносить и присылать книги о магии домашнего пространства, чарах удачи и благодарности, волшебном искусстве управления финансовыми потоками. Я согласилась попробовать все, что не потребует денежных трат, и первым делом решила снять с себя порчу. В необходимости такой меры меня убеждали самые серьезные люди в моем окружении – бухгалтеры и юристы. Мне велели молиться и ежедневно писать в тетради просьбы о прощении ко всем, кому я могла насолить. Список получился внушительный – в унынии мне казалось, что мир меня ненавидит.

«Прости меня, злобная бабка снизу, которая жалуется на мой кондиционер», – старательно выводила я на листочке.

Написанное нужно было сжечь на улице и развеять по ветру. Но разводить костер во дворе, под окнами местного ОВД, я не решилась и аккуратно сожгла бумажки в кастрюльке на кухне. Затем я сунулась на балкон, но в это же время соседка затеяла мытье окон. Не то чтобы мои намерения развеять волшебный пепел превосходили в своем безумии мытье наружных окон на двенадцатом этаже в байковом развевающемся халате, но почему-то мне стало неловко. Я поставила кастрюльку с пеплом на кухне и решила дождаться безлюдного часа. Но и следующие несколько попыток были неудачными – сотрудники ОВД без конца выходили курить во внутренний дворик. «Пойди потом докажи, что не пытался проклясть полицию», – уныло думала я, сидя с кастрюлей на кухне. Я не была уверена, что в Административном и Уголовном кодексах еще нет статьи за рассеивание колдовской пыли над ведомственными территориями.

Наконец почти в ночи, когда дворик и балконы опустели, я вынырнула в темное небо и спешно опрокинула кастрюльку. Колдовская пыль медленно осела на белой облицовке балкона злобной старухи снизу. На следующий день ко мне пришел участковый, и с бытовой магией на этом было покончено.

В надежде, что солнце поправит мое здоровье, я съездила в отпуск, чем сильно усугубила и без того тяжелое финансовое положение, поэтому по возвращении принялась за книгу по управлению деньгами. Книга эта, написанная каким-то дотошным немецким скупердяем, призывала четко сформулировать финансовые цели, обозначить желаемый доход, составить план уплаты долгов и, главное, изменить свое отношение к деньгам. Я с горем пополам рисовала какие-то таблицы, следуя занудным инструкциям. Автор утверждал, что, как только я выполню все упражнения, в голове моей сами собой зародятся идеи увеличения дохода.

Подвел меня очередной магический ритуал. Книга потребовала, чтобы я положила в кошелек крупную купюру и не тратила ее никогда. По дороге к банкомату во мне зародилась идея написания книги «Не чеши там, где зудит» для аллергиков и создания диеты «Неприкасаемый эклер».

Купюра прожила со мной неделю, пока я не ворвалась в хозяйственный магазин с твердым намерением купить термометр для измерения температуры мяса, формочку для квадратных яиц и штучку, которой вырезают сердцевину у помидоров. «Нож для пиццы! Банный колпак или смерть! – кричал мой внутренний голос, пока я металась по магазину. – Что угодно!»

Купюра была истрачена, я принесла домой полотенчики с вишенкой и уродливый желтый сосуд. Водрузив сосуд на стол, я расплакалась. Книга не сработала, а чувство одиночества и беспорядка в разрушенной Сатурном жизни усилилось.

Я в панике схватилась за руководство японской женщины, которая заполонила Интернет роликами о том, как правильно складывать футболки и убираться в шкафу. В книге она утверждала, что уборку нужно сделать один раз в жизни, а также убедительно доказывала, что за порядком в доме непременно последует порядок в жизни. «Ваши вещи – это прошлое, – писала японская женщина, – и, разобравшись с ними, вы почувствуете облегчение». Больше всего меня поразил совет сложить носки так, чтобы не причинять им страданий. Мои носки, судя по их внешнему виду, определенно страдали.

Благодаря этой книге я выбросила сушеные грибы, из которых четыре года собиралась сварить зимой суп, книгу по управлению финансовыми потоками, уже никому не нужные мужские футболки, почерневшую кастрюльку для сожжения колдовских бумаг, постельное белье в катышках, желтый сосуд и кучу одежды, которую я никак не могла купить в здравом уме. Производя все манипуляции с одеждой, я раз за разом протискивалась в гардеробную вдоль огромного, цветастого, сложенного вчетверо и перехваченного скотчем матраса. В какой-то момент меня осенило, что надо выбросить и его, но матрас был тяжелым, и я решила вынести его в другой день. Книга предупреждала, что оставленная на потом вещь может сыграть роковую роль, но я отмахнулась от этой мысли. «Главное, что носки теперь не страдают», – думала я, любовно оглядывая аккуратные рулетики в аккуратных коробочках.

Когда пришло время ложиться спать, я обнаружила, что выкинула все постельное белье, которое у меня было, а последние до зарплаты деньги ушли на полотенчики с вишенкой. Новая квартира – красивая, чистая, стильная – вдруг показалась мне голой, холодной, безликой. Я вышла в гардеробную, сняла скотч с матраса и растянулась на нем прямо там. Спина распрямилась на знакомой поверхности, и я погрузилась в тяжелый и грустный сон о жизни, которая кончилась и никогда не вернется. О жизни, где кто-то меня любил и кто-то со мною жил. В которой страдали носки и Сатурн еще не висел над моей головой.

– III -

Некоторый успех руководства японской женщины меня поначалу воодушевил, но я все никак не могла заставить себя вернуться спать в комнату – старый матрас в гардеробной тянул меня к себе каждую ночь. Я лежала на нем, вспоминая все, что утратила, плакала до утра и после почти не могла работать. Действие японской магии вскоре совсем ослабло: на кухне скопилась посуда, а все носки перекочевали в корзину с грязным бельем. Я поняла, что мне нужно новое средство защиты от губительного влияния Сатурна, и обратилась к очередной книге – бестселлеру американки, обещавшей привлечь в мою жизнь благополучие, любовь и гармонию. Эта книга предполагала двадцативосьмидневную программу, в ходе которой нужно было выполнять магические упражнения. Слово «магия» после всего пережитого сильно меня смутило, но я решила не останавливаться, тем более что книга оказалась пронизана воистину христианским чувством – под магией подразумевалась благодарность, которую нужно испытывать к судьбе и людям за все, что имеешь. Чем более благодарным ты будешь за то, что у тебя уже есть, тем больше получишь в дальнейшем, говорилось в книге. Я с горечью осознала, что не была благодарна судьбе за все, что имела раньше.

Некоторые магические упражнения нужно было выполнять ежедневно, другие – лишь один раз. Среди регулярных задач были составление утреннего списка из десяти пунктов «За что я благодарна сегодня», а также вечерний ритуал перед сном, когда, зажав в руке камешек, человек должен вспомнить лучшее событие дня и сказать за него «спасибо».

Никаких камней после уборки от японской женщины у меня в доме, разумеется, не было, поэтому я отправилась в песочницу во дворе. Земля была неприятной после дождя, и, подобрав первый попавшийся твердый ком, я быстро вернулась в квартиру и пошла отмывать камень в ванной.

Но это был не камень.

Следующий час я чувствовала все то, что должен чувствовать человек, который пошел во двор за магическим минералом, призванным изменить его жизнь, а принес в дом затвердевший кусок помета.

Прежде чем снова выйти в песочницу, я выпила полбутылки вина и хорошо прорыдалась. Следующая находка определенно была камнем. «Какой страшенный», – думала я, разглядывая его в подъезде. Это был самый обычный неровный камень, который никто никогда не стал бы хранить в своем доме, не обладай он и правда чудесными свойствами.

Я положила Страшенный камень рядом с кроватью и с этого дня начала выполнять ритуалы.

Некоторые упражнения требовали тренировки. Так, в одном из них нужно было поблагодарить судьбу буквально за все, что тебя окружает. Я вышла на балкон, посмотрела на ОВД, вздохнула и вернулась на кухню. На следующий день я вновь вышла на балкон, вновь посмотрела на ОВД и неуверенно подумала: «Зато ночью не страшно возвращаться домой». На третий день я подняла голову, посмотрела вдаль и увидела синие громады Делового центра – красивые и сверкающие, как город Солнца.

Но самым сложным стало для меня упражнение, в котором нужно было четко сформулировать свои мечты и желания. Я вдруг поняла, что стремления мои слишком абстрактны и мне сложно ответить на вопросы о том, каких в моей жизни не хватает людей и вещей, сколько денег мне нужно для счастья и чего я хочу от работы. Я нетвердо записала, что хочу новый коврик для ванной и каких-нибудь лишних денег. И зачем-то добавила: «Ответственного мужчину». Почему-то мне в тот момент показалось, что все предыдущие мужчины в моей жизни были ужасно безответственными.

Книга утверждала, что желания начнут исполняться буквально сразу.

Так оно и случилось: мне подвернулась вдруг отличная подработка, а подруга предложила познакомить меня с самым ответственным человеком, какого она только знала, – пожарным.

«Работает!» – поразилась я.

Вдохновленная, я установила на телефон приложение для знакомств и с восторгом принялась испытывать судьбу ежедневно. Утром я писала в специальном магическом блокноте, что хочу поговорить о книгах, и уже вечером шла гулять в парке с разорившимся букинистом из Нью-Йорка. «Красивый», «Добрый», «Со мной на одной волне», – перечисляла я в поисках идеала, но вскоре с удивлением обнаружила, что почему-то волшебство жизни учитывало лишь один какой-то эпитет, а не все вместе.

В какой-то момент магия явила и обратную свою сторону.

«Нужно, чтобы на руках носил и был у твоих ног», – подсказала мне как-то формулировку мама, и я не без иронии записала ее в блокнот. Через два дня человек, с которым я увлеченно переписывалась весь вечер, вдруг заявил:

– Только у меня есть одна странность.

«Ха! – подумала я, отодвигая Страшенный камень и укладываясь на матрас в шкафу. – Всего одна!»

– Мне очень нравятся женские ноги, – пояснил собеседник.

– Не так уж плохо, – ответила я.

– Я бы засунул твою ступню себе в рот.

На мгновение эта картина встала перед моими глазами, после чего я удалила беседу.

«Чем человек себе думает? – раздраженно писала я подруге тем вечером. – У меня тридцать девятый размер».

– IV -

Какое-то время я продолжала развлекать себя свиданиями, но каждая новая встреча давалась все тяжелее. Люди казались мне глупыми, скучными, странными. Серьезно повлияла на ситуацию зловещая бабушка Аня, выступившая в своей традиционной роли: она всегда была в нашей семье тем человеком, который стучится снизу, когда ты лежишь на дне. Бабушка позвонила моей матери и сказала:

– Ну, внуков-то ты уже не дождешься.

От слов этих содрогнулось все, и три поколения женщин орали и ненавидели друг друга неделю. Рассвирепевшая до пределов, я схватилась за книгу, обещавшую встречу с, прости господи, «мистером Совершенство».

Это была последняя книга, которую мне вручили для борьбы с Сатурном. И мне совсем не хотелось за нее браться. Во-первых, все еще давали о себе знать прошлые отношения, из-за чего я вдруг начинала рыдать в самых неподходящих местах. Во-вторых, когда-то я уже начинала ее по совету подруг, но бросила почти тут же, потому что в первой же главе авторы заявили: если вам не нравится ваш нос, надо делать пластическую операцию. Мой нос мне не нравился, но я полагала себя современной молодой женщиной, которая понимает условность красоты и ценность естественного здоровья. Кроме того, авторы утверждали, что самка должна быть длинноволоса, а я все еще переживала утрату женственности вследствие утраты волос.

– Бешлей, я тебе говорю, эта тупая книга работает. И она не для дур, – настаивала подруга из Германии.

В качестве доказательства она приводила свою судьбу: всего год назад мы вместе объедались сыром в Милане, а теперь она уже в Бремене, с мужем и кричащим младенцем. Да и дурой назвать железную женщину, много лет проработавшую на рынке отечественного мазута, язык, конечно, не поворачивался.

Книга была до ужаса скучной и старомодной. Последнее признавали и сами авторы, но главный посыл их как раз в том и был – когда речь идет о замужестве, работают только старые методы: никогда не звонить первой, поменьше болтать, к сексу переходить минимум через два месяца после знакомства. Каждое новое правило вызывало у меня все более сильный протест. И авторы, словно чувствуя мой настрой, подливали масла в огонь. «Вы думаете, что эти правила подавляют ваш интеллект и яркую индивидуальность? – спрашивали они. – Вы опасаетесь, что перестанете быть собой? Но мужчинам это и нравится!»

Больше всего меня впечатлили советы «не хохочите, хлопая себя руками по коленям» и «ходите уверенно, словно знаете, куда идете».

Не без труда дочитав до конца книгу и добросовестно уяснив основные правила, я вновь погрузилась в приложение для знакомств. Не оставила я в стороне и «магию четкой формулировки» – как описала я для себя принцип действия предыдущей книги. Мать моя всегда говорила, что муж должен быть хозяйственным, всю жизнь ругалась на отца за то, что он не был хозяйственным, а кроме того, в ванной у меня сломался механизм для подъема пробки. «Нужен хозяйственный», – записала я в свой магический блокнот, зачеркнув все предыдущие пожелания. Все равно всегда работало что-то одно.

Спустя неделю на свидание меня пригласил фермер Константин.

Я четко следовала правилам: была таинственна, немногословна, тонко плела интригу и за несколько дней совершенно задурила бедняге голову.

«Смотри, Бешлей, приедет чувак на тракторе», – хихикали подруги. В день свидания под окнами встал большой черный джип. Константин оказался невысоким крепким человеком с жилистой шеей и мужественным подбородком. Мне сразу понравились его руки – очень спокойные, с аккуратными круглыми ногтями. Он открыл передо мной дверь и помог забраться в машину.

– Люблю большие машины. Друзья надо мной смеются. Говорят, как на тракторе.

Я сдержанно улыбнулась.

В дороге мы обсуждали музыкальные предпочтения. Оказалось, Константин часто бывает в консерватории, чем я, к своему стыду, похвастаться не могла. Была затронута тема осенних выставок в Музее имени Пушкина, и я достойно обошла все острые углы. Никто из моих прошлых мужчин на выставки меня не водил.

Константин выбрал недорогой, но очень приятный ресторан, уверенно прошелся по винной карте. Когда был сделан заказ, мы обсудили особенности декантеров (я не без труда вспомнила, что так называют графины для вина). Наконец вырулили на тему литературы, и я немного расслабилась.

Книга велела ни в коем случае не грузить человека своей работой, личными неурядицами, а также историями из жизни. Я сдержанно произносила одну фразу в три минуты, что было очень удобно, потому что у меня по-прежнему закладывало уши, и с большим достоинством кивала все остальное время. Константин нравился мне все больше, и к концу вечера я готова была поднять тему неисправности механизма ванной затычки у меня дома, но вовремя остановилась – книга не велела звать мужчину домой.

– Знаете, вы совсем не похожи на фермера, – сказала я, уже немного хмельная со второго бокала.

– А вы думаете, фермер – это такой мужик с мотыгой?

– Нет, но… не знаю даже. Я как-то была во Франции на ферме, где разводят коров. Как, кстати, называют таких фермеров? Так вот, хозяин был… ну реально такой дядька с вилами.

Константин пожал плечами.

– Я люблю работать и сам, но сейчас больше занимаюсь обустройством дома. Пора думать о семье.

Книга велела ни в коем случае не поднимать тему семьи первой, и я про себя порадовалась. Константин рассказал, что где-то в Подмосковье у него большой дом, который, впрочем, еще требует улучшений, и что нужно закончить обработку участка.

– Дом построил, дерево посадил, осталось вот…

Тут он как-то очень тепло на меня посмотрел, и я покраснела.

Я представила себе этот дом – большой, деревянный, теплый. Веранду. Крыльцо. Вспомнила, как значительно говорил один мой знакомый большой писатель: «Сижу на даче, пишу роман». И тут же вообразила себе рабочее место. И яблоневый сад. И скамейку. И степенного Константина с какой-то тяпкой.

– …А я так, кажется, и не спросила: что производит ваша ферма? – пробормотала я, вынырнув из фантазий.

– О, я не сказал? У меня несколько производств, но сейчас я в основном занимаюсь разведением гусей. У меня есть гусиная ферма.

Господь свидетель, я не хотела дурного, но слово «гуси» почему-то ужасно меня рассмешило. Я вдруг представила, как встречаю своего прошлого мужчину и говорю ему, что живу теперь на гусиной ферме.

– То есть вы… гусевод? – спросила я, еле сдерживая смех.

Слово это – такое нелепое, глупое – прозвучало, мы уставились друг на друга и вдруг поняли, что дело кончено. Потому что он теперь гусевод, и это никак нельзя отменить.

– Простите, – сказала я почти с болью, тут же нарушив правило «не хохочите, хлопая себя по коленям».

Эпилог

Возвращаясь как-то на днях от психотерапевта, я заметила крохотный бар, у открытых дверей которого стояли люди. Из бара доносилась музыка – кто-то очень неплохо играл на гитаре и пел. Люди курили, выпивали, негромко разговаривали, и на мокрый темнеющий асфальт уютно ложился желтый свет.

Я свернула внутрь и взяла полпинты темного пива. Худой бородатый мужчина неразборчиво пел на английском – он сидел на высоком табурете в центре комнаты и самозабвенно бил по струнам. Публика была очень разной: были и люди в костюмах, и ребята в потрепанных джинсах. Недалеко от меня, поджимая губы, что-то тянула из стакана женщина с безумно дорогой сумкой. Я села за стойку между двумя мужчинами, один из которых был страшно пьян.

После неудачного свидания с гусеводом прошло уже много дней. Психотерапевт не ругала меня за духоподъемную литературу и даже сказала, что в ней встречаются ценные крупицы здравого смысла. Однако мой «метод четкой формулировки» она разнесла в пух и прах. «Что значит «ответственный»? – спрашивала она. – Что значит «хозяйственный»? Вы что сюда вкладываете?» Я вдруг поняла, что не знаю. И что все это просто слова, которые кто-то когда-то сказал. Я разуверилась в магии, перестала заглядывать в приложение на телефоне и выбросила матрас, но по-прежнему выходила по утрам на балкон и смотрела на полустертые хрустальные башни вдали, а перед сном по привычке зажимала в руке Страшенный камень. Сатурн меня больше не пугал: я расслабилась в его гигантской тени и даже ощутила в ней что-то отцовское. У меня перестало закладывать уши.

– Нужно привести казаха, – сказал вдруг пьяный человек рядом со мной. – Хочу выпить с казахом.

Тут он нетвердо встал на ноги.

– Женщина, посторожите салат. Я пойду за казахом.

И вышел куда-то в ночь.

Я пожала плечами и снова задумалась о своем. Мужчина вскоре вернулся. За ним и правда шел пузатый казах с очень растерянным лицом.

– Вы где его взяли? – поразилась я.

– Пошел к банкомату, обратно иду, вижу – казах, – охотно ответил мужчина.

И заказал пиво себе и своему новому другу.

Я снова почувствовала, что магия вторгается в мою жизнь, и не смогла удержать вопроса:

– А вы… именно такого казаха хотели?

– А они разные, что ли, бывают? – Мужик пьяно захохотал.

Мои полпинты закончились. Я вышла наружу. Бульвары колотил дождь. Вода лилась как в последний раз, как будто мы прокляты и оставлены.

Я вспомнила упрямого капитана Мак-Вира и его тайфун, раскрыла зонт – впрочем, совсем бесполезный – и смело шагнула в пучину.

Сделав вид, что знаю, куда иду.

Последний дом

Звонки звонят, ученики приходят и уходят.

«Вверх по лестнице, ведущей вниз»

Hogwarts will always be there to welcome you home.

J. K. Rowling

Сон с рыбками

Каждую осень мне снится сон с рыбками.

Это полосатые рыбки-клоуны. Их пять или шесть на картинке. Они замерли среди редких подводных камней и зеленых водорослей.

Во сне у меня есть калька. Мне нужно наложить ее на картинку и срисовать этих рыбок, и камни, и зелень, и мелкие воздушные пузырьки. Затем перенести все на чистый лист и раскрасить.

Но я не могу это сделать. Потому что у меня нет ни простых, ни цветных карандашей. Нет стерки и нет точилки.

Я забыла дома пенал.

Кругом меня скрипит и шуршит бумагами класс. Нежно-голубая поверхность парты гладкая и прохладная, и кажется, что картинки с рыбками заключены в нее, словно в аквариум. Я напряженно вглядываюсь в каждую деталь. Надо мною стоит Елена Васильевна – сухая женщина с острым лицом и облаком мягких каштановых волос. Она похожа на какую-то птицу – с этим носом и длинной шеей. На страуса, как я теперь понимаю.

На ней строгая юбка-карандаш и пиджак с внушительными плечами. Она недоумевает, как можно забыть пенал. Она, разумеется, спрашивает, не забыла ли я дома голову. Она не может поверить, что нормальный человек способен явиться в школу без ручки, карандаша и точилки. Она кричит, что я не готова к уроку. Что я безответственно отнеслась к заданию. Что никто, кроме меня, не позволил себе такого возмутительного отношения к рисованию рыбок.

Мне семь лет. Я очень напугана и с трудом спрашиваю:

– А можно я дома их нарисую?

Елена Васильевна взмахивает руками, словно хочет взлететь надо мной и клюнуть, но только грохочет:

– Дома?! Нет уж, Бешлей! Ты никогда теперь не сможешь нарисовать этих рыбок!

Я знаю, что хочу ей ответить, но слова из меня не идут.

И лишь проснувшись уже, в сердцах бормочу:

– Да и хуй с ними! Хуй с ними! Хуй с ними!

Дневник за девятый класс

26 мая 2003 года

Ну а теперь о хорошем.

После провала экзаменов мне дали второй шанс. Завтра будет собеседование по математике. Спасибо матери. Она уже достала всю приемную комиссию. Говорит, у нее гениальный ребенок. Не понимаю, с чего она это взяла. Приемная комиссия, кажется, тоже не понимает. Я, правда, все еще не уверена, что хочу учиться в этой школе. Вернее, в физико-техническом лицее при Институте атомной энергетики. Но здесь учится дочь тети Наташи, и тетя Наташа говорит, что это лучшая школа в городе, а все преподаватели – люди науки и выпускники тоже становятся людьми науки. И еще она говорит, что это школа для хороших детей. Там никто никого не обижает. Я бы хотела, чтобы у меня появились друзья. Но я не уверена, что смогу стать человеком науки. Бабушка Аня говорит, что даже просто стать человеком очень трудно и что у меня и это может не получиться.

27 мая 2003 года

Все было просто ужасно. Кроме меня, на собеседование отправили еще пятерых мальчиков. Все заходили в кабинет и по прошествии пяти минут вылетали оттуда красные, с трясущимися руками. Пришла моя очередь. В кабинете был человек с бородкой. Очень строгий. Он дал мне листок с заданием и указал, куда сесть. Рядом со мной села женщина, и я сначала обрадовалась, что проверять меня будет не человек с бородкой. Но все и без него вышло плохо. Сначала она молчала, а потом вдруг начала делать комментарии, чем очень мешала. Она, например, сказала на какое-то мое действие, что «подобная элементарщина была известна еще древним египтянам». Эти египтяне меня очень встревожили, я сбилась и ничего больше не смогла написать. Никуда я не поступлю. Останусь в своей ужасной школе. И у меня так и не будет друзей. Даже у Вали Федькиной есть подруга. А у Вали Федькиной, между прочим, зуб отколот.

28 мая 2003 года

ПОСТУПИЛА.

30 мая 2003 года

Только что вернулась с линейки. Я ТЕПЕРЬ ОТЛИЧНИЦА. До сих пор не могу поверить, что Ольга Федоровна все же поставила мне пятерку по русскому языку. Столько лет я боролась с этой единственной четверкой. Правда, мне кажется, что она эту пятерку поставила на прощание. И еще она сказала, что выбор школы – это не выбор жизни. Не знаю, что она имела в виду.

Линейка мне не понравилась. Какая-то женщина выступала с трибуны и читала долгую, нудную речь. Сказали, кто-то из городской администрации. Совсем не помню, как нам вручали грамоты. Я никогда еще не стояла перед таким количеством людей. Как хорошо, что больше я никого из них не увижу. И как хорошо, что не нужно будет снова идти в эту школу. Мне было в ней очень плохо.

31 августа 2003 года

Давно я здесь ничего не писала. Лето прошло нормально. Как обычно. Читала книги про вампиров и фанфики по «Гарри Поттеру», пока мать не отправила меня к бабушке Ане в рязанский поселок. Бабушка – преподаватель математики. Мне очень жаль детей, которые у нее учатся. Она жестокая и беспощадная. И еще у нее есть целая картофельная плантация, на которой она использует детский труд. Я бы пожаловалась на нее в Европейский суд по правам человека, если бы знала, как это делается. Книгу «100 великих любовников» она мне по-прежнему не дает. А ведь мне уже четырнадцать лет. Я видела порнографию! Еще летом были с мамой в Петербурге. В поездке прочитала «Парфюмера» Зюскинда. Мать спрашивала, о чем эта книга, и я сказала, что про духи. Не нужно ее тревожить. А завтра, кстати, в новую школу. Волнуюсь. К тому же я не успела за лето поправить фигуру.

1 сентября 2003 года

В моем новом классе девятнадцать мальчиков и всего семь девчонок. Очень непривычно. А классным руководителем оказался человек с бородкой. Я буду звать его И. В. Он, кажется, вообще никогда не улыбается. И еще говорит очень тихо. Думаю, он строгий. Вообще, это было лучшее первое сентября в моей жизни. Выступал директор – седой человек в длинном кожаном пиджаке. А потом десятиклассники пели «Круто ты попал в ФТШ», и я подумала, что правда все очень круто. Классов мало: два одиннадцатых, два десятых и два девятых. И школа маленькая совсем. Это здание бывшего детского садика в старой части города. Парты деревянные, а доски синие и стеклянные. Я никогда таких досок не видела. Еще нам сказали, что дневники можно не заводить и что предметы будут идти парами. Во время классного часа И. В. раздал расписание. Все возмутились: физика почти каждый день. И.В. на это сказал: «В прошлом году у девятого класса на один день пришлись три пары физики подряд. Ученики пришли к директору и пожаловались. Он вывел весь класс на улицу и трижды велел всем прочесть название школы».

Действительно попали.

3 сентября 2003 года

Преподавательница биологии – очень толстая женщина – сказала, что кожа губ внутри рта примерно такая же, как на головке полового члена. Очень хочется об этом кому-то теперь рассказать, но мне неудобно. Скажу следующим летом бабушке Ане. Пусть уже даст эту книгу про любовников.

5 сентября 2003 года

А географ у нас – хохол. Очень гэкает и вообще говорит и выглядит смешно. Вошел в класс, мы встали. А он как рявкнет:

– Чо встали? Холопы, что ли?

Не надо, говорит, вставать.

11 сентября 2003 года

Химик велел выбросить учебники по химии. Сказал, что они для домохозяек. Пока не рассказываю маме, что происходит в школе.

20 сентября 2003 года

Я, кажется, подружилась с одной девочкой из моего класса. Мы вместе сидим. Ее зовут Алена. Она тоже ярко красит волосы. Только у меня красные, а у нее рыжие. А еще она очень худенькая, и у нее острые ногти. Она очень в себе уверенная. Не то что я. Надеюсь, она так и останется моей подругой и не прибьется к какой-нибудь большой компании заводил – меня обычно все так кидали.

22 сентября 2003 года

На английском смотрели фильм по Стивену Кингу и выписывали понравившиеся фразы. Круто!

23 сентября 2003 года

Не знаю, что делать. Я получила тройку по контрольной по алгебре. Во всем классе пятнадцать двоек, пять троек, четыре четверки и только одна пятерка. Я очень боюсь, что больше не буду отличницей. Но, кажется, здесь это никого не волнует, и учителя относятся к оценкам с огромным пренебрежением. А маме я что скажу? А что бы сказала бабушка Аня? Она бы, наверное, не поверила, что люди науки могут не заботиться об оценках.

25 сентября 2003 года

У нашего химика усы как у моего папы, только больше. Он сегодня сказал, что я чем-то похожа на его дочь, что ее тоже зовут Ольга и что поэтому он не ждет от меня ничего выдающегося у доски. Это очень хорошо, потому что мне совсем не нравится химия. Еще он все время мрачно шутит. Может быть, мой папа тоже умеет мрачно шутить, но я об этом ничего не знаю. Он со мной особо не разговаривает. Я бы хотела уметь мрачно шутить.

– …это явление называется корпускулярно-волновым дуализмом.

– Каким-каким дебилизмом?

– А вот о дебилизме мы с вами поговорим, когда я проверю ваши контрольные.

8 октября 2003 года

Давно не писала. Все хорошо, но физики и математики очень много. Занимаюсь до поздней ночи, но все равно не могу выбить себе ни одной четверки. Пока только двойки и тройки. Ни о чем не говорю матери, потому что она будет орать. Отцу тоже не говорю – он все время занят и даже не помнит, в каком я классе. Аленка сегодня рассказала, что я нравлюсь другу ее парня, Вите. Это такой высокий одиннадцатиклассник.

Я ее спрашиваю:

– И что же теперь делать? (Я еще никогда никому не нравилась.)

– Жди, когда он к тебе подойдет, – сказала Аленка.

Очень тревожно.

10 октября 2003 года

Аленка дала Вите мой телефон. А вдруг он позвонит? А что же я ему скажу?

16 октября 2003 года

Сегодня была школьная конференция. Все выступали с докладами. Я ничего не слышала. Не могла сосредоточиться. Одноклассница Маша сказала, что Витя все время на меня смотрел. Моя тревога нарастает. Все это очень не вовремя.

* * *

Позвонил. Договорились встретиться около музея. Господи.

* * *

Два часа гуляли. Поначалу было немного неловко, но потом как-то разговорились. Проводил до дома и поцеловал. Наверное, это значит, что мы теперь встречаемся.

Вопрос «И что же теперь делать?» стоит как никогда остро.

27 октября 2003 года

Витя сказал, что любит меня. Это очень приятно, но как он это понял? Может быть, я тоже его люблю, но не знаю, как это определить. Нужно спросить у Аленки, она все знает.

29 октября 2003 года

Аленка советует какие-то глупости. Я подозреваю, что она не так опытна, как хочет казаться. Из-за глупых переживаний я не успеваю достаточно заниматься. Долго разговариваем с Витей по телефону. Я так и не придумала, что делать со всеми этими двойками и тройками. Мне кажется, И.В. мною очень недоволен, но ничего не говорит. Только пронзительно смотрит, как будто видит насквозь. Как страшно.

1 ноября 2003 года

Сегодня была неприятная сцена. Витя ждал меня после физики на лестничном пролете между первым и вторым этажом. Хотел обнять. Но тут появился И. В. Как обычно во всем черном, с этим своим непроницаемым лицом.

– Вы что тут делаете?

Витя посмотрел на него очень нагло и сказал:

– Я объясняю теорию донорно-акцепторного механизма.

И.В. ничего не сказал.

Я до сих пор вся красная.

У меня плохое предчувствие.

4 ноября 2003 года

У преподавательницы информатики умер отец. Жалко, конечно, но зато информатики не было.

6 ноября 2003 года

Учительница по русскому сказала, что молодым Пушкиным владели идеи убийства и мести. Здорово!

17 ноября 2003 года

На дом задали придумать политическую партию. Я ничего в этом не понимаю. Мать тоже. Пришлось идти к отцу. Спросил, в каком я классе, потом предложил ПЗП – «Партия защиты президента».

– От чего же его защищать? – спрашиваю.

– От мелкого бизнеса и пенсионеров.

Ерунда какая-то.

20 ноября 2003 года

Прогуляла школу. Впервые. С Витей. В подъезде очень холодно целоваться.

25 ноября 2003 года

Это конец. Все вскрылось. Мать узнала про двойки и тройки, но это теперь ерунда. И.В. на родительском собрании сказал, что я и Аленка занимаемся в стенах школы развратом. Так и сказал – развратом. Как он посмел! Поцелуи – не разврат. И когда я потом буду целоваться? В университете? Возмутительно. Но хуже того: он сказал, что даже помыслить боится, чем мы за пределами школы занимаемся.

Мать ворвалась домой как разъяренная баньши и орала, орала, орала.

Она утверждает, что я ее опозорила.

Мерзкий И. В.

Подлец.

Мною завладевают идеи убийства и мести.

26 ноября 2003 года

Сказала Вите, что я его не люблю. Голос у него после этого был странный. Я больше совсем не хочу быть человеком науки.

Воспоминание об одном теплом дне

Некоторые люди не просто остаются в памяти, а вплетаются в нее странным образом. Например, мой преподаватель геометрии – Александр Иванович – периодически всплывает в моей голове в таких удивительных обстоятельствах, что сам бы он до крайности удивился, узнав о них: я видела его и Пугачевым в «Капитанской дочке», и бормочущим мужичком, склонившимся над Анной Карениной, и даже Левием Матвеем в «Мастере и Маргарите». Иными словами, любой персонаж с темной бородой вдруг становился Александром Ивановичем.

Это был смуглый невысокий человек с густыми бровями и пронзительным взглядом. От него чудовищно несло табаком, и в начале урока в класс сначала входил этот горький удушливый запах, а затем, шаркая, появлялся он сам. Александра Ивановича за глаза никто не называл по имени-отчеству или фамилии. Его звали Бредом, потому что он ничего не мог объяснить хоть сколько-нибудь понятно. Речь его была тихой, путаной и прерывистой. Он что-то там бормотал в свою бороду и мелко писал на доске, однако спрашивал потом строго и даже жестоко. В глазах его – темных и бегающих – было что-то плутовское. Он часто чудил: мог задать на дом сотню задач и пообещать, что решившему будет какая-нибудь награда, а когда бледный, не спавший класс сдавал ему кипы листов, вдруг говорил, что задания такого не помнит и обещаний таких дать не мог.

В моей судьбе он сыграл роль очень странную и, я бы даже сказала, мистическую, хотя сам он, я уверена, за собой ничего такого и не заметил.

Было это в конце мая, почти уже летом. В школе в такие дни остро чувствовалось приближение каникул, и все как будто становились добрее. Даже наш классный руководитель менял свои темные одежды на светлые рубашки и жилеты и казался менее строгим.

Вот только меня в тот год приближение лета совсем не радовало. Я ходила мрачная и озабоченная. Совсем скоро предстояло определиться, в какие университеты я буду поступать и к каким экзаменам готовиться. Необходимо было искать репетиторов. Для большинства в нашей физико-математической школе это не являлось проблемой: все знали, что есть круг московских университетов, куда стоит подать документы на технические специальности. Хорошим считался и университет в нашем городе, к которому была приписана сама школа.

Но только у меня не было уверенности насчет того, чему хочу посвятить свою жизнь.

Я точно знала уже, что не хочу продолжать изучение физики, потому что задачи по ней давались мне тяжело. «Тело находится на вершине здания, верхние этажи которого находятся в космосе», – читала я. И тут же задавалась вопросом, как оказалось там это тело, зачем построили такой небоскреб и кому пришел в голову такой дикий сюжет задачи. Решение ответов на эти вопросы не давало, и я сильно скучала.

Совсем по-другому я относилась к алгебре и геометрии. Мне нравилось работать с цифрами, линиями и фигурами. Мне нравились холодная логика этих предметов, их честность и красота. Поэтому я осторожно думала о прикладной математике. Но определенность все не наступала. «Есть ли у меня к чему-нибудь талант? – думала я ночами. – Если бы только все как-нибудь прояснилось. Если бы только случился какой-нибудь знак».

Знак случился.

Экзамен по геометрии был одним из последних. Я выучила все билеты, решила огромное количество задач и чувствовала себя вполне уверенно. Мне очень хотелось получить четверку, а то и пятерку.

Тот день был очень теплым. Класс заливало солнце. Бред суетливо разложил на кафедре билеты. Я вытащила бумажку под номером три и села за парту. Теоретические вопросы были совсем простыми, и первые две задачи я тоже решила довольно быстро. Осталась последняя. Та задача была очень длинной, с большим количеством разных условий. Удивительно, что я не помню ее всю, учитывая то, что случилось потом, но в памяти моей сохранилось лишь главное – нужно было найти загаданную фигуру и определить ее пропорции. Я взяла чистый тетрадный лист в клетку, красиво вывела «Дано» и «Найти», а затем написала «Решение». И тут произошло со мной странное. Взглянув на клетки листа, я вдруг словно увидела в них какую-то точку, затем еще одну и еще. Эти точки распределились на клетках, легли на них плавно и точно – легли так, как встает на свое место слово. Я взяла карандаш и соединила их линиями. Передо мной была пирамида.

– Ну, Бешлей, чего? – Бред стоял совсем рядом, и меня тут же окутало запахом табака.

– Вот, – сказала я, отклоняясь как можно дальше.

– Что вот? А последняя где задача? Еще время нужно?

– Нет, вот.

– Пирамида. Правильно. А где длины ребер, углы?

Я, словно в трансе, написала на листочке несколько цифр. Я знала про эту пирамиду все.

– Гм. Верно. А решение?

– Я… в уме ее решила.

Бред уставился на меня. Я не боялась, что он спросит с меня объяснений, потому что все они были откуда-то у меня в голове. Я чувствовала, что со мною произошло нечто важное и вот-вот станет ясно, для чего я нужна и кем стоит мне быть. Чувство это было таким сильным, что мне очень хотелось его разделить. Я смотрела на Бреда, в его недоверчивые прищуренные глаза, и больше всего на свете хотела, чтобы он как-нибудь понял вдруг, что случилось. Но Бред внезапно метнулся по ряду, отбирая чужие билеты, пока не раздалось его победное «Ага!». Оказалось, что у моего одноклассника через парту была точно такая же задача. И он, в отличие от меня, ее решил.

– Списала, – сказал Бред. – Тройка.

Я хотела возмутиться, объяснить ему, как все было, но у меня вдруг не стало сил. Молча взяв рюкзак, я вышла из школы и побрела домой пешком, на другой конец города. У меня было чувство чудовищного обмана. В случившемся чуде мне мерещилась страшная подлость.

«Ведь можно же было просто ее решить. Можно же было просто решить и получить пятерку, – думала я. – Можно было попросить еще время и написать. Как же я все это ненавижу. Ненавижу их всех. Всю эту школу. Эту математику, эту физику, этого Бреда. И Марию Юрьевну по алгебре ненавижу тоже. Все они ставят мне тройки. Я им всем отомщу, я придумаю что-то такое, что-то такое… что им всем не понравится».

И решение вдруг явилось мне – четкое, ясное, как давеча явилась мне злополучная пирамида. Уже дома, с грохотом распахнув дверь на кухню, я сказала оторопевшей матери:

– Буду гуманитарием.

Короткое эссе о значении помещения

Я хотела бы никогда не ходить этой дорогой: от моего дома – вниз по улице, затем мимо старого магазина «Торгсин», директором которого был когда-то папа Насти с девятого этажа, потом по растрескавшейся тропинке – мимо веранд детского садика, похожих на небольшие ангары, к зданию из желтого кирпича, где раньше было какое-то кафе с красными пластиковыми столами, а теперь парикмахерская – двадцать лет назад первого сентября мать купила мне в этом кафе четыре кокосовые конфеты с кремовой начинкой.

За зданием из желтого кирпича находится моя первая школа. Она открывается сразу вся, стóит только повернуть за желтый угол, и производит сильное впечатление своей мрачной монументальностью. Площадка перед ней выложена серыми плитами, ко входу ведет крутая, длинная лестница. В годы моей учебы на входе сидела полноватая женщина в огромных очках, которую все называли Совой. Сейчас здание, и без того кажущееся неприступным, окружает высокая решетка ограды. Вечером на нее вешают замок.

Я хотела бы никогда не ходить этой дорогой, но хожу до сих пор – каждый раз, как приезжаю в родной город. Обычно я отправляюсь на прогулку вечером, уже в темноте, и долго прохаживаюсь вдоль решетки ограды, вглядываясь в темные окна. Я ни дня не была здесь счастлива, но куда еще идти в этом городе, я не знаю – он все время меняется, появляются новые микрорайоны и торговые центры. Человеку нужны якоря, но от моей жизни здесь осталось не так уж много.

Я с удовольствием ходила бы в старинный парк, сохранившийся от дворянского имения, которое было здесь до революции, но его выложили плиткой и так облагородили, что он ничем больше не напоминает парк моего детства. И я с удовольствием ходила бы к зданию моей второй школы – маленького лицея в старой части города. Но лицея там больше нет.

Дело в том, что лицей наш был создан еще в советское время – время конвейеров. Предполагалось, что он будет лишь первой ступенью в большую науку: выпускники должны были поступать в местный университет, а оттуда расходиться по местным лабораториям. Такова была логика советского наукограда, которая, как и многие идеи тоталитарного государства, была ущербной и не работала: ценный людской ресурс, вопреки всему, обладал собственными желаниями и беспечно утекал в Москву, благо столица находилась всего в ста километрах от города. Уже в мое время – время Новой России – школа превратилась в элитное учреждение с собственной программой, вступительными экзаменами и особенными порядками. Сейчас бы ее, наверное, назвали либеральной (конечно, имея в виду что-то преступное). «Вы – сливки этого города», – говорили нам на первых собраниях, и дети из очень разных семей, разных школ, разных микрорайонов, похожие только тем, что хотели учить физику и математику, чувствовали себя особенными. Даже я чувствовала себя особенной, хотя не желала учить ни того, ни другого.

Но, несмотря на блестящие показатели, победы на всероссийских олимпиадах и высочайший процент поступления в лучшие университеты страны, школа столкнулась с бедой, пережить которую не смогла.

Так и не получив от лицея отдачи, университет в конце концов решил забрать у него помещение – якобы для создания медицинского факультета или какой-то лаборатории. Говорят, лаборатория эта не создана до сих пор, а здание, которое пришлось оставить, пустует. Я как-то зашла туда один раз – спустя год после выпуска: в нашем классе подняли линолеум, по периметру комнаты были разложены огромные трубы, стена, на которой висела синяя стеклянная доска, пустовала, а маленькая комната, где наш классный руководитель – Игорь Валериевич – хранил множество странных устройств на все случаи жизни (я про себя называла ее «выручай-комнатой»), была завалена строительным мусором.

Больше я туда не возвращалась.

История со зданием тяжело отдается во мне до сих пор еще и потому, что отстоять его пыталась моя мать. Конфликт с университетом пришелся аккурат на мой последний год в лицее. Я тогда внезапно решила поступать в Москву на журналистику, чем переполошила всю школу, из стен которой до этого никогда не выходили гуманитарии. Мать поначалу пыталась мне запретить и давила, но я вдруг проявила чудовищной силы упрямство и заявила, что, если мне будут препятствовать, я лягу на свой диван и не встану с него никогда – не пойду ни в какую школу и ни к какому репетитору, и делайте что хотите, хоть несите меня на этом диване через весь город.

– Господи! – ахнула мать. – Совсем как тетя Зоя, покойница! Она бабушке Ане тоже так сказала: «Лягу на твой диван и умру на нем».

– А что с ней стало? – заинтересовалась я.

– Ну, конечно, она на нем умерла! Через двадцать лет, правда.

Покойную тетю Зою я не видела ни разу в жизни, но с тех пор думаю о ней с благодарностью – испугавшись мистических связей, мать тут же мне все позволила. А чтобы в школе меня не сильно ругали или того хуже – не выгнали за просевшую успеваемость, ввязалась в борьбу за здание. Была создана инициативная группа родителей, нашли юристов. Быстро выяснилось, что здание у института можно отсудить. Однако на этом все и закончилось: преподаватели, включая директора, которые одновременно работали и в институте, и в приписанной к нему школе, испугались потерять место. С институтом была достигнута какая-то договоренность – школу обещали оставить в покое, лишь бы дело не дошло до суда.

Здание отобрали сразу после моего выпуска.

Городская администрация со скрипом выделила лицею несколько классов в одной из общеобразовательных школ. Я была в этом здании – оно тоже большое и блочное, но в нем нет мертвой мощи моей первой школы. Оно унылое, обшарпанное и скучное. Это очень грустная школа. Игорь Валериевич, которого я иногда навещала, жаловался, что лицеистов в ней невзлюбили: между хозяевами и пришлыми постоянно возникали конфликты, лицею как-то даже побили стекла. Так моя школа прожила несколько лет, пока внезапно не случилось событие, которому все поначалу были очень рады: администрация города вдруг отдала лицею почти что всю школу. Как это вышло, я не знаю. Но приобретение здания повлекло за собой прочие перемены, и впоследствии оказалось, что это не лицей поглотил огромную школу, а ровно наоборот – ему пришлось расширяться, и теперь туда принимают не с девятого, а уже с пятого класса. Лучше всего ситуацию описал сам директор, ежегодный доклад которого публикуется на сайте школы: «…наряду с одаренными детьми, демонстрирующими высокие достижения, обучаются дети с нормальными способностями». Чем это отличается от обычной школы – я не знаю, но, поскольку сама я оказалась в лицее почти что чудом и никаких выдающихся способностей ни к физике, ни к математике не имела, не мне судить, хорошо это или плохо.

Я точно знаю только одно: плохо, что ушел Игорь Валериевич.

Теперь он работает в маленьком странном здании с башенкой, которое находится в одном из центральных районов города, но так запрятано за советскую громаду Дома ученых и аллею из голубых елей, что случайный человек ни за что на него не наткнется.

В его распоряжении три комнаты: самая большая – мастерская с огромным окном во всю стену и рабочими столами и две маленькие – комната с оборудованием и кабинет. Это кружок судостроения.

Игорь Валериевич ничуть не изменился за десять лет. Он все такой же «человек с бородкой» и «строгий И.В.», каким я описывала его в своих школьных дневниках. Только теперь я совсем его не боюсь, и он кажется мне скорее сдержанным, а не строгим.

Он водит меня по своим владениям и показывает поделки учеников – дельфинов и черепах из фанеры, причудливые вазы и корзины для фруктов, составленные из сотен деталей, и, конечно, корабли – почти готовые и только начатые. Завершенные модели стоят на шкафах или покоятся под стеклом в кабинете.

– Этот корабль, – Игорь Валериевич указал на одну из моделей за стеклом, – много лет назад собрал мой отец. Он стоял у нас дома, и его нельзя было брать. Отец был основателем кружка, а это, можно сказать, первая модель.

– А что с ним стало?

– Умер.

Он открывает прозрачную дверцу и достает чертеж, озаглавленный «Эсминец «Храбрый». Я думаю о том, что бумаге в его руках уже десятки лет, что чертеж этот был выполнен другим человеком, который был в этой комнате и которого больше нет.

Мы садимся пить чай в кабинете – он очень напоминает ту комнатушку у нас в школе, где Игорь Валериевич хранил странные приборы и всякие удивительные штуковины. Он показывает мне на компьютере какую-то программу, которая позволяет делать проектные чертежи, потом достает вдруг из ящика микросхему, на ней загорается крохотный экран, и мне разрешается нажать кнопку, чтобы появилась цифра «ноль». Он объясняет, что в будущем это станет элементом управления судна. Затем рассказывает про радиоуправляемые самолеты, которые висят над нашими головами, под потолком, и вдруг говорит, что еще собирается делать роботов. Я спрашиваю, не скучает ли он по школе.

– Нет.

– Почему?

– Посмотри, сколько здесь всего. В школе бы этого не было. За последние годы многое изменилось. Стало много бумажной работы и мало свободы. Здесь от меня больше толку. Построить корабль – целое дело. Это месяцы или даже год. Только представь, сколько можно всего объяснить человеку за это время.

– Говорят, многие учителя ушли.

– Той школы, где ты училась, уже давно нет. Школа – это ведь, как ни странно, еще и здание. А здание – это атмосфера.

– Жаль, что так вышло. Жаль школу.

– А мне не жаль, – сказал вдруг Игорь Валериевич. – Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Значит, появится другая хорошая школа. И, может быть, даже на месте нашей и вместо нашей. Может быть, она уже хорошая. Откуда мы знаем?

– Но разве не жаль, что та, наша хорошая школа исчезла? Что почему-то ничего здесь нельзя сохранить? Что, все должно разрушиться и появиться снова в каком-то другом уже виде?

– Чтобы что-то сохранить, нужны традиции.

– Значит, жаль, что у нас нет традиций.

– Не знаю. Может, и этого не жаль. Вот смотри…

Он подводит меня к огромному окну мастерской. За ним строится новый микрорайон.

– Когда здесь работал мой отец, этот дом был последним домом в городе. Ничего вокруг не было, и казалось, что ничего не будет. А теперь смотри, сколько всего вокруг.

Мы молчим какое-то время, у дерева за окном опадают листья. Осенний свет красиво ложится на исчерченные поверхности рабочих столов.

– Но мне нравилось, когда этот дом был последним, – говорит вдруг Игорь Валериевич.

Мне кажется, я его понимаю.

Ангелы, демоны, отец Александр и еще я

Once a dream did weave a shade,

O’er my Angel-guarded bed…

«A dream», William Blake

– I -

Разговор о церкви зашел уже сильно за полночь, когда вино в доме кончилось и все согласились на чай и кофе. На столе оставались еще французская колбаса, паштеты и пахучий сыр, привезенные хозяйкой из недавней поездки. И сыр, и паштеты, и колбасу все очень хвалили и, конечно же, очень ругали текущее положение дел в России, а поскольку публика вся была читающая, то обсуждались в основном новости и резонансные публикации. Заговорили вдруг о книге бывшей послушницы малоярославского монастыря. Главы из нее недавно разошлись в Интернете. В этой исповеди послушница рассказала о деспотии настоятельницы, унижениях, издевательствах, слежке и доносительстве, которые царили в монастыре. Публикация наделала много шума: одни привычно осудили Русскую православную церковь, другие встали на ее защиту. Не все поверили и в правдивость рассказа, особенно среди верующих, а один протоиерей даже выступил со статьей, в которой предупредил, что чтением подобных историй можно «перепачкать» свою душу.

В описываемый вечер защитников церкви среди нас не было.

– Ну а что вы хотите от наших монастырей? Каков поп, таков и приход!

– У нас какое государство, такая и церковь.

– Вы знаете, а мне даже в храмах наших не очень. В католическом храме все же совсем другая атмосфера: орган, присесть можно. У нас же службу отстоять – уже испытание.

– Просто наша церковь закостенела и не развивается. Не для людей.

– У Лескова хорошая фраза была: «Христианство на Руси еще не проповедовали».

– А эта инициатива о запрете абортов?

– Там не запрет. Просто предложили убрать аборты из обязательной системы страхования. Что сразу «запрет»? Вечно какая-то истерика возникает.

– Всего лишь вынос из страхования! С таким лицом про аборты только мужчина может сказать!

– Так, у всех нормальные лица.

– Католическая церковь тоже против абортов.

– Да, но папа Франциск разрешил же прощать аборты на исповеди.

– Он только до ноября разрешил! Я католик, я знаю.

– Это как так до ноября?

– Ты католик?

– Где католик? Кто католик? Вы правда католик?

– Ну что вы его слушаете, он выпил. Вставай, католик. Домой пора.

– Посидите еще!

– Так а что там с этой исповедью?

– Да обычная история. Что нам там, что-то новое рассказали? Вон даже у Бешлей была история, как она в воскресной школе порнографию смотрела.

Все страшно оживились, а я подавилась рыбой и никак не могла объяснить, что никакой порнографии я в воскресной школе, конечно же, не смотрела, а история была совсем не о том.

– Да Бешлей и в хоре церковном пела.

Ни в каком хоре я не пела, а только мечтала об этом. Я начала было объяснять, но тут еще кто-то вспомнил, что я где-то писала о батюшке, который читал в школах лекции про гомосексуализм. Батюшка такой действительно был, только лекции он читал про значение брака и пагубность однополых отношений.

– Короче! Все было не так! – объявила я наконец.

После чего пришлось рассказать, как все было на самом деле.

– II -

Отец Александр пленил меня с первой же нашей встречи. Мне было года четыре, когда мать пригласила батюшку к нам домой. Жили мы тогда в обшарпанной многоэтажке, где нашей семье из четырех человек выделили однокомнатную квартиру. У нас был пятый этаж с выжженной кнопкой в лифте, но я почему-то всем во дворе говорила, что живу на пятнадцатом, хотя такого этажа в доме не было.

Мои родители – люди крещеные, но в церковь ходила лишь мама, и то по большим праздникам. Когда я стала задавать вопросы о происхождении мира, мне объяснили, что землю и все живое сотворил Бог, что Бог этот живет где-то на небесах, а чтобы поговорить с ним, нужно пойти в церковь. Узнав, что у Бога можно что-нибудь попросить, я очень воодушевилась, но, выяснив, что желаемое не будет исполнено в тот же миг, потеряла к Создателю интерес.

За несколько дней до прихода священника мать потравила в кухне тараканов, и в квартире стоял запах дихлофоса. Я была недовольна, не могла усидеть на месте и все время хотела плакать. Отца и брата в тот день с нами не было, мать нервничала и покрикивала.

Наконец раздался звонок, и в комнату не вошел, а вступил удивительный человек – высокий и тонкий, в черных развевающихся одеждах, с тяжелым сверкающим крестом на груди. У него было очень приятное лицо – с ровным овалом и оливковой кожей, темные вьющиеся волосы по плечи и выразительные глаза, цвета которых я, впрочем, не помню, хотя видела отца Александра потом много раз. Я помню только линии глазниц и крупные веки, а также впечатление от его взгляда. Такие глаза я потом замечала на картинах голландских художников – они смотрели с печалью и нежностью, но в этой печали и нежности было что-то потустороннее.

Мать взяла меня за руку. В другую руку дали мне свечку, которая тут же погасла, на что никто не обратил внимания. Отец Александр начал читать молитвы. Голос его – тихий и мелодичный – очаровал меня. Батюшка пел и перемещался по комнате, мазал маслом нарисованные на стенах крестики, брызгал водой, а потом достал непонятную штуку, из которой повалил дым. Смотреть на него было очень приятно. К тому же свечка в моей руке оказалась теплой и вкусной.

– Оля!

Заметив, что я отжевала уже добрую половину свечи, мать начала дико вращать глазами и дергать меня за руку. Когда очередная молитва была закончена, она выхватила у меня огрызок и велела выплюнуть воск. Я расплакалась.

– Что же вы, – отец Александр мягко забрал у нее мою покалеченную свечу и вернул ее мне. – Пусть жует.

– Ничего, что во время молитвы?.. Можно?

– Да уж свечи-то Господь не хватится.

Он погладил меня по волосам и коснулся пальцами лба, оставив теплую масляную полоску. Я тут же в нем все полюбила – и голос, и руки, и прекрасный золотой крест, который на мгновение качнулся у моего лица.

В конце, уже прощаясь, отец Александр пояснил мне, что дом наш теперь благословлен на мир и покой и зло будет обходить его стороной. Я спросила, исчезнут ли теперь тараканы, на что мать опять начала вращать глазами, а отец Александр рассмеялся и сказал, что вряд ли. Он посоветовал матери читать мне перед сном Библию для детей и ушел, оставив после себя замечательный запах ладана. Поскольку отец Александр произвел на меня большое впечатление, Библия вскоре была куплена. «Всем на погибель», – как говорили потом в семье.

В той квартире с нарисованными крестиками мы прожили еще пару лет, пока не переехали в новый зеленый микрорайон, где у каждого уже была своя комната. Я очень интересовалась, придет ли к нам снова отец Александр и нарисуют ли в моей комнате крестик, но мать все отмахивалась – времена были тяжелые, родителям пришлось уйти из научных институтов и заняться торговлей. Интерес же мой был не праздным: одна я спать не привыкла, и в темноте комнаты мне мерещились разные создания. Не помогал и сон при свете. Особенно часто повторялся один кошмар: будто я зимней ночью бегу в лесу к местной церквушке, а за мной что-то гонится, но что именно – я не знаю, потому что боюсь оглянуться. Движения мои замедляются, а снега становится все больше. Наконец я проваливаюсь по пояс и, отчаявшись, жду не боли, а чего-то неизмеримо страшнее.

Взрослые советовали мне меньше смотреть телевизор и оставить в покое какую-то книжку про вампиров, которую я тогда очень любила. Но ни то, ни другое не было возможно, поэтому я искала другие пути спасения. Как-то по радио шла программа про сновидения, и я услышала, что если во сне посмотреть на свои руки, то можно стать хозяином сна и в любой момент его изменить. Эта идея меня захватила, но никто не мог объяснить, как во сне совершить осмысленное действие.

Детская Библия с глянцевыми картинками к тому времени была перечитана сотни раз. Жестокий ветхозаветный Бог и смиренный Христос прекрасно устроились в моей голове в окружении вурдалаков. Я здорово наловчилась подкреплять свои слова библейскими изречениями и часто грозила божьими карами кроткой бабушке Любе, на попечение которой меня оставляли. Бабушка хоть и происходила из дворянской семьи, но о Боге имела представление самое смутное, поэтому запугать и запутать ее мне не составило никакого труда.

– Что ты там опять вылавливаешь?!

– Лук. Фу. Не буду суп.

– И что лук? Пока не съешь, не выйдешь из-за стола!

– А Иисус сказал, если сын хочет хлеба, отец не должен давать камень.

– Где я дала тебе камень?

– Ба, ну ты же мне суп с луком дала. А шоколадку припрятала.

Господа я призывала в самые отчаянные минуты – когда не давали конфеты, не пускали гулять, заставляли убираться в комнате или ругали. Я отчего-то была уверена, что он всегда на моей стороне и, может быть, только затем и существует, чтобы оберегать меня ото всех бед. Один раз я даже припугнула девочек во дворе серным дождем, когда меня не взяли в игру. Тем же вечером случилась страшная гроза с градом, после чего я целую неделю находилась в большом почете и собирала конфетную дань в обмен на божье расположение. Однако в другой раз трюк не сработал, из-за чего я долго укоряла Господа: «Ну сложно тебе, что ли, было?» В моем представлении мы были с ним большими друзьями.

Как-то летом – думаю, это было за год до школы – во дворе прошел слух, что в одном из домов поселилась семья священника. Эта новость меня очень взволновала. Любой служитель церкви в моем представлении был сверхчеловеком, носителем тайного знания и чуть ли не осколком божественной сущности, поэтому и дочерей священника, которые вскоре стали появляться на улице, я моментально наделила волшебными свойствами. Это были девочки удивительной красоты – с очень тонкими, нежными чертами лица, оливковой кожей и темными вьющимися волосами. Старшую звали Наташей, а младшую, которая была моей ровесницей, – Глашей.

– У них ямочки на плечах, – сказала мне одна из девочек во дворе. – Это значит, в прошлой жизни они были ангелами.

После этого сообщения я совсем оробела: волшебные девочки очень меня привлекали, но подойти к ним сама я не решалась.

Я очень хорошо помню то летнее утро, когда мы познакомились с Глашей. Родители уже ушли на работу, а бабушка еще не приехала. Жили мы на первом этаже. Я сидела в окне нашей лоджии, свесив ноги, и ждала бабушку, чтобы пойти гулять. Было рано и очень свежо.

– Привет, – раздалось снизу.

Глаша в белом сарафане стояла рядом с мусорными баками и теребила в руках глиняную свистульку.

– Привет.

– Меня зовут Глаша.

– А меня Оля.

– Почему ты там сидишь?

– Я жду бабушку, чтобы пойти гулять. Дома никого нет.

– А она скоро будет?

– Не знаю.

– Если скоро, я могу тебя подождать.

Глаша подошла ближе, и я заметила, что на загорелых плечах у нее и правда были ямочки.

– А тебе… можно гулять с обычными детьми?

– Можно, – она улыбнулась.

– Почему тогда ты ни с кем во дворе не гуляешь?

– Ко мне почему-то никто не подходит.

– Наверное, потому что ты священная.

На лице Глаши отразилось недоумение.

– Ты же дочь священника. Наверное, ты священная, – пояснила я. – Перед тобой все должны расступаться. И тебя нельзя обижать.

Девочка секунду смотрела на меня, а потом начала хохотать, и хохотала так долго, что я сама рассмеялась.

– Я не священная! Мы же не божественные!

– Совсем не божественные? Самые обычные? – Тут я даже немного расстроилась.

– Совсем. Ну, может, папа чуть-чуть божественный.

– А ты знаешь какие-нибудь божественные секреты? Мне снятся страшные сны.

– Ты читаешь перед сном «Отче наш»?

– Нет.

– А ангела своего зовешь?

– У меня ангел есть?

– Конечно, есть! У всех есть ангел-хранитель. Твои родители ходят в церковь?

– Мама иногда.

Глаша на мгновение задумалась, а потом тихо предложила:

– Если ты завтра зайдешь за мной, я могу познакомить тебя с родителями. Тогда потом можно пойти вместе в церковь.

– И меня там научат, как звать ангела?

– Этому в воскресной школе учат. И молиться тоже. А чтобы страшно не было, можно под подушку что-нибудь положить. Яичко с Богородицей. Или молитвенник. У меня еще есть ангелок. Я могу отдать его тебе. Он будет тебя охранять.

– Давай!

На следующий день в условленное время я, страшно волнуясь, постучала в дверь Глашиной квартиры. Мне открыл отец Александр.

– III -

Я не знаю, сколько лет я ходила в церковь. То мне кажется, что флигель воскресной школы строился очень медленно и прошло несколько зим. То вдруг представляется, что вся история заняла не более года. Восстановить хронологию не могут и родители, хотя воспоминаний о тех днях сохранилось много и все помнят, как все началось и закончилось. Эту общую зыбкость памяти я могу объяснить только тем, что для всех тогда время шло по-другому, и не только потому, что кто-то был мал, а кто-то был молод: почему-то воспоминания о том десятилетии, первом десятилетии новой страны, у многих сопровождаются пространственно-временным искажением.

С Глашей мы очень подружились. Перед отцом Александром я трепетала и не решалась задавать ему вопросы, поэтому все выясняла у Глаши, которая, как могла, обучала меня истинной вере. Она объяснила мне, что от Бога ничего нельзя требовать – можно только смиренно просить, уповая на его милость, и что нельзя призывать его кары на голову бабушки и подружек, потому что у Господа своя справедливость и мой ум ее не вместит. Мое панибратское отношение к Богу она осудила, сказав, что с Богом нельзя дружить – можно только любить его и бояться, как любят и боятся отца.

– А я папу своего не боюсь, – сказала я.

Глаша очень удивилась.

– Он тебя не наказывает?

– Нет.

Меня очень смущало, что в семье отца Александра били детей. У меня дома это было не принято – правда, не вследствие какой-то особенной гуманистической позиции родителей, а скорее потому, что у них просто не было времени заниматься моей праведностью. Однако отец Александр казался мне очень добрым, и я никак не могла представить, чтобы он кого-нибудь бил и доводил до слез. Позже из рассказов Глаши я поняла, что бичом Господним у них в семье, как правило, выступала матушка Ирина – красивая полная женщина с белым круглым лицом. Она руководила церковным хором и пела так хорошо и чисто, словно на клиросе на нее сходила благодать. Правда, после служб благодать куда-то девалась – в миру матушка Ирина была женщиной неулыбчивой и, по моим воспоминаниям, не очень-то ласковой. Она замечательно умела солить огурцы, что, как я потом узнала, является отличительной чертой всех матушек.

Квартира «святой семьи» производила двойственное впечатление. С одной стороны, в ней было много красивых вещей – вазы, гардины, иконы в богатых окладах, старинные книги, подсвечники, резная тяжелая мебель темного дерева. С другой – было пыльно и грязно: когда в коридоре снимались сандалии, к ногам тут же прилипал всякий сор. При этом Наташу и Глашу, по их рассказам, все время заставляли убираться.

– Я не пойду гулять, – вздыхала Глаша в телефонную трубку. – Мне надо вымыть пол.

Иногда нельзя было дозваться ее целый день – то пол, то окна, то пыль протереть. К тому же девочки ходили в музыкальную школу и много занимались игрой на пианино. Дома у них бывать я любила – там всегда было много конфет и необычных игрушек. Так, у Глаши была дорогая фарфоровая кукла, а отцу Александру как-то раз кто-то из прихожан подарил корзину с сахарными розами. Эти розы стояли в гостиной, и матушка после ужина разрешала нам съесть бутон.

Гораздо меньше мне нравилось в церкви. Стоять службы было очень тяжело, поэтому я старалась приткнуться к лавочке с корзиной для подаяний, чтобы иногда на ней отдыхать. В том месте была икона Божьей Матери, на руках которой сидел младенец со свитком, – кажется, она называлась «Утоли моя печали». Эта икона собирала вокруг себя самых рьяных прихожанок – старух. Они яростно крестились, а иногда впадали в такое исступление, что падали на пол и бились в поклонах лбом.

– А нам нужно биться лбом? – спросила я как-то Глашу.

– Никогда так не делай.

Место рядом с корзиной для подаяний я выбирала еще и потому, что мне хорошо было видно, какие сладости кладут в нее прихожане, – часто корзина после службы отвозилась домой к отцу Александру, и нас чем-то из нее угощали.

Сам храм я помню плохо. В какой-то момент внутри начался ремонт, все закрыли лесами, и стоять приходилось среди железных конструкций и какой-то зеленой ветоши. Примерно в это же время, по моим воспоминаниям, у отца Александра появился джип серебряного цвета. Это была самая красивая машина во дворе, которой восхищались все дети. Я ужасно гордилась тем, что у священника нашей церкви есть такая машина и что я могу иногда в ней проехаться. Мне казалось, что у отца Александра все должно быть самым красивым и лучшим.

Вскоре неподалеку от церкви построили белый флигель, где стали проводить занятия воскресной школы. Что нам на них рассказывали, я не помню. Помню только, как учили нас петь молитвы и кормили по праздникам бутербродами с красной икрой. И еще помню, как хорошо было во флигеле поздними летними вечерами или темной зимой, когда мы с другими детьми после чая рассказывали друг другу страшные истории, вызывали гномов или играли в казаки-разбойники в окрестном лесу.

Моя вера в божественную силу по-прежнему прекрасно уживалась с очарованием нечистью.

– Мам, а что значит «сущим во гробех живот даровав»?

– Дал жизнь мертвым.

– И все воскресли? Как зомби потом ходили?

– Нет, конечно!

– А как?

– Спроси отца Александра! В воскресной школе спроси.

– Хорошо.

– Но только про зомби там ничего не говори!

– Ладно. А вампиры – тоже сущие во гробех?

– Оля!

Глаша сдержала свое обещание и подарила мне стеклянного белого ангелочка, чем-то очень похожего на нее саму. Позже я обзавелась и яичком с Богородицей. Все эти обереги лежали у меня под подушкой, и одной рукой я, засыпая, держалась за веревочку молитвенника – Глаша утверждала, что если держаться за веревочку и не открывать глаза, то ангел-хранитель распускает над кроватью хрустальные крылья. Но, кажется, чем сильнее становилась моя вера в силу Господа, тем ужаснее становилось зло в моих снах.

– IV -

Меня сильно волновала проблема грешности человеческого бытия. В церкви много говорилось о том, что все грешны, но до встречи с Глашей я не видела за собой грехов, и теперь беспокоилась, что просто не умею определить их. Как-то раз я даже попросила у отца Александра выдать мне список грехов, но он с улыбкой сказал, что такого не существует и мне еще предстоит научиться их чувствовать.

– А с бабушкой ссориться – грех? – спрашивала я у Глаши.

– Грех. Старших нужно почитать.

– А если я суп есть не хочу – грех?

– Это непослушание, а непослушание – грех.

– А лук из супа вылавливать – грех?

– Если старшие не велят – грех.

– Я грешница.

До исповеди меня допустили не сразу. Поэтому первое время я искупала свою грешность молитвами. В молитвеннике, купленном в свечной лавке, нашлись тексты на все случаи жизни, что поначалу очень меня обрадовало. Но когда я выписала все молитвы, какие могли пригодиться мне в течение дня, то с удивлением обнаружила, что молиться придется с утра до ночи. Я молилась после еды и перед едой, после сна и перед сном и корила себя за то, что не всегда успеваю молиться в начале всякого дела и в его конце.

– Если столько молиться, ни на что не останется времени, – заметил как-то отец, заглянув через плечо в мои выкладки.

– Тогда и на грехи времени не останется, – ответила я.

– Так только кажется.

Свою первую исповедь я почти не помню – было страшно. Грехи я заранее выписала на бумажку, и это единственное, что осталось в памяти, потому что мой грешный набор не менялся еще очень долго: «Не слушалась маму», «Не слушалась папу», «Не слушалась бабушку», «Поругалась с девочкой во дворе», «Плохо думала про девочку во дворе», «Взяла конфеты без разрешения», «Ленилась прибраться в комнате». Отец Александр никогда мои откровения не комментировал, но я как-то вдруг забеспокоилась, что в рутине моей греховности он может заподозрить нежелание становиться лучше и ближе к Богу. Я стала ежедневно отслеживать грехи в своем поведении и волевым усилием уничтожала их один за другим. Но ужас охватил меня, когда в преддверии очередной исповеди я не смогла вдруг вспомнить за собой ни единого прегрешения. «И с бабушкой не ругалась, и даже суп с луком ела», – я сидела над пустою бумажкой и не знала, как быть. Пришлось перед исповедью украсть у Глаши жвачку – иначе сознаться было решительно не в чем. В другой раз я вышла из положения еще хитрее. «Я, наверное, согрешила и не заметила. Не ругалась, но ведь, наверное, хотела поругаться», – подумала я и уверенно написала свой коронный набор. Вопрос, грешить или не грешить, а если не грешить, то что говорить на исповеди, волновал меня ежедневно, поэтому в момент, когда отец Александр накрывал мою голову золотой епитрахилью и читал разрешительную молитву, я испытывала огромное облегчение.

Больше всего на исповеди поражали старухи. Эти прихожанки исповедовались каждую неделю, и каждая занимала большое количество времени.

– Откуда у них столько грехов?

– Может, они всю неделю специально грешат, – отвечала Глаша. – Или просто накопили. Они же старые.

Меня смущало, что у набожных старух, которые столько молятся, знают все служения наизусть и так истово бьются в пол, грехов больше, чем у меня. Поэтому я иногда накидывала себе пару пунктов и в счет будущих прегрешений: «Сейчас ни с кем не ссорилась, но ведь поссорюсь когда-нибудь».

Самым любимым моментом воскресного дня в церкви у детей было причащение. Перед исповедью нельзя было есть, и все были ужасно голодными, а после евхаристии давали хлебный кругляш – просфору. Эти просфоры в большом количестве хранились за свечным ящиком при входе в церковь, и, бывало, мы с Глашей незаметно таскали их по одной – почему-то не считая это грехом.

Кончилось все внезапно.

В тот день мы играли у Глаши в куклы. Отца Александра и матушки Ирины дома не было. Мы расположились в детской, а Наташа со своими друзьями заняли гостиную. Проголодавшись, мы выбрались на кухню и заметили по дороге за бутербродами, что дверь гостиной плотно прикрыта и за ней раздаются странные звуки.

Переглянувшись, мы постучались и, не дождавшись ответа, открыли.

Наташа и несколько ее друзей, среди которых были и мальчики, и девочки, сидели на диване и, словно загипнотизированные, смотрели в телевизор, где голый человек с бутафорскими клыками и в коротком плаще с красной подкладкой елозил на голой женщине, лежавшей в гробу. К тому моменту я уже знала, что люди чем-то таким занимаются, но видела это только на картинках из журналов, которые раздавали во дворе.

– Что это? – воскликнула Глаша.

– Тихо вы, – прикрикнула на нас Наташа. – Смотрите или уходите.

Мы устроились на диване.

Женщина в гробу меж тем ожила и не выказала ни малейшего недовольства или хотя бы страха – напротив, она, казалось, обрадовалась голому толстому вурдалаку.

– Ей хорошо? – спросила я.

– Кажется, да.

– Фу.

Вскоре сюжет изменился. Нам показали монашку, которая истово молилась в своей келье. Но молилась она недолго – дверь распахнулась, и похотливый вурдалак сорвал с нее монашеское одеяние, под которым, впрочем, почему-то ничего не было.

– А они все время будут делать одно и то же?

– Наверное.

– А почему монашка не прогнала вампира крестом? У нее же висит распятие над кроватью. Нужно его схватить и вонзить вампиру в грудь.

– Может быть, она не хочет.

– Тогда она не праведница.

– Зачем мы это смотрим?

– Да тише вы! Это же порнография.

Сюжет развивался. Вскоре мы узнали, что в злополучном монастыре действовало сразу несколько вампиров, а настоятельница была одержима одной из послушниц и вытворяла с ней черт знает что.

Когда фильм закончился, никто не знал, что сказать, и я, как мне тогда показалось, озвучила общую мысль:

– А Бог нас теперь накажет?

Все, кроме Глаши, ужасно развеселились моему вопросу.

– Ты думаешь, у Бога дел других нет? – засмеялась Наташа.

Вообще-то я действительно думала, что после сотворения мира у Бога было только одно занятие – учет наших грехов, но тут уже решила промолчать.

– Главное, держите в секрете, – сказала Наташа. – Это тайна, поняли?

– А исповедь как же?

– Какая исповедь! Только попробуй отцу сказать! Ты хоть понимаешь, что будет? Мы эту кассету нашли у него под кроватью.

У меня по шее побежали мурашки. Поверить в услышанное было невозможно: отец Александр смотрит на голых монашек!

Мы с Глашей вернулись в детскую, но в куклы играть уже не хотелось.

– Что же нам делать? – спросила я почти шепотом.

– Молчать.

Казалось, Глаша тоже пребывает в каком-то оцепенении.

– Но это же значит утаить грех на исповеди!

– Ты и так там все время врешь.

– Но это другое…это же НАСТОЯЩИЙ грех!

Мы немного посидели в тишине.

– Я не хочу, чтобы моя душа погибла, – сказала я твердо. – Я признаюсь на исповеди.

Глаша вдруг подняла на меня такой же потусторонний, печальный взгляд, как у отца Александра.

– И ты предашь меня? Это ведь нас с Наташей будут пороть. Не тебя.

Я сглотнула.

– Но ведь есть тайна исповеди!

Глаша снова послала мне этот взгляд.

– Как же быть?

– Может… давай будем как те старушки? Грехов накопим.

Домой я ушла, пообещав Глаше, что сохраню наш грех в тайне. Той ночью я почти не спала. Мне все представлялся отец Александр с епитрахилью в руках. И как я говорю ему, что мы с Глашей, Наташей и другими детьми смотрели кассету, взятую в его комнате. Я представляла, как меняется его лицо, как отражается на нем удивление, а потом гнев. Или нет. Может, наоборот. Может быть, лицо это остается неподвижным. И он просто кивает, как кивает всякий раз, когда я говорю, что не слушала бабушку. Но даже если он ничего не скажет и не сделает… ведь он будет знать, что я знаю, что у него есть такая кассета и что он тоже ее смотрел. И как же я буду ему исповедоваться, если знаю теперь, что отец Александр не без греха?

На следующий день было воскресенье. В церковь я не пошла. Весь день меня преследовало чувство, что ночью случится что-то ужасное. Я должна была лечь спать без исповеди и причастия, с ужасным грехом на сердце. Невозможно было представить, чтобы ангел небесный спустился ко мне после всего случившегося и простер хрустальные крылья. Я вдруг зачем-то подумала, что ночью непременно умру, и уже не могла отделаться от этой мысли до самого вечера.

Перед сном, спрятав под одеялом все имеющиеся в доме иконы, я позвала мать:

– Мам, я нагрешила.

– Ну пропустила один раз церковь, ничего страшного.

– Нет. Ты не знаешь. У меня есть грех. Но я не могу тебе о нем рассказать. Я очень раскаиваюсь, и мне стыдно.

– И отцу Александру сказать нельзя?

– Нельзя.

– С Глашей чего-то натворили?

– И с Глашей, и с Наташей.

Мать пожала плечами.

– Если отцу Александру сказать нельзя, скажи Богу.

– А он меня услышит?

– Как же он тебя не услышит, если он везде – и с нами, и в нас?

Я очень удивилась такому простому решению моей проблемы.

– А зачем тогда отец Александр? И церковь?

– Затем… затем, что к Богу много путей ведет.

– А Господь меня не накажет, если я в церковь не пойду? А свечки иконам ставить? Как же свечки?

Мать улыбнулась.

– Да уж свечки Господь не хватится.

Когда она ушла, выключив свет, я обложилась со всех сторон иконами, молитвенно сложила руки и хотела уже признаться всемогущему Господу в своем грехопадении, но вдруг поняла, или как-то почувствовала, или просто решила так от усталости, что Господь давно уже в курсе и, наверное, даже знает о моем раскаянии. Я подумала вдруг о Глаше.

– Господи, не наказывай, пожалуйста, Глашу, и отца Александра, и всю его семью. И мою семью тоже не наказывай. И всех людей. Не наказывай, пожалуйста, никого. Можешь только меня чуть-чуть наказать.

Я расплакалась и уснула.

Той ночью мне приснилось, что я снова бегу через лес к нашей церквушке и за мной что-то гонится. Я споткнулась в снегу и, упав, вдруг увидела свои ладони. В тот же миг мне стало понятно, что я сплю, что за мною больше никто не гонится, а если даже и гонится, то можно же, например, улететь.

С того дня я почти всегда во сне знаю, что сплю.

И это, я вам скажу, довольно скучно.

Эпилог

В церковь я с тех пор не ходила, хотя с Глашей какое-то время продолжала дружить, но уже не так тесно. Наша дружба постепенно истончалась, пока совсем не сошла на нет. А вот отца Александра я почему-то долгое время не встречала – ни во дворе, ни заходя за Глашей домой.

Наташа, говорят, вышла замуж и родила ребенка. Про Глашу мне ничего не известно, кроме того, что она жива-здорова и выросла в очень красивую молодую женщину, судя по фотографиям в социальных сетях.

О самом отце Александре до меня доходили разные слухи, один из которых очень меня поразил – якобы он ушел от матушки Ирины к молодой девушке и сожительствовал с ней не таясь. Говорят, за это его хотели лишить прихода, но почему-то не лишили, и он до сих пор служит в своей церкви, а оставленная им матушка Ирина все так же хорошо поет в хоре. Так это или нет, я не знаю.

Единственная наша встреча состоялась, уже когда я училась в одиннадцатом классе в физико-технической школе. На одном из уроков обществознания я выступила в защиту однополых отношений, чем вызвала недовольство учительницы. На следующий урок она привела в класс священника. Это был отец Александр. Неизвестно, узнал ли он меня, потому что виду не подал. Я смотрела на него не без злости и все ждала, когда он начнет рассказывать, что гомосексуалисты – неугодные Богу люди, создания ошибочные и порочные, больные и убогие. Я ждала услышать от него резкое осуждение, чтобы самой встать и осудить его, рассказать все, что знаю и о нем, и о его семье. Но он ничего такого не говорил. Своим тихим, печальным голосом он долго рассказывал о значении брака в церковной традиции, а гомосексуального вопроса коснулся лишь вскользь, да и то лишь в том смысле, что все мы под Богом ходим и на свете нет неугодных ему созданий, но есть люди, так отличные от других, что достойны великой жалости и сочувствия. В завершение своей лекции он сказал, что любой человек заслуживает любви и заботы ближнего, но брак – это союз мужчины и женщины, по-другому уже быть не может и все прочие союзы, хоть и имеют право на существование, называться должны иначе.

Не со всем я была согласна, но рассказ отца Александра и его позиция показались мне до того безобидными, что я спорить не стала. Лишь пожала плечами, когда учительница спросила, все ли я поняла.

Больше мы с тех пор и не виделись.

И еще один эпилог

Рассказ мой вызвал некоторое обсуждение. Много говорилось о том, что изложенная мною история лишь подтверждает, что ходить в нашу церковь нечего. Никаких своих мыслей я по этому поводу не высказала. Тем более что историю эту я рассказала не до конца. Отца Александра я видела пару лет назад во время пасхальной службы, куда зашла из любопытства. Церковь наша не сильно изменилась за прошедшие годы – только обросла какими-то магазинчиками и мастерскими вроде «Шиномонтажа», а внутри сделали ремонт и обновили росписи. Прихожане суетились в предбаннике, раскладывая на столах куличи и яйца. Отец Александр в облачении стоял на лестнице, которая вела, кажется, на колокольню. Он немного располнел, а в темных волосах появилась проседь. Я осталась на крестный ход и пела со всеми у церкви. Отец Александр пел лучше всех, и некоторые прихожане даже расплакались. Возвращалась я потом через лес, освещая себе путь тоненькой красной свечкой, зажженной в храме. Она не гасла до самого моего дома.

27 октября 2016 года,

Москва

Fish and Chicks

Наташа

Ночью пришло сообщение:

«Вышла в ледяные сумерки. Оставаться было невыносимо. Все кончено».

Утром встречаемся за кофе.

Наташа – эффектная брюнетка тридцати лет. Глаза красные, припухшие. Тяжелые темные волосы спутаны.

Долго пьет минеральную воду прямо из бутылки.

Потом начинает:

– Ждала его вчера два часа. На улице холод. Снег. Вся замерзла. День еще такой сумрачный, неприятный. Села в кофейне. Хорошо, была с собой книга. И вот сижу, сижу, сижу. И вдруг разозлилась. Я думала, что на мужчину просто не нужно давить. Что нужно быть современной женщиной. Что надо принимать его таким, какой он есть, и тогда он сам постепенно изменится к лучшему. Узнает меня, полюбит, перестанет опаздывать. Я даже стала ему намекать, пару раз отказалась от спонтанных свиданий, просила назначить точную дату и время. Он даже, кажется, стал поддаваться…

– Ну так и чего? Ты в результате домой пошла?

– В какой-то момент решила, что надо. Оделась, вышла на улицу, иду к метро, а он мне навстречу из машины выходит. Хотела было высказать ему все. Но потом подумала, что не хочу быть в его глазах истеричкой. Современная женщина не должна вести себя как истеричка. У нас свидание, нужно планы на Новый год обсудить. Зачем я буду устраивать ему скандал посреди улицы? Я что, баба? Кому от этого станет лучше? Пошли ужинать. За ужином спрашиваю его, купил ли он уже билеты в Тель-Авив. Я ведь тебе рассказывала: он обещал мне поездку. Он вдруг говорит: «Ты знаешь, билеты ужасно дорогие». Я спрашиваю: сколько же? Он говорит, что на двоих туда и обратно будет пятьдесят четыре тысячи рублей. Ты представляешь? У него недвижимость в Москве, две машины, высокая должность, он постоянно ездит за границу! Но мне неудобно, я не хочу показаться ему меркантильной. Ты знаешь, я вовсе не меркантильная. На днях у меня до зарплаты осталось всего только двести рублей, сидела на гречке, но ничего у него не просила. Так, намекнула слегка, что у меня только двести рублей на три дня, и он очень сочувствовал. Он на самом деле все же очень чувствительный, тонкий такой человек…

– Так что ты ему сказала про билеты?

– Я сказала, что заплачу за свой билет. Конечно, у нас в институте платят ужасно мало. Моя зарплата всего сорок пять тысяч, и я к тому же снимаю квартиру. Но все же я говорю ему: «Дорогой, я заплачу за себя. Конечно, мне тяжело будет найти двадцать тысяч, но я их найду. Ведь я люблю тебя. Ведь я хочу провести с тобой время». Тут он замялся, говорит, что все равно ничего не получится. Сказал, что только закончил ремонт в одной из своих квартир. Ты знаешь, он ведь сдает квартиру. К тому же немного побил одну из своих машин. Я говорю, что все понимаю. Сейчас ведь кризис, тяжелые времена. И Новый год можно замечательно провести в Москве. Но он снова мнется, чего-то бормочет, потом говорит, что ему нужно к матери в Лондон. Ты знаешь, у него ведь мать живет в Лондоне. Я удивляюсь. Я не знаю, как реагировать. «А как же я?» – спрашиваю его. Он говорит, что мы с ним потом еще съездим, что так уж выходит. Тут я не выдерживаю. Я говорю ему. Я все ему говорю. Все то, что давно накопилось. Я говорю ему, что меня не устраивают наши отношения. Что я хочу глубины. Что мне нужна совместная жизнь.

– А он что?

– Он удивился! Сказал, что был уверен ровно в обратном – что мне ничего такого не нужно. «Ты ведь сама мне сказала! – кричал он. – Сама мне сказала, что ты – свободная женщина без предрассудков! Что ты современная и самодостаточная! Что ты не ставишь себе целью замужество!» Тут я пришла в ужас. Вдруг оказалось, что мы совсем друг друга не понимали. Я говорила, что не хочу замуж. Но я не говорила, что мне не нужна совместная жизнь! Я даже не могу на него злиться. Ведь, получается, я ввела его в заблуждение. Господи, какой бедный…

– Слушай, ну…

– Подожди. Тут я сказала ему, что мне очень жаль. Сказала, что наши отношения не сложились и что мне придется их оборвать.

– И ушла?

– Да нет. Я посидела. Подождала, что он скажет. Он ничего не говорил. Тут у него зазвонил телефон. Звонила его сестра. Звала в гости. Он согласился, предупредил, что приедет не один. У меня тут как-то сразу все отлегло. Сестра ведь родной человек. Знакомит с родственником, значит, все-таки любит. Еще я подумала, что он очень отзывчивый и заботливый в отношении к близким людям. Сразу ведь согласился приехать. А я еще, видимо, не очень ему близка, поэтому он со мной так обращается. Ведь мы же всего-то три месяца вместе…

– И ты поехала с ним к сестре?

– Да, поехали с ним к сестре. У нее квартира на Остоженке. Огромная. Даже не знаю, сколько моих квартир поместилось бы. Она тоже разведенная, но у нее дети. Сели на кухне. Открыли вино. Все очень мило было. И вдруг он зачем-то рассказывает историю, как возил какую-то из своих прошлых девушек за границу на выходные. Нет, ты понимаешь? Тут я, конечно, не выдержала. К тому же я выпила. Ты знаешь, когда я выпью, я ничего не выдерживаю. Я говорю ему: «А как же я?» Я встала и сказала, что мне очень жаль, что наши отношения не сложились, что я ухожу, что все кончено, что я ухожу сию же минуту, что он никогда меня не вернет.

– И ушла?

– Да подожди. Вышла в коридор. Постояла. Думаю, сейчас побежит возвращать меня. Будет просить прощения. А он не идет. Я еще постояла. Он не идет. Я вернулась на кухню.

– Как ни в чем не бывало?

– Слушай, мы все интеллигентные люди. Сделали вид, что ничего не случилось. Опять разговариваем. Пьем вино. И вдруг он зачем-то рассказывает историю, как он в ресторане оставил тридцать тысяч с одной из своих прошлых девушек. Ну, тут уж я совсем не выдержала. Я встала, сказала ему: «А я? А как же я? Ведь я же три дня сидела на гречке!» Я снова сказала ему, что я от него ухожу. И я хотела уйти, но тут сестра его завопила: «Хватит расставаться на моей кухне! У меня дети за стенкой спят!» Я так удивилась. Ну и что, что дети. Пусть знают, как взрослые люди живут. Он вывел меня. Мы сели в такси. Приехали к нему домой. Легли спать.

– То есть как легли спать?

– Ну, как все люди. Легли и легли. Я что-то хотела ему объяснить, завести разговор, но он вдруг обнял меня крепко-крепко. Так крепко, что я ничего не могла сказать. Я даже дышать почти не могла. Я подумала, что он меня все же любит. Что он не хочет меня отпускать. И уснула. Я спала очень плохо. Тревожно. Проснулась в седьмом часу. Он спал, отвернувшись к стене. Я не выдержала. Я поняла, что больше не могу мучиться неизвестностью. Я растолкала его и потребовала объяснений. Он спросил: «Ну что ты? Ну какие тебе нужны объяснения? Какие у тебя вопросы?» Я говорю ему: «У меня всего два вопроса. Я хочу знать: дашь ли ты мне глубокие отношения и совместную жизнь? И еще я хочу знать: почему ты не бросился за мной в коридор и не вернул меня, когда я сказала, что ухожу?» Он уставился на меня. Потом вдруг лег и отвернулся. Я не выдержала. Я встала, оделась, вышла в коридор. Постояла там. Потом снова вернулась в комнату, разделась, легла. Потом снова растолкала его и потребовала ответов на два моих вопроса, но он снова отвернулся к стене. Тогда я снова встала, оделась, вышла в коридор. Постояла там. Потом вернулась.

– Наташа!

– И вот тут все. Я поцеловала его в щеку и сказала ему, что мне очень жаль, что наши отношения не сложились.

– И тут ты…

– Да, вот тут я от него ушла.

Мы немного помолчали. Посмотрели в окно, где прохожие месили ногами грязный и мокрый ноябрьский снег. Я хотела сказать что-нибудь утешительное. Уже даже открыла рот. Но Наташа опередила.

– Знаешь, – сказала она, – я теперь никак не могу отделаться от чувства вины. Ведь он же, наверное, там теперь переживает. Ведь я же бросила его. Господи, какой бедный.

Разговор с редактором (Telegram)

Olga Beshley [27.09.16, 23:11]

Короче. К. назначил встречу в одном модном баре. Прихожу. Он там сидит в отдельной комнате за круглым столом с мужчиной и женщиной. Мужчина – известный композитор, женщина – певица и многолетняя любовница известного композитора. Сидим, разговариваем о какой-то ерунде. Певица вдруг начинает рыдать. Все в ужасе. К. спрашивает ее, в чем дело. Она плачет, икает и не может говорить. Наконец говорит:

– Я не могу с ним жить. Он ужасный человек. Он мне изменяет.

Известный композитор краснеет и опускает глаза в бокал.

Она:

– Он спит с этой молодой дурой. И с еще одной. Ладно бы он просто спал с ними и говорил, что у него есть я. Но он не говорит им, что у него есть я. Он говорит им, что меня нет. То есть он вообще им ничего про меня не говорит!

Известный композитор вздыхает и бормочет:

– Людочка, ну это неправда. Я говорю, говорю.

Olga Beshley [27.09.16, 23:14]

К. наконец не выдерживает и начинает их обоих ругать. Певицу он ругает за то, что она уже 12 лет не может смириться с тем, что известный композитор ей изменяет. Известного композитора он ругает за то, что тот толстый.

– Вам обоим нужно взять себя в руки! Люда, тебе нужно завести себе любовника. Алексей (так зовут известного композитора), тебе нужно пойти в спортзал!

Olga Beshley [27.09.16, 23:14]

Я пью вино.

Olga Beshley [27.09.16, 23:16]

Но тут влетает и мне. «Вот я, например, посмотрите на меня, – говорит К. – Вот есть эта Бешлей, я пишу ей, она мне в Фейсбуке с трудом отвечает (тут я хотела заметить, что просто очень робею, когда он мне пишет, но оробела и ничего не сказала). Но я разрешаю Бешлей жить так, как она хочет! Я разрешаю ей не отвечать мне! Она ужасный человек, эта Бешлей, но я принимаю ее такой. Вы тоже должны так делать!»

Olga Beshley [27.09.16, 23:17]

Я пью вино.

Olga Beshley [27.09.16, 23:20]

К. вдруг говорит, что сейчас придет Маяковский. Никто не удивляется, поэтому я тоже не удивляюсь. Певица еще какое-то время плачет, потом всех обнимает и уходит очень довольная. Вдруг приходит Маяковский. Нет, действительно приходит Маяковский – человек с большим лбом, выдающейся челюстью и голым черепом. На нем зеленый свитер и бабочка. Он начинает читать стихи Маяковского.

Olga Beshley [27.09.16, 23:21]

Я пью вино.

Olga Beshley [27.09.16, 23:22]

Наконец Маяковский успокаивается, садится за стол, рассказывает пару смешных историй, потом уходит и возвращается с каким-то грузином. «Это мой брат, – говорит он. – Брат и партнер». Никто не удивляется, и я тоже не удивляюсь. Маяковский заказывает всем водки.

Olga Beshley [27.09.16, 23:26]

Наконец что-то начинает проясняться: К. шепотом объясняет мне, что человек, похожий на Маяковского, – это бывший муж одной очень известной актрисы. Он режиссер и хотел снимать фильм про Маяковского с известной актрисой в роли Лили Брик, но фильм не закончен, потому что сначала он на ней женился, а потом с ней развелся. Фильм он доснять не может и перестать быть Маяковским не может тоже.

Olga Beshley [27.09.16, 23:27]

Но и это не все. Оказывается, известный композитор написал оперу тоже про Маяковского. И хотел, чтобы в главной роли была известная актриса. Но известная актриса ему отказала, потому что вышла замуж за режиссера, похожего на Маяковского, и согласилась играть Лилю Брик в его фильме про Маяковского.

Olga Beshley [27.09.16, 23:28]

В итоге фильм недоснят, опера не поставлена, известная актриса ни у кого не играет, а режиссер и композитор пьют вместе водку.

Olga Beshley [27.09.16, 23:29]

Наконец они все пошли к другой известной актрисе, у которой был день рождения. А я уехала домой. Как жаль, что так мало видела К. Он красивый.

Olga Beshley [27.09.16, 23:31]

Это я все пытаюсь тебе рассказать, почему не закончила к сроку текст.

Olga Beshley [27.09.16, 23:32]

Напилась и не туда в метро еду. Черт.

Рыба моя

Сижу в почти пустом баре. Вечер буднего дня. Домой идти не хочется. Читаю за барной стойкой. Вдруг расплакалась.

Полный мужчина в голубой рубашке, в развязанном галстуке, тяжело слезает со своего стула, просит у бармена еще виски и так же тяжело втаскивает себя на стул рядом со мной.

– Чего плачешь-то? А, знаю. Все бабы плачут из-за мужиков. Наверное, кто-то бросил.

– Да нет, я…

– Да ладно, ну чего. Это не стыдно. От меня три жены ушли. А я ничего. После второго развода похудел на пятнадцать килограмм. Мне полезно. Врач так и сказал: «Развод вам на пользу пошел». Я вообще думаю – развод всем на пользу. Обновление жизни. Оздоровление организма. Люди – они же друг в друга вцепятся и давай кровь сосать. Это я не только про женщин. Мужики тоже вампирят. По-другому не выживешь просто. Сама знаешь, жизнь у нас тяжелая. В такой стране живем. Мне начальник мозг ебет, а я потом жену мучаю. А начальник что? У него тоже все сложно. Бюджетов нет, кризис, проверки, кругом всех сажают. И все это потом в семью несешь. Иногда кажется, лучше вообще людям не сходиться. Вот то ли дело рыба. Я рыбу и вообще всю эту водную живность люблю, не могу. Все нравятся: акулы, тюлени, скаты, пингвины. Даже кораллы. Ты была в Дубаях? Ну как нет. Ну как так-то. Хоть прям свозить тебя, что ли. Там океанариум такой – во! Вот, нет, вот, вот такой. Огромный! Самый большой в мире. У меня океанариум – это мечта. Всю жизнь мечтаю построить в России самый большой в мире океанариум. Ты вообще знаешь, что такое океанариум? Это когда тут вода, и вот тут вода, и везде вода, а ты стоишь, накрытый толщей, и ничего. И ничего тебе! И рыбы вокруг плывут. Я даже хотел было уйти из своей конторы в такой проект – строить океанариум на острове Русский. И не сложилось. Но, знаешь, когда там уголовные дела пошли, скандалы, воровство, я про себя подумал: «Господь отвел». Но что вот за люди, да? Что за эпические долбоебы? У рыб воровать! Они же бессловесные твари. Как вот так можно? В общем, я рад, что в таком не участвовал.

– А вы где работаете?

– Ну, скажем так, моя работа в принципе тоже про рыбу. Но наше ведомство все бумажками занимается и всякими оргвопросами. Скучно очень. Вот эти вот все распределения уловов. Мне не нравится слово «улов». Мне вообще не нравится, что рыбу ловят и убивают. Я сам рыбу не ем даже. Видишь, как судьба складывается: мне живая рыба нравится, а я все больше мертвой занимаюсь. А человек ведь счастлив, только когда у него есть любимое дело. Но вообще я думаю, что когда-нибудь, через много лет, я все же построю океанариум. Туда дети будут ходить. Может быть, даже мои дети будут туда ходить. И вот мы будем там стоять, а вокруг вода и рыбы плывут. Я тогда буду очень счастливым. А сейчас просто нужно жить и работать, где можно. Потому что так взрослые люди живут. Вот где трагедия, да? А ты вот из-за мужика плачешь.

Я хотела ему сказать, что не в мужике дело, а просто чеховского «Архиерея» прочла, но вместо этого спросила еще про рыбу. Акула, если ей не хватает воздуха, оказывается, может частично отключать мозг.

Мой друг из 1932 года

– I -

В начале октября меня пригласили принять участие в публичном чтении дневников периода 1917–1991 годов. Группа энтузиастов оцифровала большое количество документов и выложила их в публичный доступ. Чтения должны были состояться в ноябре. Я согласилась, хотя дневников до этого не читала вовсе, а выступала перед аудиторией последний раз лет шесть назад, да и то перед детьми в каком-то кружке юного журналиста (с того мероприятия в Интернете остались фотографии, на которых я выгляжу как удмуртская доярка в деловом костюме, и сочинения детей, из которых можно узнать, что «Бешлей захотела связать свою жизнь с журналистикой еще в одиннадцатом классе»).

Дневник и запись из него нужно было выбрать самой. Но задание осложнялось тем, что к тексту просили добавить какой-то рассказ от себя. Объяснить, что так тронуло, зацепило. Еще лучше – связать с жизнью своей семьи, добавить личную историю.

Я была в растерянности. Не то чтобы я ничего не знала из истории нашей семьи в указанный временной период. Но все эти знания были такими разрозненными, лишенными деталей, запутанными, что я не представляла, какой можно было составить рассказ. Я знала, что бабушку Любу во время войны эвакуировали из Москвы на Камчатку. Но что она делала там, на Камчатке, как она там жила, я не знала. Бабушка говорила, что еды было вдоволь, не голодали, а больше ничего не рассказывала. А дедушка Володя, ее будущий муж, в то же время голодал где-то на Украине. Варил кожуру от картошки. И все. Вот знаю про кожуру от картошки, а больше ничего и не знаю. Или вот репрессии. Наверное, я могла бы рассказать что-нибудь про репрессии. Прадед-дворянин, участник Первой мировой войны, был в немецком плену. В тридцатые умер при странных обстоятельствах. Но эти странные обстоятельства рассказывали до того странно, что я не смогу выстроить связный рассказ, даже если начну додумывать. А со стороны матери были раскулаченные. Знаю, что поссорились с колхозом, а в каком году – не знаю. Знаю, что бежали из своего села ночью, зимой. Ехали на санях. Переменили паспорта на Топоровых. А какая раньше была фамилия – уже не знаю. Знаю, что во время одного из ночных переездов выронили из саней младенца – мою зловещую бабушку Аню. Впрочем, тогда она, наверное, еще не была такой уж зловещей. За бабушкой, слава богу, вернулись.

То есть ничего я на самом деле не знаю.

Мне, конечно, хочется разобраться, соединить судьбы всех этих странных молчаливых людей – моих родственников, моих предков – крепкими, непрерывными линиями, но как это сделать, я пока что не представляю, потому что оставшиеся в живых, кажется, сами толком не знают, откуда они взялись и как жили.

Я решила пойти более легким (как мне казалось) путем. Просто выбрать для чтения что-нибудь очевидно эффектное и не требующее больших дополнений. Например, запись про страшные чекистские обыски. Ведь, разумеется, только в дневниках и могло быть про обыски. Или дневник известного писателя или поэта – Бабеля, Блока, Брюсова, Булгакова, Бродского… на букве Б я, признаюсь, устала прокручивать страницу – таким огромным оказался список расшифрованных и оцифрованных дневников. Или дневник какого-нибудь заранее неприятного будущим слушателям человека – да вот хоть Феликса Дзержинского. Куда уж неприятнее! Можно было выбрать что-то о войне. О ленинградской блокаде. О голоде. О какой-нибудь оккупации или какой-нибудь эвакуации. О любви. О сексе. Нет, ну кто-то же должен был во всех этих дневниках написать о сексе. Вот тут и поиск по тегу есть – «любовный дневник». Или о страстях – об измене, о предательстве, о стукачестве. О страхе. О Сталине. Ха! Ну конечно же, Сталин. Есть же еще поиск по отдельным словам. Конечно, нужно искать о Сталине.

К сожалению, поиск работал не по текстам самих дневников, а по биографиям авторов.

Вот, например, дневник свидетельницы боев под Сталинградом. Какая красивая женщина на фотографии! Но это не совсем то. Или вот – помощник директора по найму и увольнению завода № 371 им. Сталина, старший лейтенант НКВД. Человек с гитлеровскими усами. Что он там пишет? 5 апреля: «Утром позавтракал неплохо. Днем ходил в управление милиции…» 7 апреля: «Утром позавтракал неважно. Принял посетителей. Съездил в управление, пообедал неважно. Составил письмо <…> Вечером неплохо поужинал дома». Вот ведь заклинило на еде, а где кровавые ужасы НКВД? …Ох, это 1942 год. Все понятно. Или дневник Вышинского – организатора сталинских репрессий. Но тут всего одна запись, и я ничего не могу из нее понять.

А вот это может быть интересно – дневник Марии Сванидзе. Оперная певица, жена брата первой жены Сталина. Репрессирована и расстреляна в 1942 году. Дневник небольшой. Первая запись датирована 1933 годом. 11 сентября: «Москва. …Когда-то в дни мечтательной юности я думала, что у меня куча талантов…» Гм. Ого, а вот запись от 26 декабря 1935 года: «Поздравляем дорогого Иосифа с днем рождения…» День рождения Сталина! Вечеринка! У нее было берлинское платье. За ней и мужем послали машину. Праздновали на ближней даче. Просто кино какое-то. Жданов играл на гармони. Пели заздравные абхазские и украинские песни. Кто-то плясал с Молотовым. Все танцевали, а Сталин сказал, что «после Надиной смерти он не танцует». Да, у него же вторая жена застрелилась. А когда же она застрелилась? Википедия, Надежда Аллилуева, 9 ноября 1932 года. То есть три года прошло. Последняя запись дневника – 7 августа 1937 года. Тридцать седьмой. Репрессии. Ну вот и сама она пишет: «Беспрерывное изъятие людей с именами, которые много лет красовались наряду с лучшими людьми н[ашей] страны».

Беспрерывное изъятие людей. Беспрерывное изъятие людей. Какой поразительный язык, я запомню. Удивляется – и, кажется, искренне: «Как мы могли все проглядеть, как могло случиться, что вражеский элемент расцвел таким пышным цветом?..» А саму ее «изъяли» в 1939 году. Интернет говорит, что «скрывала антисоветскую деятельность своего мужа». И еще у нее были «террористические намерения». Вот так история. Вот тебе и берлинское платье.

И я почти уже сделала выбор, остановилась на дневнике Марии Сванидзе, но вдруг подумала, что это ведь так от меня далеко. Что я добавлю? Выдавлю из себя банальное рассуждение о том, что в кровавом режиме нет никаких «своих», что никто не в безопасности, никто не застрахован? Сделаю «тонкий» намек на сегодняшний день?

И тут мне пришла идея: а что, если поступить совсем по-другому? Кардинально по-другому. Задать совершенно другие вводные. Что, если взять дневник обычного человека? Не Москва. Не Петербург – Ленинград. Откуда-то из провинции. Никого не знал и не видел. Не принимал участия ни в одном историческом событии. Не воевал. Не убивал (так, чтобы мы об этом знали). Не был расстрелян (так, чтобы мы об этом знали). Не видел обысков и арестов. Совершенно обычный. Простой, как пять копеек. Такой, как кто-то, кого я знаю. Что, если в жизни этого человека, в ее обыденности, мерном течении, в какой-нибудь глупости и нелепости, в какой-нибудь жалкой надежде или мечте, в какой-то простейшей мысли я смогу прочесть что-то свое? Или пусть не свое, но понятное.

В конце концов, всегда же было у человека по две руки и по две ноги, и схожие мысли, конечно, текут сквозь года.

Аноним!

Кто может быть сильнее задвинут, затерт и забыт среди всех этих имен, званий, должностей, пометок «расстрелян»! Конечно, мне нужен какой-нибудь аноним.

Вот так я наткнулась на дневник молодого крестьянина, поденного рабочего на селекционно-генетической станции имени И. В. Мичурина. Прочла одну из первых записей – «Днем работал на производстве. Вечером нарисовал портрет Ленина» – и, хотя в этой записи, на первый взгляд, не было ничего, что соединило бы меня с автором, вдруг заметила в ней такую сильную естественную комичность, словно дневник этот – вовсе и не дневник, а изящная литературная шутка, которую я сама не отказалась бы пошутить.

Удивительно, как я была в этом чувстве права и насколько была не права в то же время.

Однако выбор этого дневника стал для меня одним из самых правильных решений уходящего года. Может быть, даже лучшим его событием.

– II -

Дневник датирован 1932 годом. В нем всего 47 записей. Автору двадцать лет. Станция, на которой он трудился, находилась в городе Козлов Тамбовской области. В этом же году город переименуют в Мичуринск. Сейчас это наукоград с агрокомплексом, исследовательскими лабораториями, институтом генетики и селекции плодовых растений. А тогда была эта станция, и я, если честно, так и не поняла, чем мой аноним на ней занимался.

От него на самом деле сохранились два документа – помимо дневника еще небольшая автобиография. Из нее можно узнать, что родился он в семье крестьян Пензенской губернии, родители занимались хозяйством, отец еще делал горшки. «Экономика нашего дома была крайне печальна», – пишет мой аноним.

Пишет он, кстати, плохо.

То есть нет, не так.

Пишет он замечательно, но с чудовищными ошибками. Иногда и вовсе нельзя понять, что хотел человек сказать этим странным набором букв. Но мне вскоре стало казаться, что и ошибки эти замечательные и что даже без них никак нельзя обойтись.

В школу он пошел в двенадцать лет, проучился год, а на другую зиму остался дома «за неимением пиджака и обуви». Тогда же у него появилась идея самообразования, которая и прошла красной нитью через все его записи. Крестьянский мальчик рисует, читает, пишет, слушает вечерние рассказы матери за прялкой. К шестнадцати годам он, однако, окончил четыре класса. Поступил в школу крестьянской молодежи, где впервые начал читать художественную литературу. Учился «под тяжелейшим экономическим игом», которое в 1932 году заставило его отказаться от дальнейшего обучения. Парень поехал работать к брату в город Грозный. Тут я надеялась узнать что-то новое про столицу Чечни, но аноним не без грусти заметил, что «национальный городишко ни разу не открыл» ему «внутренних своих тайн». Он поселился в рабочем поселке, окруженном нефтеперерабатывающими заводами, «безканечный звук каторогоых сливался в одно целое гиганское рыдание». Через двадцать шесть дней попал под сокращение ночной смены, после чего поехал на заработки в Козлов.

И вот тут-то и начинается сам дневник, который, на мой взгляд, представляет собой полноценное художественное произведение со всеми классическими элементами сюжета – завязкой, развитием действия, кульминацией, развязкой и, главное, с таким сильным внутренним конфликтом, который внезапно коснулся и моей жизни самым прямым образом.

Дело в том, что чтение дневника крестьянина совпало с моими нелепыми занятиями по литературе. Один знакомый – из лучших, разумеется, побуждений – отправил меня по большой протекции к некогда знаменитой преподавательнице Московского университета, которая, по его словам, воспитала бесчисленное количество великих гуманитариев, но сейчас уже отошла от дел и с молодыми талантами берется иметь дело лишь в исключительных случаях. Знакомый предупреждал, что нужно быть готовой к жестокой критике и к тому, что жалкие мои тексты будут равнять на Пушкина.

Идея эта мне сразу не очень понравилась.

С одной стороны, сама я всегда понимала, что журналистское образование – фундамент непрочный, если не сказать дырявый. С другой – сама идея, что можно выучить человека каким-то литературным приемам, объяснить ему, как писать хорошие художественные тексты, и так вырастить писателя, меня смущала. Конечно, можно и выучить. Можно и объяснить. Учу же я своих стажеров, как писать новости и другие материалы, как выстроить текст, его логику. Но это немного другое, разве нет?

– Конечно, другое! – орал в телефонную трубку мой литературный редактор и близкий друг Миша. – Ты что там себе удумала! Какая еще Раиса Петровна! Блять! Совсем, Бешлей, одурела! Учиться! К олдскульной тетке!

– Миша, ну я же закончила журналистику, ну что у меня за образование, сам подумай! Это же как стихи писать, ничего не зная про все эти ямбы.

– Не говори глупостей! Нельзя уже в двадцать семь лет учить человека писать! У тебя уже что-то сформировалось, сложилось свое. Разве можно в это влезать? Как можно брать на себя такую ответственность! Творчество, талант чужой – это так все легко разломать! Откуда у этой Раисы Петровны такая смелость?! Я ужасно против. Ужасно. Тебя испортят. Вот увидишь, тебя начнут портить.

– Ну а что же мне делать?

– Занимайся самообразованием! Читай книги! Общайся со мной!

– Мне нужна система!

– Боже! Ну чему она там тебя научит, ты мне скажи?

– Ну, Пушкин там…

Тут Миша с такой силой взревел «Хуюшкин!», что мне прострелило ухо.

Я решила, что он просто ревнует.

Однако первое же занятие оставило тревожное впечатление.

– Какие у вас литературные планы? – степенно спросила меня Раиса Петровна.

Я думаю, что ей сильно за шестьдесят. От нее замечательно пахло духами – чем-то глубоким, но не навязчивым. Мне очень понравились ее руки с аккуратным маникюром и дорогие очки в толстой черной оправе. Занимались мы у нее дома, в одном из «интеллигентских районов» Москвы.

– Ну… книжку бы хотелось собрать. Сборник рассказов для начала.

– И где эти рассказы?

– Э-э-э… в Интернете.

– В Интернете! – Раиса Петровна так на меня посмотрела, словно я произнесла какую-то непристойность. – Ведь вы понимаете, что между напечатанным художественным текстом и текстом в Интернете есть разница?

Я, если честно, не понимала. Но все же сказала:

– Да, вы, наверное, правы.

– Я ничего не могу читать в Интернете, – тут я покосилась на огромный монитор iMac у нее за спиной. – Так что, если у вас есть возможность, распечатайте все к нашему следующему занятию. И поймите: живой читатель, читатель книги, и читатель Фейсбука – это две огромные разницы.

«А читатель Фейсбука почему не живой? А какой же он тогда?» – думала я уныло.

Потом мы долго говорили о том, как составляются сборники. Раиса Петровна сказала, что нельзя просто взять и свалить все рассказы в одну кучу, чем очень меня расстроила, потому что по всему выходило, что именно это я и собиралась сделать. В конце занятия мне велели читать гоголевские «Арабески» и постараться постичь замысел автора как составителя.

Тем же вечером Миша, услышав про Гоголя, снова вскипел, но, так и не придумав достойный «хуюшкина» мем, отстал, заявив, что я еще горько пожалею и сама от Раисы Петровны сбегу. Однако какое-то время еще продолжал присылать мне жестокие эпиграммы в телеграм, используя заковыристую фамилию моей наставницы.

В свободное от работы (и бесплодных попыток постичь замыслы Гоголя) время я потихоньку читала дневник своего крестьянина и делала о нем заметки для будущего выступления. Днем мой аноним работал на производстве положенные восемь часов, но про свои обязанности ничего не писал. Куда больше его занимали свободные вечера, которые он посвящал самообразованию. Я вздрогнула, когда прочла запись от 3 января: «Получили из Ленинграда заказанные мною книги «Что нужно знать начинающему писателю» и «Гоголь». Вечером смотрел кино-картину «Катаржане».

Близка моим настроениям оказалась и запись от 29 января: «Время было около обеда. Когда мой товарищ по работе и двое из научных сотрудников завели речь о русских писателях. Они говорили о достоинствах Тургеньева, Некрасова, Пушкина и о др. Я очень довольствовал и был рад ихниму разговору. Но был обижен на себя, на свои незнания. И с этого раза я ставлю своей задачей больше читать».

«Вот Мише бы этот чувак понравился», – подумала я, решив при случае непременно выслать ему дневник.

Чем больше я читала, тем больше проводила параллелей и тем меньше меня смущала временная пропасть между мной и анонимом. Я, как и он, работала по восемь часов каждый день, а вечером тратила время на книги и собственные рассказы. Правда, в отличие от крестьянина, который в одиночку боролся со своим невежеством, у меня еще была Раиса Петровна. «Арабески» мы с горем пополам проскочили, хотя я до сих пор подозреваю, что Гоголь сжег бы меня за все интерпретации его замыслов. Зато благодаря этому упражнению я узнала, что у Гоголя есть «Кровавый бандурист» – глава из неоконченного романа «Гетьман». Над этим бандуристом мы здорово потешались в переписках с Мишей, и я даже подумывала создать какого-нибудь «Кровавого контрабасиста». Или вот еще «Кровавый тромбонист» тоже был очень хорош.

Раиса Петровна, между тем, придумывала все более увлекательные задания, так что я даже полюбила бывать у нее. Так, в один из вечеров она попросила меня представить, что бы сказал Достоевский, притащись я к нему со своими «произведениями» (унизительная даже в воображении сцена). Достоевским интересовался и мой друг из тридцать второго года. Товарищ по производству рассказал ему о «Преступлении и наказании», и трогательный мой аноним добросовестно пересказал услышанное, к тому же ничего не напутав.

Впрочем, и некоторые сцены из его дневника вполне могли бы вдохновить писателя. Так, в феврале 1932 года он вдруг походя сообщил – после рассказа о том, как нарисовал «быстромчущую тройку в пряженных в кибитку коней, в позе испуга. (удачно.)», – что в питомнике, где он работал, был обнаружен «страшный факт».

Приведу этот факт целиком:

«Садовник – Петр Иваныч пошел на поле питомника на борьбу с мышами. Для того чтобы мышей легче было искать еще с осени П[етр].И[ванович]. наделал кучки из сорных трав, куда зимой и забираются маленькие грызуны. А теперь он ходил от кучи к кучи ведя борьбу с вредителями-грызунами… Подойдя к одной из таких западни не очен не думая кроме своего дела он приподнял палкой бурьян и в жутком страхе отскачил в сторону – под бурьяном был труп человека… Мужчина или женщина Петр Ив[анович] не знал он на взяв под мышки свои лыжи и несмотря уже на пристарелый возрасть летел сломя шею сказать об этом подгоняемы неожиданностью. Его лицо было бледно он дражал и его губы нездержанно нервно дергались когда он рассказывал в бижавший на хозяйственный двор первому попавшему о своем открытии…

Тот час же несколько человек бросились туда… Ик изумлению открыли зверски истерзанный и зладйски обезабраженный женский труп.

Ее лицо было туго завязано по видимому платком, под правым глазом был нанаесен ударом ножа шрам и кровь покрывала всю голову…

Но приступнику наверно было мало этого и он с высшим варварством надсмеялся над бедной жертвой… в ее члене была загната сломленная двхух летняя яблоня…

Приступник не обнаружен…

Последние дни много говорилось о этом случаи.

Сегодня я встретел еще разговор не только об этом но и о других “местях” подобных этой.

И так как наш двадцатый век не исжил этого то я обещаюсь быть свидетелем и по первой возможности наришу несколько реальных картин такого содержания».

Бесхитростная сила этого изложения меня поразила, но картин такого содержания больше не было. Зато постепенно стали появляться рассказы об окружающем мире и времени, в котором довелось жить автору дневника. Так, я узнала, что в месяц он получал всего 40 рублей, а ситцевая рубаха стоила в тридцать втором году 20 рублей, брюки обыкновенные – 15, кальсоны – 8–10, пиджак – 30–50 рублей, «чеблеты или батинки» – 30–40. «Сопаги не совсем хороши в 1928 г. стояли 10 р. теперь стоят 130–150 руб., – писал аноним. – Перевести на мое жалование за одни сапоги нужно работат; не тратя не куда не копейки ровно три месяца». «Поэтому чтобы таковые купить надо поступать как гоголевскому Акак[ию]. Акакиевичу», – заключал он. Однако, в отличие от Акакия Акакиевича, все стремления которого были сосредоточены на шинели, малограмотный тамбовский крестьянин двадцати лет мечтал о совсем иных материях.

Так, в одной из записей он вдруг заявил, что живет для того, чтобы участвовать в человеческом прогрессе. Но для такого участия, он считал, нужно изучить общество, в котором живешь, выявить его слабые места и поправлять их «чем можешь». С этой-то целью он обязал себя учиться и заниматься самообразованием. «Чтобы жить на пользу человеческого общества, нужно быть сторонником самой большой группы людей составляющих его… Всем своим существом примкнуть к этой гуще, сочувствовать ей, не проституткой вертется и льстить ее, а примкнуть и составит из себя частицу ее…» – писал аноним. И добавлял следом: «С этого дня приступаю к проработке русского языка по рабочей книги предназначенной для VI года обучения в ФЗУ составители: М. В. Будкевич, О. И. Ворченко, Е. И. Досычева, К. Р. Суздалева. Учпедгиз за 1931 г.».

На глазах у меня выступали слезы от нежности. «Как же он думает примкнуть к большинству, когда так очевидно отличается? – думала я. – Ведь это же удивительный, поразительно сильный в своей наивности и чистоте человек. Прорабатывает учебник по русскому языку! Чтобы примкнуть к большинству и принять участие в прогрессе!» Как же в такие моменты мне остро хотелось выслать в тридцать второй год посылку – с брюками, рубашками и консервами. Аноним сообщал, что на производстве выдают всего лишь 700 грамм хлеба в день.

Да, это важный момент: тридцать второй год – страшный голод в СССР. Миллионы человек умирают. Я поискала информацию по Козловскому уезду, где работал мой крестьянин в тридцать втором, но обнаружила очень немного: ситуация с продовольствием была плохая, но все же не такая плохая, как во многих других областях, поэтому сюда стекались за хлебом и в поисках работы.

Рацион анонима был очень скудным: в столовой давали суп без мяса и «безо всяких жиров», картофель «безовсего». Ежемесячное питание на производстве обходилось ему в 36 рублей. На рынке нечего было купить: мяса там не было, пуд ржаной муки стоит 45 рублей, пшена – 60, картофеля – 10–15. Цены все время менялись в сторону повышения.

Как-то, вернувшись с рынка, пораженный убогостью выставленных товаров, он в отчаянии написал: «Эх бедные существа скороли мы будем людями!» Эта фраза тут же прочно осела в моей памяти и с тех пор стала всплывать каждый раз, как мне приходилось по работе редактировать тексты про иркутские поселки, погибающие без тепла, света и газа, пытки в тюрьмах, беспощадное обращение в детских домах, голодающих обитателей домов престарелых и прочие рукотворные несчастья, которыми до сих пор богата наша земля. Я с грустью думала, что если бы нам с анонимом пришлось повидаться, то я немногим могла бы его утешить.

В какой-то момент я почти в полной мере прониклась трагедией зимних сапог: зима, как обычно, случилась внезапно – в ноябре выпал снег, ходить мне было не в чем, а денег до зарплаты не было от слова «совсем». «А климат у нас в 2016-м все такой же дерьмовый, – мысленно делилась я со своим анонимом, который из-за истории с сапогами вдруг стал мне совсем родным. – И цены в последние два года выросли ужасно, хотя мы, конечно, не голодаем, грех жаловаться».

Однако аноним не унывал. Он утверждал, что глупо падать духом, потому что «подат духом – значить придоватся паническому настроению, а всякая паника полезна врагу паника – враг человека». От уныния он предлагал следующий рецепт: «Больше октивности наблюдательности глубши взгляд на нонешний день!»

Но «нонешний день» пугал не только ценами на хорошие зимние сапоги. Меня стала пугать Раиса Петровна.

– III -

– Где вы воспитывались? – спросила она меня в начале очередного занятия.

Перед ней на столе лежали распечатки с моими рассказами, безжалостно исчерканные карандашом.

Я моргнула. Вопрос был построен так, словно я могла вырасти в пансионе благородных девиц, но родители деньги зажали.

– Ну, дома.

– Послушайте, – Раиса Петровна сняла вдруг очки и посмотрела на меня жутким, ледяным взглядом, – я не знаю, в какой среде вы выросли и кто вас воспитывал, но вы используете лексику, характерную для люмпенов.

Я невольно ссутулила плечи. В голове моей лихорадочно пробегали все тексты. «Что же такое она прочла? – думала я. – Ведь я же специально отобрала для нее рассказы без мата. Господи, как хорошо, что я не принесла ей текст про ФСБ и розовый хуй!»

– За все годы своей жизни я ни единого раза не позволила себе в своей собственной речи тех слов, которые вы так легко используете в текстах, – продолжала Раиса Петровна.

– А… какое слово вас так смутило?

Раиса Петровна надела очки и вместе с ними как будто бы облачилась в непроницаемую броню из чувства собственного достоинства. Затем она степенно прочла начало одного из моих рассказов:

«Я догадывалась, что хозяин нашей квартиры – мудак».

Слово «мудак» и впрямь прозвучало так, словно она произнесла его первый раз в жизни. Мне действительно стало неловко.

– Но это не матерное слово, – заметила я.

Законодательные нововведения последних лет обязывали меня как редактора знать все матерные корни и их производные.

– Но это очень плохое слово, – парировала Раиса Петровна. – Оно на грани.

Я снова потупилась, но продолжала настаивать на своем:

– Оно здесь оправданно. И не только потому, что хозяин нашей квартиры и впрямь был мудаком.

– Нет, не оправданно! Это эффектный прием, который не оправдан дальнейшим текстом. Вы просто пытаетесь таким образом завлечь читателя!

«Так а что же плохого в том, что я завлеку читателя?» – удивилась я про себя, но вслух не произнесла.

Раиса Петровна принялась зачитывать мой текст, попутно объясняя, что он слабый, скучный, рыхлый. Выделяя отдельные слова, она давала понять, что я нарушаю ритм.

– Вы ведь читали Пушкина, – говорила она (я мысленно простонала: явился-таки и Пушкин). – Его тексты как музыка, вспомните, сколько в них гласных.

Тут она начала выделять согласные в моих предложениях.

Я не знала, что отвечать.

– Что же, надо его переделать? Весь переделать?

– Разумеется, начало нужно точно переписать.

– Но в Фейсбуке его так хорошо прочитали.

– В Фейсбуке! – Раиса Петровна снова уставилась на меня так, что меня заморозило. – Большая литература – не для Фейсбука. Если вы собираетесь выпускать книгу, то должны ориентироваться совсем на другого читателя. Вы не можете подсунуть ему то же самое, что даете Фейсбуку.

Я вдруг почувствовала себя заболевшей: щеки горели, лоб взмок. Я чувствовала, что за Раисой Петровной есть какая-то правда. Что у нее есть Пушкин, и Гоголь, и настоящее образование, и годы преподавания, и какие-то великие ученики, а у меня есть хозяин-мудак и рассказ про розовый хуй.

После занятия я шла к автобусной остановке, загребая осенними ботинками первый снег, и думала о том, смогу ли я переписать свои тексты. Убрать из них то, что самой мне так нравилось, что любили мои друзья и все эти презренные пользователи социальных сетей. «Кто же тогда будет меня читать?» – думала я. Воображение мое рисовало толпы Раис Петровн. «Но, с другой стороны, ведь и я могу ошибаться, – продолжала я рассуждать. – Вдруг она права? Вдруг и правда текст рыхлый?» Когда Раиса Петровна читала его вслух, он действительно казался мне рыхлым. И с таким количеством рычащих согласных, что я и сама уже не понимала, как могла его так написать.

В преддверии публичных чтений я встретилась с Мишей, чтобы обсудить дневник анонима. Мне очень хотелось нажаловаться ему на Раису Петровну, но я не решалась, опасаясь нравоучений. Он, как всегда, выглядел изможденным – после преподавания в университете, семинаров у сирот, частных уроков со школьниками и лекций богатым дамам, которые его, слава богу, еще и кормили. Про Мишу многие говорили, что он гений, – сама я не раз слышала такие слова от общих знакомых. Однако к своим талантам он относился не то чтобы легкомысленно, но спокойно, без суеты – ни в чем не провозглашал себя специалистом, большой филологией занимался в соавторстве с лучшим другом, над книгами и статьями работал без фанатизма. «Старый стану – появится время писать», – отшучивался он. Зато с большой охотой писал он «стихи по случаю» – невероятно язвительные, остроумные, ужасно смешные стихотворения про сирот, студентов, школьников и богатых дам. Но главной его любовью всегда оставались коты: о них он не поленился издать книгу примитивной поэзии. «Тянусь я так же к котику, как наркоман к наркотику» – было, кажется, на обложке.

– Прекрасный дневник. Прекрасный аноним, – сказал он, когда я открыла компьютер, чтобы мы вместе могли составить план. – Текст изумительный. Язык, язык! Какие слова! Ты обратила внимание? Над этим текстом просто витает тень платоновской прозы. Смотри, вот он пишет, что у него не осталось приличной одежды: «Так что стыдно поехать для использования отпуска в родную деревню» – это же абсолютно платоновский язык! Абсолютно! Или вот про то, что его экономика совсем дрянная.

– Я только «Котлован» в институте читала, да и то плохо помню, – призналась я.

– Ничего страшного. У Платонова особый язык, появившийся из чувства времени. Например, где-то было «устраняется с производства». Понимаешь, не увольняется, а устраняется!

Тут я вспомнила «беспрерывное изъятие людей» у Марии Сванидзе.

– Или вот еще у Платонова, – продолжал Миша. – «Я к ней приорганизовался». Ну то есть переспал он с ней. Приорганизовался! Из таких дневников, из записок твоего бедняги-анонима видно, как вырос этот язык, как сложился. Замечательная находка! Удивительно, какая ты иногда дура, а какая порою умница.

– Эй!

После этого мы читали вместе дневник, выбирая из него лучшие места.

– «Где-то в лесу раздался неряшливый выстрел с пугливым криком, – читал Миша вслух, и в голосе его было столько тепла, столько доброй и восхищенной иронии к моему анониму, что я чуть было сентиментально не прослезилась, – …вылетела стая обиженных грачей еще послышелся безжалостный огонь и в воздухе закружилась жертва. Белый грач жалкая жертва человека злодея упал в реку слегка обозрив мутную воду вину по тичению скрылся из глаз. Вот она жизнь живых». Но это же он Тургенева начитался! А, вот он и пишет в другой записи, выше, что читал «Записки охотника». Ты знаешь, ведь это трагедия. Ведь он же живет в кошмаре, в тридцать втором году, в Козлове, он голодает, у него нет ботинок и брюк. И он читает Тургенева, Толстого, Некрасова, Гоголя и хочет стать сверхчеловеком новой эпохи, все лучшее взяв из мира, который был уничтожен и осквернен. Все эти его занятия – живопись, литература, наблюдения за природой, – все это удаляет его от общества, новейшим продуктом которого он так желает быть! Ведь это конфликт! Основной конфликт текста: наш аноним еще не Дон Кихот, но уже отъехал!

– Так, а вот эту фразу я запишу.

– Но ты же понимаешь, что он в конце умер? – сказал вдруг Миша.

Я вздрогнула.

– Почему умер?

К концу дневника мой аноним перенес тяжелый грипп и в отчаянии от бедственной своей «экономики» вернулся в родное село. Последняя запись была датирована 17 июня 1932 года. Он сообщил, что живет теперь дома, ест лучше, чем в городе, но беспокоится, что живет на попечении и не имеет своего хлеба и картошки. Много занимается садоводством, отправил письменные работы в заочный сектор какого-то института. Готовится к зачету. Последние строки: «Но все же не удобно жить и ест хлеб гокда своею нет. Но нечего».

– Почему умер? – повторила я.

– Ты очень верно заметила, что дневник этот при желании можно рассмотреть как полноценное художественное произведение. Если бы это и впрямь было художественное произведение, о чем говорил бы нам такой конец? Герой вначале яростно принимается за самообразование, ставит цели, преодолевает трудности, но время, само время, его условия постепенно сводят на нет все усилия. Чем больше он занимается саморазвитием, тем больше отчуждается от реальности. В тексте четко обозначен конфликт – между мечтой и реальностью, между внутренним миром и внешним, между внутренним прогрессом и тем, что выдается за прогресс в мире внешнем. Иными словами, между человеком и государством, в котором он живет. Что может означать в таком случае последняя запись, ну?

– Что он сдался?

– Конечно. Смерть идеи или смерть реальная. Это в любом случае поражение. К тому же не забывай, что следующий год – тридцать третий – тоже голодный. Он в деревне и без работы. Вспомни, что делали тогда с деревней, как изымали у нее все, что можно было изъять. Да что там голод: подумай, сколько опасностей подстерегало такого бедолагу, как твой аноним, в тридцать втором году!

– Да уж.

Конечно же, Миша был прав.

Чтения состоялись. Я волновалась ужасно, и, мне кажется, вышло не очень. В тех местах, которые мне казались смешными, никто не смеялся. Все смотрели очень серьезно. «Никто даже не улыбнулся!» – в отчаянии писала я Мише тем же днем. «Оля, опомнись! – строчил он в ответ. – Это ужасно трагичный текст! И твое выступление, то, что ты сама написала, там совсем ничего не смешно!» Это Мишино замечание меня отрезвило. Я задумалась и вдруг поняла, что настолько сдружилась со своим анонимом, так его полюбила, что как будто начала легонько над ним подтрунивать – над этими его смешными словечками, поразительными сочетаниями слов, восторженной интонацией.

Другие выступающие, кажется, имели бóльший успех. Очень красивая женщина, режиссер, прочла запись школьницы об обыске у родителей. И еще одну запись – про школьную влюбленность. Так идут бок о бок обыденность, нам знакомая и сейчас, и другая реальность, страшная, которой бы лучше и не было никогда. А один известный художник прочел запись из дневника Хармса. Там что-то было про сосиски и макароны – страшная драма вокруг этой нехитрой еды («поели вкусно последний раз»). Художник закончил свое выступление очень эффектно:

– И вот тут я подумал: а что Хармс хотел бы мне этим сказать? И я понял. Он хотел мне сказать: «Валера, мне гораздо хуже, чем тебе, гораздо хуже». Мне это говорит о том, что кровавый режим был тогда, а не сейчас. То есть сейчас тоже все плохо, но тогда было реально гораздо хуже. И такие люди, которым гораздо хуже, – они были всегда.

Тем же вечером, уже дома, я долго думала, что хотел мне сказать аноним. Что сказал бы он, встреться мы с ним сейчас, погляди друг на друга через какую-нибудь пространственно-временную дыру. Я почему-то представила себе худого, невысокого человека со светлыми волосами: как мы с ним смотрим друга на друга и я даже что-то вдруг говорю, а он нет, не говорит – только таращится с глупым видом.

На следующий день я отправилась заниматься с Раисой Петровной. С собой у меня был новый рассказ – про церковь. Прежде чем написать его, я неделю читала Лескова (не потому, что Раиса Петровна велела, а потому, что мне так хотелось), и голова моя была переполнена его интонацией, языком, какими-то отдельными словами и еще светлой, пронзительной грустью. Все это, как мне казалось, передалось и началу нового текста.

– Никуда не годится начало, – сказала Раиса Петровна.

– Как не годится? – Чувство было такое, словно над моей головой только что подстрелили ангела. Неряшливым выстрелом.

– Совсем никуда не годится. Скучно, затянуто. Почему бы вам сразу не перейти к делу?

– Но это же зачин.

– И зачем вы упоминаете в тексте свою фамилию?

– Но это же все происходит со мной. Меня многие и читают ведь потому, что это действительно происходило со мной. С живым человеком. Не выдумка.

– Почему бы вам не попробовать написать рассказ от лица другого человека? Будто это вам кто-то рассказал?

– Я… я… ну, я думаю когда-нибудь так попробовать, но я еще не готова.

– На вашем месте я бы попробовала. Вам пора выходить за те рамки, которые вы сами себе установили.

– Ну, может быть. Наверное, вы правы.

– И язык. У вас очень архаичный язык. Если бы я не знала, сколько вам лет, если бы я вас не видела, я бы решила, что вы сильно старше.

Я что-то пробормотала про церковь и Лескова.

– А зачем вы читали Лескова?

– Не знаю. Захотелось. Почувствовала, что надо почитать Лескова.

– И часто вы так делаете? Читаете других авторов, прежде чем начать писать?

– Иногда. Просто бывает, что хочется.

– Я бы порекомендовала вам так не делать.

Я кивнула. Никаких аргументов против слов Раисы Петровны у меня не было. А у нее всегда наготове был Пушкин, цитатами из которого она щедро меня одаривала. Пушкина я к этому занятию уже серьезно невзлюбила.

Вышла я от нее совсем разбитая.

Занятие кончилось поздно. Потоптавшись на безлюдной автобусной остановке, я побрела к метро пешком. Сквозь подошву осенних ботинок ко мне неумолимо пробивалась ранняя зима. Колючий от снега ветер задувал за воротник. Я думала о том, как придется мне все переделать, чтобы Раисе Петровне наконец-то понравилось и она перестала меня ругать. Под унылыми голыми деревьями я остановилась и заплакала.

Мне стало себя очень жаль.

Я позвонила Мише и сквозь слезы все ему рассказала.

– Немедленно бросай. Отказывайся, – строго сказал он, явно сдерживаясь в словах.

– Как? Что я скажу?

– Скажи, что у тебя денег нет. Скажи ей, что экономика твоя крайне печальна! Ведь у тебя же действительно денег нет! Господи, ты ведь еще и платишь за то, что тебя мордой по столу возят! А ходишь в осенних ботинках! Некуда тебе деньги девать, так хоть мне отдай, я уж куда полезнее!

– Но, может, права она? Может, начало правда плохое? Может, я глупая, может, и правда не понимаю…

– Так! Ты забыла? Тебе что аноним объяснил? Падать духом – значит предаваться паническому настроению, а всякая паника полезна врагу. Паника – враг человека!

– Миш, прекрати, ну правда…

– Что правда?! Что правда?! Кто вообще теперь знает, что правда?! Нет никаких теперь правил, нет никаких «вот так можно, а так нельзя»! Нет никаких отдельных аудиторий! Посмотри же, в какую эпоху живем! Умирают целые жанры! Даже роман уже не тот, хотя его до сих пор все как проклятые вытягивают! Посмотри на свою журналистику! Тут же ведь то же самое! Никто не знает, как писать, никто не знает, что делать!

– Так мне-то как быть во всем этом?!

– Как быть? Как тебе быть? А я скажу, как тебе быть. Занимайся самообразованием. Поставь задачу – больше читать. Изучай общество, в котором живешь, выявляй его слабые места и поправляй их, чем можешь. Живи на пользу этому обществу и не вертись вокруг него проституткой! Да хоть быстромчащую тройку в позе испуга рисуй, только Раисе Петровне ее не носи! Нужно пробовать! И нужно делать лишь то, что делается, и писать то, что пишется! Господи, да я, честное слово, убью твою Раису Петровну, если ты не перестанешь там на ветру рыдать!

Я тут же заткнулась. Вытерла бумажным платком нос.

Собралась с силами.

И сказала – прекрасно зная уже, чем все закончится:

– Миша, но ведь Пушкин…

И к мутному небу, сквозь темные ветки дерев и ноябрьскую метель, к луне (которая, конечно, в тот вечер желтела сквозь мрачные тучи, как бледное пятно) понесся:

– ХУЮШКИН!

Ведьмы, которых я знаю

– I -

Я давно хотела переписать свой очерк о гадалках, написанный два года назад, но мне не хватало материала. И вдруг сама жизнь стала возвращать меня к этому сюжету. Сначала я посетила групповой семинар по психологии, где обсуждался феномен предсказания будущего: психотерапевт объясняла, как в заданном вопросе можно самостоятельно найти ответ и даже предвидеть развитие волнующей ситуации. Вся эта тема была интересна мне прежде всего как журналисту и редактору – на семинаре много обсуждались построение предложений и слова-маркеры. По сути, вся тема сводилась к тому, как правильно формулировать вопросы и задавать их себе и другим. Но вдруг речь внезапно зашла о гадалках. Ведущая семинара попросила аудиторию выделить общие черты медиумов. И поскольку у меня был хороший опыт общения с такими людьми, я активно включилась в беседу.

На момент семинара я знала только двух гадалок – Катерину, которая жила в моем родном городе, в местечке под названием «за линией», и Нину из подмосковного поселка.

– Да-да, эти люди, как правило, живут обособленно, на отшибе, – подхватила мою мысль психолог семинара.

Я также определила, что «настоящие» гадалки никогда сами не назначают цену за свои услуги и всегда говорят: «Сколько дашь». Кроме того, «хорошие» гадалки никогда не занимаются сглазами, порчей и другой темной магией. Так объясняли мне и Катерина, и Нина. У каждой есть рабочий инструмент: Катерина использовала бусы из зеленых камешков, спрашивала дату рождения и высчитывала что-то по цифрам и планетам. Нина гадала по засаленным картам. Обе гадалки предлагают разнообразные ритуалы и таинства для привлечения удачи или благоприятного разрешения ситуации: Катя давала разноцветные заговоренные бумажки (красная – на любовь, зеленая – на деньги, синяя – не помню, на что), Нина – булавки от злых людей, которые нужно было прикалывать на подкладку одежды, и волшебную гвоздику «от конфликтов».

Наконец, у каждой был рецепт облегчения душевной боли и страданий – Катя отчитывала молитвой на своем языке и говорила, что после этой процедуры непременно должно стать легче, а Нина предлагала традиционный терапевтический прием: в течение недели ежедневно по семьдесят раз писать на бумаге «Я за все прощаю и с любовью отпускаю такого-то». И то и другое, по словам тех клиентов, которые соглашались со мной говорить, помогало. Мне сложно сказать, сработал ли у меня хоть один ритуал, но, возможно, мои колдовские достижения не были так очевидны, потому что совершались из великого любопытства, а не из веры.

Спустя пару недель после семинара одна моя подруга вдруг попросила о встрече с Ниной, и я снова имела удовольствие наблюдать ее поразительные способности. А вскоре после этого я поехала в родной город навестить родителей. И вот тут-то пазл совсем сложился.

– Хочешь, я свожу тебя к новой колдунье? – предложила внезапно мама. – Ты все хотела рассказ дописать, говорила, нужна третья ведьма. Вот тебе и будет третья ведьма.

– А что за женщина? И ты о ней откуда узнала?

– Да косметолог мой мне рассказала. Она эту тетку – Анну – уже лет двадцать, наверное, знает. Говорит, дар у нее – через воду видит.

– Это как – через воду?

– Да чтоб я знала. Но без воды, говорят, и приезжать не велит.

– Так а что она делает-то? Предсказывает?

– Предсказывает. И лечит. И я уж не знаю. Поедем?

Я согласилась.

Мама заказала такси: Анна жила в глухой калужской деревне, куда не ходил общественный транспорт. По дороге мы купили два огромных жбана с водой.

Мне сразу все в этой поездке понравилось: валил крупный снег, воздух был морозным и колючим, и в этом холоде, в окружающей нас чистоте, такой мягкой и белой, и в размеренном движении снега было что-то волшебное – словно кто-то обеспечил сюжет, в котором мы оказались, соответствующей декорацией.

Водитель наш был похож на пирата – смуглый мужчина с лихой нагловатой улыбкой и крупной серьгой в ухе – и отчего-то вызывал большую симпатию и доверие. Мать моя, как только мы сели, так сразу ему и сказала:

– Поехали к ведьме в деревню.

– Ого, – он присвистнул. – А что за колдунья? Так, может, и я к ней схожу? А то ипотека и два развода. Работу вот потерял. Как думаете, поможет колдунья?

– Давайте мы это выясним, – ответила мама. – У нас все равно отчасти исследовательский интерес.

С этого момента мы ехали словно три заговорщика.

Иван – так звали нашего водителя – оказался очень словоохотливым. Мы довольно быстро узнали, что он и сам родом из местной деревни, живет в домике почти что в лесу. Работал на металлургическом комбинате, но был уволен с производства по сокращению. От первого брака имеет одиннадцатилетнюю дочь. Исправно платит алименты. Любит зимнюю рыбалку.

– Я вообще верю, что ведьмы-то есть и что их заговоры работают, – он вдруг вернулся к теме нашего путешествия. – Матушка моя к какой-то колдунье ходила, когда я в армии был. Что-то они там заговорили, и колдунья сказала, что через месяц я дома буду, досрочно вернусь. И что вы думаете? Свалился я с воспалением легких, а при обследовании вдруг выяснилось, что у меня еще какой-то сердечный порок или что-то такое, короче, что-то там с клапаном этим сердечным, перебои ритма, я так и не понял. Ну и вернули меня домой. Так я вот теперь и думаю: это она просто увидела, что у меня с сердцем неладно, или это они, две дуры, меня случаем прокляли?

– А вы к врачу-то потом ходили? – спросила я.

– Не-а. Зачем? Я нормально. Врачи у нас – сами знаете. Хуже ведьм. Уж лучше к бабкам ходить, чем к врачам. Но ведьм я теперь опасаюсь слегка. Кто их там знает. А вы не боитесь-то?

– Да нет. У моей дочери был как раз очень благоприятный опыт такого контакта, – аккуратно ответила моя мама. – У нас в городе была одна гадалка. Катериной ее звали. Красивая была девка. Умная, очень приятная. Ее муж зарезал из ревности.

– Как зарезал? – вытаращилась я. – Как муж зарезал? Ты говорила, у нее приступ случился сердечный. От сердца умерла.

– Ох, Оля.

Так выяснилось, что смерть Катерины не была таким уж таинственным, мистическим происшествием, как мне всегда казалось. Бедную Катерину убили, и мысль эта беспокоит меня до сих пор. Потому что, хоть я и посмеивалась над «всей этой дурью» и всем говорила, что колдуньями интересуюсь только из творческого интереса, в Катины способности я верила. Но если она и правда могла заглянуть за черту, то как же она не увидела свою гибель?

– II -

Местечко «за линией», где жила Катерина, формально находилось в пределах города, но было отсечено от остальных районов железнодорожными путями, вокзалом и рынком. Попасть туда можно было только на такси или пешком от вокзала. Домá там были в основном деревянными, что сильно отличало этот район от молодого наукограда, который до сих пор активно застраивается многоэтажками. Особый восторг вызвали у меня названия улиц: «за линией» находились улицы Чайковского, Льва Толстого и Маяковского. В самóм городе ничего подобного не было: мы с родителями жили на улице Гагарина, ежедневно перемещались по улице Курчатова, проспектам Маркса и Ленина. Немногим больше повезло бабушке – она жила на улице Горького.

Катя жила в одноэтажном домике, выкрашенном голубой краской. Ржавая калитка, косое прогнившее крыльцо. За набитой ватой дверью – теплый, надышанный предбанник. Две лавки, грязное зеркало, желтые обои в цветочек, белая безухая кошка. Катина родственница и помощница Зульфия – толстая женщина в платке, из которого торчал темный крючковатый нос, – пекла хлеб и тут же его продавала: посетители охотно раскупали горячие лаваши. Бывало, что угощали и забесплатно. Зульфия следила за порядком в очереди и вызывала людей по списку.

В очереди говорили, что Катя и ее семья приехали из Таджикистана. «За линией» они жили долго, о гадалке Кате и ее матери, знахарке Соне, знали не только в городе, но и за его пределами – рядом с калиткой всегда стояли дорогие московские иномарки.

«За линию» я впервые попала с тетей Таней, маминой подругой. У меня тогда был тяжелый период. Я училась в старших классах, готовилась к поступлению в Москве и очень переживала. Родители хотели, чтобы я поступала на экономику, а сама я никак не могла принять решение, чем хочу заниматься. Из-за этого я без конца рисовала себе картины апокалиптического будущего: вот я стою кассиром в папином магазинчике, а вот я мою полы. Или работаю кондитером на конфетной фабрике. Убираю мусор на территории Физико-энергетического института. Мимо ходят мои одноклассники в лабораторных халатах и хохочут демоническим образом.

– Не могу больше, – рявкнула мать после очередной моей истерики. – Я не знаю, как тебя успокоить! Ну хочешь, отправим тебя к гадалке? Вот пусть она тебе точно скажет, куда поступать.

– Господи, мам, да что ты несешь вообще? – взвилась я. – Какая гадалка? Задачи давай еще на кофейной гуще решать начнем! С ЕГЭ я тоже гадалке буду звонить из туалета?

– Ну, съезди хоть развлекись, я не знаю. Не поверишь, так хоть посмеешься. Давай я позвоню тете Тане, она тебя с собою возьмет.

– А зачем тетя Таня ездит к гадалке? – удивилась я.

– У тети Тани три любовника.

Сообщение это так меня поразило, что не только тетя Таня, но и, кажется, весь наш город вдруг предстал передо мной совсем в ином свете. Не у актрисы какой-нибудь. Не в кино и не в книге. У нас в городе, у бухгалтера тети Тани три любовника.

– Ну ничего себе, – только и могла я сказать. – А гадалка ей зачем?

– Да откуда ж я знаю, – ответила мать. – Наверное, с тремя мужиками без колдуньи не сладить. Да и жены же еще у них есть.

– Офигеть. И жены есть! Ой, я очень хочу с тетей Таней!

Тете Тане, наверное, было не очень приятно то путешествие – я пялилась на нее всю дорогу и очень хотела спросить, откуда же она взяла трех любовников, и как вообще заводят любовников, и зачем ей так много, и что там думают себе эти жены, и много чего еще. Но тетя Таня – сухая, язвительная блондинка с острыми ногтями – так зыркнула на меня из-под густо накрашенных ресниц, что я не решилась издать ни звука. Но глядела с большим восхищением.

Уже «за линией» я робко спросила, что именно делает эта гадалка.

– Катя «видит». А ее мать и брат лечат.

– Как лечат? – спросила я.

– Ну как-то лечат, – ответила тетя Таня. – Может, внушают что-то. Я не знаю. Сама я хожу только к Кате. Она гадает по руке, еще бусы свои прикладывает, что-то высчитывает. Но предсказывает очень точно. Ни разу еще не ошиблась.

Тут мне, разумеется, очень хотелось спросить, в чем именно не ошиблась гадалка Катя, но взгляд тети Тани сказал мне: «Даже не думай».

Публика в предбаннике была очень пестрой, как в очереди к врачу: здесь были и холеные дамы с дорогими сумками, и юные хихикающие девицы, и грузные мужики с борсетками, и неприметные менеджеры в костюмах, и старухи с авоськами, и хабалистые тетки с магазинными пакетами – все они сидели бок о бок, молчаливые и мрачные. Иногда тихонько переговаривались шепотом, потому что всегда находился человек, который пришел впервые. И всегда звучал один и тот же вопрос:

– А вам помогла? А правда работает?

В тот первый приезд при мне привезли девочку в инвалидной коляске: ее укатили куда-то в глубь дома, а вышла она уже на своих ногах – нетвердо, опираясь на руку матери.

– Ничего себе! – восхитилась я.

Старушка, сидевшая рядом, наклонилась ко мне:

– Не первый раз уж привозят. Всегда вот так – приезжает на коляске, выходит сама.

Когда пришла моя очередь, я скинула обувь и верхнюю одежду и прошла за темную дверь. Там была комнатка, вся сплошь завешанная коврами. Из мебели – две кушетки, между ними клеенчатый стол и табуретка.

Катя сидела на одной из кушеток – очень красивая смуглая женщина лет тридцати пяти. В теплом цветастом платье и платке. Ножки ее – очень маленькие – были обуты в мягкие голубые тапочки.

Я села на стул. Она взяла мою руку, глянула, покачала головой и сказала:

– Приезжай, когда двадцать будет. Сейчас про тебя и сказать нечего.

Я расстроилась.

– Как же нечего? Ну хоть в институт-то я поступлю?

– Поступишь, – ответила Катя, уже на меня не глядя.

– А в какой?

Она неохотно вновь взяла мою ладонь, приложила к ней четки из зеленых бусин и принялась что-то высчитывать, бормоча цифры и названия планет.

– Писать будешь, – наконец сказала она. – Все, иди.

У меня с собой была тысяча рублей, но Катя не взяла с меня денег.

И хотя вышла я разочарованная, внутри стало как будто немного светлее. Я и сейчас могу вспомнить тепло Катиной руки – как будто мою руку она держала с нежностью и любовью. С безграничной ко мне добротой, которая в то же время как будто бы ей и не принадлежала, а просто была в ней, смотрела ее глазами, касалась ее руками.

О том разговоре я вскоре забыла. И вспомнила лишь через несколько лет, когда приехала к Кате снова – уже студенткой журфака.

Я тогда не могла найти работу и ужасно себя изводила. Мать снова отправила меня с тетей Таней, у которой к тому моменту остался всего лишь один любовник.

Людей в предбаннике было немного, и я разговорилась с одной женщиной, которая тоже приехала из Москвы. Приятная блондинка в дорогом пальто рассказала, что муж ее, предприниматель, сидит в тюрьме с обвинением по 159-й статье – мошенничество.

– И что, думаете, Катя вам поможет?

– Не знаю. А что, ментам деньги носим, чего ж и гадалке-то не носить? Да и где еще управу на весь этот ужас найти?

Когда я вошла в ее комнатку, Катя тут же узнала меня.

– Ну что, пишешь?

– Пишу.

– И еще писать будешь. Такая у тебя жизнь.

– Да я работу найти не могу.

Катя посмотрела мои руки, повертела зелеными бусинами.

– Когда на работу хотела бы выйти?

– Ну… после Нового года.

– Какую зарплату ты хочешь?

– Да хоть какую-нибудь. Я все сижу стажером.

– А что еще хочешь?

– А еще… а еще я хочу, чтобы вдруг нашелся такой человек, который бы за меня взялся, который бы меня научил. От стажеров же все отмахиваются, заваливают какими-то глупостями, ерундой. А я работать хочу, по-настоящему.

Катя кивнула. Снова посмотрела на мои ладони, что-то посчитала.

– Будет у тебя работа как хочешь. Через две недели.

– А что надо делать?

– Ничего не надо делать. Сама придет.

Я выложила на стол тысячу рублей, Катя кивнула.

– И вот еще, – добавила вдруг она. – Когда-нибудь, через несколько лет, ты будешь работать в розовом здании. Там рядом будут еще ресторан и гостиница.

Я вышла от нее очень довольная, и внутри снова было это светлое, приятное чувство – странная, ниоткуда пришедшая радость.

Через две недели в моей жизни действительно появился человек, который пригласил меня на работу и стал моим первым наставником. С этого момента я, не способная поверить в себя, поверила в Катю. И хотя я с тех пор была у нее еще только раз, сама мысль о том, что где-то есть синий домик, в котором живет Катя, успокаивала меня в сложные моменты. Я полагала, что предсказание Катерины было своего рода чудом, и чувствовала, что чудесами нельзя злоупотреблять. В последний раз я приехала к ней, когда мне было ужасно плохо после тяжелого расставания. В тот раз Катя ничего не предсказывала – она приложила к моей груди свою руку и запела на непонятном языке.

– Тебе теперь станет легче, а когда-нибудь это вовсе пройдет, – сказала она, закончив. – Но сейчас тебе станет легче.

И мне действительно стало легче. Может быть, потому, что я просто поверила ей.

О том, что Катя умерла, я узнала от мамы. Это было уже после того, как я окончила университет. К тому моменту я работала в розовом здании. Рядом были ресторан «Пушкин» и отель «Ист-Вест».

– III -

– А сейчас внимание, – оповестил нас водитель Иван. – Справа по курсу будет удивительное явление. Аномалия. Очень странная просека.

Я прильнула к окну, Иван замедлил ход. Перед нами и впрямь предстало странное зрелище: посреди леса возникла вдруг широкая полоса, где из снега торчали обломки стволов. Кроны деревьев валялись тут же – как будто по лесу прошел рассерженный великан.

– Может быть, ураган, – предположила мама.

– Не похоже, – ответил Иван. – Эх, а ведь что-то же здесь случилось, а? Что-то необыкновенное? И ведь можно же было тут в этот момент оказаться? Ну, то есть я-то, конечно, уже не оказался, но ведь мог бы теоретически? То есть я вот о чем думаю: сколько удивительных событий теоретически могло бы с нами произойти. И ведь могут еще случиться. Да чего далеко ходить. Я с собакой вчера гулял по лесу, а там во. Смотрите.

Он передал маме свой телефон. На фотографии из глубокого снега торчал зеленый разлапистый папоротник.

– Это как же он такой вылез? – удивилась мама.

– Это, я думаю, чудеса, – ответил Иван. – Чудес вообще очень много. Они вот, как папоротник этот, буквально торчат. Но это ж я в лес сходил и увидел. А так-то никто в лес не ходит. Чудеса – они всегда там, куда идти лень. Ну, или страшно.

– В церкви тоже ведь чудеса бывают, – заметила мама.

– Так а в церковь тоже – и страшно, и лень.

– Почему страшно?

– Да Богом ведь только пугают. Вот и страшно. Кто бы сказал, что Бог добрый.

– Бог добрый, – сказала я.

– А вы откуда знаете?

– Я не знаю. Я так верю.

– А вот к гадалкам, говорят, грех ходить.

– Да, наверное, грех, – согласилась я.

«Грех или не грех ходить к гадалкам?» – этот вопрос я за последние пять лет обсуждала множество раз благодаря частым визитам к Нине. Об этой гадалке я узнала от парламентских журналистов – Нина работала с депутатами Государственной Думы и сенаторами. У меня появилась идея сделать материал о депутатской гадалке, но, сразу скажу, статьи так и не получилось.

Нину мы вызвали всем отделом политики – в редакцию журнала, где я тогда работала. Она приехала, но в офис подниматься не стала, а попросила желающих спуститься к ней в машину. Приезд депутатской гадалки вызвал огромный ажиотаж, особенно в бухгалтерии, из чего я, вспомнив тетю Таню, сделала вывод, что бухгалтеры особенно склонны к тайным силам и знаниям.

Нина оказалась засаленной украинской бабой лет сорока пяти – полной, с короткими светлыми волосами, загорелым круглым лицом. Приехала она с водителем – на самой обычной «девятке».

Гадала на заднем сиденье – по картам.

Мне она тут же сказала, что у меня тяжело болен брат и отношения в семье напряженные. Все это было правдой. Сказала еще, что жить буду долго, и напророчила некоторое количество детей. На прощание добавила: «А умрешь за границей».

В редакции потом выяснилось, что смерть за границей была предсказана почти всем. Мы долго еще смеялись: кто знает, где будут границы России, когда нам придет пора умирать?

О визите депутатской гадалки я много рассказывала друзьям, и вскоре к Нине выстроилась целая очередь.

– Я вообще все происходящее в нашей стране могу объяснить только вмешательством потусторонних сил, – объяснила мне одна знакомая, когда я прямо спросила, почему она верит, что депутатская гадалка непременно обладает какими-то особенными способностями.

Нина жила в Подмосковье, в город выезжала редко, поэтому чаще всего приглашала к себе. У нее был двухэтажный кирпичный особнячок за высоким забором. Во дворе на цепях две собаки. Просторная гостиная, красные обои с позолотой. На стенах – довольно грубо намалеванные картины с пионами. Эти картины Нина активно впаривала всем девушкам, утверждая, что пионы на стенах «способствуют хорошему сексу».

Она охотно рассказывала о своих связях в политических кругах, и было неясно: то ли все это – какая-то добродушная выдумка, сочиненная для интриги и привлечения новых клиентов, то ли и впрямь, как считала моя подруга, действующая власть погрязла в оккультных науках и колдовстве. Нина рассказывала, что жила на Украине, а затем переехала с мужем в Ташкент, где она якобы познакомилась с семьей будущей фаворитки первого лица страны. И будто бы благодаря этим связям она и переехала потом в Москву.

– Я и президенту гадала, – спокойно рассказывала Нина.

С ее слов выходило, что именно ее рекомендация сыграла решающую роль в выборе преемника в 2007 году.

Еще был в ее доме удивительный артефакт – почетная грамота, «выданная правительством Москвы», за подписью мэра. Что-то там было про особые заслуги, но точную формулировку, увы, не помню.

Любимым моим развлечением было спрашивать у Нины прогноз курса рубля. Ответы ее были емкие: «Доллары покупай» или «Не кипишуй». Денег у меня никогда не было, поэтому никаких операций я не проводила, но все прогнозы внимательно потом проверяла – ни разу Нина в них не ошиблась.

Как-то раз я не удержалась и прямо спросила:

– А курс рубля вы тоже по картам предсказываете?

– По каким картам, балда? – Нина захохотала. – Ко мне и ЦБ, и Минфин ходят. Я у них для себя тоже спрашиваю.

– И Минфин ходит?!

– А что? В Минфине не люди, что ли, сидят?

Я не нашлась, что ответить.

О точности остальных Нининых предсказаний судить мне сложно, хотя я добросовестно опросила почти всех, кто ходил к ней в эти годы. Почти у всех все сбылось, но, с другой стороны, почему у молодых девушек не должно сбыться предсказание «до тридцати выйдешь замуж» или «родишь ребенка – может быть, девочку»?

Все предсказания Нины, которые касались моей личной жизни, не сбывались. Возможно, потому, что все они имели одно условие: Нина утверждала, что замуж я выйду только в том случае, если разорву свои отношения с сорокалетним безработным мужчиной.

– Тоже мне – пророчество! – возмущалась мама. – Это и я тебе могу предсказать!

И, в общем, была права.

Но тем не менее были и удивительные откровения, которые меня с Ниной примиряли.

В свой последний визит я привезла к ней подругу. Настроение было паршивое – за день до этого у меня состоялся ужин, который кончился безобразной сценой: мужчина, пригласивший меня на свидание, в ультимативной форме потребовал любви и, когда я отказалась, наговорил неприятных слов.

Только мы с подругой зашли в Нинин дом, она хлопнула меня по плечу и сказала:

– На хера тебе этот старый еврей?

Я минуту еще стояла, оглушенная совершенно.

– Слушай, ну как она считывает, а? – спрашивала меня подруга на обратном пути. – Как она это узнала? Про еврея?

– Не знаю.

– Я думаю, они, эти гадалки, просто хорошие психологи. Ну, там, смотрит в лицо и все про тебя понимает.

Я уныло вздохнула:

– Хочешь сказать, у меня на лице написан старый еврей?

– Надеюсь, что нет, – мрачно ответила подруга. – Иначе на моем лице во всей красе отразилась бы пьющая жирная скотина.

Нина не оставляла после себя того теплого, доброго чувства, которое я уносила с собой от Кати. Но настроение после визитов к ней поднималось, а многие говорили, что им становилось спокойнее.

Я до сих пор не знаю, как отвечать на вопрос, накажет ли Бог и без того ослабевшую душу – за отчаянное желание получить облегчение, добрую весточку из-за линии. Я надеюсь, что нет.

– IV -

К Анне мы ехали почти два часа. Лес тянулся сплошным коридором – ветви деревьев, скованные снегом и льдом, торчали, как гигантские иглы. Почему-то очень хотелось выбраться из машины и двинуться вглубь, проваливаясь в сугробы. И в то же время в манящей чаще было что-то устрашающее и тревожное.

Мама болтала с Иваном. Мне было скучно. Вглядываясь в лесную глушь, я вспомнила, как когда-то была очень увлечена шубертовским «Лесным царем» и как меня поразило, что среди исполнителей существуют разные интерпретации сюжета гётевской баллады. Классическое исполнение предполагало, что певец или певица меняет интонации, когда поет за рассказчика, отца, ребенка и самого Лесного царя. Но существовало и другое осмысление: будто бы Лесной царь – это внутренний страх ребенка, ужасный образ внутри самого человека. Галлюцинация. Демон. И в этой интерпретации баллада звучала совсем по-другому.

Я так и не выбрала для себя, в какой сюжет верю больше, но, проезжая сквозь мрачный, околдованный зимой лес, вдруг подумала, что если постараться, то можно на доли секунды встать на черту между ними: вообразить до мельчайших подробностей некое движение за стволами деревьев и в то же время не испугать себя до предела, удерживая в сознании мысль, что все это – только игра воображения. Опробовать эту мысль мне не удалось – наша дорога вдруг подошла к концу.

Анна, как и Катя, жила в одноэтажном домике. Во дворе, как и у Нины, на цепях сидели два гигантских пса. В доме хозяйничали три кошки. Когда мы приехали, у зеленых ворот, за которыми находился ее дом, стоял роскошный белый джип. Мама осталась в машине, Иван помог мне донести два жбана с водой, которые Анна велела нам взять с собой. В дверях я столкнулась с женщиной в короткой молочной норке, Анна – грузная, уставшая женщина в возрасте – провожала ее до ворот.

– И вот на темечко водой ему, прямо на макушку, – напутствовала она.

Женщина несла в руках полную канистру.

– Аня, не дается он, никак не дается. Его прямо корчит всего, – отвечала она.

– Ничего. А ты брызгай. И в чай подливай ему. И везде, куда можешь. Голоса будут отступать.

– Да я вижу, что ему потом легче, он как-то светлеет весь и всю ночь потом спит. Но сам не дается, орет. И пить не хочет.

– Он потом захочет. Захочет.

Женщина села в машину. Анна велела мне проходить в дом.

Длинная прихожая вела сразу в кухню. Я села за обеденный стол. Анна уселась напротив.

– Ну, – сказала она.

– Эм…

Ни Кате, ни Нине я о себе почти не рассказывала. Я либо задавала им конкретный вопрос, либо сами они вдруг говорили мне что-то. Анна молчала и смотрела на меня очень строго. Я с ужасом подумала, что не успела придумать, что у нее спросить. Из головы все не шла женщина в норке.

– Сын у нее сумасшедший, – сказала вдруг Анна. – Шизофреник. Голоса слышит.

– И вы его водой лечить предлагаете? – спросила я.

– Нет, почему, пусть лекарства пьет. Но и вода лишней не будет. Голоса отойдут, отступят немного сущности. Все парню полегче будет.

– А что значит «сущности»?

– А то и значит, что не твоего ума дело.

Я оскорбилась.

– Все тебе знать надо, – сказала Анна. – Тебе вот плохо когда, ты что говоришь? Как называешь?

– Ну… депрессия. Хандра. По-разному.

– А я могу сказать «порча». Так и тут. Врач скажет «шизофрения», «слуховые галлюцинации». А я скажу «сущности». С шизофренией как справиться? Как с ней помочь? Никто и не знает. Наука ее не лечит. А с сущностями справиться можно. Как назвать – вот что важно. Слова – это важно.

Мы немного помолчали.

– Замуж хочешь? – спросила вдруг Анна.

– Да нет.

– Правильно. Подожди еще. И с евреями старыми не водись.

Тут я подумала, что, видимо, все колдуньи – антисемитки, но ничего не сказала.

– Да скажите просто… ну, что-нибудь. Как у меня там в ближайшие месяцы будет. Ну там… с деньгами, с работой.

– Воду привезла?

Я кивнула.

– Давай сюда.

Анна поставила оба жбана с водой на стол, открыла крышки, села и обняла их руками.

– Сиди смирно, руки-ноги не скрещивай. И ничего не делай. Не говори.

Я послушно заняла указанную позу.

Анна закрыла глаза.

И вдруг заговорила на манер молитвенного песнопения:

Силы волшебные,

Силы чудесные,

Святая, святая, святая

Вода живая,

Струя ледяная,

Струна золотая,

Сила святая.

Как я в этот момент пожалела, что мне нечем было за ней записать! Ничего подобного никогда я раньше не слышала. Анна произносила самое настоящее заклинание, в котором сочетались молитва, заговор и – что самое поразительное – огромное количество медицинских терминов и анатомических подробностей. Так, вдруг прочтя полностью «Отче наш», Анна обратилась к волшебным силам с просьбой защитить меня от сахарного диабета, почечной недостаточности и сердечно-сосудистых болезней.

Центральная нервная система

Пусть будет в порядке! —

пропела она.

Немалого труда мне стоило усидеть, не издав ни звука, когда, обхватив покрепче канистры с водой, она вдруг запела:

Грыжи, грыжи, грыжи!

Грыжи, грыжи, грыжи!

Межпозвоночные грыжи

Пусть никогда не появятся!

Никогда не проявятся!

Господи, спаси,

От грыж сохрани!

Некоторые особенно поэтические фрагменты ее заговора я постаралась запомнить.

Богородица Дева Святая,

Матерь Христа,

Вспомни, как ты жила,

Вспомни жизнь земную,

Вспомни печаль людскую,

Боль сердечную,

Душу грешную

Пожалей, Дева.

<…>

Почки, почки, почки,

Почки, почки, почки,

Пусть будут здоровы почки!

<…>

Дева Мария,

Сядь у престола,

У престола Святого,

Престола золотого,

Возьми в руки иголку,

Заштопай рану,

Залечи рану.

Дай утешение,

Дай избавление.

<…>

Череп с черными глазами,

С живыми глазами,

Всевидящими глазами,

Пусть не увидит

Твоего тела,

Твоего дела.

В душу не взглянет,

В лицо не признает.

<…>

Пусть уйдут все неврозы,

Психозы,

Артрозы,

Атеросклерозы.

<…>

Ангел-хранитель,

Святой спаситель,

Научи жить,

Научи любить,

Научи горя не знать,

Не страдать,

Не унывать.

Не знаю, как долго это все продолжалось. В какой-то момент я словно бы впала в транс. В другой момент очнулась и принялась разглядывать кухню. Плазменный телевизор. Пришпиленный кнопками календарь с изображением какого-то храма. Урчащие коты.

– В феврале начнешь переживать из-за денег. К марту новую работу найдешь, – сказала вдруг Анна.

Я тряхнула головой, словно прогоняя морок.

– Почему переживать? И зачем мне новая работа? Мне моя нравится.

– Говорю, как будет. А остальное не спрашивай. Будут вопросы, звони в среду, я в астрал выйду.

Я хотела спросить, так ли уж стоит мне беспокоить ее в астрале, но сдержалась.

– Да, и браслет у тебя еще вон жемчужный, новый. Домой приедешь, воду в миску налей, браслет в нее положи. Пусть два дня постоит, а потом эту воду вылей под пятку двери.

– Куда вылить?

– Да вот где дверь петлями крепится, там у нее и пятка – под этот угол вылей ту воду. Так браслет твой на счастье будет.

Мы вышли в прихожую. Я вспомнила про деньги. Анна сказала, что я могу оставить ей сколько считаю нужным. Так я и сделала.

В машине мама спросила меня:

– Ну что?

– Да не знаю даже. Странно все очень. Но для рассказа кое-что есть.

– А вы-то, Иван, пойдете? – спросила мама водителя.

Иван шмыгнул носом, почесал голову.

– Знаете, а я, наверное, не пойду. Я тут подумал, что, может, лучше и не знать ничего, а? Вдруг я там, в будущем, умру, например? У нас вон трое рабочих недавно погибли на комбинате. Котел сломался. Пока чинили, поверху металл застыл, пошли пробивать эту корку… ну и вот. А вдруг и мне такое предскажут? Вдруг скажет: «Умрешь через месяц»? Ну уж нет. Чему быть, того не миновать. Так, кажется, говорят.

Мы с ним согласились и поехали в обратный путь. Напоследок я заметила, что напротив дома Анны стояла новая, еще не облицованная церковь.

Оказалось, что в домике у колдуньи я провела довольно много времени. Дорогу совсем замело. Темнело.

Мы медленно ехали сквозь густой, белый, острый, замерзший и замерший лес. Я то засыпала, то просыпалась снова. Мне во сне все казалось, что мы выехали куда-то за линию и никак не можем найти дорогу домой. И что лес не отпустит и зима никогда не уйдет. А проснувшись, я вяло и мутно думала, что «Лесной царь» – может быть, тоже про линию, которая существует между двумя мирами: волшебной сказкой и больной, искаженной реальностью. И, может быть, все, что нас беспокоит, – об этом.

P. S.

Дорогие читатели. Пока я заканчивала этот текст, у меня взорвались две лампочки. На всякий случай: настоятельно не рекомендую вам использовать упомянутые в тексте заклинания и методы волшебного воздействия самостоятельно.

P.P.S.

Да, кстати. В феврале я осталась без работы.

Под куполом

Тебя там встретит огнегривый лев.

– I -

Таким я представляла себе Раскольникова: бледный, темноволосый, очень худой юноша с тонкими чертами лица. Николай к тому же был родом из Петербурга. Однако быстро выяснилось, что молодой человек с внешностью нервического студента давно таковым не являлся, более того, он уже несколько лет преподавал в университете, занимался международными образовательными программами и к своим тридцати годам, кажется, успел объездить весь мир. Он знал несколько языков, играл на музыкальных инструментах, на память читал стихи, понимал архитектуру и разбирался в винах. Привез мне из Парижа изящные ботиночки, которые удивительно хорошо сели на ногу.

Общаться мы стали, наверное, с год назад. Я тогда интересовалась учебой за границей и списалась с ним по поводу какой-то программы. Между нами завязалась сухая переписка. Увиделись мы спустя несколько месяцев – я заболела, и Николай привез мне домой вино и конфеты. Во время этого визита он вел себя до того сдержанно и вежливо, что присутствовавшая при этой встрече подруга потом заметила:

– Вот сразу видно – олдскульный человек из Петербурга. Сейчас таких почти не бывает.

После все наши встречи происходили с огромными перерывами – каждый из нас много работал, а Николай к тому же постоянно находился в разъездах. При встречах мы гуляли по городу, пили вино или кофе. Он хорошо знал Москву, чем я после десяти лет в столице похвастаться не могу. Много рассказывал о Франции, где часто бывал. Я даже пару раз слышала, как друзья звали его Николя. Его живое любопытство, неусидчивость, стремление все знать и везде побывать удивительно сочетались со спокойным характером, тихим голосом и совсем не напряженным, светлым лицом. И, пожалуй, это был первый человек, рядом с которым я чувствовала, что рассказать мне совершенно нечего – да, наверное, и не нужно.

Я знала, что Николай – человек верующий и ходит в церковь. Но тему эту мы в наших разговорах почти не затрагивали, пока не вышел мой текст про гадалок. Николай робко заметил, что стремление узнать свое будущее – грех.

– Наверное, – согласилась я. – Но только я свой текст написала из интереса к людям и местам, которые находятся «за линией» – то есть за пределами нашего каждодневного мира. А вовсе не потому, что мне так уж хотелось будущее узнать.

– Что ж, вот это я, пожалуй, могу понять, – сказал Николай.

И спустя несколько дней пригласил меня съездить в Рогожскую слободу – центр московского старообрядчества.

– У меня там дела, нужно кое-что передать, – объяснил он. – А тебе, может быть, будет интересно увидеть еще одно место «за линией».

Я согласилась.

О старообрядцах я смутно помнила со школы только некоторые факты: причиной раскола стала церковная реформа во второй половине семнадцатого века, которую при царе Алексее Михайловиче провел патриарх Никон; как и у любой серьезной реформы, у этих перемен были культурно-исторические причины; староверы подвергались гонениям. Да, еще благодаря картине Сурикова я помнила, что крестятся они двумя перстами.

В статье в Википедии я прочла, что есть какие-то поповцы и беспоповцы, но быстро запуталась и бросила разбираться. Посмотрела на фотографию нынешнего главы Русской православной старообрядческой церкви – митрополита Корнилия. Я прочла, что он тридцать пять лет отработал токарем на хлопчатобумажном комбинате, некогда принадлежавшем старообрядческим промышленникам Морозовым. С карточки на меня сурово смотрел старец с большой бородой.

Прежде чем выбрать соответствующую нашему путешествию одежду, я внимательно изучила публикации на сайтах старообрядцев. Из первого же текста, который я нашла, стало ясно, что и в этой среде есть свои консерваторы и либералы. Так, ревнители традиций призывают староверов носить озямы, зипуны и косоворотки. Слово «озямы» меня здорово озадачило. Поисковики упорно исправляли его на «озимые». Я поначалу было решила, что это какие-то лапти, но, поработав с поисковым запросом, все же выяснила, что озямы – или, вернее, «азямы» – это длинные мужские одежды. Такие облачения еще называют кафтанами или даже хитонами. В былые времена покрой азяма, его цвет и фасон могли многое рассказать о прихожанине – например, женат он, холост или вдовец. Но сейчас единых правил для староверов нет, и многое зависит от традиций, принятых в конкретной общине. Большинство староверов носят такой костюм только на богослужения, а в мирской жизни предпочитают обычную современную одежду – неброскую и недорогую.

Убедившись, что тревожные «озямы» мне не грозят, я стала читать о других элементах старообрядческого костюма. Выяснилось, что большое значение придается поясу – без пояса, как и без нательного креста, нельзя молиться Богу. Символическое предназначение этого предмета – разделение духовного и плотского, верха и низа. В одном из прочитанных мною материалов было сказано, что выражение «распоясаться» имеет самое прямое отношение к этому элементу старого русского костюма и не случайно означает распущенность и несдержанность.

Наконец я нашла материал и о женской одежде. Здесь тоже были свои нюансы. Консервативные силы требовали, чтобы женщина ни при каких условиях не носила «мужских нарядов», иными словами штанов. «…Гангрский собор в 11-м правиле повелевает отлучать жену, если она облачится в мужскую одежду (даже если это сделано ради воздержания)», – сообщал один из ресурсов. Меня очень заинтересовал вопрос, как могут спасти штаны от плотских грехов, но об этом нигде не было сказано.

Традиционный молельный костюм женщины включал в себя нижнюю рубашку, пояс, сарафан темного цвета. Сарафаны на богослужения носят и сейчас, иногда прихожанки даже оставляют их при храме.

Отдельный момент – платок. Выяснилось, что староверы не любят, когда он повязан узлом, потому что узел – «символ христоотступничества», знак «иудиной удавки». Платок следует закалывать под подбородком булавкой. В статьях, которые я прочла, правда, отмечается, что канонического обоснования неприятия узла нет – это укоренившееся поверье.

Искусству повязывать платок на форумах старообрядцев посвящены целые страницы. Раньше по характеру платка можно было понять, невинна ли прихожанка: незамужние девушки покрывали голову так, чтобы на спине платок лежал кромкой (ровно покрывал плечи), а замужним женщинам и вдовам было положено складывать ткань «на угол» (на спине платок лежит треугольником).

«Как бы вы ни повязывали платок, главное – не выглядеть небрежно», – наставляла пользовательница одного из форумов Агния. Она объясняла, что концы платка спереди должны быть одинаковой длины, что меньшая сторона платка не должна оказаться поверх бóльшей, что если поверх платка надета шуба, то концы ткани нужно из-под шубы вытащить и разложить их поверху, что из-под платка не должны торчать волосы, а челку, если таковая имеется, нужно убрать под платок обручем.

Когда мне окончательно стало ясно, что попытка правильно повязать платок перед входом в храм просто сведет меня с ума, Господь смилостивился и послал мне ссылку на руководство для «инаковерующих», желающих посетить старообрядческую церковь, – платок разрешалось повязывать как угодно, но под запретом оказались макияж и обувь на каблуках. Кроме того: «Сумку с плеча следует снять, руки держать на груди. Креститься и кланяться не положено».

Уяснив эти нехитрые правила, я выбрала длинную шерстяную юбку в пол, глухую черную кофту и закрытые ботинки. Платка у меня дома не было, поэтому в сумку я положила темный, неброский палантин.

– II -

Когда на следующий день мы встретились с Николаем у Театра на Таганке, он мой наряд одобрил и даже сказал, что я больше похожа на старообрядца, чем многие из них. Я решила счесть это комплиментом.

По дороге к автобусной остановке я спросила Николая, откуда он узнал о московских старообрядцах.

– Все началось несколько лет назад с поездки моих коллег в Румынию, – ответил он. – По возвращении они рассказали о рыбацких деревнях, в которых люди странно выглядели и странно говорили по-русски. Пожалуй, это был первый раз, когда я услышал о староверах. Почему-то эта информация меня очень задела и долго не шла из головы. Потом был еще такой случай. Я был в родном городе, в Петербурге. И была Пасха. Я отстоял службу, а после отправился домой пешком. И вдруг вспомнил – ни с того ни с сего, – что недалеко от моего дома есть собор, который принадлежит старообрядцам. Я много раз мимо него ходил, но двери его всегда были заперты, а про само это место ходили странные слухи. Я подумал, что, может быть, на Пасху там будет открыто, и решил зайти. Купил по дороге кулич. И вот прихожу я с этим куличом, стучу. Дверь вдруг открывается. А там человек – в красном кафтане, в высоких сапогах, с бородой. Взял кулич, дверь закрыл. Внутри я так и не побывал. И вот с этого момента мне стало совсем уже интересно.

– А в Московскую митрополию ты как попал?

– Прежде Московской митрополии была научная конференция на Аляске, после которой я посетил поселок беспоповцев.

– Постой, подожди… Аляска?!

Я первый раз в жизни видела перед собой человека, который был на Аляске. Который был на Аляске на научной конференции. Который был на Аляске на научной конференции и видел там староверов.

В холодном, но уже весеннем небе вдруг проглянуло солнце и на мгновение осветило и остановку, и нас с Николаем, и он в этом свете вдруг показался мне совсем другим.

Пока мы ждали троллейбуса, он рассказал, что после конференции в городе Анкоридже у него оставалась пара свободных дней. Легкий на подъем, общительный и любопытный, он познакомился с американцем Тимом, местным путешественником, который уже полгода жил в этих местах.

– Я знал, что где-то недалеко есть бухта, где прыгают киты. Но Тим предложил мне съездить на южное побережье полуострова Кенай и посмотреть на места, где горы встречаются с океаном.

Во время путешествия Тим рассказал Николаю, что в этих местах встречается много русских, но выглядят и ведут себя они очень странно: носят бороды, сами шьют себе одежду, и слова из них не вытянешь. Николай сразу понял, что речь идет о старообрядцах.

В одном из рекламных проспектов, который он захватил в дороге, было сказано, что на Кенае находится городок староверов под названием Николаевск (в нем проживает немногим больше трехсот человек), а также несколько обособленных поселений – Вознесенка, Некрасовка и Качемак-село, в каждом из которых число жителей едва превышает сто человек.

– Как они там вообще оказались? – спросила я.

Николай объяснил, что после революции в России старообрядцы, как и все верующие, подверглись гонениям и репрессиям. Спасая себя и свою веру, они бежали в другие страны. Так появились приходы в Италии, Болгарии, Испании, Португалии и даже в Уганде. Очень сильная община находится в Румынии. Часть староверов позже приютили страны вроде Новой Зеландии, Канады, Австралии, где крестьянам-староверам было проще найти себе работу на земле. Какое-то количество семей забрали к себе Аргентина и США. На Аляску приехали поздно – якобы кто-то из разбогатевших, поднявшихся переселенцев-староверов просто купил там большой кусок земли и призвал соотечественников.

– Мы с Тимом попали в Качемак-село – самое радикальное поселение, – сказал Николай. – Но на тот момент я совсем ничего об этом не знал. Дорога в Качемак-село лежала мимо места, которое Тим назвал Черным пляжем. Песок там темный, вулканического происхождения. А природа очень русская – как у нас в средней полосе. И климат для нас приятный. Только все немного не такое, а в чем не такое – сразу не разберешь. Например, тебе кажется, что ты видишь березу, но подходишь – а это клен. Переменчивый и как будто призрачный край.

На подъезде к поселению староверов Николаю и Тиму стало казаться, что машина и вовсе въезжает в иное измерение. Так, мимо вдруг пронеслась на джипе женщина в сарафане, с причудливо заплетенными волосами. Ближе к поселку стали встречаться бородатые мужчины в кафтанах. Дорога шла в гору, машина Тима еле ползла, но и сами люди вокруг двигались очень неспешно, из-за чего казалось, что даже время в этом местечке текло по-другому.

– Ты когда-нибудь играла в Might and Magic? – вдруг спросил меня Николай.

– В нее, кажется, все в детстве играли.

– Вот она создавала такое же впечатление заторможенности пространства и времени. Допотопная графика, герои движутся медленно, лица непроницаемые, все фразы произносятся долго. Один в один Качемак-село.

По словам Николая, поселение удалось найти только благодаря Google Maps. Однако панорамной съемки самого поселка нет, потому что это частная собственность. Увидев на дереве соответствующее предупреждение, Тим тоже отказался идти дальше, испугавшись, что староверы не одобрят вторжения пришлых. Николай пошел в общину один. На входе в поселение ему встретилась девочка.

– Один в один шоколадка «Аленка». И ходит так, как уже и не ходят. Она быстро-быстро перебирала ногами, семенила, – продолжал Николай. – Я попытался заговорить с ней – и на русском, и на английском, но девочка только улыбалась и молчала.

Поселение встретило его тишиной. Одинаковые невысокие домики выглядели совсем новыми. Шторы были задернуты. Николай обратил внимание на сельскохозяйственную технику – тоже новую и современную. Ни магазинов, ни кафе в этом поселении не было. Не было в нем и церкви. Побродив между домами, он наткнулся на здание школы. Из него вдруг вышла женщина – тоже в сарафане и тоже со сложной прической.

– Я потом уже узнал, что по волосам можно понять, замужем женщина или нет. Девушки могут ходить с длинными косами, а женщины заплетают их наверх.

Заметив его, женщина села на скамью и застыла, подбоченясь. Николай поздоровался с ней и принялся объяснять цель своего визита.

– Понимаешь, мы привыкли, что люди при контакте сразу начинают реагировать. Ты говоришь: «Привет». И тебе в ответ тут же: «Привет». А староверы не такие. Я даже не знаю, как объяснить. Для них все имеет большое значение – даже количество пуговиц на одежде. И большое значение придается словам. Но я тогда ничего этого не знал.

Женщина смотрела на него и не произносила ни слова. Николай стал теряться. Тут ему пришло в голову угостить ее баранкой.

– Всегда беру с собой в поездки баранки, – добавил он, заметив мой недоуменный взгляд.

Женщина взяла баранку, сказала по-русски: «Рогалик» – и куда-то ее унесла. Потом вернулась и снова молча уселась на лавку. Николай спросил у нее, где находится церковь. Она махнула рукой на один из домов.

– Я тогда не знал, что в старообрядчестве существуют два основных течения – поповцы и беспоповцы. Беспоповцы верят, что вместе с реформами Никона настали последние времена. Поэтому у них нет церквей и нет священников. Люди как бы живут в апокалипсисе. Именно поэтому в той беспоповской деревне на Аляске не было традиционного храма. А здание, на которое мне указала женщина, называлось молельным домом.

Тут наш троллейбус достиг остановки «Старообрядческая улица», и мы с Николаем вышли рядом с невзрачным торговым центром. Пока мы шли к переходу через дорогу, он продолжил рассказ.

От молчаливой женщины он так ничего больше и не добился, и ему пришлось вернуться к Тиму. На обратном пути они столкнулись с ремонтными работами. Пришлось постоять в своеобразной пробке. В одной из машин сидели двое старообрядцев. В какой-то момент они вышли размять ноги. Николай решил попытать счастья снова.

– Я говорил с ними по-русски, но они поначалу отвечали мне на английском. Потом нехотя перешли на родной язык. Я тоже уже потом только понял почему. Дело в том, что радикальные староверы считают, что от неверных – ну то есть вот от таких, как мы с тобой, – можно оскверниться даже в беседе. На английском они говорят с чужаками, а русский – родной, он для своих. Завязать с ними разговор на русском – это как в душу залезть. Говорили они очень простыми, рублеными фразами. Много использовали старых слов, анахронизмов. Да и лица у них были – сейчас таких и не встретишь. Как со старых фотографий или картин. Одного звали Савелием, другого – Игнатием. И вот стою я в какой-то американской глуши, на Аляске, и говорю с двумя русскими мужиками – Игнатием и Савелием. Ты можешь себе такое представить? С тех пор я старообрядцев везде и начал искать. И в Молдавии у них был. И в Сиднее с общиной познакомился. Куда бы ни приезжал, обязательно находил их поселения.

– Так а с Московской-то митрополией ты как подружился?

– А это я в Новую Зеландию ездил. Там тоже есть община, но найти ее очень трудно. Сюда, в Рогожскую слободу, я приехал, чтобы узнать точный адрес. Митрополит Корнилий о той общине ничего не знал, но передал гостинцы для новозеландских коллег – газеты и календари. Общину я все же отыскал, а в ответ привез новозеландский кафтан, который был отдан в музей Рогожской слободы. С тех пор я так и выступаю в роли посланника – привожу в Москву старообрядческие сувениры из других городов и стран. Вот сегодня мы с тобой, например, везем владыке Корнилию календарь.

Тут он остановился и действительно вытащил из рюкзака большой календарь. Он был выполнен на хорошей плотной бумаге, а каждую страницу украшали яркие изображения птиц и животных.

– Эти рисунки – роспись крестьянского старообрядческого дома десятых годов двадцатого века, – сказал Николай. – Дом нашли в селе Поповка в Саратовской области. Группа энтузиастов решила его сохранить и даже выкупила на свои средства.

Пока он листал календарь, рисунки старообрядцев ненавязчиво складывались в песню о золотом городе: с одной из страниц на нас глядел желтый лев, с другой – голубой вол, выкативший печальные глаза, дальше – взмывающий в небо орел. Я запомнила еще Георгия Победоносца на белом летящем коне. У всех животных, включая этого коня, был очень глуповато-дружелюбный вид, а лев так и вовсе улыбался всей пастью.

Рассмотрев календарь, мы убрали его в рюкзак, потом наконец перешли дорогу, миновали несколько дворов панельных домов и вдруг вышли к территории, огороженной темной решеткой. За оградой виднелись колокольня и купола храмов. Мы двинулись вдоль ограды в поисках входа. Николай рассказал, что слобода появилась вокруг Рогожского кладбища при Екатерине Второй.

– Сейчас кажется, что мы совсем недалеко уехали от центра Москвы, а в каком-нибудь восемнадцатом веке это была даже не окраина, а просто у черта на куличках, – заметил он. – После революции на территории поселка построили завод, институт, другие предприятия. Храм Рождества использовали то под столовую для рабочих, то для фабрики. В девяностые московские власти вернули эти земли старообрядцам, и началось длительное восстановление архитектурного ансамбля.

День, когда мы приехали в слободу, был ветреный, но уже совсем весенний. Снег сильно подтаял, а затем замерз, образовав на асфальте толстые корки. На территории слободы не было ни песка, ни реагентов, и огромная площадь, по кругу которой выстроились здания, со стороны казалась куском ледяной планеты – голой, холодной, почти безжизненной.

Николай посоветовал взять его под руку, что я и сделала. Очень медленно мы прошли в открытую калитку и двинулись по льду.

Колокольня, которую я заметила еще за оградой, вблизи оказалась очень красивой – белая, строгая, увенчанная темными куполами. Николай сказал, что она была построена в начале двадцатого века. Ее возвели в честь «распечатания алтарей церквей Рогожского кладбища».

– А что такое «распечатание алтарей»?

– Алтари были опечатаны в девятнадцатом веке, при императоре Александре Втором, по настоянию московского патриарха Филарета. Сами храмы не были закрыты – в них староверам было разрешено молиться молча. Так продолжалось до тысяча девятьсот пятого года, пока Николай Второй не издал указ о свободе вероисповедания. Тогда алтари старообрядцев и распечатали. С тех пор этот день они ежегодно отмечают как большой праздник.

– Признайся, ты это всю ночь учил.

Николай пожал плечами, и мы чуть не рухнули на лед.

Наконец нам удалось дойти до невысокого здания, выкрашенного желтой краской, которое находилось за еще одной оградой, – это была резиденция владыки Корнилия. Прежде чем мы позвонили в дверь, Николай предупредил меня:

– Вместо «здравствуйте» лучше говорить «доброго здоровья». И ни за что не говори «спасибо»! Они это «спасибо» почему-то ужасно не любят. У них принято говорить «спаси Христос», а инаковерующим можно произносить «благодарю».

Я благоразумно решила никого ни за что не благодарить и вообще молчать, потому что, когда тебе велят чего-то не говорить, велика вероятность, что именно это ты первым делом и скажешь.

Распахнулась деревянная дверь, из нее выглянул пожилой человек в черном подряснике, подпоясанный шнурком. У него была длинная, клочковатая, кучерявая борода с проседью. Он глянул на меня, на Николая, потом сказал:

– Доброго здоровья. Вы кто будете?

– Доброго здоровья. Я Никола, – сказал вдруг Николай, – у меня подарок владыке.

– А предупреждали?

– Предупреждали. Владыка знает и ждет.

– От организации, что ли, какой?

– Нет, сами по себе.

– Владыка сейчас по делам уехал, возвращайтесь к службе, к трем часам.

– Хорошо. Спаси Христос! – ответил Николай.

– Спасиб… – начала было я, но бородатый человек, к счастью, уже захлопнул дверь.

– Никола? Серьезно?

– Ну да, – Николай чуть смутился. – Так тут принято.

– Ладно, Никола, куда мы дальше идем?

– Думаю, стоит зайти в храм.

Я достала из сумки платок.

– III -

На территории слободы два главных храма: во имя Покрова Пресвятой Богородицы и во имя Рождества Христова. Кроме того, здесь расположена единоверческая церковь святого Николая, в которой священники, официально признанные церковью, служат по старым книгам и обрядам (в таких церквях могут молиться и православные, и единоверцы, и старообрядцы).

Открыт был Покровский собор – желтое здание в классическом стиле, купол которого венчал красивую ротонду. Поднявшись по ступеням и миновав белые ажурные двери, мы оказались в предбаннике. Здесь можно было взять бумажную брошюрку для «инаковерующих» и надеть платок. Я покрыла голову палантином, сняла с плеча сумку и взяла ее в руки. Но двери в храм были заперты. Николай постучал. Вышла недовольная бабушка в платке.

– Доброго здоровья, – сказала она, впрочем, совсем не добро, – вам чего?

– Мы бы хотели посмотреть храм, если можно, – Николай кротко взглянул на бабушку, но быстро сообразил, что не на ту напал, и добавил: – У нас визит к владыке.

Бабушка нахмурилась, но тут же посторонилась.

Мы вошли внутрь.

В храме шла уборка. Красные ковровые дорожки были свернуты. Я заметила, что полы здесь были выложены деревянными досками.

– Во время богослужения староверы в некоторые моменты становятся на колени и прикладываются лбом. Смотри, вон там на лавке лежат тоненькие подушки для головы и рук. Это называется «подручник», – зашептал Николай.

Мы стояли у самого входа, не решаясь пройти дальше. Николай рассказал, что до восстановления храма Христа Спасителя Покровский собор был самым большим в Москве. Внутреннее убранство впечатляло: колонны, портики, большие прямоугольные окна и, конечно, иконы и фрески, которыми были украшены все стены и своды собора. Изображения были выполнены в так называемом каноническом – древнерусском – стиле. Лики святых казались суровыми, изможденными, но не безжизненными. Я ожидала увидеть мрачный храм, но краски были скорее теплыми.

– Простите, а можно мы встанем под куполом, чтобы взглянуть на роспись? – обратился Николай к давешней бабушке, которая прибиралась в храме вместе с еще одной старушкой в платке.

Что тут началось!

– Под куполом постоять?! Под куполом постоять?! – завопили они.

– Да мы только росписи посмотреть… – бормотал Николай.

– Вы что, в театр пришли?! В музей?! ЭТО ВАМ НЕ КАКОЙ-НИБУДЬ ИСААКИЕВСКИЙ СОБОР! Это храм, тут люди молятся, обращаются к Богу! Под куполом постоять! Да под куполом этим митрополит во время службы стоит, а вы поглазеть хотите!

Николай пытался утихомирить разъяренных бабушек, но те вознамерились выгнать нас. В ход пошли слова «отступники», «неверующие» и даже «еретики».

Не могу сказать, что их поведение меня возмутило. В словах этих женщин была своя правда. Однако обвинение в «отступничестве» вызвало во мне сильное чувство – я вдруг поняла, что впервые оказалась в положении человека, обруганного за веру.

Когда мы покинули храм, до встречи с митрополитом оставалось более часа. Николай предложил пообедать в трапезной.

– А нас туда пустят? – забеспокоилась я.

– Конечно. Трапезная у них – это что-то вроде столовой или православного кафе для всех. Сюда ходят обедать и местные, и верующие, и неверующие, а также сотрудники ДПС и байкеры.

Чтобы попасть в трапезную, нам пришлось снова проделать долгий путь по ледяной дороге к выходу из слободы. Столовая находилась в низеньком вытянутом неприметном здании. Внутри были две комнаты с деревянными столами и лавками, под потолком стояли иконы, горели свечи. За прилавком стояли молодой статный мужчина в голубом кафтане и женщина в опрятном переднике и белом платке. Мы взяли подносы.

– А салат из редиски с майонезом или со сметаной? – спросила я.

– Салат с домашней сметаной, – степенно ответил мне мужчина в кафтане и подкрутил ус.

– Спас… благодарю.

Я взяла салат, тушеную капусту с рыбными тефтелями и травяной чай. Николай выбрал гороховый суп, блин с какой-то начинкой и буханку черного хлеба.

– Хлеб тут обязательно надо попробовать, – сказал он.

Усевшись за лавки, мы отпилили столовым ножом горбушку, и я тут же с удовольствием ее съела.

– Смотри, какие лица у этих людей, – Николай кивнул на вошедшего в трапезную деда в кафтане. – Они как будто совсем из другой эпохи. Но здесь это еще не так заметно, как за границей. За границей смотришь на этих людей и понимаешь, что это наше потерянное крестьянство, которое раскулачивали, гнали в колхозы и города, отрывали от земли. Здесь староверы еще более-менее современные, а в тех деревнях на Аляске они, например, до сих пор используют коромысла, строят русские печи, варят бражку. Они так пытаются себя сохранить. Ведь что такое сакральное? Для них сакральное – постоянное.

– Кажется, они тебе очень нравятся.

– Я просто люблю русскую историю и культуру.

Закончив с едой, мы снова отправились к резиденции митрополита Корнилия, медленно переставляя ноги по льду. Весь день вдруг показался мне ужасно длинным. Как будто время в этом месте и впрямь текло по-другому.

Дверь нам открыл довольно молодой русоволосый мужчина с редкой бородой, одетый в высокие сапоги и черный азям. Нас пустили внутрь и предложили подождать владыку. В холле, где мы заняли диван, вдоль стен стояли аскетичные стулья с высокими спинками. На стенах висели иконы. Компьютер на столе секретаря смотрелся несколько дико. Откуда-то из-за приоткрытой двери доносились голоса. Туда-сюда сновали мужчины в черных одеждах. Вдруг в комнату стремительно вошел высокий человек в темном развевающемся облачении, с высоким деревянным посохом в руках. Мы поднялись и поздоровались. Вернее, поздоровался Николай, а я пробормотала что-то невнятное, опустив глаза в пол. В присутствии владыки Корнилия почему-то очень захотелось стать меньше и снова надеть платок. Когда Николай разложил перед митрополитом календарь на столе и вокруг столпилась свита, я даже не решилась подойти к этому кругу, а стояла в стороне, украдкой разглядывая главу старообрядческой церкви. Это был красивый, смуглый, очень худой человек, как будто бы сам сошедший с иконы. Отдельное впечатление производила его длинная седая борода – как у волшебника.

Коротко переговорив с Николаем, он кивнул, и стало понятно, что нам пора уходить. Мы вышли наружу. Но не прошли и нескольких метров, как Николай тронул меня за локоть.

– Подожди.

Мы обернулись.

К нам бежал румяный мальчик в кафтане и ватнике. Ноги в валенках лихо скользили по коркам льда. Он чем-то размахивал и кричал:

– Подарок от владыки! Подарок от владыки!

В этот момент время словно пронзило меня насквозь: как будто мальчик этот бежал ко мне, перепрыгивая временные толщи, да и я – может быть, и не я, а раба божья Ольга – стою тут с Николой, а дома семеро по лавкам, и все некормлены.

Вневременной мальчик настиг нас и вручил газетку, названия которой я не запомнила.

В это время из приемной вышел владыка, мальчик бросился к нему, согнулся в поклоне, коснувшись рукой ледяной земли, после чего получил благословение – старец с силой перекрестил его, ощутимо ткнув длинными пальцами в лоб и плечи.

В сопровождении свиты, опираясь на посох, он медленно двинулся к церкви под колокольный звон. Мы – также медленно – двинулись к троллейбусной остановке.

Уже в троллейбусе Николай принялся рассказывать мне о каком-то исследовании, посвященном пассажирам наземного общественного транспорта. О том, что им пользуются по большей части коренные жители городов.

– Посмотри вокруг, – говорил он. – Ведь это же очень московские лица, это все коренные москвичи, в метро будет совсем другая картина, обрати внимание.

А я вдруг подумала о том, сколько еще мест «за линией» существует так близко. И о том, что хотелось бы там найти.

«Вот Николай все ищет настоящего русского человека, – думала я. – А между тем это он и есть. Верующий, образованный, талантливый человек, который знает свою историю и культуру, который любит Россию и в то же время легко может быть и Николой, и Николя».

Потом мы пили глинтвейн в ресторане, где прямо в зале стояла ледяная витрина с устрицами, и Николай уговаривал меня сходить на Прощеное воскресенье в церковь. Он рассказал, что не только еженедельно ходит в храм, но и прислуживает в алтаре, и в ответ на мое удивление вдруг добавил:

– У нас в семье до революции было несколько поколений священников.

Тут Николай как будто снова немного переменился в моих глазах – я по-другому отметила его черты лица, и бледность, и голос.

Спустя пару дней Николай скажет, что поедет преподавать за границу. И я пожелаю ему удачи.

Господин М. из города N

Какие-то имена в этой истории изменены, какие-то нет. А может быть, никакие не изменены. А может быть, я вообще все переврала. Я не знаю.

Дело в том, что, готовясь к обыску два года назад, я выбросила все рабочие блокноты, а память, на которую мне теперь приходится полагаться, – как известно, ненадежный соавтор.

Я точно помню, как звали главного героя этой истории. И я точно знаю, что не стоит здесь его называть, потому что господин М. – один из самых неприятных и надоедливых людей, с какими мне приходилось иметь дело. Несколько лет назад, когда я опубликовала о нем расследование, он долго заваливал меня гадкими письмами и грозил судами. Господин М. к тому же опять попал в неприятности – последнее время мне то и дело пишут иностранные юристы, которые интересуются его прошлым. И хотя вычислить этого персонажа довольно просто, я все же буду настаивать, что все совпадения случайны.

Что касается города N, то на момент описываемых событий в Азово-Черноморском бассейне у России было двенадцать портовых городов, что тогда, как ни странно, вполне всех устраивало.

– I -

Это было лето моего двадцать первого года. Редакция журнала, в котором я тогда работала старшим корреспондентом отдела политики, только-только вышла с каникул. Все ходили расслабленные, с благостными загорелыми лицами.

Все, кроме меня.

Во-первых, я тем летом не смогла поехать на море. Во-вторых, уже было ясно, что из магистратуры меня в начале учебного года выгонят. В-третьих, политических тем почти не было. Второй корреспондент отдела Егор – студент журфака МГУ – обладал удивительной способностью находить политическую подоплеку буквально во всем, включая, к примеру, решение Роспотребнадзора причислить петрушку курчавую к наркотическим средствам. Но я училась в Высшей школе экономики и такой изобретательностью не обладала, поэтому, пока коллега Егор безмятежно курил в кабинете косяки из петрушки, лихорадочно искала себе занятие.

И вдруг судьба – как мне сначала показалось – смилостивилась.

Из Америки вернулась главный редактор и с барского плеча подарила мне интервью с неким М. – беглым российским бизнесменом, который скрывался в США от уголовного преследования. На родине его обвиняли в мошенничестве.

– Фантастический рассказ! – кричала главный редактор, женщина громкая, экспрессивная, увлекающаяся. – Фантастический! Молодой мужик, занимался строительством в городе N. Все рассказывает! Все! Кому сколько заносил, сколько стоит подвести водопровод, сколько стоит провести электричество! Целый прейскурант взяток в провинциальном городе! Безумно интересно! Безумно! А как он бежал через Белоруссию! Это же просто триллер какой-то!

– Так если он все грамотно заносил, откуда уголовное дело? – спросила я.

– Говорит, что-то не поделил с мэром города. В общем, свяжитесь с ним сами, все уточните, затребуйте у него документы по уголовным делам и позвоните в город N за комментариями. Замечательная может получиться история! Замечательная!

«Да уж, огонь», – думала я уныло, тем же днем слушая интервью с М. То был рассказ обычного русского бизнесмена, начинавшего в девяностые, – со всеми классическими элементами такого сюжета: сначала бандиты и «крыша», потом легализация и обслуживание местной власти, затем что-то пошло не так. Одно уголовное дело, по его словам, удалось закрыть через Москву. М. утверждал, что занес в столичные правоохранительные органы и спецслужбы порядка восемнадцати миллионов рублей. Эта цифра показалась мне куда интереснее водопровода, но именно ее герой в интервью просил не писать. Совершенно запутанной представлялась история со вторым уголовным делом, из-за которого М. и сбежал за границу. Речь в нем шла о каком-то заборе, который М. якобы у кого-то отжал за долги. Правоохранительные органы увидели в сделке с забором мошенничество, однако М. утверждал, что всего лишь воспользовался дырой в законодательстве, а это, как известно, в России дело в некотором роде богоугодное.

Прослушав интервью несколько раз, я выписала возникшие вопросы и договорилась о беседе с главным героем. Он быстро вышел на связь по скайпу, был вежлив и обходителен, охотно отвечал на вопросы. Он даже три раза разъяснил мне историю с забором, но этим, правда, лишь сильнее ее запутал.

Я знала, что ему хорошо за тридцать, но лицо его выглядело совсем молодым, почти юным. Он много улыбался, говорил хорошо и складно, звучал убедительно. Одно меня только смущало: М. вроде бы не вертелся, но почему-то казался вертлявым. Иными словами, было с ним что-то не то, но что – я для себя никак не могла определить.

Следующим днем я принялась звонить в город N. И вот тут начали происходить странные вещи, которых в этой истории будет еще немало.

Я позвонила судебным приставам, воевавшим с М. за забор, но приставы, услышав имя героя, принялись бросать трубки и бросали их до тех пор, пока я не перестала звонить (быть может, бросали и после, но это мне уже неизвестно).

Я позвонила следователю, которая вела уголовные дела М., но следователь, услышав его имя, принялась на меня кричать и так кричала, что трубку пришлось бросить мне.

Я позвонила в городскую администрацию и каким-то местным депутатам, которых М. упоминал, – везде от меня строго требовали выслать в город N официальный запрос заказным письмом.

– Как письмом? – удивлялась я. – А как же электронная почта?

– Девушка, вы в город N позвонили. Какая еще электронная почта? – отвечали секретари.

Наконец я позвонила в ресторан, владельцем которого являлся М., судя по электронным базам данных. Но там мне ответили на непонятном языке, а услышав имя М., так дьявольски забормотали, что я вконец убедилась – дело нечисто.

Со всеми этими подозрениями я смело пошла к главному редактору. Я надеялась, что, узнав о невозможности собрать из Москвы мнения другой стороны, начальство махнет на М. рукой – уж очень не хотелось мне разбираться со злосчастным забором. Но вышло все ровно наоборот.

– Бешлей, вы поедете в город N, – сказала главный редактор.

– Как? – ахнула я.

– Передайте секретарю, чтобы взяла вам билеты на воскресенье. Понедельник побегаете, во вторник вернетесь обратно.

– На один день?!

– Да еб вашу мать! – рявкнула главный редактор. – А сколько вам нужно? Вы журналист или кто?

– Но в чужом городе…

– За понедельник управитесь! Идите!

Я вышла из кабинета главного редактора совершенно раздавленная. Был глубокий вечер пятницы, так что даже договориться о встречах в городе N уже не представлялось возможным.

К тому же меня никогда еще не отправляли в командировки. В редакции для этих целей существовал целый отдел расследований, в котором тогда работали Анатолий и Леня – подполковник ФСБ в запасе и бывший сотрудник ГРУ.

Анатолий в прошлом был начальником отделения спецопераций легендарного «Вымпела». Некоторой мифологизации этой фигуры в редакции способствовал мой коллега Егор, который утверждал, что как-то ночью в курилке глава отдела расследований перечислил ему «сто способов ликвидации человека голыми руками».

Леня же был молодым двухметровым бойцом. Кабинет отдела расследований был явно ему тесноват, поэтому он иногда приходил к нам – отжиматься и приседать. Меня он неизменно называл «Ольгой Ильиничной» и все время требовал «доложить обстановку».

Не успела я подумать о том, что хорошо бы спросить их совета, как в кабинет энергично постучали, дверь распахнулась, и вошел Леонид.

– Ольга Ильинична, доложите обстановку!

– Очень плохая обстановка, – ответила я и коротко рассказала суть дела.

– Так. В город N, значит. А были ли вы когда-нибудь в городе N? – спросил Леонид.

– Нет.

– Не советую ехать одной.

– Почему?

– Портовый город. Криминальная обстановка тревожная.

– А ты можешь это главному редактору сказать?

Леонид отвел глаза. Главного редактора в редакции опасался даже отдел расследований.

– Так как же быть?

Я совсем приуныла.

– Не грусти, Ольга Ильинична, – сказал Леня, который переходил с «вы» на «ты» и обратно по одному ему известной логике. – Сейчас все разрулим. Я ведь в городе N служил.

Тут он вышел и спустя какое-то время вернулся с листком бумаги, на котором был написан телефон.

– Вот тебе Роман. Встретит в аэропорту. Я ему вкратце все передал.

– Сослуживец?

– Нет. Роман… скажем так, из другой службы. Давно ушел в бизнес. Человек исключительно положительных характеристик.

– И он знает М.?

– Если не знает, то найдет тех, кто знает. Никуда этот М. от нас не денется, Ольга Ильинична.

– Ура!

– Ура!

В этот момент – впрочем, очень короткий – путешествие в город N перестало казаться мне такой уж паршивой затеей.

– II -

В воскресенье днем я стояла в аэропорту города N в белом летнем костюме и огромной – чудовищных, я бы сказала, размеров – бело-голубой шляпе. Шляпу эту я прихватила в последний момент, потому что мама по телефону очень переживала, что в южном городе мне непременно напечет голову.

– Ну и реквизит, – раздался за моей спиной тихий, вкрадчивый голос.

Я обернулась.

Удивительно, но как выглядел этот человек – я не помню. Кажется, он был не таким высоким, как Леонид, но все же выше меня. Кажется, он был довольно худым – или, по крайней мере, не толстым. Думаю, ему было за сорок. Помню седину в волосах. Вот, пожалуй, и все.

У здания аэропорта нас ждал большой черный джип, и я невольно вспомнила другую свою историю про сотрудника спецслужб на большом черном джипе. «Наверное, корпоративный стиль», – подумала я.

– Ну что, Ольга Ильинична, доложите обстановку, – сказал Роман уже в машине.

Я рассмеялась.

– Долетела хорошо. Леня вам привет передавал.

– А я по вашему делу уже кое-чего разведал. Этот ваш М. в девяностых поднимался на рекламе, много занимался выборами. Потом тесно сотрудничал с администрацией, на совещания приходил. Владел телеканалами, проводил конкурсы красоты. Рассекал тут весь из себя. Потом еще занялся стройкой и разными операциями с землей. А потом не поладил с новым мэром. Начались проблемы. На стройку наложили арест.

– А что за история была с забором, вы знаете?

– С забором там непонятно, я бы на вашем месте туда и не лез. Сегодня вы отдыхайте, а я еще поработаю и выясню, с кем вас можно по делу М. связать. Идет?

– Идет, – ответила я.

А про себя подумала, что, разумеется, поработаю и сама, но Роману об этом знать вовсе не обязательно.

– Куда вас сейчас отвезти? – спросил он.

Я полезла в сумку за бумагами. Командировками сотрудников редакции занималась личный секретарь главного редактора Даша. Это была очень красивая и очень надменная девица, которая даже точилку выдавала с таким видом, словно ты попросил у редакции личный автомобиль. Коллега Егор предупреждал меня о ее поразительной способности селить сотрудников в самые злачные места городов России. «Один раз она вписала меня зимой в северном городе в хостел без отопления, и я чуть не умер, – рассказывал Егор, пока я собиралась в кабинете. – В другой раз в гостинице не было душа, и на третий день я сам себе стал противен». «Ничего не желаю больше слышать», – отрезала я, про себя надеясь, что Даша просто за что-то невзлюбила Егора.

– Гостиница «Мармелад», – прочла я.

Роман нахмурился.

– «Мармелад»? Это кто ж вас туда вписал?

– Редакция, – ответила я, уже чувствуя, как надежда на лучшее обрывается.

– Хм. Ну, куда поселили, туда поселили. Чего теперь.

По-настоящему повезло мне в ту поездку, пожалуй, только в одном: незадолго до моего прибытия на город впервые за два месяца обрушились дожди, и жара была терпимой. Гостиница «Мармелад» находилась довольно далеко и от центра, и от моря, в неприглядном районе, застроенном многоэтажками, – это было серое низкое здание из стекла и бетона.

Роман поднялся вместе со мной на ресепшен и о чем-то долго шептался с администратором. На прощание он строго-настрого запретил мне общаться с постояльцами. Предупреждение это меня поначалу обеспокоило, но гостиница выглядела пустой, а номер мой был довольно хорошим.

Пока я заполняла какой-то командировочный бланк, администратор – грудастая брюнетка с густо подведенными черным карандашом глазами – трижды как будто бы невзначай спросила, зачем я приехала в город N.

– Да говорю же: писать материал, – бурчала я.

– Господи, это про что же вы писать хотите? У нас столько хороших мест для туристов, а вы вон куда забрались. Я смотрю, название у вашего журнала какое-то иностранное. Американцы, что ли? У меня подруга уехала к американцу. Такой, говорит, жмот. И ваши вот тоже. Выбрали, что подешевше. Разве можно к нам людей селить!

– Так а кого тогда? – удивилась я.

– Да кого… слов таких нет. Вы ключик-то не оставляйте, носите уж с собой везде. И ночью изнутри запирайтесь.

На дальнейшие мои расспросы администратор отвечала молчанием.

Убедившись, что в номере есть душ, я решила отправиться на разведку и заодно поесть. Ресторан восточной кухни, который, по базам данных, все еще принадлежал М., находился на набережной в центральном районе. За двадцать минут я добралась туда на маршрутке. Заведение, впрочем, больше походило на дешевую забегаловку: оно занимало подвальное помещение, внутри было очень темно и душно. На одной половине что-то шумно отмечала большая компания татар. Я была единственной женщиной среди посетителей. И к тому же в гигантской бело-голубой шляпе. Все притихли.

В тишине я неловко протиснулась к свободному столику.

– Одна?

Рядом словно из ниоткуда вырос раскосый человек в китайском халате.

– Одна, – ответила я. – Пообедать.

Но официант не спешил подавать меню, а стоял, как-то недобро меня разглядывая.

– Только на обед?

– Только на обед.

Официант сощурил один черный глаз.

– Только-только на обед?

– Только-только на обед.

Официант сощурил второй черный глаз.

Тут я во всем созналась:

– Ладно, я журналист. С кем можно поговорить про М.?

Официант ничего не ответил, а развернулся и стремительно исчез за какой-то занавеской из стеклянных веревочек. Вернулся он лишь минут через пять, когда я уже здорово нервничала.

– М. больше не владелец. Ресторан продал еще до отъезда. Это все, что мне велели вам передать.

– Кто велел?

– Новый владелец.

– А кто новый владелец?

– Не М. Другой человек.

– Я могу с ним встретиться?

– Нет.

– Я могу узнать его имя?

– Нет.

– А поесть можно?

– Нет.

– Ну… о’кей.

Я взяла свою шляпу и под напряженными взглядами двинулась к выходу. Уже на лестнице меня окликнули. Внизу стоял тот же официант.

– Уезжайте отсюда. Не нужно тут выяснять.

– Почему?

– Все равно ничего не узнаете. Не верьте М. И никому тут не верьте. А лучше уезжайте.

Выбравшись наружу, я побродила по окрестным улицам, купила шаурму и вернулась с ней к набережной. День уже близился к вечеру, нагретые солнцем лавки жгли сквозь одежду. Я жевала невкусную шаурму и разглядывала корабли, подъемные краны и горную гряду на противоположном берегу бухты.

Над одной из гор висело огромное кучевое облако, похожее на голову собаки с распахнутой от жары пастью и длинным змеиным языком. Я вдруг вспомнила, что когда-то очень давно читала книгу о юном англичанине, попавшем в страну ацтеков. И никак не могла выговорить названия тех вулканов, которые он там видел.

«Попокатепетль», – вспомнила я вдруг.

По набережной вдруг прошла волна горячего ветра. Змеиный язык облачной собаки медленно откололся и куда-то поплыл.

Мне очень захотелось домой.

– III -

Следующим утром меня разбудил звонок Романа. Мы договорились встретиться днем в центре города. Чувствовала я себя неважно: всю ночь по коридору кто-то шумно ходил, а в четвертом часу утра за стенкой стали раздаваться истошные женские вопли и грохот мебели. Я решила, что нужна помощь, и даже выскочила в коридор, но администратор гостиницы тут же затолкала меня обратно в комнату, так ничего и не объяснив.

До встречи с Романом было полно времени. Поэтому я решила поработать самостоятельно – то есть лично явиться во все ведомства, которые не стали говорить со мною по телефону.

Я надела свой белый летний костюм, водрузила на голову шляпу и двинулась по адресам.

Но ничего у меня не вышло.

В службе судебных приставов все страшно переполошились, стали бегать по коридорам и хлопать дверьми. И в конце концов выставили меня вон.

Я сходила в управление градостроительства, но там меня не пустили дальше проходной. Я сходила в городскую администрацию, но там мне сказали, что вся городская администрация не на месте, а где же она в таком случае – не сказали. Я сходила в следственную часть, где работал следователь по делу М., но следственная часть оказалась зданием без дверей и без окон и к тому же была обнесена высоким забором. Обнаружив на заборе домофон, я позвонила, но стоило только назвать имя М., как из домофона на меня принялись орать и орали до тех пор, пока я его не выключила.

Все было безнадежно. К моменту встречи с Романом я была в полном отчаянии.

– Как ваши дела, Оля? – спросил он своим тихим приятным голосом, когда мы встретились.

Я было хотела доложить обстановку, но осеклась.

– Ну… так.

– Как я понимаю, вы утро не зря потратили?

Он как-то очень внимательно, вкрадчиво на меня посмотрел, чуть прищурившись.

– Вообще-то зря. Меня никуда не пускают, нигде со мной не говорят. Все какие-то перепуганные, – созналась я с виноватым видом.

– Потому что вы весь город уже переполошили. Нехорошо. Неаккуратно работаете. Кто же так в государственные учреждения с улицы заходит?

– Ну… я сама хотела расследование вести. Что я, с вами, что ли, везде ходить буду? Это моя первая командировка.

Роман покачал головой.

– Ну, раз первая… Ладно. А я вот что узнал. Говорят, М. не просто сбежал за границу, а чуть ли не полгорода обокрал.

– Ого!

– Да. Я вас сейчас отвезу к одному из его партнеров. Он про это все знает. Серьезный человек. Фамилия у него Деготь. Но сложность вот в чем. Отношения у меня с Деготем неважные. Поэтому представить я вас не могу.

– А как же тогда?

– А вот так. Хотели все сами? Вот и давайте. Имейте только в виду – это очень серьезный человек.

– Бандит, что ли?

– Я этого не говорил.

– Класс! А если этот Деготь спросит, как я его нашла?

– Соврите.

Я забеспокоилась.

– Соврать? Я вообще не люблю так делать.

– Так вы журналист или кто? Не умеете врать – скажите правду, но чего-нибудь к ней добавьте. И понаглее там будьте. С такими людьми надо решительно говорить. Ведь вы из столицы приехали. Дайте понять, что за вами Москва! Скажите, что из большого журнала. Название к тому же у вас иностранное, это хорошо. И возьмите там все по полной! И бумаги, и все на свете. И шляпу еще не снимайте. Вы в ней выглядите как иностранка. У нас такое любят.

Я поглубже надвинула шляпу и с разрешения закурила. Внутри меня было страшное волнение.

Джип, между тем, выехал за городскую черту на пыльную песчаную дорогу. В какой-то момент мы оказались на возвышенности, и внизу открылся вид на густо застроенный поселок. Роман рассказал, что недвижимость в этом поселке страшно дорогая и в основном принадлежит городской элите. Вскоре за окнами уже проносились высокие заборы, из-за которых торчали крыши особняков в кокетливых завитушках.

Наконец мы остановились далеко за воротами трехэтажного, еще не облицованного дома. Калитка была открыта.

– Сейчас зайдете, на первый этаж не поднимайтесь. Увидите спуск в подвал. Вам туда.

– В подвал?!

– Ничего не бойся, – сказал Роман, вдруг перейдя на «ты». – Я буду здесь. Если через час не выйдешь, позвоню. Если не возьмешь трубку, я что-нибудь придумаю. Своих не бросаем, Ольга Ильинична.

Слова его ничуть меня не успокоили.

За воротами оказался обширный двор, уставленный такими же джипами, как тот, на котором привез меня Роман. Дверь в подвал была распахнута настежь. Я заглянула внутрь. Было видно кусок коридора и пару дверей. Сердце тревожно забилось. Идея поехать за город к бандитам вдруг перестала казаться мне такой уж удачной. «А что, если со мною тут что-то случится? Что, если они подумают, что меня М. и заслал? Что, если я ляпну что-нибудь лишнее?» – мысли одна за другой лихорадочно проносились в моей голове. Больше всего на свете мне хотелось вернуться к Роману и попросить его отвезти меня сразу в аэропорт. Но тут я представила, что мне скажут в редакции, и, честно ответив себе на вопрос: «Кого я боюсь больше – главного редактора или бандитов?», решительно спустилась вниз.

По обеим сторонам длинного тусклого коридора тянулись офисные двери. Я осторожно заглядывала в каждую, но людей нигде не было. Впечатляла обстановка: кожаная мебель, дорогая техника, на стенах висели пейзажи в вычурных рамах. «Ничего себе подвал», – думала я.

Наконец за одной из дверей обнаружился человек. Ну, то есть как человек – высоченная девушка с большой грудью, большими губами и неестественно гладкими темными волосами.

– Добрый день. У меня дело к господину Деготю, – выпалила я, еле протиснувшись в дверь вместе со шляпой.

Девушка оторопела. Как я потом уже поняла, вряд ли когда-нибудь раньше – да и после, наверное, тоже – она слышала сочетание «господин Деготь». Но не успела она мне ответить, как из коридора раздался жуткий рык, а затем такие отборные матюги, какие я слышала разве что от главного редактора. Дверь распахнулась, и в проеме появился человек-гора с огромным мясистым носом, по форме напоминающим баклажан. Это был мужик лет пятидесяти в ужасно затертых джинсах и засаленной майке-алкоголичке, с внушительным золотым крестом на короткой шее. За ним жался какой-то человечек, которому, судя по всему, только что изрядно влетело. Секретарша сделала ему знак рукой, и он испарился.

– Это еще кто? – рявкнул Деготь, уставившись на меня.

– Журналист, – пролепетала секретарша.

Не знаю уж, какие тайные резервы включил мой организм, но, полумертвая от ужаса, я, не дрогнув, строго сказала:

– Господин Деготь?

Деготь как будто бы сразу сжался в размерах.

– Я приехала из Москвы.

И еще чуть уменьшился.

– Из журнала…

Тут я произнесла несколько слов на английском, и он даже отпрянул.

– Мне нужно поговорить с вами об М., – закончила я.

Деготь молчал секунд десять, тараща глаза. Затем прочистил горло и как-то неловко сказал:

– Прошу за мной.

Я вышла за ним в коридор, и он провел меня в самый конец, к массивной двери темного дерева, за которой находился его кабинет. Центральное место занимал роскошный стол под зеленым сукном, украшенный золоченым письменным гарнитуром. Стол бы, скорее, подошел какому-нибудь чиновнику, а не Деготю, но тот с явным удовольствием опустился в кожаное кресло и сложил на столешнице свои огромные красные руки в наколках.

– Как вы меня нашли?

– М. дал интервью нашему журналу. Говорит, его здесь преследовали, – сказала я и, вспомнив совет Романа, добавила: – Чуть ли не с вашей подачи!

– Что?! – тут же взревел Деготь. – Что?!

– Да-да, – я энергично закивала вместе со своей шляпой, которую не стала снимать.

– Ах он… этот… этот… да вы хоть знаете, кто он такой?!

Тут я интуитивно, снова повинуясь какому-то внутреннему Роману, изобразила «женщину в шляпе, готовую получить шокирующее известие».

– Кто? – Впрочем, дыхание у меня и правда перехватило. Я вдруг почувствовала, что вот сейчас, вот с этого ровно момента, все пойдет по-другому.

– Да он же общак украл! – заорал Деготь. – Он же самый настоящий м… муд… мошенник!

Лицо Деготя страшно побагровело, нос-баклажан мелко трясся.

– Мошенник! – ахнула я.

– Полный! – вскричал он и еще хлопнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула золотая чернильница с перьевой ручкой, представить которую в сосисочных пальцах Деготя было решительно невозможно.

– Он всех нас обворовал!

– О боже мой… неужели… неужели он сказал мне неправду?

Тут я изобразила «женщину в шляпе, которую обманул мужчина», чем, судя по всему, окончательно завоевала если не сердце Деготя, то что-то еще.

Он вскочил из-за стола и заметался по кабинету, выбрасывая на стол пачки документов. Он развернул строительные карты, планы домов, договоры, бумаги с разрешениями на строительство. Он в подробностях рассказал мне, как проектировались дома, как ловко использовал дыры в законах М. и как в конце концов администрация перестала с этим мириться.

К этому моменту я совсем уже осмелела. И даже спросила:

– Так, а, может быть, вы просто решили у него долю отжать и подставили?

Тут Деготь снова взревел и полез в свой компьютер.

– На! Смотри! Смотри, что мне пишет этот… этот… у-у-у-у-у!

Я заглянула в экран через толстое плечо, покрытое выгоревшими кучеряшками (и еще мельком подумала, что даже бандиты местами бывают нестрашные).

Переписка была обширная.

М., который в разговоре со мной был очень мягким и обходительным человеком, отчаянно матерился в письмах к Деготю, не скрывал своего торжества от того, как удачно ему удалось свинтить за границу с деньгами, и – более того – прямо говорил, что чем больше уголовных дел заведут на него теперь в городе N, тем скорее он получит убежище в США. «Так вот зачем ему нужна публикация в нашем журнале, – поняла я. – Ну ничего себе!»

Я спросила, чьи еще деньги украл М. и как это можно проверить. Деготь при мне сделал несколько звонков по громкой связи и, не сообщая собеседникам о моем присутствии, спрашивал их об М. и о суммах, которые он был должен. Сомнений у меня почти не осталось.

– Ну? – сказал Деготь, который под конец совсем выдохся.

– Спасибо вам. Не зря я сюда добралась.

Мы обговорили с ним его цитаты, я взяла те документы, которые он мог мне отдать, и выпросила телефоны обманутых М. жильцов. Однако свою переписку с М. он так и не дал, как я ни просила.

– Зачем это? Я там матерюсь, – бубнил он. – Не надо такое в иностранный журнал. Подумают еще, что Деготь из города N – неприличный человек.

Уже прощаясь, я вспомнила вдруг про дело с забором, но Деготь ничем мне не мог помочь. И тут меня осенило.

– Слушайте, а как бы мне попасть в администрацию?

Деготь почесал голову.

– А к кому надо?

– Да хоть к кому. В правовое управление. Или в управление градостроительства.

– А. Да это можно. Совсем не вопрос.

– И к приставам мне еще надо!

– Ой, к приставам не ходи. Странные, нервные люди, – сказал Деготь и сделал пару звонков.

Неприступный чиновничий город N нехотя распахнул свои двери.

– IV -

– Получилось! – вопила я на бегу.

Роман стоял у машины и явно испытал облегчение, увидев меня.

– Что рассказал?

– Полно всего! Едем скорее! У меня встреча с главным архитектором!

– А это еще как вышло?

– Все, как вы сказали.

Роман присвистнул.

Мы сели в машину и помчались обратно в город.

– И что, правда М. сбежал с деньгами?

– Выходит, что так. Но переписку Деготь мне не отдал. Эх, жаль!

– Молодец этот М. Что тут скажешь.

– Отчего это молодец? – возразила я.

– Ну а чего? Всех сделал. И сесть не сел, и с деньгами в Америке.

– Но он же, получается, и обычных людей, будущих жильцов, обокрал. Не только ведь Деготя. И вот журнал еще наш пытался использовать.

Роман пожал плечами.

– Так а что ему оставалось делать? Здесь дело уголовное завели, прижали. Все бросить и бежать с пустыми руками? Деловой человек так бы не поступил, а М., безусловно, деловой человек. Правильно сделал, что общак прихватил. Ну а журнал ваш… ему ведь там нужно грин-карту получить, или как эта штука называется? Публикация в оппозиционном журнале – то, что нужно. Грамотный человек. Он вам хоть денег-то предложил?

– Нет. Да я бы и не взяла.

– Хитрый. Правильно зашел.

В этот момент у меня завибрировал телефон. Оказалось, что, пока я была у Деготя, мне пришло штук пятнадцать сообщений от М.

«Ольга, что вы делаете в N? Зачем вы туда приехали? – спрашивал он. – Не слушайте никого. Все эти люди – обманщики, воры и мошенники. Деготь – ужасный человек. Он бандит. Уезжайте. Я умоляю вас! Не ходите там никуда! Вы подвергаете меня опасности!» «Как вы узнали, что я в N?» – написала я в ответ. «Весь город знает!» – «Я просто пытаюсь выяснить мнение другой стороны. Я видела вашу переписку с Деготем. Очень нехорошая». – «Это подделка! Это все неправда! Вы не представляете, что там за люди!» – «Прекратите истерику. Я просто делаю свою работу». – «Я заплачу вам любые деньги, только уезжайте!»

Я перестала отвечать.

Роман высадил меня в центре города.

– Спасибо вам. Я дальше теперь сама.

– Самостоятельная, – усмехнулся он. – Я тоже еще поработаю. Вечером созвонимся. И в аэропорт тебя завтра заброшу. Так что не прощаемся.

Интуиция меня не подвела – в подвале Деготя запустилась волшебная цепь событий: главный архитектор принял меня, потому что ему позвонил Деготь, правовое управление администрации распахнуло свои двери, потому что туда позвонил главный архитектор. Из управления позвонили в суд, из суда – в прокуратуру, из прокуратуры – в следственную часть. Везде меня встречали с большим почтением.

Толку, правда, от этого было мало.

Про М. все в один голос твердили, что он мошенник, и рассказывали о разнообразных его махинациях с землей и домами, но никак не желали рассказывать про забор.

– Землю он оформлял под строительство малоэтажного жилья, а строил многоэтажное! – втолковывал мне главный архитектор.

– А почему никто не проверял, что он там строит?

– Ну, понимаете, – он замялся. – Сначала смотришь – вроде малоэтажное, а потом раз… и оно уже многоэтажное.

У зампрокурора я спросила, почему же М. обвиняют в мошенничестве с непонятным забором, а не в махинациях с землей, раз все о них знают.

– А дело с землей мы закрыли, – ответил он.

– Почему?

Тут я вспомнила про восемнадцать миллионов рублей взяток, но зампрокурора не растерялся:

– Хм. Действительно, а почему? Надо его опять открыть!

– А забор?!

– Да там сам черт ногу сломит с этим забором, сами видите! А тут все ясно: строил какую-то херь!

Но больше всего меня поразил судья, про которого говорили, будто бы дело с забором уже у него в распоряжении.

Я долго ждала его в роскошном, но очень уж душном кабинете. Стол у судьи был примерно такой же, как у Деготя, и тоже с дорогим письменным гарнитуром, только на нем еще стояла бронзовая Фемида с золотой повязкой на глазах. Над кожаным креслом висел портрет, на котором был изображен полный румяный человек в расшитых одеждах и жабо. Я почему-то подумала, что это какой-нибудь композитор, и еще пожурила себя за невежество. Но тут вошел судья и, кивнув мне, уселся в кресло. Судья был полным румяным человеком в черной мантии, с белым воротником воланами.

Я невольно перевела взгляд на картину.

– А, подарили, – сказал судья, поняв, куда я смотрю. – Конечно, не Никас Сафронов писал, у нас тут свои умельцы. Но тоже ничего вышло. Водички не желаете? Нет? А я выпью. Жарко у нас.

– Да уж, не представляю, как вы здесь без кондиционера.

– Беда с кондиционерами. Три раза выделяли деньги, и каждый раз воруют.

– Деньги воруют?

– Кондиционеры воруют. Вот только на днях опять унесли.

– Очень сочувствую. А я к вам насчет М.

– А, мошенник!

– Почему же вы М. мошенником называете, если его еще никто не судил?

– Как никто не судил?

– Так суда же не было вроде.

– Как не было?

– Да я не знаю. А был?

– А я откуда знаю?

– Но вы же судья!

– Так и что теперь? Я что, по-вашему, каждым мошенником лично занят?

– Так откуда вы тогда знаете, что М. – мошенник?

– Так все знают. Весь город знает. Украл деньги и сбежал.

– Но ведь судить его будут по делу с забором!

– Не знаю, какой забор. Все знают, что деньги украл.

– А вы его за что судить будете?

– А я судить его буду?

От судьи я вышла уже совсем не в себе. Вся надежда оставалась на следователя. Однако здание без дверей и без окон было неприступным – домофон молчал. Я была ужасно уставшая и очень хотела есть. «Господи, ну пусть уже это все как-нибудь разрешится», – думала я в отчаянии. Рядом в луже играл с машинкой ребенок – чумазый мальчик лет пяти.

– Тетя, а вам в милицию? – вдруг спросил меня он.

– В милицию.

– А я открою.

Тут он подскочил к домофону, набрал пятизначный код, и дверь распахнулась. Я оторопело поблагодарила мальчишку, прошла внутрь и, обойдя здание кругом, не без труда нашла дверь, выкрашенную той же краской, что и стены.

Внутри были тесный предбанник, ряд закрытых кабинетов и лестница на второй этаж.

– Кто здесь? – сверху раздался приглушенный испуганный голос.

– Я журналист. Вас должны были предупредить, – ответила я.

Из кабинета высунулось худое, бледное лицо молодого мужчины.

– Простите, у нас домофон сломан… – сказал он. И вдруг осекся, уставившись на мою шляпу.

– Я могу подняться?

– А… да, конечно, поднимайтесь.

Кабинет следователя представлял собой темную комнату, заставленную столами и заваленную бумагами. Я положила шляпу на какие-то коробки, и с них поднялась пыль.

– Вы прямо как актриса американская, – вдруг тихо сказал следователь.

Я улыбнулась:

– Слушайте, спасите меня, пожалуйста. Я весь день пытаюсь узнать, по какому делу проходит господин М. и какие к нему претензии.

– А. Это я сейчас посмотрю. – Следователь принялся рыться в документах на своем столе. – Что ж вы сразу нам не позвонили?

– Звонила. Но мне раньше говорили, что дело ведет какая-то женщина. И эта женщина очень кричит.

Он кивнул.

– Начальница следственной части. Темпераментная дама.

– У меня тоже такая начальница, – сказала я.

– Очень вам сочувствую.

– И я вам.

Мы тепло переглянулись.

– А вот и дело, – он положил на стол папку. – Ну что ж. Этот ваш М. якобы взял забор в счет уплаты долга у какого-то своего знакомого. А потом хотел оформить в собственность муниципальную землю, на которой стоял забор.

– А обвиняют в чем?

– «Свои преступные действия М. пытался завуалировать под гражданско-правовые», – прочел он.

Мы напряженно помолчали, словно каждый пытался осознать прочитанное. Я с глухим раздражением, которое, впрочем, быстро перешло в усталую грусть, подумала о том, какой путь проделала ради этой фразы.

Следователь достал сигареты. Мы закурили.

– Слушайте, а можно я тоже один вопрос задам? Вы если не хотите, то не отвечайте. Этот М… Он сейчас где?

– В Америке. Сам об этом в Фейсбуке пишет.

На бледных щеках следователя выступили красные пятна.

– У нас Интернета нет, – тихо сказал он.

Я отвела глаза.

Мы снова немного помолчали, пуская в грязный потолок дым.

– Вас куда поселили? – наконец спросил он.

– Гостиница «Мармелад».

– Как! – поразился он – больше, чем моей шляпе, больше, чем местонахождению М., и, может быть, даже больше, чем всему на свете тем августовским днем. – В наш бордель?!

Так правда, прятавшаяся от меня всю поездку, бесстыдно обнажилась в пыльном кабинете замначальника следственной части номер четыре.

Эпилог

Историю о моей поездке в город N на этом можно было бы и закончить. Вернувшись в Москву, я написала сумбурный текст, который совершенно не понравился главному редактору. Его отложили сначала на неделю, потом на две, а затем о нем просто забыли. Но через год М. принялся активно выступать из-за океана. Мне снова пришлось звонить в город N и обновлять информацию. Публикация в конце концов вышла, М. был ужасно зол и долго еще писал мне гадости.

Так вот, повторюсь, на этом можно было бы и закончить.

Но я так делать не стану.

Потому что, может быть, история господина М. на этом и кончилась, а история, которая случилась со мной в городе N, – нет.

– V -

Выбравшись из каморки следователя, я отправилась на набережную и сидела там почти что до темноты – глядя на море и горы. Я понимала, что больше уже ничего не успею выяснить, и чувствовала, что выяснила недостаточно. Но ничего уже не хотелось предпринимать. Хотелось вытряхнуть из головы и М., и Деготя, и всю вереницу чиновничьих лиц и кабинетов, которые продолжали вертеться у меня в мыслях. Хотелось в море. Хотелось в горы. Может быть, даже хотелось все бросить и не работать больше в журнале. А впрочем, больше всего хотелось и дальше быть похожей на актрису в большой шляпе.

У меня зазвонил телефон. Это был Роман.

– Ольга, я вышел еще на одного человека. Через два часа заберу тебя из гостиницы.

– Роман, спасибо вам, но, думаю, на сегодня уже достаточно. Я очень устала, – сказала я.

– Что-то я не слышу в вас журналиста. – Он снова перешел на «вы». – Отдыхайте, через два часа буду у выхода.

К тому моменту, как я добралась до гостиницы, уже совсем стемнело. Обогнув здание отеля со стороны автобусной остановки, я вдруг увидела на одной из стен дома огромный биллборд с полуголой женщиной. Вывеску украшали огоньки, и развратная дама горела в густом южном небе, словно созвездие.

Еще через час, совершенно разбитая, я снова сидела в черном джипе. Шляпу я запихнула на заднее сиденье.

– Ночь ведь уже, – заметил Роман.

– Это член команды, – ответила я.

Мы выехали за ворота, и машина тут же окунулась во тьму. Фонарей в районе гостиницы «Мармелад» почти не было.

– А с кем у нас встреча? И почему так поздно? – спросила я.

– На месте поймете.

– Откуда он знает М.?

– Ну, так. Знает.

– А что за место?

– Увидите.

Роман замолчал. Мне стало не по себе – и от его сосредоточенного лица, и от тона, которым он говорил: холодного и отстраненного. Внутри стало очень тревожно. Мы ехали уже довольно долго, как вдруг я осознала, что дорога идет под уклон. Роман увозил меня в горы.

– Так, куда мы едем? – Я попыталась задать вопрос строго, но голос мой дрогнул.

– Куда надо, туда и едем.

– Роман, что происходит? С кем мы встречаемся?

Он перестал отвечать.

Я достала телефон и в панике набрала сообщение Лене. Роман никак не отреагировал на мои действия. Леня не отвечал. Тогда я написала Егору: «Меня эфэсбэшник в горы везет. Что делать?» – «Блядь!» – ответил Егор. «Делать-то что?» – «Я не знаю! Я уже не в редакции! Откуда ты вообще его взяла?» – «Кореш Леонида». – «Пиши Анатолию. Он знает сто способов уложить человека голыми руками! Вы что-нибудь подберете!» – «Очень смешно. Передай Даше, что она поселила меня в местный бордель. И если со мной что-нибудь случится, я до скончания веков буду ей это припоминать с того света». – «Класс! Но Анатолию напиши все же!»

Я набрала телефон Анатолия, потом стерла, потом набрала главного редактора, но все не решалась ей позвонить. И тут вдруг пришла эсэмэска от Лени: «Не бойся, Ольга Ильинична». И я успокоилась.

Мне казалось, что мы едем целую вечность. Мимо окна проплывали лоскуты тумана. Роман все молчал. Я больше ни о чем не спрашивала. Дорога становилась все круче. Фонарей вдоль нее не было. Мы ехали в пятне света фар. В окно я видела ветки деревьев, изредка отблески на далекой воде. Наконец мы выехали на какую-то площадку. Наша машина осветила странную постройку, похожую на огромную русскую печь с полосатой трубой. Присмотревшись, я различила провалы окон. «Гостиница «Роза ветров», – сказал Роман. – Много лет назад тут на свадьбе невесту зарезали, а гостей подожгли. Говорят, теперь дом с привидениями».

Он вышел из машины, обогнул ее и распахнул передо мной дверь. Спустившись, я чуть не упала – так задеревенели у меня от напряжения ноги. Осмотревшись, я увидела невдалеке пару машин и четырех людей.

– Пойдем. – Роман взял меня за локоть.

Я хотела упереться, но тут же бросила. «Куда я отсюда денусь», – подумала я уныло. Тревога во мне опять нарастала. «Их четверо, нас двое», – думала я с беспокойством.

Но Роман вдруг повел меня в сторону от людей. Мы шли туда, где никого и – что самое страшное – ничего не было. Я покорно переставляла ноги и от шума крови в ушах уже ничего не слышала и не понимала. Передо мной была ночная тьма, и где-то в окружающем пространстве, которое никак нельзя было оценить, она заканчивалась, и начиналось черное небо, и в черном небе висели белые звезды. «Боже мой, он же не сбросит меня с горы?!»

– Вниз смотри! – велел Роман.

Я опустила голову и больше уже ничего не видела и не хотела бы видеть, кроме гигантской сверкающей подковы – город, весь город N лежал перед нами, идеально вписанный в полукруг морской бухты, и горел как драгоценный, волшебный след, оставленный огненной колесницей. Я хотела что-то сказать, но не могла произносить слова. И тогда заговорил Роман:

– Мне Леня весь день писал: «Покажи человеку город». А что тут покажешь за один вечер? И даже обидно было: приехала женщина… вы в этой шляпе, кстати, на американскую шпионку похожи… в общем, приехала журналистка из Москвы, а я ее в подвал к Деготю. А у нас ведь есть тут места. И люди есть. И хорошо иногда бывает. Вот как сейчас.

Потом мы так же долго ехали обратно. И я молчала, потому что город N все еще пылал перед моими глазами, а Роман рассказывал, что излучение от иностранных микроволновок может вызвать нарушения сна и скачки артериального давления.

Content

Ольга Ильинична Бешлей
Мой дикий ухажер из ФСБ и другие истории

Бешлей и окрестности

Мой дикий ухажер из ФСБ

Часть I

Часть II

Латышка

ФСБ и мой большой розовый член

Хозяин

День рождения

Возвращение Сатурна

Последний дом

Сон с рыбками

Дневник за девятый класс

Воспоминание об одном теплом дне

Короткое эссе о значении помещения

Ангелы, демоны, отец Александр и еще я

Fish and Chicks

Наташа

Разговор с редактором (Telegram)

Рыба моя

Мой друг из 1932 года

Ведьмы, которых я знаю

Под куполом

Господин М. из города N