Дениз Майна

Долгое падение

После того как два Гарри покончили с ним, среди детей пошли слухи, что Питера Мануэля можно увидеть в темноте.

Глава 1

Понедельник, 2 декабря 1957 года

Он слишком много знает, чтобы быть честным человеком, но говорит, что хочет помочь. Он говорит, что может добыть для них револьвер. Уильям Уотт полон желания с ним встретиться. Лоренс Даудолл уже несколько раз встречался с Питером Мануэлем и ни за что не хотел бы встретиться с ним еще раз.

Даудолл припарковывает бежевый «Бентли» на темной городской улице и выходит. Уотт ждет на тротуаре рядом со своим темно-бордовым «Воксхоллом Велокс».

Раннее утро раннего декабря. В Глазго мокро и темно, но все еще тепло, суровой зиме только предстоит ударить.

Все трубы над крышами изрыгают темный дым. Следы дождя покрывают город траурной мантильей. Вскоре Закон о чистом воздухе[1] запретит жечь в городе уголь. Пять квадратных миль викторианского города будут признаны непригодными для человеческого обитания и снесены, после чего – реконструированы в бетоне, стекле и стали. Людей переселят на периферию, и плотность населения уменьшится на три четверти. В соответствии с крупнейшим проектом городской реконструкции послевоенной Европы будут снесены сто тридцать тысяч домов. Позже черные, замаранные здания, уцелевшие в этой архитектурной отбраковке, подвергнут пескоструйной обработке, их жесткую шкуру очистят, обнажив сверкающий желтый и бордовый песчаник. Однако обнаженный камень – пористый, он впитывает дождь и раскалывается, когда замерзает зимой.

Но эта история случилась раньше. Она произошла в старом деловом городе, многолюдном, хаотическом, диком западном городе. В городе царит свобода торговли. Город сосредоточен возле доков и реки, и в нем кипит жизнь. Город одет, как ирландская женщина с покрытой головой и опущенными глазами: с головы до ног в черное.

Даудолл шагает рядом с Уоттом, направляясь к двери под красной неоновой рекламой: «Ресторан-лаунж[2] Уайтхолла».

Уотт – высокий, крепкий, лысый, в буржуазном желтом твидовом костюме и тяжелом шерстяном пальто. Даудолл – стройный, смуглый, с усами; он адвокат Уотта. На нем модный темный костюм под пальто из верблюжьей шерсти изысканного покроя.

Они входят в дверь «Уайтхолла» и поднимаются по узкой лестнице. Уотт видит стежки на задниках ботинок Даудолла. «Ручная работа, – думает он. – Итальянские».

Ему тоже хочется иметь «Бентли» и итальянскую обувь, но сперва ему нужно уладить дело Бернсайда. Вот почему они идут на встречу с человеком, которого три дня назад выпустили из тюрьмы. Они собираются найти револьвер и раскрыть преступление.

Питер Мануэль написал Даудоллу, что у него есть информация об убийствах в Бернсайде. У множества заключенных была такая информация, но письма Мануэля отличались от прочих. Большинство писем приходили от субъектов, желавших денег, некоторые – от психов, желавших знать детали. Мануэль не просил ничего, кроме шанса встретиться с Уильямом Уоттом лицом к лицу. Странно.

Даудолл устроил эту встречу еще до того, как Мануэля выпустили, – но колебался. Иногда ему хочется все отменить, иногда он настаивает, что они должны пойти. В плохом настроении он говорит: «Это бессмысленно. Мануэль – профессиональный преступник, знаменитый лжец, вы не можете доверять его словам». Потом он думает, что они смогут перехитрить Мануэля, использовать его, чтобы распутать загадку, что тот может сообщить им пару полезных деталей. Уотт чувствует, что Даудолл не только беспокоится об исходе встречи; похоже, он боится Питера Мануэля. Даудолл – самый выдающийся специалист по уголовному праву в Глазго. Он многое повидал в жизни и встречался со множеством разных субъектов. Уотту кажется странным, что Даудолл боится, но, с другой стороны, сам он еще не встречался с Мануэлем и не знает, чего тут следует бояться.

Даудолл останавливается в трех ступеньках от верха лестницы и, держась за перила и откинувшись назад, шепчет через плечо:

– Если он попросит у вас денег, Уильям, отказывайте наотрез.

Уотт фыркает.

Даудолл предупреждал его насчет этого и раньше, в своем офисе. Любые сведения, которые они получат от Мануэля, станут бесполезными, если деньги перейдут из рук в руки. Но Уотт в отчаянном положении, и он – бизнесмен. Он знает, что ничего нельзя получить за «спасибо».

– И не сообщать ему никакой информации о себе, – снова фыркает Уотт.

Его раздражают эти предупреждения. Даудолл обращается с ним, как с ребенком. Можно подумать, Уотт ничего не знает об этих людях, об этом мире… Он знает больше, чем полагает Даудолл.

Тот снова идет вверх по лестнице, шагает в полутемный вестибюль, где пахнет свиным жиром и затхлым сигаретным дымом. Стены обшиты панелями из желтого узловатого грецкого ореха. Окно гардеробной – темная щель: сейчас понедельник и вряд ли стоит его открывать. У противоположной стены слева и справа от шезлонга стоят две пепельницы из оникса на длинных тонких медных ножках. Они пусты, но все еще источают острую вонь всесожжения.

Даудолл подходит к фасадной стене, где висит бархатная занавеска, и предплечьем откидывает ее.

В ресторане полно столов с льняными скатертями и столовыми приборами, но посетителей немного. За стойкой бара крошечный радиоприемник транслирует «Легкую программу»[3]. Передают «Серенаду Семприни»: вычурные симфонические воспроизведения популярных мелодий. «Ресторан Уайтхолла» – не модное заведение. Это – второсортное место, подходящее для интрижки со своей секретаршей.

Рядом с дверью крупная блондинка и невысокий мужчина согнулись над серыми свиными отбивными. За другим столом тихо болтает троица подвыпивших всклокоченных торговцев.

Единственный посетитель, который не поднимает взгляда, когда они входят, читает газету в баре-салоне. Он – тот самый человек, который слишком много знает. Он один.

Питер Мануэль свежевыбрит и выглядит щеголеватым в пиджаке спортивного покроя, рубашке и галстуке. Его густые волосы зачесаны назад. Уильям Уотт удивлен, какой у него респектабельный вид. Он знает досье Мануэля от Даудолла: изнасилования, тюремные сроки, непрерывные кражи со взломом. Теперь он понимает, что встреча в «Уайтхолле» – идея Мануэля, а не Даудолла. Для последнего это слишком низкопробное заведение. Для Мануэля ресторан-лаунж – место его мечты. Он стремится бывать в местах, которые лучше его самого. Это Уотту нравится.

На столе напротив Мануэля стоит пустой стакан из-под виски и полупинтовая бутылка, в которой осталось на палец пива. Смесь двух напитков: такое пьют испытывающие жажду джентльмены.

Уотту нравится то, что он видит, потому что он очень, очень нуждается в хорошей выпивке; ему хочется выпить поскорей, и, по правде говоря, ему все время хочется выпить.

Метрдотель, он же прислуга за всех, – полирующий вилки молчаливый официант, стоящий к ним спиной. Струйки свежего воздуха, последовавшие за Уоттом и Даудоллом с улицы, и шевеление висящего в комнате застоявшегося сигаретного дыма дают ему знать об их появлении. Он поворачивается, кивает в знак того, что заметил новых посетителей, бросает столовые приборы и начинает извилистое, как змея, путешествие между тесно стоящими столами в их сторону.

Блондинка со свиными отбивными узнает Лоренса Даудолла. Даудолл – знаменитость, он часто появляется в газетах. Она шепчет что-то своему спутнику, тот поворачивается и глазеет. Потом бормочет в ответ, и оба они улыбаются, опустив глаза на свои тарелки.

Даудолл – это лозунг. В течение десяти лет любой житель Глазго, пойманный на месте преступления, взывает к Даудоллу.

– Приведите ко мне Даудолла! – кричит каждый пьяный, пойманный на том, что помочился на чью-то стену.

– Приведите ко мне Даудолла! – дерзко говорит подмастерье во время незапланированного перекура.

– Приведите ко мне Даудолла! – шутит домохозяйка, у которой заканчивается шерри.

Даудолл – шутливая поговорка, смягчающая неловкие ситуации, но он и юридический гений, который может вытащить вас откуда угодно. Может, эта поговорка и раздражает его, но она способствует его бизнесу, а Лоренс Даудолл всецело деловой человек.

Уотт знает: то, что Даудолл – его юрист – заставляет его выглядеть виновным, но Даудолл вытащил его из тюрьмы, как Гудини. Теперь у него не будет никакого другого юриста.

Метрдотель добирается до них, и Даудолл объясняет, что он пришли сюда, чтобы повидаться с джентльменом. Он показывает, с каким именно, и Питер Мануэль тоже взглядывает на них.

Следуя за метрдотелем, двое пробираются через комнату. Мануэль не встает, чтобы поприветствовать их, – он продолжает вызывающе сидеть, когда они причаливают к его столу. Даудолл представляет мужчин друг к другу. Никто не пытается обменяться рукопожатием.

Уотт и Мануэль абсолютно не похожи друг на друга. Они выглядят так, будто вообще существуют в разных историях. Если бы это было кино, Уильям Уотт играл бы в комедии Илинга[4]. По своей натуре Уотт – забавный человек. Ростом шесть футов два дюйма во времена невысоких мужчин, нескладный, пухлый, особенно в талии, там, где подпоясывает брюки. И он лысеет; его редкие волосы зачесаны назад на большой детской голове. У него нелепо большие руки. Ему пятьдесят лет, и он кажется актером, играющим неуклюжую властную личность в доброй комедии нравов. В некотором роде Уотт такой и есть.

Во время войны он служил полицейским-резервистом – в его обязанности в основном входило расхаживать здесь и там, возвышаясь над остальными людьми. В то время для него это многое значило. Мистер Уотт любит власть и любит находиться рядом со власть имущими. Он любит респектабельность и любит находиться рядом с респектабельными людьми. Но больше всего он любит находиться рядом со власть имущими, респектабельными людьми.

Питер Мануэль из совершенно другого фильма. Его фильм был бы европейским, черно-белым, снятым Клузо[5] или Мельвилем[6], отпечатанным на плохом складе и показанным в артхаусных кинематографах только для взрослой аудитории. В фильме не было бы насилия или крови, это не эпоха пиротехники и потрошения на экранах, но в подобных фильмах всегда подразумевается угроза.

Невысокий и крепко сложенный, пяти футов шести дюймов ростом, Мануэль смахивает на грубого, но красивого Роберта Митчема[7]. Ему тридцать лет. У него густые брови, довольно пухлые и чувственные губы. Он смазывает волосы бриллиантином, зачесывая их назад с квадратного лица, разделяя гребнем на толстые блестящие пряди, похожие на масляную лакрицу. Он сердито смотрит из-под низко нависших бровей; его внезапная улыбка редка и всегда желанна – возможно, потому, что успокаивает: ничего плохого все-таки не случится. Люди часто замечают элегантность его одежды, и он уверен, что производит впечатление на женщин. Когда его судят, он всегда настаивает на том, чтобы женщинам разрешали быть присяжными.

Уотт и Даудолл отодвигают стулья и садятся. К тревоге Уотта, Даудолл снимает пальто. Он собирается остаться, хотя раньше, в его офисе, Уотт ясно дал понять, что хочет побеседовать с Мануэлем наедине. Он думал, они договорились, но теперь понимает: ответ Даудолла не был окончательным. «Может, ты и сидел в тюрьме, Билл, но ты не очень знаешь этих людей». Даудолл был на грани слез. «Некоторые из этих людей, – сказал он, – даже не пытаются быть плохими. Они просто плохие; все, что они делают, – плохо, и если общение с ними не начинается с плохого, оно плохим заканчивается». Уотт – человек слова, он так и сказал, но Даудолл ласково улыбнулся и ответил: «Билл, некоторые из этих людей как будто не из нашего мира. Они запятнаны, сами души их нечисты». Потом он похлопал Уотта по руке, словно сожалея, что ему приходится говорить ребенку такие ужасные вещи.

Даудолл не скрывает, что он католик. У большинства католиков хватает воспитания, чтобы не афишировать свои убеждения в компании людей разных религий, но Даудолл ничего не скрывает. В его офисе не висит распятие, он не похваляется знакомством со священниками или монсеньорами так, как делают некоторые агрессивные католики, но в повседневной беседе косвенно ссылается на души, позор, добро и зло. Уотт считает это довольно эксцентричным.

Уотт (что необычно для этого времени) не религиозный фанатик, но не понимает, почему настолько искушенный в житейских делах человек, как Даудолл, продолжает все время упоминать что-то настолько спорное.

Стоя рядом со столом Мануэля, Даудолл выворачивает наизнанку свое дорогое пальто из верблюжьей шерсти, демонстрируя мерцающую оранжевую шелковую подкладку. Затем складывает пальто пополам и кладет на спинку четвертого стула. Он слегка дрожит. Это на него не похоже. Уотту не нужно, чтобы Даудолл оставался и присматривал за ним. Уотт ведь не дрожит.

Метрдотель принимает их заказ. Даудолл заказывает «Джонни Уокер» и содовую. Уотт заказывает портер с элем для себя и еще один для Мануэля. Он делает это любезно. Мануэль его не благодарит, но слегка кивает, словно говоря: да, это он позволит. Его безмятежность граничит с наглостью. Это впечатляет Уотта, у которого денег больше, чем почти у каждого когда-либо встреченного им человека, и который знает, как благодарность разъедает чувство собственного достоинства. Он впечатлен тем, что Мануэль принимает дар с жестом одновременно царственным и в то же время слегка пренебрежительным. Он гадает, сколько денег уйдет на то, чтобы заполучить револьвер.

Размышляя, Уотт поднимает взгляд и обнаруживает, что Питер Мануэль наблюдает за ним: сигарета свисает с губ, глаза сощурены за тонким плюмажем дыма, змеящегося через лицо. Мануэль вынимает изо рта сигарету, в глаза его закрадывается улыбка. Уотт гадает – не встречались ли они раньше, но вряд ли. Он не узнаёт лицо, но чувствует, что уже каким-то образом знает этого человека.

Торговцы хихикают, осознав, что здесь находится великий Лоренс Даудолл. Но потом замечают Уильяма Уотта – и его тоже узнают по газетам. Их ухмылки скисают. Они шепчутся о серьезных вещах, о печальных вещах, о мерзких слухах насчет Уотта и его дочери.

Уотту нужно выпить. Он ищет взглядом метрдотеля и замечает его за стойкой бара – тот смотрит в сторону.

Даудолл и Мануэль зажигают сигареты: турецкую ручной скрутки из деревянного ящика и короткую «пикадилли» из смятой бумажной пачки. Даудолл курит быстро, нервно. Они избегают смотреть друг другу в глаза.

Уотт замечает это и бегло задумывается: не он ли – мишень, не взялись ли они за него вместе? Но нет. Даудолл никогда не поставил бы под угрозу свою репутацию. Уотт – последняя визитная карточка Даудолла, дело Бернсайда привлекает к себе внимание, и Даудолл должен завершить его с честью.

Уотт делает вдох, готовясь заговорить, но Даудолл останавливает его, покачав головой. Метрдотель достаточно близко, чтобы услышать их разговоры, а в ресторане тихо, несмотря на шипящий радиоприемник.

Поэтому все трое сидят и молча ждут свою выпивку. Симфония парит, пара шепчется друг с другом. Торговцы смеются и фыркают – похоже, над какой-то сомнительной шуткой.

Официант не торопится, выкладывая на поднос салфетки и пепельницы.

Уотт поднимает глаза и видит, что Мануэль на него смотрит.

– Ку́рите, мистер Уотт?

У него ланаркширский[8] акцент, лицо его неподвижно. Вопрос кажется проверкой.

Уотт думает, прежде чем ответить. На самом деле он курит много, но не хочет об этом говорить.

– Время от времени.

Даудолл бросает взгляд в его сторону, довольный, что Уотт лжет. Мануэль кончиками пальцев толкает через стол свою тощую пачку сигарет, и Уотт смотрит на нее. Сигареты дешевые, но не из самых дешевых и совершенно необычной марки. Он не говорит ни «да», ни «нет», но вынимает сигарету из пачки с «пикадилли». Мануэль предлагает ему спичку из картонного пакетика. Это красно-желтый рекламный пакетик из «Бара Джексона». «Бар Джексона» – гангстерский паб в Горбалзе[9]. Там весьма специфическая клиентура из подходящих беспринципных людей. Этот паб не для заблудших женщин или утомленных крутых мужчин. Драки случаются снаружи, а не в сверкающем стеклом баре. Никто не хочет, чтобы появились копы, когда там устраиваются на работу, заключают сделки и заводят связи.

Мануэль видит, что Уотт узнаёт спички. Их глаза встречаются, и оба они понимают. В этой части города тесно, как под мышкой. Наверное, у них множество общих знакомых. Уотт уверен, что может успешно провернуть дело с Мануэлем, если только им удастся избавиться от Даудолла.

Они оба смотрят на юриста, нервно постукивающего сигаретой по краю пепельницы. Уотт видит, как Мануэль возмущенно кривит губы – он желает, чтобы Даудолл ушел, чтобы они с Уоттом могли поговорить без помех. Он понимает, что у них общая цель.

Официант появляется с подносом выпивки. Все трое молча наблюдают, как он ставит стаканы на стол и берет у Уотта деньги. Он выставил Уотту счет за выпивку Мануэля еще до того, как они появились. Должно быть, Мануэль сказал, что тот заплатит.

Мануэль пристально смотрит на Уотта. Это нахальство, но Мануэль не выглядит смущенным. Он совершенно не смущен, и Уотт сбит с толку. Он вглядывается в это лицо, высматривая вызывающую мимику, но у него странное ощущение, что Мануэль вообще ничего не чувствует.

Когда официант не спеша уходит, Даудолл принимается за свой скотч. Мануэль, глядя на Уотта, широко раскрывает глаза. Уотт хмурится. Мануэль вздергивает подбородок, веля Уотту начинать, но тот молчит – он не знает, с чего начать.

Мануэль смотрит на торговцев, на парочку, на проходящего мимо метрдотеля, а после – на Даудолла и ухмыляется Уотту. Даудолл – публичный человек. Все его узнали. У него есть репутация, которую можно потерять. Но ни у Уотта, ни у Мануэля нет репутации, которую стоило бы защищать.

Уотт понимает, что имеет в виду Мануэль. Он готов улыбнуться, но Мануэль слегка качает головой, предупреждая, чтобы он этого не делал: «Нет, не улыбайся, просто начинай».

И тогда Уотт громко говорит:

– МАНУЭЛЬ! Если я выясню, что вы имеете КАКОЕ-НИБУДЬ отношение к делу Бернсайда, я просто ОТОРВУ вам руки, сэр!

Комната задерживает дыхание.

Мануэль кричит в ответ:

– НИКТО. НЕ ПОСТУПАЕТ. ТАК. С МАНУЭЛЕМ!

Все в ресторане молчат. Взволнованная пара уставилась в свои тарелки. Торговцы тесно сгрудились вокруг своего стола. Метрдотель испуганно наблюдает за происходящим, потому что ему придется вмешаться, если они начнут обмениваться ударами. А у Даудолла, респектабельного, хорошо известного Даудолла, внезапно начинает сильно зудеть задница. Он ерзает на стуле, но сопротивляется желанию сбежать.

Уотт в восторге от того, насколько они умны, заметив слабину в решительности Даудолла. Он наклоняется через стол. Уотт массивен, его громадные руки вдвое больше рук Мануэля. Его огромная голова, широкое лицо и плечи делают Мануэля карликом. Наклонившись вперед на дюйм, он занимает собой весь стол.

– Мануэль! – Голос Уотта звучит резко. – Ну-ка, послушайте! Прежде чем мы начнем, позвольте высказаться об этом деле абсолютно ясно, с самого…

– ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО СЛИШКОМ МНОГО БОЛТАЕШЬ, ПАРЕНЬ?

Тон Мануэля – тюремное обещание надвигающейся драки. Он медленно наклоняется навстречу Уотту. Тому приходится отодвинуться, иначе они прижмутся друг к другу лицами, как пара гомиков.

Мануэль выпускает из угла рта струйку дыма и горько улыбается. Уотт все крутит и крутит на месте свой стакан виски. Они курят в лицо друг другу.

Даудолл кладет руку на стол и объявляет о конце раунда, постукивая пальцем по столешнице. Тук, тук, тук. Он спрашивает Мануэля, есть ли у него информация для Уотта?

Спокойным кивком Мануэль дает понять, что да, есть.

Даудолл спрашивает, сообщит ли он мистеру Уотту эту информацию?

Кивок.

Имеет ли эта информация отношение к убийствам в Бернсайде?

– Угу. – Мануэль беспечно пожимает плечами. – Конечно, – говорит он, как будто это пустяки, а не убийство трех членов семьи Уотта и сексуальное нападение на его семнадцатилетнюю дочь.

Даудолл тянется за своим пальто, стаскивает его на колено. Он собирается сбежать в тот же миг, как только информация будет передана, и собирается захватить с собой Уотта. Он кивком велит Мануэлю начинать, но тот молчит.

Уотт приподнимает брови, ему интересно – как Мануэль помешает этому плану.

Мануэль держит в руке огрызок карандаша. Он царапает что-то на полях газеты и толкает газету к Уотту.

«Газетчики», – написано там.

Уотт не понимает, поэтому Мануэль кивает на стол, за которым сидят торговцы: сейчас они рассматривают тарелки с ломтями бекона и картошкой, принесенные официантом.

Мануэль пишет снова: «Не здесь».

Уотт качает головой.

Почему?

Мануэль откидывается назад, пристально глядя на Уотта, и скользящим движением протягивает руку за газетой. Его палец останавливается на каракулях на полях: «Газетчики». Он постукивает по этому слову.

Чушь собачья, к тому же неловкая чушь. Эти люди не журналисты. В любом случае Мануэль и Уотт кричали друг на друга, а теперь не могут говорить тихо из страха, что это появится в газетах? Даудолл со скептическим выражением лица делает вдох, собираясь сказать: «Ерунда!», но Мануэль внезапно громко, по-звериному, рычит на Уотта.

Даудолл на ногах. Пальто переброшено через его руку, он держит ключ от «Бентли». Опрокидывает в себя стакан виски с содовой одним плавным движением и с легким поклоном отступает от стола.

– Джентльмены, – говорит он, имея в виду совершенно противоположное.

Проходя мимо, сжимает плечо Уотта. Предупреждение: будь осторожен.

Сальная бархатная занавеска падает за ним. Его облегчение обдает их вместе со сквозняком.

Они одни.

Уотт собирается начать с дружеских слов, надеясь, что тональность вечера останется товарищеской.

– Что ж, шеф, – говорит он, – вы очень мило справились с этим сценарием. Должен сказать, я приятно удивлен знакомством с вами.

Мануэль выпускает на столешницу густую струйку сигаретного дыма и прищуривается.

– Нам о многом надо поговорить.

Уотт любезно улыбается и приветствует нового друга, поднимая стакан.

– Определенно.

Ночь, которую они проведут вместе, началась.

Глава 2

Среда, 14 мая 1958 года

Прошло почти шесть месяцев – и Питера Мануэля судят за восемь убийств. В том числе за убийство трех женщин Уоттов. Семь убийств совершены «с целью ограбления» – если его признают виновным хотя бы в одном из них, он будет повешен. Восьмое, убийство Энн Найлендс в декабре 1956 года, не было совершено с целью ограбления. Это менее тяжкое обвинение.

Лоренс Даудолл – свидетель обвинения. Он ждет, когда его вызовут, в комнате для свидетелей. За стеной, в зале суда, заняты все места до единого. Люди стоят вдоль стен. Каждый день снаружи собирается толпа, иногда в сотню человек, иногда в тысячу. В течение всего суда, который длится три недели, люди стоят под дождем, обмениваясь крупицами информации. Город ужаснулся зверству этих убийств: семьи были убиты в своих постелях, невинных девочек-подростков забили до смерти в полях и оставили лежать под дождем и снегом.

Внутри, в шумном зале суда, пахнет кислым потом, сигаретами и влажными пальто.

Здесь два яруса для публики. На нижнем – скамьи для прессы, журналистов-газетчиков и репортеров радио. Интерес к делу так велик, что некоторые газеты прислали по пять или шесть журналистов, чтобы те осветили все аспекты судебного процесса. Все оставшиеся скамьи внизу зарезервированы для свидетелей, которые уже дали показания, и для тех, кто пользуется в суде преимуществами: заинтересованных юристов, а также нотариусов и набобов.

Среди журналистов сегодня расселись члены городского совета; их можно узнать по побегам сезонных цветов на лацканах пиджаков. Корпорация Глазго[10] отряжает их, чтобы они присутствовали на заседаниях.

Мануэль сидит на скамье за низкой деревянной загородкой прямо перед этими местами. Журналистам и законникам доверяют, зная, что они на него не нападут, но публику держат подальше, вверху на балконе. Там шестьдесят сидений, и все они заняты женщинами, которые наблюдают за залом суда, полностью забитым мужчинами.

Женщины стоят в очереди всю ночь, каждую ночь в течение трех недель. Они занимают места в шесть часов вечера, усаживаясь на тротуаре с тонкими одеялами на коленях и ломтями хлеба в карманах, чтобы утолить голод. Очередь тянется до полпути к Соляному рынку. Дежурный полицейский проходит каждые несколько часов, наблюдая за женщинами, проверяя все вокруг. Он считает тех, кто в очереди, и предупреждает, что если их место дальше шестидесятого, они, вероятно, не попадут в суд. «Вы вполне можете пойти домой, дорогая».

В газетах публикуются фотографии веселых компаний улыбающихся подружек, которые пьют за здоровье читателя чай из фляжек.

В течение всего процесса наблюдающая публика почти исключительно состояла из женщин. Никто не знает, почему.

Сперва газетчики размышляют: женщины здесь что, ради любви? Мануэль красив. Они здесь ради крови? Преступления ужасны. Или потому, что Мануэль кажется им сильным? Это доказанный научный факт, что женщин привлекает сила, что они любят, чтобы над ними властвовали. Сейчас 1958 год, и муж имеет законное право насиловать и бить свою жену. Это частное дело, домашнее дело.

Журналисты спрашивают женщин, почему они здесь. Женщины говорят, что ищут правосудия, ищут правды, они сочувствуют жертвам – пустые фразы, которые вполне могут быть скопированы из газет. Но в очереди они не выглядят такими уж серьезными и жаждущими правосудия. Все они возбуждены и смешливы.

По мере того как идет судебное разбирательство зверских дел, их гендерный характер становится настолько последовательным и резким, что газеты больше не стараются монотонно повторять клише насчет женского пола. В самом деле достаточно того, что вызывает тревогу.

Ночью – всю ночь – просыпается и дышит другой Глазго. Этот теневой город полон мрака, где умные люди забираются в окна жителей пригорода с пистолетами в руках, крадучись ходят вокруг домов законопослушных граждан. Днем они прячутся у вас на чердаке. Они убьют вас, а потом сделают себе сэндвич. Они оттаскивают ваших юных девушек к железнодорожной насыпи, гоняются за ними по темным полям, рвут на них одежду и насилуют их, оставив застрявшими в колючей проволоке, босыми в снегу, истекающими кровью до смерти. У них есть пистолеты и модные клубы по интересам с престижными адресами. Они водят «Авис Грей Леди» – машину, которая сто́ит столько же, сколько скромный дом.

За чем бы ни стояли леди в этих очередях, они добродушного нрава. Здесь заводят подруг. Некоторые обретают здесь известность. Мисс Хелен Макэлрой регулярно появляется во всех газетах. Она всегда первая в очереди и выразительно, если не красноречиво, говорит о своей жажде правосудия. Потом внезапно, на одиннадцатую ночь, она исчезает. Люди беспокоятся, всё ли с ней в порядке. Она пожилая, носит очки с толстыми стеклами и живет в «Клайд-стрит хоум» – ночлежке для бездомных в Калтоне[11].

На тринадцатый вечер она возвращается. Ее отсутствие объясняется в подзаголовке:

МИСС МАКЭЛРОЙ РАССКАЗАЛА: «Если вы можете стоять в очереди, вы можете и работать».

У мисс Макэлрой снова берут интервью. Женщина полна негодования. «Каким-то образом, – говорит она, – «Ассистанс»[12] выяснила, что я стояла в очереди».

Но ее решимость присутствовать на суде осталась непоколебимой. Они ее не остановят.

Юнцов сюда не допускают. Шестнадцатилетний мальчик спал на улице в первую ночь лишь для того, чтобы его завернули от самых дверей. Полицейский предупреждает, что характер преступлений слишком чудовищен для неустоявшихся умов. Будут демонстрироваться фотографии. Пятьдесят девять ожидающих женщин заступаются за мальчика, но полицейскому отдан приказ, и мальчика отсылают прочь. Женщины считают, что это позор… До тех пор, пока не входят гуськом в зал суда и не видят улики, разложенные на специальном столе. Пропитанное кровью постельное белье, пистолет и револьвер, изрубленный лифчик на подносе, железный утюг, которым забили девушку в Ист-Килбридже. Теперь они рады, что мальчика здесь нет. После веселой ночи, проведенной на тротуаре, реальность того, чему они станут свидетелями, ошеломляет их до немоты.

Зал суда переполнен. Единственные пустые сиденья на скамье – рядом с лордом Кэмероном. Как в елизаветинском театре[13], тут есть места для особо важных персон, обращенные к публике. Есть места, зарезервированные для людей настолько важных, что, если б они смешались с обычным людом, это скомпрометировало бы их общественное положение.

В первый день суда Майер Гальперн с цепью на шее – должностным знаком лорда-мэра Глазго – усаживается рядом с лордом Кэмероном. Он возвращается в первый день выступления защиты, но удаляется во время обеденного перерыва. Мэр не брезглив, но, будучи новичком на этом посту, беспокоится, как бы не показаться или недобросовестным, или чересчур заинтересованным.

Даудолл сидит в тихой комнате для свидетелей. Вдоль стен здесь крепкие стулья. Свидетелям приносят воду, а также сигареты, спички и пепельницы. Суд идет сразу за двойными дверями, но здесь не слышно, что там происходит. Комнату нарочно сделали звуконепроницаемой, дабы ожидающие своей очереди свидетели не могли услышать показания других до того, как дадут свои собственные.

Даудолл здесь для того, чтобы рассказать суду, как Уотт и Мануэль пришли на встречу. Рассказывать истории – его работа. Он юрист.

В хорошо рассказанной истории самое главное – что упомянуть, что упустить и в какой последовательности изложить факты. Даудолл знает, как слепить рассказ, вызывая свидетелей в правильном порядке, подчеркивая благоприятные детали многократным повторением вопросов и лишь едва-едва касаясь привычки обвиняемого избивать свою мать-вдову. Даудолл – мастер рассказа, лучше остальных юристов. У него есть врожденный талант повествователя и самообладание. Даудолл умеет найти самый правильный путь, чтобы провести по нему рассказ, и может остановить его перед самым концом. Это работа присяжных – написать концовку. Даудолл расскажет им о раскаивающемся уличном задире, которого ждет хорошая работа, больная, зависящая от него мать и беспомощные маленькие дети. Даудолл знает, какого развития истории желают присяжные. Он знает: история имеет больше силы, если они чувствуют, что сами выбирают ее конец.

Но сегодня история запутанная. Даудолл сам ее участник, и его одурачили. Благодаря ловкости рук и слов Мануэль добился того, что Даудолл нарушил закон. Адвокат не может исключить себя из этой истории, потому что ни одно из последующих событий не имеет смысла, если он не упомянет собственный проступок. Он не спит полночи, играя в шахматную игру своего повествования.

Он сидит в одиночестве в комнате свидетелей и беспокоится обо всем этом. Он инстинктивно чувствует, что в нынешнем запутанном рассказе есть слабое место, которое он не сумел ухватить. Это не в его натуре. Обычно он все ухватывает.

Он курит и поглаживает свои прямоугольные усы, сперва с одной стороны, потом с другой, и гадает, не заболевает ли он.

Он потрясенно вздрагивает, когда двери открываются, и его захлестывает шум переполненного зала суда.

Он взвивается на ноги.

Судебный пристав приглашает его войти:

– Прошу вас, мистер Даудолл.

В суде публика воспринимает смену свидетелей как возможность подвигаться, покашлять или выскользнуть наружу, чтобы покурить. Потрескивает дерево, люди откашливаются, двери открываются и закрываются, пока пристав не вводит Даудолла в теплый зал, и двери комнаты для свидетелей не закрываются за ними. Тогда пристав смотрит на нижние скамьи, на публику вверху на балконе.

Внезапно наступает тишина.

Даудолл знает, что людей предупредили – если они не будут соблюдать тишину, их заставят отсюда уйти. На балконе женщину разбирает приступ кашля. Похоже, она заядлая курильщица и старается откашлять густую мокроту. Все понимают, что ее выставят, если она не прекратит. Когда Даудолл делает шаг в зал суда, стакатто ее кашля звучит над его головой пулеметным огнем. Он делает еще один шаг, радуясь этому прикрывающему огню.

Он находится на середине комнаты, когда кашель курильщицы резко обрывается, и она прочищает горло. Все в зале опускают плечи.

Он поднимается по четырем ступенькам на свидетельскую трибуну, поворачивается и отвешивает лорду Кэмерону уважительный поклон, не глядя ему в глаза, потому что при данных обстоятельствах это было бы неуместно дружеским.

Кэмерон и Даудолл хорошо знакомы друг с другом.

Даудолл знает каждого юриста в этом зале, лично или как профессионала. Они играют вместе в гольф, обедают вместе в различных клубах, собирают деньги для больных спастическим параличом (любимый вид благотворительности Даудолла), но он не должен тащить эти связи туда, где он – свидетель обвинения.

Он приносит присягу. Всю правду и ничего, кроме правды.

Даудолл – рассказчик. Он знает, насколько увертлива правда. Единственная часть клятвы, которую он произносит искренне: «И да поможет мне Бог». Он в самом деле говорит это от души.

Встает помощник генерального прокурора, мистер М. Дж. Гиллис. Он делает пару театральных жестов, чтобы овладеть моментом: трогает свои бумаги, выпрямляется во весь рост, берется за лацкан пиджака.

«Слегка неестественно», – думает Даудолл. Он – солиситор[14], а не адвокат и не имеет права выступать перед судом. Он велит адвокатам представлять его клиентов, поэтому ему трудно наблюдать за их работой, не давая ей критической оценки. Он считает, что маневры М. Дж. Гиллиса слегка сомнительны, хотя и эффективны.

Гиллис монотонным голосом очень деликатно спрашивает мистера Даудолла, не будет ли тот любезен рассказать суду, как он познакомился с мистером Мануэлем в связи с убийствами в Бернсайде? Так задумано представить историю, которую Даудолл хочет рассказать.

И тогда он начинает.

Сперва Даудолл описывает мистера Уильяма Уотта в ту пору, когда тот был посажен в Барлинни[15] за убийство своей жены, дочери и свояченицы миссис Маргарет Браун. Мистер Уотт был – Даудолл колеблется, прежде чем произнести это слово, но все же произносит его – безутешен.

М. Дж. Гиллису не нравится слово. Он не думает, что присяжные его поймут. Он просит у Даудолла пояснить.

– Он был очень расстроен, – говорит тот. – Мистера Уотта обвинили в ужасающих преступлениях. Его имя появлялось во всех газетах, день за днем, а потом он очутился в тюрьме. Полиция была убеждена в его виновности.

– А вы?

Все юристы в комнате неуютно шевелятся, услышав этот вопрос. Он неуместен. Мнение Даудолла может изменить точку зрения суда, но слухи и мнения не могут послужить причиной для апелляции, во имя всего святого!

Как ни странно, лорд Кэмерон позволяет Даудоллу ответить.

– Думаю, если б я выразил свое мнение, оно могло бы ввести в заблуждение.

Теперь Даудолл ощущает, как остальные юристы в комнате излучают благодарность. Он находчиво спас их всех.

Тогда юрист добавляет:

– Конечно, с точки зрения закона я не мог бы изображать кого-либо невиновным, если б знал, что он виновен.

Он подступил к самому краю законного. Теперь юристы его любят.

Густые брови лорда Кэмерона вздрагивают в понятном восхищении. Юристы любят ходить на цыпочках по минному полю, любят блестящую навигацию в «серой зоне»[16].

Стоя на свидетельской трибуне, Даудолл ощущает уважение своих товарищей, как поглаживание теплой руки, проводящей успокаивающие теплые круги по его спине.

М. Дж. Гиллис с полуулыбкой просит его вернуться к рассказу, и Даудолл продолжает:

– Мистер Уотт знал, что полиция больше никого не ищет. Он знал – кто бы ни убил его семью, этот человек все еще на свободе и может снова нанести удар. Поэтому он начал собственное расследование. Стал «детективом», если вам угодно.

– И каким образом?

– Он дал знать через меня, что расследует дело Бернсайда и готов выслушать любого, у кого есть информация.

– И люди приходили с такой информацией?

– Да. Всю информацию, собранную по крупицам, мы немедленно передавали полиции. Мистер Уотт начал задавать вопросы, пока еще был в тюрьме Барлинни, и во всех наших расследованиях рефреном повторялось одно имя: Питер Мануэль.

М. Дж. Гиллис хмурится, делая вид, что сбит с толку.

– Рефреном?

Гиллис и в самом деле думает, что присяжные тупы. Он знает их лучше, чем Даудолл. Возможно, он прав.

– Мистера Мануэля в связи с этим случаем упомянули несколько человек.

Теперь речь идет о молве, поэтому Даудолл смягчает свои высказывания.

– Но тюрьмы полны слухов. Пока я не получил письмо от мистера Мануэля, мы не воспринимали эти слухи всерьез…

Даудолл не должен упоминать, что Мануэль написал ему из тюрьмы, где отбывал срок за кражу со взломом. Это упоминание стало бы пагубным. Даудолл отправился повидаться с Мануэлем потому, что в любом случае посещал Уотта в Барлинни, поэтому – какого черта?

– О чем написал вам мистер Мануэль?

Теперь Даудоллу приходится ступать осторожно. Мануэль просил его прийти и быть его юристом. Говоря откровенно, Даудолл связан конфиденциальными отношениями клиент – юрист и не должен был никому рассказывать того, что рассказал.

– Мистер Мануэль прислал мне письмо касательно одного вопроса, но в заключение заявил, что у него есть информация о другом моем клиенте, которого пресса описывала как «разностороннего спортсмена».

– И вы посчитали, что под этими словами подразумевается мистер Уотт?

Присяжным такое может показаться маловероятным, потому что Уотт – большой толстый мужчина, поэтому Даудолл объясняет:

– Мистер Уотт в юности был участником Горских игр[17]. Его упоминали как «разностороннего спортсмена» в газете всего за неделю до того, как я получил письмо, поэтому я решил, что речь идет о нем.

– Письмо все еще у вас?

– Боюсь, я его не сохранил.

То письмо – проклятие для Даудолла. Из него ясно следует, что Мануэль просит его явиться в Барлинни в качестве своего законного представителя.

Мануэль хотел, чтобы Даудолл подал безнадежное прошение о том, чтобы заключенного выпустили под залог. Даудолл сказал, что это бессмысленно, но Мануэль настаивал, чтобы прошение все-таки было подано.

Даудолл знает, как выглядят невинные люди: он все время смотрит Гиллису в глаза. Он заставляет себя сделать вдох и медленно моргает.

– И поэтому вы отправились повидаться с мистером Мануэлем?

– Да.

– И что он сказал?

– Наша первая встреча была короткой. Мистер Мануэль рассказал мне, что мистер Уотт невиновен. Он сказал, что знает человека, который на самом деле совершил убийства.

Со скамей для публики доносится общий вздох. Присяжные пишут в своих блокнотах. Гиллис принимает позу и позволяет всем как следует уяснить это заявление.

– И что вы ответили мистеру Мануэлю?

– Я убеждал его пойти в полицию и рассказать все там.

– А он что на это ответил?

– Ну, мистер Мануэль не захотел так поступить.

– Почему?

– Он указал на то, что он не самый большой поклонник полиции.

– Как именно он на это указал?

Гиллис серьезен. Он надеется, что Мануэль кому-нибудь угрожал.

– Мистер Мануэль выразил свою враждебность к полиции… – Даудолл колеблется, подбирая слова, – в неизящном, связанном с деторождением предложении из трех слов.

У зала уходит мгновение, чтобы услышать про фразу из трех слов. Внезапная приливная волна ломающего напряжение смеха: «ха-ха-ха!» проносится по залу суда. Похоже, здесь присутствующие будут повторять этот диалог другим, но никто больше не сочтет его хоть сколько-нибудь смешным. Для присутствующих это препотешно, потому что они мысленно слышали: «В п…ду полицию!» на официальном заседании, потому что окровавленные одежды и оружие и лифчик лежат на демонстрационном столе, потому что они едва сидят на своих местах.

Прилив смеха стихает, и все чувствуют себя освеженными.

Даудолл продолжает:

– Я сказал мистеру Мануэлю, что недостаток деталей заставляет меня прийти к выводу, что его история недостоверна. Потом я ушел.

– Вы виделись с мистером Мануэлем снова?

– Да. Я получил от него еще одно письмо. Он писал, что у него есть добавочная информация.

– Что говорилось в том письме?

– Там намекалось, что на сей раз он желает сообщить мне детали. Поэтому я отправился повидаться с ним во второй раз. Это была более продуктивная встреча.

Рассказывая о той встрече, Даудолл вспоминает ее. Теперь ему не приходится так осторожничать, потому что в тот раз он отправился к Мануэлю не как его юрист.

Питер Мануэль сидит за столом в темно-серой тюремной комнате для свиданий, пахнущей лизолом[18] и отчаянием. Он сжал руки перед собой, глядя на Даудолла из-под нависших бровей, но выглядит щеголевато даже в грубой тюремной форме.

Они заканчивают со вступительными фразами, после чего Мануэль подается вперед и говорит низким рычащим голосом:

– Я знаю, чьих рук дело убийства Уоттов, и это сделал не Уильям Уотт.

Даудолл вызывает его на разговор показной незаинтересованностью:

– Да, вы уже говорили об этом. Чего я только не слышал со всех сторон…

Мануэль ухмыляется:

– Так вам нужны детали?

Даудолл никогда не забудет выражение лица Мануэля, когда тот тихо излагает историю. Глаза полузакрыты, губы расслаблены, щеки розовеют почти девичьим румянцем. Рассказывая, он смотрит через плечо Даудолла, и его руки тоже ведут свой рассказ.

– Человек прокрался к дому по темной улице. Он подошел по дорожке к передней двери. Он разбил стеклянную панель в левой части двери. Он просунул руку внутрь…

Мануэль сгибает свою лежащую плашмя руку в сторону Даудолла, как будто в этот миг он, стоя на темной улице, вламывается в чужой дом.

– Он просунул руку внутрь и отпер дверь. Он проник в узкую прихожую с шифоньеркой слева, над которой висела картина с желтой собакой. Он проскользнул в темный коридор с красным ковром. Он закрыл за собой дверь. На стене…

Мануэль поднимает правую руку, сжав большой и указательный пальцы в щепоть.

– Вешалка для ключей. Но он не берет ни одного ключа, ключей там нет. Он идет в темноте в тихий дом, удивляясь, что никто не услышал его и не вышел. Он открывает дверь спальни. Там две кровати, односпальные, и на них лежат две женщины. Он вынимает свой револьвер и стреляет обеим в головы. Прямо сюда…

Мануэль ввинчивает указательный палец себе в висок.

– И мгновение он стоит и смотрит на них. Но потом слышит девушку.

В серой тюремной комнате для свиданий Даудолл понимает, что так сильно жевал изнутри щеку, что прокусил ее. Он продолжает жевать, причиняя себе боль. Голос Мануэля понизился до рыка, до шепота, и Даудолл видит искру веселья в его глазах. Не из-за реакции юриста – тот ему, похоже, почти безразличен. Он снова переживает случившееся, рассказывая о нем, и наслаждается этим.

– Но потом он слышит девушку. Она в другой комнате. Поэтому он оставляет двух женщин истекать кровью и идет по коридору к спальне девушки. Она открывает дверь, оказывается с ним лицом к лицу и – «ох!» – отпрыгивает обратно в комнату. Должно быть, она спала. Ее глаза все припухли, будто со сна. Так вот… Так вот, он не жестокий человек, тот мужчина, о котором я говорю. Тот человек. Он не жестокий. Он не хочет ранить юную девушку.

Слушая это, Даудолл снова и снова прокусывает щеку изнутри, чувствуя тупую боль израненной кожи. Даудолл знает, что Мануэля обвиняют в изнасиловании. Череде изнасилований, которая тянется с его четырнадцатилетнего возраста. Он убежал из католической школы для малолетних преступников и напал на жену одного из тамошних служителей у нее дома. У Мануэля пунктик насчет женских голов. Он выбирает голову. Всегда голову. Он бьет женщин по голове дубинкой, бьет кулаками, угрожает: «Я отрежу твою гребаную голову и сожгу ее здесь!» Так он говорил одной из жертв на своем десятом году карьеры насильника. «Твои дети будут ходить здесь, ходить по твоей голове по дороге в школу и даже об этом не узнают». Она пообещала не заявлять о нем, если он ее отпустит, но отправилась прямиком в полицию.

Мануэля не осудили за то изнасилование. Он оправдался в суде, и присяжные сочли, что преступление Не Доказано. Мануэль думает, что провернул в суде хорошую работу, да еще какую, но Даудолл знает, что дело просто в том, что присяжными были женщины. Присяжные Глазго – особенно присяжные-женщины – не верят в настоящие изнасилования. Они думают, что изнасиловали распутных девиц, которые сами того желали – и объявили об изнасиловании, чтобы прикрыть собственные грехи.

Леди, которую Мануэль угрожал обезглавить, возвращалась на автобусе домой с работы и шла по темному переулку. Он схватил ее за волосы и утащил к железнодорожной насыпи, сломав ей ударом зубы. Жюри присяжных сочло преступление Не Доказанным.

Им не рассказали, что Мануэля судили за другое изнасилование на той же самой насыпи семь лет тому назад – вопящего трехлетнего мальчика оставили стоять на дороге и смотреть, как его мать утаскивают по тому же самому склону в темные поля. За то преступление Мануэль получил шесть лет в Питерхеде[19].

Даудолл думает о тех женщинах, когда Мануэль продолжает рассказывать о человеке, который не он.

– Он не хотел ранить юную девушку, поэтому нокаутировал ее ударом в челюсть. Она упала на пол. Нокаут. После этого он не знал, что делать, но был голоден, потому отправился на кухню, крошечную кухню-камбуз – желтые поверхности из формайки[20] и буфеты вдоль стены, – и приготовил себе немного еды, всего лишь крошечный сэндвич с ветчиной. И с неплохой ветчиной, срезанной с окорока, а не в желе из жестянки. Он в затруднительном положении, понимаете? Ведь девочка – она же видела его лицо. Поэтому он в гостиной ест свой крошечный сэндвич, как вдруг слышит шум из первой спальни, той, в которой две женщины.

История Мануэля ускоряется, переходя с рыси в галоп. Он говорит все быстрей и быстрей.

Женщина в первой кровати не была мертва. Она вроде как булькала, эдакий влажный кашель, поэтому он выстрелил в нее снова. Едва он это сделал, едва вернулся и почти доел свой сэндвич, как снова услышал девушку. Она очнулась. Она закричала. Он вернулся туда и выстрелил в нее тоже, и она упала в углу. Потом постоял там и выкурил пару сигарет. Пошел в гостиную и сделал глоток джина из бутылки, стоявшей на туалетном столике. Сухого джина «Маскаро».

Даудолл покрывается по́том, и его щека изнутри распухает.

– Однако кое-кто может задаться вопросом, – тихо говорит он, – если это был другой человек, а не вы, откуда вам известно столько деталей?

Мануэль тянется к нему, и у Даудолла уходят все силы, чтобы не ударить его по руке, отбрасывая ее прочь.

– О, понимаете ли, тот человек, – выдыхает Мануэль, – пришел ко мне сразу после случившегося, наутро, и…

Мануэль замолкает. Он молчит слишком долго, таращаясь на столешницу. Ни веселый, ни печальный. Он просто таращится на столешницу. А потом возвращается.

– Он просто уничтожен тем, что сделал. Он вот такой…

Мануэль трясет руками перед Даудоллом.

– В ужасе. «Спрячь для меня этот револьвер», – говорит он. Поэтому я взял револьвер. И спрятал его. И я могу его достать.

Револьвер так и не нашли. Мануэль предлагает нечто конкретное, физическое доказательство, которое может оправдать мистера Уотта.

Даудолл стоит в шаге от капкана. Мануэль это видит. Он откидывается на стуле и медленно водит руками по столешнице; влажные ладони заставляют краску скрипеть, и скрип наполняет комнату.

– Вы можете описать револьвер?

Мануэль ухмыляется:

– Я сделаю еще лучше: я его нарисую.

Даудолл дает ему бумагу и карандаш, и Мануэль действительно рисует револьвер.

Капкан смыкается на ноге Даудолла. Зубья его настолько остры, что он даже не чувствует, как они в него вонзаются.

Это весьма неплохой рисунок револьвера «Уэбли». Мануэль гордится своим рисунком, Даудолл ощущает это и делает ему комплимент:

– Вы очень искусный художник.

Мануэль пожимает плечами. Он уже это знает.

– Могу я взять рисунок?

Мануэль, похоже, польщен.

– Конечно, почему бы и нет.

Даудолл вкладывает рисунок в свои бумаги. По закону он не может забрать с собой любое сообщение заключенного, если только он не его юрист.

– Благодарю вас, мистер Мануэль. – Даудолл встает, чтобы уйти.

– Значит, вы подадите прошение, чтобы меня выпустили под залог?

Глаза Мануэля скользят от бумаг к лицу Даудолла, и по его лицу расползается хитрая улыбка.

Даудолл застывает. Он здесь не ради безнадежного прошения об освобождении под залог, о котором Мануэль говорил на их предыдущей встрече. Они оба знают, что Мануэль не добьется такого освобождения. Кражи со взломом, за которые он сидит, оставили множество свидетельств его пребывания в чужих домах: наполовину съеденная и брошенная еда, земля на ковриках, оставленная его каблуками, спиртное, выпитое из бутылок. Безнадежно подавать прошение о залоге, и Мануэль достаточно хорошо знаком с законом, чтобы понимать это. Но если Даудолл ответит на вопрос Мануэля, их разговор превратится в разговор клиента с юристом. По закону Даудолл никому не сможет передать то, что Мануэль ему только что рассказал. Однако тогда он сможет забрать из тюрьмы рисунок револьвера на совершенно законных основаниях.

Даудолл чувствует: Мануэль полностью понимает, в какое положение поставил его. Вопрос о выходе под залог никогда не был его самоцелью; он стремился поставить Даудолла именно в такое затруднительное положение. Мануэль проделал все намеренно.

Вероятно, впервые в жизни уложенный на обе лопатки юрист собирает свои бумаги. Он собирается сказать: «Я здесь не для этого…» Он собирается сказать: «Мы обсудим ваш вопрос в другое время».

Но язык не слушается его.

– Да.

Поражаясь самому себе, он поворачивается и выходит.

Об этой части их встречи Даудолл в суде не рассказывает. Она делает все его показания не имеющими законной силы. Она делает его плохим юристом, который предает своих клиентов и которому нельзя разрешать практиковать.

Вместо этого он рассказывает суду, что, покинув тюрьму, тут же попытался убедиться в достоверности информации, которую передал ему на той второй встрече мистер Мануэль.

– И это рисунок пистолета, который дал вам мистер Мануэль во время того разговора?

М. Дж. Гиллис протягивает листок бумаги с ярлычком «Улика Короны, 41» в сторону свидетельской трибуны.

– Этот рисунок револьвера мистер Мануэль дал вам во время той беседы?

Даудолл смотрит на листок.

– Да. Это рисунок «Уэбли», который передал мне Питер Мануэль.

– И именно таким типом револьвера воспользовались, чтобы убить миссис Уотт, Вивьен Уотт и миссис Браун?

Все они знают, что таким. Настоящий «Уэбли» лежит прямо здесь, перед ними, на столе с уликами.

– Насколько я понимаю, да, – отвечает Даудолл. И добавляет: – И у него есть особенность. Как видите, на рисунке отсутствует кольцо для ремня, и на настоящем револьвере – тоже.

– Кольцо на основании рукояти?

– Да, с помощью которого револьвер обычно прицепляют к поясному ремню.

«Уэбли» был излюбленным оружием по время Великой войны[21]. Офицеры и солдаты прицепляли револьвер к своим ремням «Сэм Браун»[22] шнурком, чтобы не потерять оружие, даже если выронят его в пылу или ужасе битвы.

– Вы отправились в полицию с этой информацией, мистер Даудолл?

– Да, отправился.

Даудолл не говорит: «Я пошел прямиком в полицию». Он не говорит суду, что, рискуя своей профессиональной репутацией, ушел от Мануэля, сел в «Бентли», поехал в тихий уголок маленького поля и там понял, что плачет. Что он в панике, в ужасе и плачет.

Даудолл был взбешен, что грязный омерзительный человек понял, как одурачить его перед законом. Закон защищал его от таких людей. Даудолл верил, что закон – его оружие, а не слабость.

Но суд слышит лишь, как Даудолл говорит:

– Да, отправился.

Те, кто сидят ближе к нему, замечают, что он быстро моргает; видят, что края его век краснеют. Они знают, что тут есть нечто большее, чем «да, отправился», но никто не спрашивает его об этом.

Гиллис быстро продолжает:

– И как полиция поступила с той информацией?

– Они поехали в дом семьи Мануэля, в Биркеншоу, и обыскали сад.

– Зачем?

– Они искали револьвер, который он нарисовал. Или недостающее поясное кольцо.

Позже Даудолл услышал, что Мануэль хвастался этим в тюрьме. Он рассказал другому клиенту Даудолла, что смог заставить полицию рыться в саду его матери в поисках того, что он положил на свою койку в Барлинни. «Ха-ха. Обязательно расскажи Лоренсу, ладно?» Мануэль говорил Даудоллу, что знает – тот нарушил правило конфиденциальности, совершил преступление. А известно об этом только ему одному.

Краешком глаза Даудолл видит, как Мануэль наклоняется вперед на скамье подсудимых и что-то шепчет своему адвокату. Ухмыляется и шепчет. Мануэль может воспользоваться этими фактами и добиться, чтобы показания Даудолла или рисунок не приняли в качестве доказательств. Даудолл не понимает, почему Мануэль не велит своим адвокатам именно так и поступить. Мануэль организовал сложную игру, а потом забыл воспользоваться ею или пренебрег такой возможностью. А может, он собирается воспользоваться ей для того, чтобы уничтожить Даудолла, вместо того чтобы спасти собственную шею от петли… Хотя на нем и висят обвинения в восьми убийствах, шесть из которых – убийства женщин, а одно – убийство десятилетней девочки, Даудолл чувствует, что только он один понимает всю глубину злобы Питера Мануэля.

Гиллис прерывает ход его мыслей:

– Значит, полицейские сочли эту историю вполне достойной доверия, раз искали револьвер?

– Похоже, так.

Даудолл показал полицейским рисунок револьвера, и они сказали – да, это может быть тот самый револьвер. Тогда Даудолл рассказал, что Мануэль выложил ему множество подробной информации о доме Уотта. Даудолл еще там не был, можно ли ему отправиться туда и взглянуть?

Полицейские отвезли его в дом Уотта, до сих пор огороженный, до сих пор находящийся под охраной офицера полиции, детектива-сержанта Митчелла. Манси, старший офицер из Ланаркшира, ожидал Даудолла на улице. Он приехал, поскольку услышал, что в просьбе Даудолла упоминается Мануэль. Мануэль живет на участке Манси, и тот его ненавидит.

Он ведет Даудолла по улице в бунгало Уотта.

– Питер Мануэль, наверное, лжет, мистер Даудолл. Этот грязный преступник все время исповедуется в громких делах. Он так играет. Он исповедуется в большом ограблении банка в Лондоне, а потом предъявляет алиби. Он заявляет, что был гангстером в Нью-Йорке, – но его семья переехала из Нью-Йорка, когда ему было пять лет, в начале Великой депрессии. Он рассказывает людям, что его папуля умер на электрическом стуле в Америке, но он живет со своим папулей, который работает в Управлении газовой промышленности. Мануэль говорит, что он художник, что он писатель, что он шпионит на янки. Питер Мануэль рассказывает полную лажу. Он – известный лжец. Его ложь настолько безумна, что иногда начинаешь гадать – понимает ли он вообще, что лжет. Он сексуальный маньяк.

Безумец.

Дом Уотта находится на Феннсбанк-авеню в Бернсайде, Саутсайд[23]. Это длинная улица с крепкими обособленными виллами с большими садами и подъездными дорогами для машин.

Даудолл идет по дороге к двери и видит разбитое стекло, видит, как рука Мануэля скользит в дыру в стекле, поворачивается вбок и открывает дверь, в темноте.

Детектив-сержант Митчелл открывает Даудоллу дверь, и тот шагает в дом.

Митчелл велит ничего здесь не трогать и ничего не оставлять и закрывает за ним дверь.

Даудолл остается один в бунгало Уотта. Он видит шифоньер слева и висящую на стене картину с золотистым лабрадором. Справа вешалка для ключей. Она пуста. Удивленный, что никто не выходит и не слышит его, он открывает дверь спальни.

Кровавые брызги покрывают стену за изголовьем кровати, пол запачкан и запятнан высохшей кровью. С односпальных кроватей снято постельное белье, матрасы и простыни исчезли, их забрали как улики. Даудолл рад, что остановил тогда машину в поле, потому что не смог бы сейчас заплакать, даже если б попытался. Он не знает, сможет ли когда-нибудь снова плакать или есть.

В гостиной на туалетном столике стоит бутылка сухого джина «Маскаро». На подлокотнике дивана, на льняной салфеточке – корка от сэндвича. Кусочек ветчины между ломтями хлеба сухой и потрескавшийся, как язык дохлой кошки. Полицейские не знали, что сэндвич важен. Они просто оставили его тут.

В кухне-камбузе – буфеты вдоль стен и желтая формайка.

В комнате убитой девушки с кровати снято белье. Вокруг сигаретных окурков, найденных на ковре, нарисованы отметки мелом.

Вивьен убийца оставил осевшей в углу, наполовину прикрытой, лежащей на постельном белье. Это кровавый ужас. Семнадцатилетняя девушка, мертвая и избитая, с обнаженной грудью, с жестокими синяками там, внизу, где в нее вторгались… «До или после?» – спросил тогда Даудолл. «И то и другое, – сказал судебно-медицинский эксперт, хмуро глядя на свои ноги. – И до, и после».

– Что случилось потом, мистер Даудолл? – спрашивает М. Дж. Гиллис.

– Простите?

– Что случилось потом?

– Ну, я рассказал полиции, поэтому…

– Вы встречались опять с мистером Мануэлем?

Даудолл ни за что не хотел с ним больше встречаться. Но пришло еще одно письмо, с другими заманками. Каковы бы ни были его чувства, Даудоллу пришлось сообщить бедному мистеру Уотту, что Мануэль выходит из тюрьмы, отсидев десять месяцев за кражу со взломом, и хочет с ним повидаться.

– Мануэль написал, что его выпускают и что он сможет вернуть револьвер, но сперва хочет повстречаться с мистером Уоттом.

Лорд Кэмерон спрашивает:

– Это письмо имеется в распоряжении суда, мистер Даудолл?

«Нет. Я сжег его, чтобы вы никогда его не увидели. Мануэль хотел получить за револьвер денег, и если б вы, ваша честь, об этом узнали, вы могли бы постановить, что такие показания не принимаются судом. Поэтому я сжег письмо в пепельнице на своем столе. А потом сел и некоторое время смотрел на пепел. Я чувствовал себя так неуютно, что позвал свою секретаршу и попросил унести пепельницу».

– И вообще, мисс Макларен, просто выбросьте эту пепельницу, хорошо? Потому что в ней трещина. Да, в самом деле. Вон там. Вы что, не видите? Ну а я вижу, поэтому просто унесите ее отсюда.

Мисс Макларен, выйдя, закрывает дверь, и Даудолл знает, что она вымоет стеклянную пепельницу, унесет ее домой и, вероятно, отдаст отцу. И он за нее боится.

– Нет, ваша честь, боюсь, что данное письмо затерялось.

Юристы находят это слегка странным. Такие юристы, как Даудолл, не теряют вот эдак письма. Но никто не знает, какой вопрос задать; все просто обвиняют легкомысленную секретаршу, и допрос продолжается.

– Итак, вы и мистер Уотт отправились повидаться с мистером Мануэлем?

– Да. Мы встретились с ним в «Уайтхолле», в ресторане на Ренфилд-стрит, но я ушел примерно через десять минут.

– Почему вы ушли?

Невинный вопрос. Никуда не ведущий.

– Мне нужно было быть в другом месте.

– Но Уотт и Мануэль остались там – вдвоем?

– Полагаю, они пробыли вместе всю ночь, до шести часов утра.

– Что случилось той ночью, мистер Даудолл?

– Я и вправду не знаю. Мы никогда это не обсуждали.

– Мистер Уотт никогда не говорил вам, что произошло?

– Нет.

– Вы его спрашивали?

– Нет.

Пауза. Такое кажется невозможным, но Даудолл, очевидно, говорит правду. Уильяма Уотта спросят о его версии событий, когда он будет стоять завтра на свидетельской трибуне.

М. Дж. Гиллис, поколебавшись, говорит:

– Благодарю вас, мистер Даудолл.

Теперь встает защитник Мануэля, Уильям Грив[24]. Да, его действительно зовут Грив. У него ярко-апельсиновые волосы, цвет лица непривлекательно румяный, и он все время кажется слегка раздраженным. Грив только в прошлом году надел мантию королевского адвоката. Гаральд Лесли – старший королевский адвокат[25] в команде Мануэля и должен был вести перекрестный допрос Даудолла. Он, безусловно, более компетентен. Но мир тесен. Гаральд представлял Уильяма Уотта, когда того обвиняли в этих убийствах, Даудолл давал ему материалы по делу, поэтому существует конфликт интересов, который требует, чтобы Гаральд отошел в сторону, уступив место Гриву, когда Уотт и Даудолл дают показания.

Даудолл наблюдает, как Грив берет свои бумаги, откидывает голову, глядя на них, и снова их кладет. Он притворяется, будто удивлен. Грив здесь новичок и еще не отточил свою игру. Даудолл возносит молчаливую благодарственную молитву – наполовину Гаральду Лесли, наполовину Богу, который, в конце концов, так ему помог.

Грив обдумывает первый вопрос. Он поджимает и распрямляет губы. Даудолл замечает, что присяжным он уже не нравится, и взглядывает на Мануэля, сидящего в клети для подсудимого с четырьмя полисменами: двое находятся позади него, по одному – справа и слева. Он видит, что Мануэль хмурится, глядя на затылок Грива. Мануэль тоже замечает, что присяжным не нравится Грив. Если б Даудолл был защитником в этом деле, он подумал бы, что они уже его проиграли.

– Могу я спросить, – Грив поднимает глаза, улыбнувшись быстрой безрадостной улыбкой, – о другом деле, по поводу которого вы навестили мистера Мануэля в первый раз?

Мануэль ухмыляется. Вот о чем он шептался с адвокатами.

– Конечно.

– Так какое это было «другое дело»? – Грив медленно приподнимает брови.

Даудолл решил обсудить это дело как статью закона, зная, что присяжные перестанут слушать, если он будет излагать все достаточно запутанно. Он не должен говорить, что Мануэль был в тюрьме, или упоминать о любой из его предыдущих судимостей – это даст ему место для маневра.

– Мистер Мануэль попросил о встрече с целью незначительного пересмотра условий юридического прошения.

Даудолл произносит это так, будто речь идет о регистрационном свидетельстве на собаку. Грив пять раз кивает. Один кивок – и то слишком много, чтобы кого-то заинтересовало, что он имеет в виду.

– Он, если говорить коротко, просил поделиться вашим юридическим опытом?

– Да.

– И во время того первого разговора, когда вы действовали как его юрист, он нарисовал для вас револьвер?

– Нет.

Грив поднимает взгляд.

– Нет?

– Нет. Это произошло во время второй нашей встречи. А во время первой встречи он рассказал мне, что Уильям Уотт невиновен и что он знает человека, который на самом деле совершил убийства. Он описал дом во время второй встречи. События той ночи. И нарисовал револьвер.

Грив сверяется со своими бумагами и видит, что и вправду допустил ошибку. Гаральд Лесли, сидящий рядом с ним, приподнимает брови, глядя на его бумаги. Это элементарная ошибка: Грив не выстроил временную линию.

– Ах, да, понимаю… благодарю вас за поправку, мистер Даудолл. Но во время первой беседы вы действовали в качестве его юриста?

– Нет. Я дал ему совет во время первой половины этой беседы, а во время второй половины первой беседы он излагал мне информацию о моем прежнем клиенте.

Мануэль то скрещивает ноги, то выпрямляет их, то подается вперед, то откидывается назад. Он хочет, чтобы были заданы вопросы об определенных вещах и в определенной манере, а Грив занимается тем, что путает даты.

– Должен сказать, это было совершенно неуместно, мистер Даудолл, – то, что вы отправились в полицию с конфиденциальной информацией, переданной вам клиентом…

– Нет.

Грив не может до конца поверить в такую наглость.

– Нет, это не было неуместным. Он был моим клиентом в течение первой половины беседы. А во время второй половины первой беседы я представлял мистера Уотта, как и во время всех последующих наших встреч. Я сопровождал мистера Уотта на встречу с ним. Мистер Мануэль был там, когда мы прибыли. Присутствие обоих джентльменов и подразумевало, и объясняло, что во время той беседы моим клиентом был мистер Уотт.

– Это спорный вопрос, – говорит Грив, но, похоже, сдается. Маленькая ошибка, касающаяся временной линии, выбивает его из седла.

Очень способные защитники вряд ли путают время, а в данном деле, опять-таки, все такие ошибки идут во вред Мануэлю.

В заключение Грив спрашивает:

– Мистер Даудолл, произошел ли какой-либо обмен деньгами между мистером Уоттом и мистером Мануэлем в уплату за информацию?

Даудолл отрепетировал свой ответ.

– Я сказал Питеру Мануэлю, что он не получит за информацию никаких денег.

Грив делает попытку, доблестную, но нерешительную, потому что понимает, что делает Даудолл:

– Но деньги за информацию перешли из рук в руки?

– Ну, я ушел спустя десять минут, но точно знаю следующее: я велел мистеру Уотту не давать Питеру Мануэлю ни пенса за информацию.

Все, что нужно, – это еще один ход. «Уильям Уотт когда-нибудь говорил о том, чтобы передать Мануэлю деньги?» И тогда Даудоллу придется ответить: «Да. Говорил. Мы это обсуждали».

Но Даудолл поднимает глаза и видит, что на лице Грива мелькает облегчение. Он видит, что Мануэль свирепо смотрит в затылок Гриву. И он видит поле сквозь ветровое стекло, и пелену собственных слез, и письмо, горящее в пепельнице, и знает, что в глубине души Грив и Лесли – они оба тоже ненавидят Мануэля. Они тоже желают ему смерти.

– Тогда всё, мистер Даудолл. Благодарю вас.

– Благодарю вас, мистер Грив. Благодарю вас.

Глава 3

Понедельник, 2 декабря 1957 года

– Я убил свою жену, – шепчет Уильям Уотт на ухо Питеру Мануэлю.

Потом дверь открывается, он поднимает глаза и кричит:

– Чертов Скаут О’Нил!

Они в «Баре Джексона». Они тут уже некоторое время. Уотт очень пьян. Его настроение меняется, как ветерок над открытой водой. Мануэль не отстает от него ни на один стакан, но не слишком напился. Он думает, что то ли Уотт пил перед их встречей в «Уайтхолле», то ли притворяется пьяным, чтобы обезоружить его.

Мануэль не напивается, как обычно напиваются люди. Его тело теряет координацию, он может чувствовать сонливость, но в целом его настроение не меняется. У него по-прежнему наметан глаз на слабое место, или полуоткрытое окно, или удобный случай. Может, он запомнит это на будущее, когда к нему вернется координация, но он все еще видит такие вещи и относится к ним по-прежнему.

Они вместе стоят в лучшем месте «Джексона» – в углу длинного бара. Угол в «Джексоне» призывает к кутежу. Место у бара в «Джексоне» – это сложный язык, поэма о власти. У людей, которые пьют здесь, нет власти. Некоторые из них – сыновья без отцов, сыновья без матерей, мальчики Барнардо[26], сбившиеся с пути. Некоторые жили бы лучше без навязанной им злополучной доли родителей. Они достаточно умны, некоторые из них – люди выдающегося ума, но у них нет законных способов воспользоваться своим умом. Они – корм для тюрьмы.

При виде того, как эти люди выходят из приличных мест, у полиции пробуждаются подозрения. У них нет власти, но в пределах этого безвластия все-таки есть классы, которые следует оценивать и учитывать. Эти люди собираются ночь за ночью, в новых нарядах, бахвалясь пачками наличных, полные решимости доказать другим членам низшего класса, что они еще держатся на плаву.

Стоя у угла бара, Уотт и Мануэль видят всю комнату и обе двери. Они видят, кто входит с голодными глазами, кто здесь ради того, чтобы клянчить, а кто вплывает в новом с иголочки костюме, под руку с двумя дамами. Все, входящие в дверь, первым делом видят их и улавливают их настроение.

Поскольку угол дает власть, приходится сражаться, чтобы его удержать. Демонстрация слабости или безденежья, неуважение к вам, оставшееся безнаказанным, – и вас вышибут за угол. Малейшая нерешительность – и вас вытолкнут с этого места.

Мануэль впервые удерживает угол. Несколько раз он случайно прибивался сюда, но его всегда отталкивали – не один человек, но единодушная толпа. Уотт держал угол и раньше, но никогда – так долго. Однако же они вместе, и они не гармонируют друг с другом – это всех ошарашивает.

К бездумной угрозе, которую излучает Мануэль, добавляется богатство и рост Уотта. Глаза людей перебегают с одного на другого, все озадачены таким союзом, поэтому оказываются в невыгодном положении. Как это случается со всеми сильными союзами, в конечном итоге его участникам придется решить, что с ним делать, – но сейчас они просто опьянены им, они в приподнятом настроении, быстро пьют и разговаривают без церемоний.

Уотт говорит Мануэлю то, чего не сказал бы никому другому:

– Я убил свою жену, – когда их беседу прерывает Скаут О’Нил, который, пошатываясь, входит в дверь.

Уотт пытается окликнуть его, чтобы купить ему выпивку. Он не сделал бы этого, не будь пьян, потому что О’Нилу вообще не полагается здесь быть. Нынче ночью он избит до безобразия.

Скаут стоит у двери, оба его глаза подбиты, переносица опухла и рассечена, пиджак на плече порван. Кровь с подбородка он вытер рукавом, но не всю. На его щеках запеклась белая соль. Глаза у него слезятся – наверное, из-за сломанного носа. Даже О’Нил знает, что нынче вечером его не обслужат. Он просто ищет кого-то; наверное, того, кто должен ему деньги, из клуба «Гордон».

Уотт выкрикивает его имя:

– Чертов Скаут О’Нил!

Скаут слышит это и поднимает руку, в то же время осматривая бар в поисках своего должника. Он рассеянно улыбается Уотту. Ему только что выбили передние зубы.

Уотт и Мануэль видят это и смеются, хотя О’Нилу все еще должно быть очень больно. У него во рту рваная отекшая прореха, уцелевшие зубы окаймлены окровавленной слюной. Это смешно только потому, что это же О’Нил. Скаут О’Нил – сумасшедший. Где бы он ни был, Скаут всегда только что побывал в передряге, обычно связанной с деньгами, женщиной или кулачным боем. К концу большинства вечеров Скаут пытается подраться с тем, кто оказывается рядом, если уже не подрался. Все любят Скаута О’Нила. У него всегда есть деньги, и он честно говорит о своих наклонностях. «Я люблю драться», – говорит он. Если кто-нибудь говорит, что не любит Скаута О’Нила, то лишь потому, что задолжал ему. Как только долг уплачен, люди снова перестают на него сердиться.

Скаут О’Нил осматривает бар, но не видит того, за кем пришел. Идя обратно, в сторону Уотта, он перехватывает взгляд управляющего. Брэди, грубый большой ублюдок, вытирает пепельницы на стойке, но замирает, уставившись на О’Нила.

– Извиняюсь, – говорит Скаут, подняв руку в капитулирующем жесте и нырнув за стойку, словно для того, чтобы спрятаться.

Брэди, медленно приподнимая брови, наблюдает, как тот пробирается к углу, и спрашивает, неужели О’Нил и вправду хочет, чтобы его вышвырнули? В самом деле?

Оба они знают, что Скауту не место здесь с таким лицом, в такой одежде, в крови. Скаут нагло пренебрегает этим и отступает к Уотту.

Брэди направляется туда же.

– Эй! О’Нил!

– Пару минут, Брэди?

Брэди качает головой и предупреждающе бормочет, выдвигая условия, которые теряются в гуле бара: «Тебе лучше… черт, черт, черт, сынок», – что-то вроде этого; во всяком случае, что-то недовольное, но О’Нил получает двухминутную передышку. Он кивает в знак того, что принимает условия.

– Эй, Уотт, ты не видел нынче вечером Дэнди?

Скаут осматривает собравшихся в поисках своего босса, Дэнди Маккея, поэтому не видит реакции на свой вопрос. Он только чувствует, как его окатывают ледяной холод и тишина. Он оглядывается, чтобы проверить – слышал ли его Уотт. А потом видит Питера Мануэля, стоящего рядом с Уильямом Уоттом.

Скаут в ужасе.

– Какого дьявола ты делаешь?

Ухмыляясь, Мануэль переносит вес на другую ногу, чтобы спрятаться за массивной фигурой Уотта. Зато тот стоит, выпрямившись во весь рост. Он верен Мануэлю, потому что они держат угол, и он этим наслаждается.

Скаут переводит взгляд с одного на другого, видит, что они и вправду вместе. О’Нил вошел сюда, выглядя так, как будто его переехал трамвай, но внезапно начинает выглядеть намного хуже. Он бледнеет, меряя их глазами – Уотта с ног до головы и Мануэля с головы до ног, состязающихся друг с другом в выпивке портера с элем, удерживающих лучшее место у бара. Он видит, что Уотт и Мануэль не просто вместе, они красуются тем, что они вместе, и делают это не где-нибудь, проклятье, а в ресторане Джексона.

– Какого дьявола ты вытворяешь?

О’Нил пятится. Он трясет головой, глядя на Мануэля.

– Тебе лучше бежать к чертям собачьим, парень. На твоем месте я бы бежал к чертям.

Мануэль отклоняется назад, чтобы отозваться из-за массивной стены – Уотта:

– Эй, Скаут. Ты же никому не скажешь?

Уильям Уотт ничего этого не замечает. Он ничего этого не уловил.

– Выпивку для О’Нила! Давайте выпьем!

Он не видит ужаса Скаута О’Нила, не слышит его предупреждения. Он не видит раздражения Брэди. Он не ощущает изменений в О’Ниле: из человека, который пытался попасть в ресторан Джексона, чтобы найти Дэнди, тот становится человеком, который хочет убраться, убраться, убраться отсюда прочь – и прочь от того, что, к дьяволу, разворачивается между Уоттом и Мануэлем.

– Виски для Скаута О’Нила!

Скаут снова поднимает руки, на этот раз выше, но не в жесте капитуляции. Он смывает их со своих рук.

Дверь распахивается в ночь. Уотт смаргивает с глаз внезапное жжение сигаретного дыма. Дверь захлопывается. Он открывает глаза – а Скаут О’Нил уже исчез.

Уотт едва вспоминает, что О’Нил вообще был здесь. Все, что напоминает о нем, – это губы, сложенные, чтобы произнести его имя, как воспоминание о вкусе. Он возвращается к тому, о чем говорил раньше:

– Я убил свою жену, говорят они. Полагаю, любой смог бы убить свою жену, но ее сестру? Зачем бы я стал это делать? Кто бы такое сделал? А моя дочь?

Уотт хмурится и пьет. Что-то изменилось в настроении вечера, но он не знает, что. Он хмурится. Возможно, поможет еще одна выпивка. Уотт опустошает свой стакан и надеется на это.

– Дело в том, – шепчет он на ухо Мануэлю, – что если б я сделал такое со своей дочерью, то наверняка обратил бы револьвер против себя самого. Но я этого не делал, знаешь ли, я рыбачил.

«Ш» щекочет барабанную перепонку Мануэля. Он поднимает плечо, защищаясь, и перехватывает взгляд Брэди.

Тот видит: есть что-то очень неправильное в том, что эти двое вместе. Они сидят здесь два часа, напиваясь за счет Уотта, но Брэди не хочет, чтобы они сидели здесь и дальше. Они потеряют угол стойки.

Мануэль затягивается сигаретой, отказываясь встречаться с Брэди глазами, когда Уотт заканчивает говорить то, что начал раньше:

– Рыбалка – это ожидание. Сплошное ожидание. И пока ты ждешь поклевки, понимаешь, твой разум просто…

Он не может подобрать слова для того, что имеет в виду, поэтому закрывает глаза и неопределенно машет рукой.

– Понимаешь? Всякое такое. Понимаешь?

Он смотрит на Мануэля, чтобы увидеть, понимает ли тот.

Мануэль нетерпеливо кивает, гася окурок. Вскоре Дэнди Маккой узнает, что он вместе с Уильямом Уоттом.

– Пошли отсюда.

Уотт удивлен:

– Почему?

– Просто пошли в какое-нибудь другое место.

Мануэль допивает свой «прицеп»[27].

Брэди шагает к ним, вытирая пепельницу, собираясь поставить ее и сказать: «Вы двое, валите отсюда к дьяволу».

Уотт не может поверить в то, что ему предлагают.

– Зачем идти еще куда-то? Мне здесь нравится.

– Пошли.

Мануэль уже у двери и рывком распахивает ее. Уотт в замешательстве наблюдает за ним, ведь еще не время закрытия. У него все еще есть деньги. Они побеждают! Они должны удержать угол. Но Мануэль уходит, определенно. Уотт торопится за ним в декабрьскую ночь.

А в ресторане Джексона вакуум силы в углу уже заполнен человеком, который пил рядом с ними. Он скользит на их место, кладет руки на все еще теплую стойку бара. Он маленький, никто его не знает, и Брэди видел его деньги, все они – сплошная мелочь. Брэди сердито таращится на него, а этот человек хихикает, как будто только что примерил шляпу своего папочки.

– Убирайся отсюда к чертовой матери, – говорит Брэди, и мужчина безропотно скользит обратно, на свое прежнее место.

* * *

Выйдя из ресторана, Мануэль шагает по Краун-стрит. Он много выпил, и его ноги двигаются быстрее, чем он намерен идти. Он ныряет вперед, на следующем шаге восстанавливает равновесие, потом его качает в сторону реки. Он чувствует себя так, будто бежит, но он не бежит. Он просто делает длинные шаги, вот и всё.

Но высокий Уотт без усилий догоняет его и спрашивает его, куда он.

Мануэль понимает, что не может говорить. Он выдавливает:

– Фуууф, – и, шатаясь, идет дальше по тротуару.

Они в Горбалзе, на главной улице с церквями, магазинами и ветхими, осыпающимися многоквартирными домами, понастроенными везде и всюду. В стороне от дороги стоит огромная частная школа Хатчесона[28].

Они замедляют шаги и останавливаются. Оба совершенно внезапно чувствуют невероятную усталость. Мануэль видит себя и Уотта как будто со стороны. Двое пьяных, плетущихся по Краун-стрит. На улице тихо, потому что еще не настало время закрытия заведений. Они плетутся: маленький пьяный, большой пьяный. Нуждающийся в деньгах, имеющий деньги. Знающий кое-что, желающий это узнать.

– Дай мне денег! – выпаливает Мануэль.

Уотт размышляет над его просьбой, поднимает руки и вздыхает.

– У меня нет денег.

Мануэль показывает на реку, на другой ее берег, вдаль.

– Где-то же есть?

Уотт качает большой головой и говорит:

– Нетнетнетнет.

Но деньги у него есть. Они оба знают, что есть.

– Револьвер есть?

– Есть. И я его достану.

Мануэль вытряхивает из пачки две сигареты, дает одну Уотту, чиркает спичкой. Они не торопятся – никакой спешки, – пытаясь подхватить огонек. На это уходит некоторое время.

Затем задумчиво курят.

Морозно. Холод просачивается сквозь согревшиеся в баре подошвы их обуви, ползет вверх по икрам. Они плотнее закутываются в куртки.

Уотт смотрит на Хатчесон, привилегированную школу, которой уже сто лет. Он тепло улыбается ей, и Мануэль спрашивает:

– Что? Ты в нее ходил?

Уотт говорит, что не ходил, но, польщенный, улыбается и выпрямляет спину. Он смотрит на стену рядом с собой. Это черный многоквартирный дом, и камень крошится. Песок и куски мягкого камня рассыпались по тротуару, как будто кто-то пинками вышиб их из стены. На мягкой поверхности нацарапаны слоганы банд и граффити.

– Это? – Уотт поворачивается и широко обводит рукой панораму улицы. – Этого нет. Ничего этого нет. Большие деньги.

Мануэль кивает:

– Все это будут сносить.

– По-настоящему большие деньги! – Уотт издает пренебрежительный звук своим толстым желтым языком. – Пффффф. Десять лет. И ничего этого нет.

Он видит, что Мануэля не интересуют махинации с застройкой. А зря. Они будут стоить ему жизни. Когда город сносят и перестраивают, возводя дома с ванными комнатами, уборными и кухнями, деньги будут делаться на мошенничестве с материалами и трудом. Но Уотт участвует в мета-мошенничестве, и ему это чрезвычайно нравится.

– Большие деньги. – Он поворачивается на каблуках. – Пошли в машину.

Они, покачиваясь, идут к темно-бордовому «Воксхоллу» Уотта, припаркованному у ресторана Джексона.

Уотт не может найти ключ. Он находит ключ. Он не может вставить его в замок. Он вставляет его в замок. Однако дальше все идет гладко: открыть дверь, повернуться, упасть на водительское сиденье, перевести дух. Повернуться, податься глубоко внутрь машины и поднять в нее ноги. Захлопнуть дверь. Перевести дух. Протянуть руку. Отпереть пассажирскую дверь. Перевести дух.

Теперь они оба в машине. И двери теперь закрыты.

Они делают короткую передышку. Оба смотрят сквозь ветровое стекло на ресторан Джексона. Желтые огни проливают свет в черную ночь.

Дверь ресторана открывается, и оттуда, пошатываясь, выходит мужчина. Он боком идет по тротуару, удаляясь от них, пока не ударяется о фонарный столб. Затем вцепляется в столб и ждет, когда его ноги согласятся повиноваться его приказам. Убедившись, что пришел к сердечному согласию со своими коленями, он выпрямляется, наблюдая за своими непокорными ногами, чтобы проверить, соблюдают ли они перемирие. Перемирие соблюдается, но только пока он стоит. Едва он пытается сделать шаг, как его мгновенно уносит за угол, словно рыбака, смытого в шторм с палубы траулера. Уотт наблюдает за этим, радуясь, что сам не настолько пьян.

– Я знаю, кто убил твою жену и дочь.

– Я знаю, что ты знаешь. Ты расскажешь мне?

Мануэль вздыхает. Это не пьяный вздох. Это вздох другого рода.

– Ты знаешь, кто это сделал.

Уотт кивает и оседает, опустив лоб на тыльные стороны ладоней, лежащих на рулевом колесе.

Мануэль бормочет на заднем плане:

– Тебе нужен парень. У меня есть такой, он как раз подойдет.

Уотт на мгновение сбит с толку. Ему не нужен никакой парень.

– Мне просто нужен револьвер, – говорит он.

Мануэль кивает, как будто они это уже обсуждали.

– И я – тот малый, который знает, где он.

Уотт наконец-то видит конец своего кошмара. Это будет нелегко, но он уверен, что был прав, встретившись с этим ужасным человеком. Удача сопутствует храбрым.

– Я знаю, где он, – невнятно говорит Мануэль, – но мне нужны деньги.

В темной машине Уотт говорит:

– У меня есть деньги. Я могу их достать.

Мануэль кивает:

– Тогда порядок. Поехали.

Глава 4

Четверг, 15 мая 1958 года

Здание Высокого суда Глазго было достроено в тот год, когда Наполеона победили при Ватерлоо. Пол, скамья и отделение для присяжных из дуба, стены – простая дранка и штукатурка. Акустика в помещении отличная.

Тяжелое дыхание Уильяма Уотта, натужные звуки, которые издают четверо несущих его полицейских, наполняют возбужденный, захваченный происходящим зал.

Уотта вносят в суд на носилках. Он прибыл в санитарной машине, и в боковой части зала стоит его врач, внимательно наблюдая за ним.

Прошлой ночью в Горбалзе Уотт разбил свою машину. Он направил ее прямо в стену. Его колено распухло, шея болит, но настоящие страдания мистеру Уотту причиняет жалость к себе. Мистер Уотт мог бы даже заплакать, думая о себе. Он считает, что если б только люди знали, как это ужасно, они могли бы быть к нему немножко добрее.

После аварии прошлой ночью, когда доктор спросил, как он себя чувствует, Уотт попытался правдиво ответить, но в 1958 году у мужчин нет подходящих слов для описания своих чувств. Доктор неправильно его понял и подумал, что Уотт страдает от ужасной физической боли, а теперь тот слишком смущен, чтобы признать правду. Ему приходится подыграть выдумке, сделав вид, будто он тяжело ранен, но он хороший актер.

Полиция обвинила его в том, что он вел машину в состоянии опьянения. Это уже не в первый раз. Когда дело дойдет до суда, он лишится прав. Даудолл велел Уотту сделать в суде заявление о своей невиновности, чтобы эти новости об аварии оставались sub judice[29] до тех пор, пока не закончится суд над Мануэлем, и никто о них не услышал бы. Даудолл прилагает все усилия, чтобы вызвать сочувствие к мистеру Уотту, потому что случившееся с Уильямом Уоттом – ужасно. Он заслуживает того, чтобы его допросили снисходительно.

Уотт и его фаланга полицейских добираются до свидетельской трибуны. Уотт слезает с носилок и с трудом поднимается по ступеням. Наверху для него поставили сиденье. Лорд Кэмерон спрашивает, не нужна ли резиновая подушка для его колена? Уотт со слезами принимает предложение.

Вздрагивая, он поднимает руку, чтобы принести клятву, и повторяет ее с нелепой торжественностью.

М. Дж. Гиллис задает вопросы, и вот какую историю рассказывает Уотт: был воскресный вечер, начало второй недели его ежегодного праздника ловли рыбы на муху. Жена и дочь не захотели поехать с ним. Им обеим не нравилась рыбалка. Его жена Мэрион поправлялась после операции на сердце.

Поэтому он один, останавливается в отеле «Кэрнбан», в девяноста милях езды от Глазго. Он проводит ночь воскресенья в комнате отдыха отеля. Мистер Уотт, мистер и миссис Лейтч, владельцы отеля, и его товарищ по рыбалке мистер Брюс закатывают «неплохую вечеринку». Уотт прислуживает за стойкой бара. Кое-кто поет. Всем, похоже, очень весело. Они пьют пять или шесть часов, до часу ночи. Потом Уотт и мистер Лейтч стоят у задней двери, куря сигары и наблюдая, как снаружи бегает черный лабрадор Уотта, Куини. Когда собака возвращается в отель, они добираются до своих постелей.

После этого Уотта видят в 8 часов в столовой, где он завтракает.

В это самое время служанка отеля приходит на работу и видит снаружи его машину. Ветровое стекло покрыто инеем.

После завтрака Уотт отправляется рыбачить. Некоторое время спустя на берег реки прибывает такси; шофер выходит и манит его к себе. Озадаченный Уотт бредет по воде к берегу. Что происходит?

Он нужен в отеле. Миссис Лейтч, хозяйка отеля, хочет срочно с ним повидаться. Уотт не может представить себе, зачем, но знает – пришли очень плохие новости.

Всхлипывающая миссис Лейтч встречает его у дверей. Она говорит бессвязно, ее слова сбивают Уотта с толку. Сперва он думает, что с дочерью миссис Лейтч произошел ужасный несчастный случай. В конце концов женщина садится, переводит дыхание и говорит: «Звонил по телефону из Глазго ваш брат Джон. Журналисты явились в его булочную, задавая странные вопросы о вашей жене и о вас. Джон позвонил в полицию, чтобы выяснить, что происходит. Ему сказали: ваша жена мертва.

Ваша дочь мертва.

Ваша свояченица мертва.

Убиты в вашем доме.

Застрелены из пистолета.

В своих постелях».

Уильям продолжает качать головой. «Нет, это ошибка. Моя жена Мэрион? Это не так. Прошлой ночью в моем доме не было трех человек. Моей свояченицы не было там прошлой ночью. Вчера вечером я звонил домой, и Вивьен точно сказала мне, что останется на ночь у соседки, Дианны Валент. Все это ошибка».

Миссис Лейтч звонит Джону Уотту и передает трубку Уильяму. Джон говорит Уильяму, что Мэрион мертва.

Вивьен мертва.

Маргарет мертва.

«Убиты в твоем доме. Застрелены из пистолета. Немедленно приезжай домой».

Мистер Брюс приходит в отель и видит, что Уильям очень сердит из-за отвратительной ошибки. Ему нужно отправиться в Глазго и разобраться в этой чепухе.

Уже совсем взбешенный, Уотт садится в машину. Мистер Брюс настаивает на том, чтобы поехать с ним, потому что думает: Уильям слишком расстроен, чтобы вести машину без риска.

– О, какая глупая суета из-за всей этой ахинеи!

Спустя одну безрассудную милю езды Уильям останавливается на обочине и признает, что не в состоянии вести машину.

Они медленно ведут «Воксхолл» к полицейскому участку Лохгилпхеда. Добрый полицейский садится за руль машины Уотта и везет его и мистера Брюса в Александрию, городок в предместьях Глазго. И тогда начинаются проблемы Уотта, потому что там он встречается с детективом-сержантом Митчеллом.

Уотт – странный человек. Он всегда был странным, говорил неуместные слова, на него накатывали неуместные настроения, но раньше это никогда не было важным в глазах закона. Внезапно это становится важным.

Детектив-сержант Митчелл считает его очень странным. Уотт ни с того ни с сего улыбается, все время заявляет, что он в порядке, хочет сам вести свою машину и злится на полицейских Глазго за то, что те совершают «большую ошибку». Митчелл начинает подозревать Уотта и записывает кое-что из того, что тот говорит в машине. Он записывает такие замечания:

«Вы не увидите, как я пролью хоть одну слезу».

«Вы же не думаете, что это сделал я, верно?»

«Я знаю эту дорогу как свои пять пальцев».

На суде защитник Уильям Грив спрашивает Уотта, не сделал ли он эти заявления в машине, потому что у него была нечистая совесть?

Тот заявляет суду:

– У меня в жизни не было нечистой совести. За всю свою жизнь я не совершил плохого поступка. Я никогда не делал ничего дурного.

В заседании наступает пауза. Люди поворачивается на сиденьях и ухмыляются друг другу. Даже юристы находят забавной такую крайнюю напыщенность. Они улыбаются, приподняв брови, записывают это для своей копилки «военных историй»: «За всю свою жизнь я не совершил плохого поступка».

Уотт, похоже, чувствует, что сказал что-то очень неправильное, но не уверен, что именно, и пытается обвинить кого-то другого.

– В любом случае все это ложь. Точно так же, как и слова Митчелла. Он – лжец.

Стоять перед судом и называть полицейского лжецом в 1950-х годах – полный скандал. Офицер полиции мог бы стоять на свидетельской трибуне и заявлять, что он – трамвай, а зал гадал бы, не говорит ли он в некотором смысле, во многих отношениях, чистую правду. У Уотта были веские причины подозревать полицейских, но из-за своего храброго высказывания он потерял сочувствие зала.

М. Дж. Гиллис делает несколько попыток снова сделать его симпатичным. Он спрашивает Уотта, не предупреждал ли его как-нибудь детектив-сержант Митчелл, что собирается показать, когда они прибыли к дому. Уотт моргает, загоняя обратно слезы.

– Нет, – говорит он сдавленным голосом. – Он не делал никаких предупреждений.

Они приезжают на Феннсбанк-авеню, детектив-сержант Митчелл припарковывается и вытаскивает Уотта с заднего сиденья его собственной машины на его собственную подъездную дорожку.

Журналисты столпились у дверей. Они фотографируют, как Уотта вытаскивают с заднего сиденья его собственной машины на его собственную подъездную дорожку.

ВСПЫШКА. ВСПЫШКА.

Белые огни. Он не был готов. Он смотрел прямо на них.

ВСПЫШКА.

Он ослеплен. На фотографиях он пошатывается и выглядит пьяным. Он моргает, но белые всплески огня все еще стоят у него перед глазами, и он плохо видит. Митчелл тащит его за локоть по подъездной дорожке к его собственной передней двери.

ВСПЫШКА.

В дверях Уотт отчаянно моргает, на мгновение к нему возвращается зрение, и он видит, что его дом полон сердитых незнакомцев.

Мужчины. Одни в пальто, другие в форме, и все они таращатся на него, когда он входит в свою переднюю дверь.

Уотта хватают за локоть, он круто поворачивается и оказывается лицом к своей спальне. В ней люди, все кровати в беспорядке, и алая кровь забрызгала стену. Красная. Знакомая лодыжка Мэрион, с голубыми нитями вен, свисает с края ее кровати. Руки незнакомца стаскивают мокрую от крови простыню.

ПОСМОТРИТЕ НА НЕЕ.

Он смотрит на свою мертвую Мэрион.

ЭТО ВАША ЖЕНА?

Он смотрит на нее.

Мэрион. Окровавленная. Ее ночная рубашка задралась. Нижнее белье, бедра, груди выставлены напоказ. На груди – воспаленный шрам после операции на сердце. Мэрион скромница. Уильям никогда раньше не видел этого шрама. Мужчины в пальто смотрят на шрам. Мужчины в форме в его доме и голые бедра его жены. Он не может смотреть, но он должен.

Все таращатся на него. Все мужчины в его доме в пальто и в форме. С его кровати сдергивают простыню.

ЭТО ВАША СВОЯЧЕНИЦА?

Один глаз Маргарет открыт. Второй заплыл и закрыт.

ЭТО СЕСТРА ВАШЕЙ ЖЕНЫ?

В ее виске дыра. Вот откуда взялось красное.

ЭТО МАРГАРЕТ БРАУН?

Он смотрит на свою мертвую свояченицу. Ее лицо с одной стороны синее и опухшее.

Уотт думает, что он в аду. Он не в аду. Он в его преддверии.

Чьи-то руки рывком направляют его дальше по коридору. Его глаза все еще плохо видят.

Белые вспышки все еще ослепляют его, но он осознает, что детектив-сержант Митчелл ухмыляется за его плечом. Его разворачивают лицом к его спальне.

ОНА?

Он отшатывается от своей мертвой дочери. Он смыкает веки, но его разум собирает по клочкам отвратительную картину.

Сосок.

Белая, как луна, кожа.

Сильно опухшая челюсть.

Осевшая на пол.

Милая, мягкая шея, запятнанная брызгами темно-красной крови. Брызги и на стене за ней, вверх по всей стене.

Горячая едкая рвота струей вырывается изо рта Уильяма Уотта на стену прихожей. Она вырывается из его носа. Она выжимается из его слезных протоков и ослепляет его еще больше. Она капает с тисненых обоев, которые Мэрион только что поклеила. Он смаргивает с глаз кислоту желудочного сока, но продолжает видеть вспыхивающие пятна. Теперь он им рад.

Рассказывая суду об идентификации тел, Уотт заново переживает все это. Он берет стакан, чтобы сделать глоток воды, но воспоминание о том, как его тошнило, настолько ясное, что он не может заставить себя взять что-либо в рот. Он вспоминает, как горячая рвота обжигала его подбородок и капала с него. Он вспоминает мерзкий, едкий запах. Он дрожит, осторожно ставя стакан обратно.

Если б Уотт был хитер, он притворился бы, что падает. Это логично – рухнуть, чтобы сопровождающий его доктор подошел и пощупал его пульс. Но это случится позже.

М. Дж. Гиллис спрашивает, возможно ли, как предположила защита, чтобы Уотт пил шесть часов в комнате отдыха, а потом проехал девяносто миль до Глазго, убил свою семью и той же ночью проехал девяносто миль обратно, не будучи обнаруженным.

Уотт объявляет:

– О! Вы не смогли бы вести машину! Ни за что не смогли бы вести машину!

Все водят машину, выпив. Это самоуничижительная шутка – заявить, что ты следовал по белым полосам посреди дороги, потому что был слишком пьян. Никто ему не верит.

Фотографии Уотта на его подъездной дороге, когда он подошел к дому, а после покинул его, опубликованы во всех газетах. На них Уотт выглядит ошеломленным, испуганным и полубезумным.

Анонимные осведомители видят эти фотографии, звонят в полицию и говорят, что у мистера Уотта есть любовница.

В суде его спрашивают о внебрачных отношениях, и он смущенно признается, что несколько раз оступался. Чтобы избавить его от косых взглядов, Гиллис спрашивает об операции на сердце, которую перенесла Мэрион, как будто больная жена – это неизбежно жена с неверным мужем. У мужчин есть свои потребности. Операция Мэрион была очень опасной, отвечает ему Уотт. Экспериментальной. Он не хотел, чтобы она оперировалась, но Мэрион все равно на это пошла.

Несколько дней спустя после того, как были опубликованы фотографии Уотта, объявляется механик, который работает в Лохгилпхеде, рядом с отелем «Кэрнбан». Он думает, что полиция должна знать, что автомобиль мистера Уотта обслуживали утром того воскресенья. Он наполнил бензобак. Фары «Воксхолла» все время выключались, и механик предложил починить их, если Уотт оставит ему машину на ночь. Тот сказал, что не может оставить машину, потому что она нужна ему для путешествия. Но полицейские выясняют, что бензобак «Воксхолла» полон, за исключением того бензина, который потребовался, чтобы вернуться утром в Глазго с детективом-сержантом Митчеллом. Потребовалось бы в три раза больше бензина, если б Уотт съездил домой, убил всех и вернулся в «Кэрнбан» до завтрака. Они посещают все заправки по дороге, но не находят, где Уотт мог бы пополнить бак.

Полиция съездила туда и обратно, и на поездку ушло пять часов. Но этот опыт провели днем. Уотт проделал бы этот путь в темноте, по неосвещенным неровным дорогам. Единственный маршрут проходит по опасному перевалу на холме – настолько крутому, что его вершину называют «Отдохни и Поблагодари».

Это время, когда машины перегреваются на любом неровном месте. Мудрые водители всегда присматривают за датчиком температуры после того, как въезжают на холм, и останавливаются, чтобы дать двигателю остыть. Может уйти около получаса, чтобы температура упала.

А еще Уотту пришлось бы переправиться через реку Клайд. Проверочную поездку проделали тогда, когда паромы ходят часто, но ночью «Ренфрю Ферри»[30] работает нерегулярно. В действительности на поездку могло уйти гораздо больше пяти часов.

Полиция начинает сомневаться, что Уотт может быть виновным в преступлениях.

Но потом появляется еще один свидетель.

Неделю спустя после того, как на Феннсбанк-авеню обнаружили тела, девять человек выстроились в ряд в полицейском участке Рутерглена, среди них – Уильям Уотт. Паромщик «Ренфрю» идет вдоль строя, вглядываясь в лица, меряя людей взглядом с головы до ног. Чтобы выбрать кого-то из строя, свидетель должен прикоснуться к нему и сказать: «Вот этот человек». Такое правило было введено для того, чтобы помешать копам самим выбирать идентифицированную особу.

Паромщик «Ренфрю» протягивает руку и прикасается к мягкой руке бизнесмена Уильяма Уотта, царапнув ее грубыми мозолистыми пальцами.

– Вот этот человек, – шипит он. – Вот этот человек.

В суде Уотт признается, что паромщик опознал в нем человека, бывшего в три часа ночи на «Ренфрю Ферри» в рассматриваемую ночь. Он говорит, что не понимает, как его могли опознать, если его там не было.

Паромщик выбрал также «Воксхолл Велокс» в машинном парке полицейского участка Рутерглена. Он опознал Куини среди стаи из восьми собак. Но для суда он плохой свидетель. Он все время называет машину «Уолсли» – а та машина выглядит совсем иначе, чем «Воксхолл». Он производит впечатление человека, любыми способами пытающегося привлечь к себе внимание. Он одержимо названивает в полицию и не слезает с телефона, сообщая полицейским о «подозрительных пассажирах». У него привычка записывать регистрационные номера всех машин на пароме, но в ту ночь он этого не сделал, потому что, как сказал паромщик, то была не его смена, он просто подменял друга.

Второй свидетель клянется, что видел, как в четверть третьего ночи, когда произошли убийства, Уотт припарковывался на стороне Лох-Ломонд. Свидетель вез свою жену и увидел, что навстречу ему мчится машина. Фары внезапно выключились, машина остановилась. Он проехал мимо и увидел в салоне только водителя, курящего сигарету. Свидетель признается в суде, что лицо водителя он не видел, но выбрал Уотта из тридцати других человек, потому что водитель держал сигарету необычным образом, согнув указательный палец поверх нее, как делает человек, куря трубку. На опознании он попросил всех тридцать джентльменов покурить сигарету и выбрал Уотта из-за его жеста.

Уотт рассказывает суду о том, как его арестовали за убийства.

Поскольку его фотографию опубликовали во всех газетах, у свидетелей нет проблем с тем, чтобы его идентифицировать. Как и у остальных заключенных Барлинни.

Когда Уотт идет в свою камеру, они собираются на площадках и выкрикивают его имя. Уотт владеет рядом булочных, и один остряк кричит:

– Один убийца, одна булочка! – И все смеются.

Самые подлые кричат, что его повесят.

В тюрьме пахнет дерьмом и мочой, оставленными в ведрах за ночь.

Мистер Уотт проводит в Барлинни шестьдесят семь дней, пока не меняет адвоката. Даудолл вытаскивает его оттуда. Улики скудны, но полиция ни на миг не перестает верить в виновность Уотта. Полицейские следуют за ним повсюду. Они задают вопросы всем его деловым знакомым. Они припарковываются у его дома и у его булочных. Они продолжают расспрашивать о нем людей. Уотт выясняет, что полиция никого больше не ищет.

Уотт говорит суду, что то было его решение – отказаться от детектива и самому заняться расследованием. Он дал знать через Даудолла и своих собственных знакомых среди подонков общества, что ищет информацию о деле Бернсайда. Он примет любую информацию об этом деле и с готовностью поедет на встречу с любым, кто сможет ему помочь.

– Перед встречей с мистером Мануэлем вы сопровождали мистера Скаута О’Нила в полицейский участок Рутерглена?

– Да. Мне довелось встретиться с мистером О’Нилом. Он знал, что я ищу информацию об этом деле. Он сообщил мне, что всего за несколько дней до убийств в Бернсайде он продал револьвер «Уэбли» мистеру Питеру Мануэлю, тому самому человеку, о котором я так много слышал.

– Что вы сделали, когда мистер О’Нил вам это рассказал?

– Я немедленно повез мистера О’Нила в полицейский участок Рутерглена, чтобы он мог сделать там заявление.

– И что предприняла полиция, получив от него информацию?

Мистер Уотт внезапно начинает выглядеть старше.

– Ничего, – тихо говорит он.

Лорд Кэмерон просит его говорить громче.

Уотт поднимает голову.

– Полиция ничего не сделала с этой информацией. Как и со всей последующей информацией, имеющей отношение к убийствам, которую я им доставлял. Именно после того, как я отвез мистера О’Нила в участок с такими сенсационными сведениями, а полицейские ничего не предприняли, я и понял, что должен сам распутать дело.

– Вы нашли человека, который продал револьвер тому, кого вы подозревали в убийствах, отвезли этого человека в полицию, а полиция ничего не предприняла?

– Ничего.

М. Дж. Гиллис сердечно спрашивает:

– Вы, должно быть, были ужасно разочарованы?

Он намекает Уотту, чтобы тот рассказал суду о своих душевных терзаниях.

– Конечно, нет! – надменно заявляет Уотт. – Ничего подобного!

М. Дж. Гиллис слегка оседает, перебирая свои бумаги. Потом делает еще одну попытку.

– Шесть месяцев спустя после того, как мистер О’Нил отправился с вами в полицию, вы наконец повстречались с мистером Мануэлем лицом к лицу. Это произошло ранним декабрем тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года в «Уайтхолле»?

– Да.

– Хотя к тому времени вы были убеждены, что Мануэль убил вашу семью, вы пожелали провести целый вечер в его компании?

– А что мне еще оставалось делать? Полиция была уверена, что виновник – я. Кто-то должен был что-то предпринять. Найти что-нибудь.

Уотт делает паузу, чтобы перевести дыхание.

– Полицейские не делали ничего, только все время следовали за мной. Каждый раз, когда у меня была деловая встреча, они на следующий день являлись и опрашивали всех: от жалкого привратника до моих партнеров по бизнесу. Тем самым они… – он подыскивает нужные слова, – не ставили меня в неловкое положение, нет, они делали гораздо хуже… Это было ужасно.

И тут он снова теряет самообладание. Плачет в неподходящее время. Взрослый человек, бормочущий об упущенных деловых возможностях, когда мог бы плакать о своей убитой семье и тогда всем понравиться.

Это неловкий момент. Юристы отводят взгляды.

Публика передает друг другу пакеты со сластями, сморкается и поправляет на коленях пальто. Доктор выходит вперед и проверяет пульс Уотта.

Того явно подготовили к даче показаний, как и многих других свидетелей. Современного читателя изумляет то, как часто свидетели спрашивали своих юристов, должны ли они говорить сейчас об этой мелочи, или то, как они прерывали свои показания, чтобы указать, что адвокат истца забыл подсказать им кусочек истории, который они репетировали вместе. Хорошего лжеца можно научить без запинки делать свои заявления ad nauseam[31]. Честные свидетели часто кажутся неискренними после того, как их натаскают.

Доктор кивает лорду Кэмерону, давая понять, что, по его профессиональному мнению, мистер Уотт не мертв и не умирает. Просто на всякий случай лорд Кэмерон велит подать тому стакан воды.

Мистер Уотт покорно, как ребенок, пьет. Он выпивает весь стакан. Переводит дыхание, и доктор отступает в сторону.

М. Дж. Гиллис продолжает:

– Итак, ваше расследование привело вас к решению организовать встречу с мистером Мануэлем?

– Нет, – поправляет Уотт. – Это он организовал встречу со мной. Он разыскал меня через мистера Даудолла. Они договорились встретиться друг с другом, но я был преисполнен желания увидеться с мистером Мануэлем.

– Почему?

– Благодаря своему расследованию я пришел к убеждению, что Питер Мануэль убил мою семью.

– И вы были убеждены в этом тогда, когда встретились с ним?

– Абсолютно. Я встретился с ним, чтобы выяснить все, что смогу. Мистер Даудолл сообщил мне, что Мануэль знает, где находится револьвер, и я пытался выяснить это для полиции. Я думал, что если смогу заставить его отдать им револьвер, это будет чем-то реальным, осязаемой вещью, которая докажет, что убийца – не я.

– И вы провели с ним всю ночь?

Уотт решительно кивает:

– До шести часов утра. До тех пор, пока я не привез его к дому его родителей в Биркеншоу.

Гиллис очень медленно произносит:

– Мистер Уотт. Теперь, когда можно оценить это, взглянув в прошлое, как вы думаете, следовало ли вам встречаться с ним и проводить столько времени?

Это отрепетировано, и Уотт улавливает намек: он быстро поворачивается к присяжным.

– Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ЕЩЕ МОЖНО СДЕЛАТЬ! – говорит он.

Потом поворачивается к М. Дж. Гиллису и улыбается ему, словно говоря: «Видите? Иногда я способен уловить подсказку».

– В то время это имело смысл. Я чувствовал, что должен с ним встретиться.

Грив встает, чтобы начать защиту. Он заставляет Уотта снова и снова повторять рассказ о той ночи с Мануэлем. Грив знает, что это самая странная вещь, которую сделал этот очень странный человек. Частицы ночи отсутствуют: они встречаются в «Уайтхолле», они отправляются в ресторан Джексона, они ненадолго останавливаются в «Степс баре», они встречаются с братом Уотта, Джоном, в пекарне в Бриджтоне и ждут в «Глениффер баре», пока Джон закончит работу. Потом они отправляются в дом Джона в Деннистауне, едят там яичницу с беконом и пьют – час с небольшим. Уотт и Мануэль уходят оттуда ближе к четырем часам утра и два часа спустя прибывают в Биркеншоу, в десяти минутах езды от дома Джона. Нет, Уотт не помнит, что произошло в течение этих двух часов. Похоже, прошло слишком много времени для такой короткой поездки. Ну, может, тогда они уехали позже, он не знает. Это была долгая ночь.

О чем они говорили в течение ночи? Ну, Мануэль сказал, что револьвер у него, а потом рассказал Уотту, что люди, совершившие убийства, сделали ошибку. На самом деле они собирались убить и ограбить Валентов, живущих по соседству. Но Мануэль знал практически каждый предмет мебели из обстановки в доме на Феннсбанк-авеню, знал, где расположены все комнаты и как выглядят покрывала на постелях. Он знал даже, какой сорт джина они держали в доме.

Уотт и Мануэль провели вместе одиннадцать часов. Беседа между ними, о которой сообщил Уотт, заняла бы полчаса.

Грив внезапно спрашивает Уотта, больны ли у него ноги.

Да, признается тот, можно сказать, что у него больные ноги.

– Вы страдаете от мозолей?

– Да, – устало говорит Уотт.

Он признает, что у него есть три мозоли, хотя не понимает, какое это имеет отношение к делу.

– Вы рассказали детективу-сержанту Митчеллу, что срезали свои мозоли в номере отеля «Кэрнбан», прежде чем в тот день отправиться в Глазго?

– Да, я рассказал ему об этом.

– Рассказали, чтобы объяснить, почему у вас на руках, под ногтями, была кровь?

– Да. – Уотт промакивает лоб. – Оттого, что я срезал свои мозоли.

– Но вы рыбачили?

– Да.

– Вы срезали мозоли до или после того, как рыбачили?

– Я не помню.

– Рыба обычно плавает в воде, не так ли? Можно ли предположить, что кровь с ваших рук смыло бы водой, если б вы срезали мозоли до рыбалки?

– Значит, я сделал это после.

– Вас срочно вызвали обратно в отель, вам сказали, что всю вашу семью застрелили и вы должны немедленно ехать в Глазго, чтобы опознать их тела, однако вы отправились срезать мозоли? Вот из-за чего у вас все руки были в крови?

– Я не помню!

Грив заканчивает пытать Уотта последним ударом кнута:

– Вы убили свою семью, мистер Уотт?

Тот машет рукой и заявляет:

– Что за профессия! Что за профессия!

Имеет ли он в виду, что юрист – странная профессия, или что Грив ошибается, профессионально заявляя, что Уотт убил свою семью? Никто не знает, но это заявление широко цитируется как пример того, насколько эксцентричные высказывания делал мистер Уотт на свидетельской трибуне.

Последнее, что он делает, прежде чем с нее спуститься, – это внезапно заявляет:

– Я никогда не причинил бы боль своим девочкам.

Но присяжные это не записывают. Они не слушают. Они уже узнали слишком много, о крови, о свидетелях и о явном признании Митчеллу. Журналистам плевать, потому что они уже составили представление о характере Уотта, и последние слова не вписываются в их представление.

И, когда ему помогают спуститься со свидетельской трибуны и он без усилий ложится на носилки, Уотт думает, что его участие в этом деле закончено.

Но оно не закончено.

Питер Мануэль уволит своих юристов и будет сам защищать себя в суде.

Утверждая, что раньше не обсудили важные вопросы, он вновь вызовет Уотта в качестве свидетеля. И сам будет спрашивать его о ночи, которую они провели вместе.

Глава 5

Понедельник, 2 декабря 1957 года

Уильям Уотт слишком пьян, чтобы вести машину. Обычно он делает не больше восьми-девяти глотков, прежде чем сесть за руль, но нынче вечером выпил гораздо больше. Поэтому он едет очень медленно, соблюдая осторожность. Есть еще одна причина для медленной езды: он еще не совсем разобрался, что делать. Есть кое-какие варианты, но он одурманен выпивкой и не может продумать их до конца. Одно неверное движение может привести к катастрофе.

У Уотта есть деньги. Хлебопекарный бизнес прибылен, и он пользуется этим на всю катушку. У него повсюду припрятаны наличные: дома и в каждой из пяти его булочных. Прямо сейчас в его носке есть скатанная пятифунтовая банкнота. В квартире его любовницы у него тоже спрятаны деньги. Он может заплатить Мануэлю, но Мануэль – профессиональный преступник. Если Уотт даст ему деньги, он должен быть осторожен. Не нужно, чтобы Мануэль знал, где он хранит наличные.

И непонятно, как поступить с револьвером. Нельзя просто взять его у Мануэля и отвезти в полицию. Полицейские уже подозревают Уотта, поэтому, если он явится с револьвером, они могут использовать это против него. Ему нужно заставить Мануэля рассказать, где револьвер, нужен свидетель, который слышал бы его рассказ, а потом нужно заставить полицейских пойти и самим забрать оттуда оружие. Если только револьвер сейчас у Мануэля не с собой – в таком случае Уотт не должен к нему прикасаться.

Все это слишком сложно для человека, который настолько пьян, а он еще пытается вести машину. Несколько мгновений Уотт обдумывает, не взять ли деньги у своей любовницы, Феми. Он держит двести фунтов на шкафу в ее квартире, но, если он туда отправится, Мануэль позже может вернуться и напасть на нее. Уотт медленно ведет машину и представляет, как Феми подвергается сексуальной атаке Мануэля. Он знает историю Мануэля, знает о девушках, которых тот принуждал к сексу. Уильям Уотт не может по-настоящему представить себе изнасилование. Он воображает это как по сути взаимно обговоренное свидание, на котором, возможно, джентльмен проявил нечто большее, чем ласковую настойчивость. Он не воображает женщину средних лет, только что сошедшую с автобуса, которую ударили в лицо кирпичом. Он воображает Феми, шокированную и удивленную, когда Мануэль нависает над ней, проявляя более чем ласковую настойчивость. Уотт задается вопросом – считает ли он это эротичным… Но нет, он считает это очень тревожным. Потрясение Феми заставляет Уотта осознать, как сильно она ему небезразлична. Он хочет защитить ее от таких сюрпризов. Он воображает щеки дорогой, юной Феми, залитые слезами изумления, и лицо ее превращается в мертвое, покрытое синяками лицо Вивьен, забрызганное кровью. Уотт чувствует это, как удар по прямой кишке. Внезапно ему хочется облегчиться.

Неожиданно трубит рожок, и в зеркале заднего вида вспыхивают огни.

– Что за чертовщина!

Мануэль смеется над ним:

– Вы остановили свою гребаную машину!

Уотт остановился посреди моста Альберта. Он не заметил этого, потому что с самого начала ехал очень медленно. Мотор заглох.

– Вы слишком пьяны, чтобы править. – Мануэль машет водителю, чтобы тот ехал мимо.

Уотт гордится своим умением ездить пьяным.

– Да будет вам известно, я превосходный водитель.

– И сейчас?

Уотт снимает ногу с педали тормоза и позволяет машине скатиться к дальней стороне моста.

– Я в любой день недели лучше Стирлинга Мосса[32].

На другой стороне моста он снова заводит двигатель.

Высокий суд скользит мимо слева – длинное, низкое, почерневшее здание с опоясанным колоннами портиком.

Мануэль поворачивает голову, провожая его взглядом.

– Вы когда-нибудь там бывали?

Уотт знает, что этот вопрос – подсказка. Мануэль хочет, чтобы Уотт задал встречный вопрос, и тогда он, Мануэль, сможет выложить свои истории. Уотт назло решает так не поступать, потому что защищает свое водительское искусство.

– Какого дьявола я стал бы там делать?

Это непринужденная реплика, но оба они некоторое время молчат, потому что раздраженные слова неловко повисают в салоне машины.

Они больше не ладят друг с другом, и оба начинают размышлять, что им друг от друга надо.

Уотт сворачивает налево и углубляется в тоннель под железнодорожными путями Сент-Инок[33]. Поезд медленно стучит над их головами. В железнодорожных тоннелях темно, острый запах мочи просачивается в окна. Угольный смог здесь тяжелый и влажный, он кружится на высоте щиколотки. Этот сырой мир населен бродягами и шлюхами из Глазго-грин[34] и потрепанными уличными задирами. Горящие жаровни освещают мужчин с расплющенными в драках носами, привалившихся к осыпающейся черной стене.

Автомобиль выезжает с другой стороны тоннеля, и они направляются в город, уклоняясь от грохочущих трамваев и покачивающихся пьяных.

Уотт трезвеет. Он чувствует, как просыпается его здравый рассудок. Только что он чувствовал себя ужасно пьяным из-за сбивающего с толку, такого внезапного ухода из ресторана Джексона, из-за того что он попал из тепла на холод, променяв объятья добрых отношений на холодную улицу и раздраженную беседу. Все это выбило его из седла, ввергло в меланхолию, но теперь к нему возвращается самообладание.

Уотт принимает решение: он отвезет Мануэля к своему брату Джону в Бриджтон. Джон будет трезв. Джон засвидетельствует, что Мануэль рассказал Уильяму, где револьвер.

Он взглядывает на часы. Без десяти десять. Слишком рано. Джон все еще будет разбираться со своими счетными книгами. Уотту нужно выиграть время.

Они проезжают оживленный перекресток, и Уотт осознает, почему ему так грустно: он скучает по власти, которую ощущал в ресторане Джексона. Его разум перебирает способы вернуться туда, и – ах! – он понимает, где они сейчас.

Центр Торговли через улицу отсюда, прямо впереди – Шерифский суд[35], Торговая гильдия, Городские палаты, Торговая палата[36]. Это эпицентр процветания и респектабельности жителей Глазго. Добрые, теплые чувства захлестывают Уотта. Он медленно едет дальше, проезжает мимо Торговой палаты, идеально симметричного здания, построенного Робертом Адамом. Она полна богатых людей и богатых вещей. Фризы, обшитые дубовыми панелями комнаты с запечатленными на них списками должностных лиц начиная с 1605 года. Власть, процветание и респектабельность.

Уотту хочется посидеть снаружи и погреть лицо в сиянии всего этого.

Но Питер Мануэль – простой человек, и нельзя, чтобы Уотта видели с ним вместе; видели таким пьяным и в постыдном виде. И все-таки даже пребывание рядом с Торговой палатой вновь зажигает огонь этого восхитительного любимого ощущения. Уотт подъезжает к краю тротуара и паркуется.

– Зачем вы остановились?

Уотт снисходительно улыбается. Он открывает рот, закрывает его и думает: «Я хочу быть рядом с могущественными людьми высшего класса. Это волнует и утешает меня. Я хочу быть рядом с ними, а не рядом с тобой. Ты делаешь меня меньше. Ты – дешевка».

Он не может этого сказать и кивает на другую сторону улицы.

– Пропустим по одной в «Степс баре»?

Это паб клерков, полный офисных работников, добропорядочных граждан.

Мануэль улыбается его неярким огням. Он амбициозен, Уотт про это забыл. Для него будет наслаждением войти туда, чтобы пропустить стаканчик, а на обратном пути Уотт может снова взглянуть на Торговую палату, на окна и красивые двери, на исторические цветные стекла. С 1605 года у гильдий мясников, и кузнецов, и солодовников, и огородников, и всех остальных профессий есть свои сообщества здесь или неподалеку. Некоторые семьи пекарей насчитывают пятнадцать поколений, почти с основания Палаты. Идут века, сообщества укрепляются, делаются деньги – до тех пор, пока гильдия бакалейщиков, обеспокоенная дешевыми яблоками из Эра[37], не порождает армии рабов, не финансирует флоты и не строит империю. Торговая палата и Торговая гильдия работают вместе. Они – власть, деньги и респектабельность. Промышленная революция подтачивает их официальную власть, но к тому времени они накапливают столько денег, что это едва ли пробивает в них брешь.

Уотт видит в себе перспективного человека. Он – бизнесмен, не купец, его путь пройдет через Торговую гильдию, но все-таки, запирая дверь машины, он задерживает взгляд на теплых окнах сестринской ассоциации, Торговой палаты. Он думает, что вскоре займет место в ряду энергичных людей, которые заставляют мир следовать их воле. Это у них есть смелость делать то, что другие сочли бы мерзким. Они приобретают власть, порабощая более слабых мужчин, спекулируя, делая то, что должны, встречаясь с Питером Мануэлем. Вот своевременное напоминание о том, ради чего он все это делает.

Огни согревают сзади его толстую шею, когда он переходит через дорогу, удаляясь от Торговой палаты.

В «Степс бар» ведут несколько ступенек. Здесь две двери. Красный ковер уходит под дверь с табличкой, гласящей, что здесь комната отдыха, белые плитки – под другую дверь, за которой общий бар.

Уотт и Мануэль входят в общий бар с дешевыми стульями.

В комнате висит маслянистый смог сигаретного дыма. Четыре-пять человек сидят за столами по одному. У всех усталый вид. Они старомодно одеты – двубортные пиджаки с широкими плечами, консервативная мода деловых людей десятилетней давности. Пепельницы стеклянные, не жестяные. Это явный признак того, что клиентам доверяют: они не будут лупить друг друга, а если тебе нужен вечерок такого сорта, просто двигай дальше, паренек.

Уотт и Мануэль подходят к бару. Уотт заказывает портер с элем. На жилистом, повидавшем виды бармене черный фартук и железные подвязки на рукавах.

Уотт подмигивает:

– Сделайте двойной скотч.

Бармен салютует, поднеся два пальца к виску:

– Как прикажете, сэр.

Уотт смотрит на Мануэля, ожидая, что тот будет доволен, но Мануэль возводит глаза к потолку.

– Уотт, не думайте, что вам удастся меня напоить. Я могу вливать в себя это пойло целую ночь.

Уотт рад, что Мануэль принял его потребность в выпивке за хитрую игру. Он очень смущается своего пьянства.

Приносят заказ.

Уотт выпивает половину пива, а потом выливает в него стаканчик виски. Глупо так поступать, по-детски; это способ сделать выпивку более веселой. Он поднимает двойной бокал, чтобы осушить его, и видит, что Мануэль такого не одобряет.

Это оскорбляет Уотта. Он греет себе душу мыслью о торговцах и купцах, делящихся друг с другом деньгами, властью и статусом, а теперь его презирает человек, только что вышедший из тюрьмы.

Уотт пьет. Сквозь белую пену на пивном бокале он видит, что выражение лица Мануэля становится еще презрительней. Чувствуя себя неловко, Уотт продолжает пить, потому что ему не хочется ставить бокал и беседовать о своем пьянстве. Но вот с пивом покончено, бокал придется поставить. Он ставит его на стойку бара. Мануэль ничего не говорит о его пьянстве. Он смотрит на Уотта не добродушно и не злобно и произносит всего одно слово:

– Деньги.

Уотт смотрит на выпивку Мануэля и дергает пальцем: давай, пей. Тот медлит, осматривая бар, ясно давая понять, что пьет не потому, что так ему велел Уотт. Он может взять бокал, а может и не брать.

Он все-таки решает выпить, берет свое пиво и перед тем, как поднести его к губам, взглядывает на пустой двойной бокал Уотта и говорит:

– Возьмите ведро, а?

Мануэль видит слабость Уотта к выпивке. Теперь Уотту тревожно; он начинает потеть. Его мозг велит ему что-нибудь выпалить.

– Знаете, возле чего мы припарковались? Там, на улице. Это Торговая палата.

Мануэль все еще пьет, но Уотт уже прикончил свою порцию и печально смотрит на бокал. Ему отчаянно хочется заказать еще, но Мануэль его осудит. Жаль, что он пьет не в одиночку. Уотт говорит быстро и невнятно:

– Торговые гильдии Глазго. Торговые союзы Средних веков. Древние. Красивые. Много денег…

Мануэль слушает. Его бокал с пивом полон на две трети, он не выпускает его, и Уотт видит, что он смотрит на свои ногти. Они обломанные и грязные. Тяжелый физический труд. Мануэль сгибает пальцы так, что его ногти прилегают к бокалу.

Совершенно внезапно Уотт понимает: Мануэль не осуждает его за пьянство. Он огрызается потому, что этот бар и люди в костюмах его страшат. Его страшит Торговая палата – вернее, то, что он ничего о ней не знает. Потому что Питер Мануэль, конечно, рабочий и католик, а их не ждет радушный прием. Он даже никогда не слышал о таких вещах. Торговая палата, гильдия торговцев, они не распространяются о себе.

– Вы когда-нибудь слышали о гильдии торговцев?

Мануэль пожимает плечами и пьет, чтобы прикрыть лицо. Уотт наклоняется, чтобы говорить негромко:

– Они владеют Глазго. У них есть места в Корпорации. Все вкупе они владеют всей землей, на которой построен Глазго. Власть.

Мануэль решает не впечатляться никакими словами Уотта.

– Им принадлежат Джордж-сквер[38], Хатчесонтаун, Трейдстон[39], все банки на реке Келвин. Каждый год они собирают два миллиона фунтов стерлингов арендной платы.

– Столько?

– Два миллиона. Каждый год.

Вот теперь он завладел вниманием Мануэля. Уотт видит, как тот широко раскрывает глаза, потом щурится. Два. Миллиона. Стерлингов. Он видит, как Мануэль улыбается, воображая мешки с наличными. Мешки с деньгами, которые он может украсть и унести. Но все деньги проходят через гроссбухи в чеках и банковских счетах, выплачиваются через юристов и тому подобное. Такие деньги нельзя украсть. Только с помощью сложного мошенничества, а оно не по части Мануэля. И все-таки он настолько отвлекся на мысли об этом, что Уотт чувствует: теперь можно заказать выпивку. Он поднимает глаза, но, к его разочарованию, бармен тихо говорит по телефону, прикрывая рот рукой.

Мануэль поворачивается к Уотту так, как будто у него окостенела шея.

– Кто, вы сказали, получает эти деньги?

Уотт улыбается. Он видит, что слабость Мануэля – деньги, кражи денег, завладение деньгами, выпытывание, где они.

Бармен вешает трубку. Уотт перехватывает его взгляд и кивком дает знать о следующем заходе.

Мануэль смотрит на Уотта, глаза его от алчности широко распахнуты. Он думает, что, может быть, Уотт видел эти мешки с наличными. Тот невольно хихикает.

– Их держат на другой стороне улицы? – небрежно спрашивает Мануэль. – Откуда вы это знаете?

– Их счета публикуются в конце каждого налогового года.

– Значит, вы – член гильдии?

Бармен приносит спасительную выпивку как раз вовремя, потому что Уотт – не член Торговой гильдии, и для него это слегка болезненная тема.

– Пока нет. Но я им стану. Однажды.

Он берет свой скотч и пьет.

Затем смотрит на Мануэля, чьи ногти обломаны, на человека, который даже не знал о существовании Торговой гильдии и Торговой палаты, пока Уотт не рассказал о них минуту тому назад. Внезапно Уотт понимает, насколько он лучше Мануэля. Это его поддерживает.

– Однажды я стану президентом Торговой гильдии, помяните мои слова. Знаете, что это означает?

Мануэль качает головой, все еще улыбаясь при мысли о деньгах.

– Президент гильдии – это второй гражданин Глазго. После мэра. И им буду я. Третий гражданин – глава Торговой палаты.

– Как же получилось, что сейчас вы не член гильдии? Это слишком дорого?

Уотт безрадостно смеется:

– «Слишком дорого»? Нет. Ну, дорого, конечно, но я легко могу…

Он поднимает большие толстые руки, но вспоминает, что не должен подчеркивать, что у него есть деньги, и обрывает себя:

– Хм. Нет. Технически… Чтобы быть членом, твою кандидатуру должны предложить другие члены – и так далее, и тому подобное.

– Ха! Они вас не примут.

Уотт и Мануэль стоят близко друг от друга.

– Нет. Они примут. Примут. – Уотт стучит себя пальцем по носу. – Есть пути и способы.

Они задумчиво пьют.

– Я писатель.

Уотт чуть было не оглядывается по сторонам, чтобы посмотреть – кто это сказал. Мануэль смотрит в свое пиво. У него обеспокоенный вид.

– Я пишу рассказы. Меня еще не публиковали, но…

Уотт сражен наповал.

– В самом деле?

Мануэль слегка застенчиво кивает:

– Угу.

Уотт усиленно моргает.

– Вы написали много рассказов?

Мануэль пожимает плечами.

– Девять.

– Девять!

Мануэль доволен такой реакцией.

– Да. Девять законченных рассказов. Отослал их. Скоро начну роман.

Мануэль все время лжет, но насчет этого говорит правду. Он никому раньше об этом не рассказывал, не считая своей сестры.

– Господи боже! Писатель? Просто изумительно!

Уотт впечатлен. Он не может вообразить, чтобы сидел и занимался таким делом или хотел бы им заняться.

– Я понятия не имел!

– Ну, я ведь еще ничего не опубликовал.

– Полагаю, в этой игре упорство – добродетель, не так ли?

Уотт вообще ничего не знает о писательских делах.

– Я совершенно уверен, что вас опубликуют. Совершенно уверен.

Мануэль пьет, испытывая к Уотту добрые чувства. Их обоих исключили оттуда, откуда не должны были исключать. Это их связывает. Стоя так близко друг от друга в полупустом общественном баре, они невольно чувствуют, что они вместе, что они близки. Уотт оделяет обоих сигаретами.

Сквозняк с улицы окатывает разом и Уотта, и Мануэля. Бармен вздрагивает и скользит за полку для бочек. Они поворачиваются и смотрят на дверь.

В комнату крадучись входит Шифти Томсон.

Серые слаксы Шифти с широкими штанинами опасно свисают с его костистых бедер. Его куртка – в кричащую голубую клетку, ботинки – коричнево-бежевые. Шифти всегда выглядит так, будто ходит в краденой одежде. Ему ничего не идет и не сидит на нем как следует.

Он глядит назад, на окна, выходящие на улицу, но движется прямиком к Уотту и Мануэлю. Ему не нужно на них глядеть. Он точно знает, где они стоят. Шифти работает на Дэнди Маккея, и Уотт внезапно осознает, что бармен позвонил в клуб «Гордон», чтобы сказать, что они здесь.

Уотт смотрит на бармена, который прячется за полкой и наблюдает. Странно. Уотт редко здесь пьет. Или бармену повезло, или их ищет для Дэнди весь город. Бармен не похож на человека, которому когда-либо везет.

Теперь Шифти Томсон стоит к ним почти вплотную. Он отводит глаза и трет нос.

– Дэнди грит, вы выпваете в клбе.

Шифти никогда не смотрит вам в глаза, когда говорит. У него скверное произношение, как будто сломаны все зубы или что-то не в порядке с челюстью, но это не так. Он выбирает слова, сливающиеся вместе, безвкусный раздражающий ритм, поэтому его следующее слово никогда не может предугадать тот, кто навостряет уши неподалеку. Обычно людям приходится просить его повторить только что сказанное, но Уотт и Мануэль оба его расслышали. Только они не знают, к кому он обращается.

– Можно один вопрос, Шифти: к кому из нас двоих ты адресуешься?

Шифти втягивает щеку внутрь.

– Манлю.

Он смотрит в потолок.

– Дэнди в «Грдоне». Вы длжны туда дти. Пронто[40].

Шифти внезапно подается прочь, отделяясь от тесно стоящей троицы, как кусок шкурки, счищенный с поставленного торчком банана. Три длинных шага – и он у двери. А потом он исчезает.

Мануэль неистово сосет сигарету, опрокидывает в рот свой виски, проглатывает и только тогда выпускает через ноздри длинную струйку дыма. И Уотт видит, что когда он выдыхает, его глаза бегают по сторонам, ища лазейку, ища выход.

– Вы идете?

Мануэль качает головой, но они оба знают, что ему придется пойти. Так велел Дэнди Маккей. Клуб «Гордон» всего в нескольких кварталах отсюда.

Уотт смотрит на бармена, и тот вздрагивает.

– Вы позвонили в «Гордон»?

Бармен пожимает плечами и шепчет:

– Нам сказали, что делать.

– Кто вам сказал?

– Слухами земля полнится. Всем сказали.

Уотт не может до конца в это поверить.

– Всем?

Бармен беспомощно пожимает плечами.

Уотту известно могущество Дэнди Маккея. Он знает, что у скользкого бармена не было выбора, но все равно испуган и выплескивает свой испуг.

– Тут воняет, – объявляет он, обращаясь ко всей комнате. – Пошли отсюда.

Он швыряет деньги на стойку. Шиллинги скатываются с нее, со звоном падая на металлический люк подвала, что заставляет стукача-бармена подпрыгнуть.

Они выходят, с силой захлопнув за собой дверь.

На улице их снова окатывает холод, они останавливаются, и Мануэль поднимает воротник пиджака. Он здорово влип. Уотт смотрит на него сверху вниз. Он знает, что Мануэль не невинен, но знает также, как плохо здорово влипнуть.

Уотт глядит через дорогу и видит, что дверь Торговой палаты открыта. Швейцар с позолоченными галунами останавливает такси для процветающей семейной пары. Муж помогает жене в норковом палантине сесть в такси, потом садится сам, дав швейцару чаевые. Тот наблюдает за отъезжающим такси, поправляя белые перчатки. Огни внутри Палаты теплые, чистые, протестантские. Они горят пятнадцать поколений.

Уотт гордится тем, что знает всевозможные классы общества в Глазго. Он легко вращается среди них. Все принимают его за своего – все, кроме гильдии торговцев. Те знают, что он не один из них. Особенно теперь, после дела Бернсайда и публичной огласки. Но Уотт убежден, что сможет с этим справиться. Сможет, потому что уверен: дорогу в Гильдию прокладывает не респектабельность и не умение не попадать в газеты. Дорогу туда прокладывают деньги. Ты можешь быть омыт кровью агнца, но настоящий очиститель душ – деньги, а он скоро получит много денег. Если б ему только удалось уладить это дело!

– Что от меня потребуется, чтобы получить револьвер?

– У меня есть один парень. Расправьтесь с ним, и я отдам вам револьвер.

– Но полицейские не захотят искать никого, кроме меня.

– В обмен на револьвер захотят, – говорит Мануэль. – Ублюдка зовут Чарльз Таллис. У него послужной список длиной в вашу руку.

Мануэль прищуривается, уголки его рта опускаются вниз. Уотт никогда не слышал о человеке по имени Таллис, но понимает, что Мануэль ненавидит его, хочет, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое. Он не желает садиться за это в тюрьму, Уотт понимает и это, но напрасно старается найти связь между револьвером, деньгами и расправой с человеком по имени Таллис с послужным списком длиной в его руку. Уильям Уотт хорошо умеет составлять долгосрочные планы. Даже там, где не увидеть ясных связей, он обычно представляет, какими они могут быть. Теперь он этого не представляет и фыркает, качая головой. Такое невероятно даже для того, кто хочет в такое поверить.

Мануэль ухмыляется, глядя на тротуар.

– Таллис сказал мне, что дельце было ошибкой. Он нацелился на Валентов, живущих по соседству.

Уотт немедленно трезвеет. На мгновение он забывает, как дышать. Такая история может сработать. Она может быть правдоподобнее правды, да и в самом деле – какая разница, кто это сделал, Мануэль или кто-то другой? Уотт ищет не справедливости, а конца этой истории. Всего одна беседа отделяет его от того, чтобы чертовы беды закончились. Но Дэнди Маккей нацелился на Мануэля, серьезно нацелился на него – сосуд с потенциальным исцеляющим средством. Уотту нужно разобраться с этой историей, прежде чем Дэнди доберется до Мануэля.

– Поедем повидаться с моим братом Джоном.

Глава 6

Понедельник, 6 января 1958 года

Троице мальчиков лет по восемь. Им полагается быть в школе, но они не там. Нынче утром они час околачивались на улице, напрашиваясь на неприятности, и вот теперь их нашли.

Машина, «Остин А35». Припаркованная на Флоренс-стрит в Горбалзе. Это длинная широкая улица с черными, словно опаленными, четырехэтажными многоквартирными домами. Машины редко здесь паркуются, и их никогда не оставляют без присмотра. Но эта машина пуста. На ней роса, значит, она стоит здесь уже довольно долго. Машинка маленькая и милая, как не знаю что, похожая на мультяшку. Все углы закруглены, все контрастные линии слишком преувеличены. Решетка хромированная, длинная и узкая – конфетка, а не решетка.

Мальчики переходят через улицу и бочком подбираются к машине. Они пытаются открыть водительскую дверь, и та открывается. Они не могут поверить в свою удачу. Они хихикают, оглядываются по сторонам, ожидая, что мать прокричит в окно, чтобы они убирались отсюда, или что к ним подбежит водитель, но ничего подобного не происходит. Всеведущие матери Горбалза наблюдают из окон и дверей. Но им плевать. Похоже, машина ничья. Мальчики забираются в настоящую машину.

Они притворяются, что ведут ее, по очереди занимая водительское место, крутят руками по рулевому колесу, как делают актеры, когда водят машины в кинофильмах. Один из них сносно подражает шуму двигателя, выдувая губами дребезжащие звуки, и остальные хвалят его. Они обыскивают машину. В отделении для перчаток находят жестянку «Трэвел свитс»[41]. Крышка приподнимается, выпуская белый волшебный дымок. Внутри – полупрозрачные розовые леденцы, лежащие в гнездах из сахарной глазури. Это шикарные конфеты.

Мальчики благоговейно берут по одной. Они наслаждаются вкусом и моментом, когда в машине едят сладости вместе с друзьями. В будущем, когда они вырастут, у каждого из них будет своя машина, потому что в будущем машинами будут владеть обычные люди, но сейчас все это кажется им сказочным. В будущем они станут думать, что помнят те события из-за того, что случилось потом, из-за того, насколько важным стало найти машину мистера Смарта, – но не это останется с ними. В их жизненном опыте распахивается дверь, ощущение пребывания в машине с друзьями, особенные ощущения пребывания в ней; удивительное место, возможность путешествовать, конфеты. Из-за того момента один из них будет вечно испытывать мальчишеское воодушевление, находясь вместе с приятелями в автомобиле. Другой пойдет дальше и начнет восстанавливать классические машины – в качестве хобби, для души. Третий мальчик проведет остаток жизни, лживо заявляя, что угнал свою первую машину в восемь лет и каким-то образом был причастен к убийству семьи Смартов. Он умрет молодым, от пьянства, веря, что все это правда.

Мальчики некоторое время сидят в машине.

– УБИРАЙТЕСЬ ОТТУДА К ДЬЯВОЛУ, МАЛЕНЬКИЕ ЗАСРАНЦЫ!

Полицейский рывком распахивает дверцу, его мясистые руки тянутся к ним. Мальчики протискиваются в дальнюю дверцу, рассыпав конфеты и сахарную глазурь на кожаные красные сиденья и на себя. Они швыряют жестянку через улицу, за ней тянется сахарный дымок. Очутившись на дальней стороне тротуара, пацаны бегут к реке – то просто бегут, то мчатся прыжками с визгливыми криками. Они вприпрыжку огибают гигантские детские коляски, стоящие возле магазина. Под крики и агуканье детского собрания мальчики стремглав проносятся рядом с колясками на задний двор и бегут вокруг мусорной кучи, чтобы спрятаться. Они садятся на корточки, задыхаясь и смеясь, думая, что находятся в милях и милях от полисмена, хотя на самом деле они всего в нескольких ярдах от него. Он мог бы найти их, если б захотел.

Оставшийся на улице полисмен понимает: тут что-то не так. Машина новая, чистая и незапертая. Ее оставили открытой на Флоренс-стрит, там, где машинам и полицейским не место. Он продолжает приглядывать за ней, идя обратно, чтобы сообщить о ней из полицейской телефонной будки на углу.

Судя по регистрации, машина принадлежит мистеру Питеру Смарту. Полицейский звонит в указанное в регистрации место работы этого человека. Там говорят, что мистер Смарт отсутствует. Он – управляющий, но нынче утром не вернулся на работу после пятидневного празднования Хогманая[42]. Его не видели почти неделю.

Другой полицейский, из участка в Гамильтоне, отправляется нанести визит семье, чей дом находится на Шипберн-роуд в Аддингстоне. Аддингстон – милый городок, он достаточно далеко от Глазго, чтобы оставаться милым.

Бедные люди, по большей части католики, ютятся в местечке неподалеку под названием Биркеншоу.

Аддингстон – сельскохозяйственный район, лежащий среди пологих холмов, попорченных рудными работами, которые забросили после национализации. Многие из шахт были опасны и неэффективны, с ужасными рабочими условиями.

Полицейский находит дом мистера Смарта на Шипберн-роуд. Это бунгало. Мистер Смарт – инженер и пару лет тому назад построил дом собственными руками. У бунгало слегка кустарный вид, без признаков искусного профессионального строительства. Его не украшает орнамент, а окна больше, чем может выдержать фасад.

За домом прячется маленький гараж, как раз для миниатюрного «Остина А35».

Полицейский подходит к нему, и оказывается, что гараж не заперт и пуст. Он чувствует уверенность, что не ошибся домом.

Хотя сейчас день, обе занавески опущены. Полицейский стучит в дверь. Ответа нет. Он пытается открыть дверь и обнаруживает, что она заперта. Полицейский идет вокруг на зады дома.

В кухонной двери есть окно с тюлевой занавеской. Он вглядывается в это окно. Кухня очень опрятная, если не считать пустой консервной банки, брошенной на столе. Полицейский прищуривается и читает этикетку. «Канадский лосось в масле». Крышку беспечно швырнули на стол, что странно выглядит в такой полной порядка комнате. Крышка лежит на краю столешницы, вниз не той стороной. Если передвинуться, можно увидеть, как свет блестит там, где рыбное масло впиталось в дерево. Они никогда не избавятся от этого запаха.

Полицейский видит какое-то движение. Рыжий хвост лениво вьется через приоткрытую дверь задней комнаты. Это кошка – вот и объяснение консервной банки. Хвост дергается и исчезает.

Полицейский сгибает колени и теперь видит, что под крышкой от лосося, лежащей на краю стола, собралось накапавшее с крышки масло, на нем блестит свет. Крышка висит на краю, грозя упасть на пол. Просто висит и ждет ветерка или стука, или когда еще две молекулы масла пропутешествуют по ее изнанке и присоединятся к тем, что скапливаются на ней. Тогда рыбное масло капнет на пол, и нужно будет убирать.

Полицейский возвращается в участок. Он выясняет, что мистер Смарт мог отправиться навестить своих родителей в Джедборо тридцать первого декабря. Теперь шестое января. У родителей нет телефона, мистер Смарт мог остаться в Джедборо, его родители часто болеют, но это не уменьшает тревогу полицейского. Мистер Смарт должен был отправиться в своей машине? Полицейский в этом не уверен. По большей части его беспокоят рыжий хвост и жестянка на столе. Он очень этим встревожен и не знает, почему.

Он ест свой ланч, когда его осеняет: если Смарты уехали с визитом, они бы не оставили дома кошку. Если они забыли о ней позаботиться, кошка оказалась бы в запертом доме без еды, не считая мышей и того, что сунут добрые соседи. К этому времени она должна была быть безумно голодна. Крышка от жестянки с каплями масла все еще на краю стола. Голодная кошка сбросила бы ее, сшибла крышку, покрытую восхитительно пахнущим маслом, и вылизала бы ее дочиста. Но она этого не сделала. В доме кто-то есть.

Полицейский, ощутив внезапную тревогу, оставляет свой сэндвич и торопится обратно на Шипберн-роуд.

Соседка выскакивает ему навстречу, запахивая пальто поверх передника.

– Офицер!

Она бежит к нему через улицу и объясняет, что в том доме творится что-то странное. Она уже беспокоилась, потому что неподалеку исчезла девушка Изабель Кук. Леди сама позвонила в полицию насчет дома Смартов, вчера. Машина исчезла, но занавески все время то опускаются, то поднимаются. Она начинает говорить более бессвязно:

– Дорис Смарт обращается с занавесками аккуратно, понимаете? Но занавески поднимают грубо: они перекручены снизу и раздвинуты наверху. Дорис очень гордится своим домом…

Соседка замолкает, прикасается к своим бигуди и вспоминает, что она на улице. Невоспитанно находиться на улице в таком виде. Внезапно осознав, что ее видят, или, скорее всего, видят другие соседи, она вытаскивает бигуди из волос, не убрав сперва зажимов, сердито дергая себя за волосы, отчего у нее слезятся глаза. Полицейский сочувствует ей.

Он думает, что в доме кто-то есть, но не говорит этого. Он говорит, что собирается войти туда, вскрыв дверь. Не отправится ли она с ним вместе в качестве свидетельницы?

Соседка рада так поступить, хотя и не знает, что означает «свидетельница» в специфическом смысле этого слова, – просто ей хочется, чтобы кто-нибудь что-нибудь предпринял.

Вместе они идут вокруг дома на задний двор, ступая по двойному следу там, где машина проредила траву.

Соседка тараторит: мистер Смарт построил этот дом сам, и она беспокоится насчет газа, электричества и так далее. Откуда он может знать обо всех подобных вещах? И то дело с бедной маленькой девочкой Кук… Ну, утечки газа нет, говорит полицейский, раз там кошка.

В кухонной двери двенадцать стеклянных панелей. Полицейский пускает в ход свою деревянную дубинку и бьет по самой нижней. Она легко разбивается, звенящий дождь стекла падает внутрь тихого дома.

Полицейский успокаивающе улыбается домохозяйке. Та пытается ответить улыбкой, но ее губы сморщиваются от страха, а подбородок мнется.

Он протягивает руку в пустую раму, нащупывая дверную ручку. Изгибает руку, поворачивает ручку и открывает дверь.

Рыжая кошка сидит очень прямо на подставке-сушилке рядом с раковиной. Она смотрит на полицейского, переступает передними лапками и ждет, что он будет делать.

Полицейский широко открывает дверь и негромко окликает:

– Привет!

Шагает внутрь и давит ногой стекло. Принюхивается – не пахнет ли газом, – прислушивается.

Газом не пахнет. Пахнет влагой, сильно отдающей кошачьей мочой. Здесь холодно. Так холодно, что холод приглушает странный запах, который может исходить от земляного фундамента или чего-то другого.

Или чего-то другого.

Полицейский осторожно идет через кухню в заднюю комнату, прислушиваясь. Он никого не слышит. В коридоре огибает липкую желтую лужу кошачьей мочи на линолеуме.

Дверь в гостиную открыта. Самодельные бумажные гирлянды висят вокруг рейки для подвешивания картин; сквозь водянистую красную и зеленую краску гирлянд проступает газетный текст. Сейчас шестое января, а рождественские открытки все еще выставлены в ряд на каминной доске. Дорис Смарт очень гордится своим домом.

Полицейский возвращается по коридору и обнаруживает слегка приоткрытую дверь. Он толкает ее локтем.

Тихий скрип дверных петель становится все громче, громче и громче, пока не переходит в вопль, пронзительный, до дрожи в глазных яблоках; вопль, громкий, как танковый выстрел, громкий, как звук здания, падающего на бельгийских гражданских, громкий, как вопли молодых солдат из Данди, чей таз изувечен мчащимся грузовиком, везущим капусту в Намюр.

– Не входить! – вопит полицейский домохозяйке.

Она и не собиралась входить. Его крик только заставляет ее подойти к кухонной двери. Она наклоняется и солнечно улыбается через разбитое стекло.

– Прошу прощения?

– Не входите сюда.

Полицейский говорит спокойно, совладав со своей паникой. На самом деле он не имеет в виду «не входите сюда». Что он действительно имеет в виду – «лучше б я сюда не входил».

Он идет через коридор к противоположной двери. Толкает ее другим локтем.

Хуже. Здесь даже хуже, чем там.

Домохозяйка улыбается через выбитое оконное стекло.

– Вы хотите, чтобы я вошла?

Громким голосом старшины полицейский приказывает ей вернуться домой и позвонить по телефону в полицейский участок Гамильтона. Она назовет этот адрес и сообщит старшему офицеру, что здесь произошло массовое убийство. Его голос вибрирующе высокий, потому что он пытается не вдыхать этот запах.

Брови женщины приподнимаются до прически, ее лицо внезапно исчезает из дыры.

Он слышит, как она идет, потом бежит вокруг дома, как шлепанцы ее хлопают по земле.

И вот он остается один во влажном холоде.

Даже не поворачивая головы, полицейский видит в комнате справа очки маленького мальчика, лежащие на ночном столике. Мальчик в кровати, и кровать красная. Простыни красные, одеяла красные и подушка настолько темно-красная, что превратилась в черную. Он может разглядеть изгиб маленькой головы мальчика на подушке.

Слева от него, во второй комнате, двойная кровать. Здесь еще хуже. Дневной свет проникает сквозь занавески спальни семейной пары, лижет их покрывала. Постельное белье красное, сухое и заткнуто под их окровавленные подбородки. И рядом с кроватью валяется кошачье дерьмо. Маленькая коричневая колбаска кошачьего дерьма.

Полицейский не может шевельнуться. У него пульсирует в горле. Он не может сглотнуть. Он сражался в Бельгии в составе Шотландских серых[43]. Он видел куски людских тел, куски детских тел, оставшиеся от них куски, сожженные куски. Тогда он молился богу, которого все еще боялся, но больше не любил. Он молился о том, чтобы ему никогда, никогда больше не пришлось увидеть такое. Но теперь он это видит.

Глава 7

Понедельник, 2 декабря 1957 года

Фасад булочной в Бриджтоне бледно-желтый, над витриной голубыми буквами написано: «Выпечка и молочные продукты Уотта». Бумажные жалюзи за стеклом слегка светятся.

Уотт открывает переднюю дверь с помощью собственного большого набора ключей, и Мануэль, пошатываясь, входит вслед за ним. В магазине темно, но из заднего кабинета льется свет – там Джон подсчитывает дневную выручку.

– Джон! Это я! Со мной… – Он не знает, как назвать Мануэля. – Со мной товарищ!

Брат отвечает не сразу, хотя должен был слышать, как они вошли:

– ПОДОЖДИ!

Голос Джона унылый и раздраженный.

Уильям знает, что ему не следовало никого приводить сюда в такое время суток, когда пересчитываются деньги.

– Джон?

– ПОДОЖДИ!

Уотт и Мануэль стоят в темном магазине, глядя на пустые стеклянные полки, покачиваясь, как пара опоздавших идиотов-покупателей. Оранжевый уличный свет пульсирует, проникая сквозь жалюзи. Мануэль вынимает свою пачку сигарет. Уотт говорит, что тут нельзя курить. Мануэль сердито поворачивается к нему, но как раз в этот миг Джон выходит из заднего кабинета.

Он – стройная версия Уильяма, самый младший из трех братьев Уоттов. Он стоит в дверях и смотрит на них.

В компании кого-то трезвого Уильям и Мануэль осознают, насколько они пьяны.

Уотт неловко поднимает прямую руку и показывает вбок.

– Джон! Это Питер Мануэль, о котором ты столько слышал. Он собирается мне помочь. У него совершенно новая точка зрения на дело Бернсайда.

Подбородок Питера опущен. Он глядит на Джона снизу вверх, как боксер на афише. Джон не такой способный бизнесмен, как Уильям, он не может видеть на три хода вперед, но компенсирует это упорным трудом. Сейчас конец его обычной пятнадцатичасовой рабочей смены, и он устал. Он не может скрыть свое недовольство тем, что Уильям явился с пьяным ловкачом, который заявляет, что в нем случайно проснулась совесть.

Уильям пытается снова продать свою новость.

– Этот молодой человек… Великолепный парень. Писатель, ни больше ни меньше!

Мануэль покачивается от удовольствия, услышав такое описание, усмехается и медленно моргает. Но, похоже, Джону все равно не нравится вид Мануэля.

Уотт свистяще шепчет, обрызгивая слюной своего трезвого, соблюдающего личную чистоту брата:

– Он знает, кто совершил убийства! Он расскажет нам, что случилось и как мы сможем заполучить револьвер.

Джон говорит измученным голосом:

– Почему ты здесь, Билл?

– Нам нужен свидетель. Питеру есть что рассказать о деле Бернсайда…

– Это ПРАВДА! – заявляет Мануэль.

Уотт колеблется. Такое заявление само по себе подрывает доверие. Он вдруг сомневается, насколько хорошо все пройдет и поступил ли он мудро, бросив вызов Дэнди Маккею и перехватив у него Мануэля.

– И еще мы здесь, чтобы получить деньги, – добавляет Мануэль.

– Да, – говорит Уотт. – Чтобы получить деньги для Питера, здесь. За его труды. Он может рассказать нам, где револьвер, Джон.

Тот наблюдает, как Питер вытаскивает сигарету из пачки и засовывает ее за ухо для того, чтобы после быстро извлечь. Потом переводит взгляд на Уильяма.

– Похоже, ты вдребезги пьян, Билл.

Это смущает Уотта, и он смеется. Он не может придумать, что ответить. Джон говорит, что должен закончить дела, так почему бы им двоим не пойти в «Глениффер-бар», а он заглянет туда через полчаса.

Уильям съеживается.

– Мы слегка прячемся, – отвечает он.

– От кого?

Уильяму не хочется говорить о Дэнди Маккее. Тогда все стало бы выглядеть очень серьезным, и Джон поднял бы из-за этого большой шум.

– От недостойных парней, грубой компании.

– Ну, в «Глениффере» с вами ничего не случится. Там только местные.

– Они нашли нас в «Степсе», но мы удрали.

Джон думает, что ослышался.

– Они познакомились с вами в «Степсе»?

– Нет, они нас там нашли.

– Они искали вас и нашли там?

Уильям кивает. Никто из важных людей никогда не ходит в «Степс». Это уже кажется серьезным.

– Мы просто должны выслушать его историю.

Джон не знает, чего от него хочет Уильям. Он бросает взгляд на дверь своего кабинета, напоминая брату, что в этот день доходы от всех пяти их магазинов лежат там, на столе, ожидая подсчета. Ему нужно, чтобы они ушли. Джон пожимает плечами.

– Ничего с вами не случится за двадцать минут.

Больше ничего нельзя поделать. Уильям кивает Мануэлю, и они поворачиваются к двери. Уотт открывает ее, и Мануэль проскальзывает под его рукой на улицу.

Уильям оглядывается на своего благоразумного брата. Джон, возводя глаза к небу, машет, чтобы тот уходил, но Уильям кивает, настаивая: пошли со мной, это хороший план. Уильям – сплошные планы. И большинство из них хорошие.

Дверь за ними закрывается, и их обволакивает морозный воздух.

Уильям видит, что Джон скептически относится к его идее. Уильям тоже скептичен, но меньше. Мануэль может достать им револьвер, и он – писатель. Он расскажет им хорошую, достойную доверия историю.

Уотт сверху вниз смотрит на свое спасение. На мгновение он видит Мануэля глазами Джона: дешевая обувь, изношенная куртка, головного убора нет, зубы плохие. Мануэль кажется маленьким, отчаявшимся и бесчестным, когда достает из-за уха сигарету и зажигает ее. Он оглядывает улицу в поисках «Глениффер-бара».

Уотт показывает на другую сторону улицы, и они идут туда. Он оглядывается назад, на свой магазин. Окна тепло светятся, краска и стекла чистые. Это его радует.

Сейчас у Уотта пять магазинов. Дела в них идут очень успешно, потому что пирожные там больше, чем у всех других. С пайками покончено три года назад, но женщины-покупательницы привыкли считать каждую унцию. Они знают, что здесь получают много, они видят это собственными глазами. Они выстраиваются в очередь у дверей, чтобы сделать покупку в магазинах Уотта. Там чисто, но сама пекарня – кишащий насекомыми сарай на заднем дворе. Приходится выставлять корзины наружу во время дождя, а дождь идет почти всегда.

Война закончилась, и только что приняли новые законы, чтобы прекратить производство в антисанитарных пристройках. Вот почему Уильям покупает землю. Якобы для того, чтобы построить на ней пекарни, так он говорит Джону и бухгалтеру их компании. С покупкой ему помогли. Он скупает небольшие участки земли, другие люди даже не знают, что они продаются: участки в Таунхеде и Коукадденсе, которые совет вынужден был продать, чтобы выполнить свой комплексный план перестройки. Эти полоски земли вскоре станут бесценными. Все готово, и вскоре у него будет куча денег. Но не респектабельность.

Он кидает взгляд на Питера, идущего рядом. Респектабельность Уотта зависит от него.

Они входят в «Глениффер». Пол покрыт завитками опилок – их рассыпают, чтобы они впитывали пролитое. Пепельницы вытряхивают на пол, потому что к концу ночи в пабе все равно подметают. В углу стоит плевательница, а над ней – большое объявление, предупреждающее, чтобы клиенты не плевали на пол и не распространяли болезни. Огни яркие и режут глаза. Здесь нет туалета, но все равно пахнет мочой. Это не элегантный паб.

Вокруг головы женщины, обслуживающей посетителей, обмотаны два шарфа, как у цыганки. Она носит несколько браслетов и слишком сильно накрашена для женщины за тридцать. И Уотт, и Мануэль избегают ее взгляда.

Они берут теплое бутылочное пиво и виски, слегка разбавленное на вкус. Ни Уотту, ни Мануэлю не нравится, кто они в этом пабе. Здесь умеренно попивает небольшая компания местных, но по большей части тут покачиваются одинокие горькие пьяницы.

– Итак, – говорит Уотт, пытаясь вернуться к тому моменту ночи, когда они были победителями, – вы будете продолжать писать?

Питер улыбается и оглядывает бар. В этом низкопробном баре он становится выше. Теперь, когда Уотт задал такой вопрос, он может чувствовать себя здесь уютно.

Питер Мануэль говорит правду о том, что пишет. Он написал длинные романы, наброски идей, короткие рассказы, конспекты рассказов. Он посылает все это в хорошо известные журналы. Безуспешно, но он влюбился в писательский труд. Ожидание делает все унижения его жизни терпимыми, потому что после того, как конверт скользит из его пальцев в почтовый ящик, он чувствует себя заново рожденным.

В славные дни ожидания он воображает себя обновленным. В такие дни Питер бродит туда-сюда, пьет в пабах, его облаивают собаки, он сидит в кино, вламывается в дома за скудной добычей; но одновременно он также Питер Мануэль До Того, Как Тот Стал Писателем. Будущее трещит от возможностей.

Отделившись от скучной повседневности, он начинает думать о себе в третьем лице, видеть себя сквозь призму истории.

Вот собака, которая лаяла на Питера Мануэля.

Питер Мануэль сидел в кинотеатре на этом самом месте.

Питер Мануэль пил вот здесь, на этом самом стуле.

Он любит того, другого, Питера Мануэля. Изумительного человека, который ходит среди нас так, как будто в нем нет ничего особенного.

Он хочет, чтобы такие чудесные периоды длились вечно. Но они не длятся вечно. Время тикает мимо, и постепенно приходит осознание того, что журнал не ответит. Светящаяся гордость блекнет, когда становится ясно, что прошли недели, а «Роллс-Ройс» не появился, чтобы унести его в штаб-квартиру журнала (он не понимает, как устроена экономическая жизнь журналов).

Когда Питер в первый раз отправил по почте рассказ, ушло почти два месяца на то, чтобы сияние померкло. Во второй раз оно длилось месяц. В третий раз надежда рассеялась меньше чем за две недели, потому что он не на шутку устал, переписывая рассказ снова и снова своим лучшим почерком.

В конце концов однажды он поймал себя на том, что держит конверт у щели почтового ящика, таращится на темноту внутри этого ящика и не может бросить в него рассказ. С конвертом в руке он идет в поле и сидит там на холме, куря сигарету. Потом сжигает свой рассказ в конверте.

Он пытается забыть это чувство, свои мечты о человеке, которым мог бы стать. Но не может его забыть. Это такое хорошее ощущение – Другой, Возможный Питер…

– Вы поможете друг другу.

Женщина с шарфами на голове и макияжем пристально смотрит на них, ее рука с браслетами свисает с края стойки бара.

– А, – говорит Уотт. – В самом деле?

– Он, – женщина лениво показывает пальцем на Мануэля, потом – на Уотта, – поможет тебе. Ваши пути снова пересекутся. Он заплатит долг, который на нем висит.

Уотт кивает, а Мануэль как будто съеживается рядом с ним. Уотт знает, что Мойра – идиотка; он встречался с ней и раньше, и она всегда так себя ведет. Она считает себя медиумом, вот почему носит все эти браслеты и шарфы.

Уотт поворачивается, чтобы объяснить Мануэлю:

– Мойра – медиум. Провидица.

Но Мануэль стоит бледный и застывший. Он таращится в пол, потерявшись в завитках опилок на полу. Он выглядит так, будто заболел.

Дверь открывается, и входит Джон. Он кивает Уильяму, но тот еще не допил, поэтому машет, чтобы брат подошел, и пытается расправиться с пивом, пока Джон идет через комнату. Брата все это совершенно не радует.

– Нам надо идти, – говорит он, добравшись до них.

– Что она имела в виду? – спрашивает Мануэль Уотта так, как будто Джон ничего не говорил.

Уильяму Мойра много чего говорила. Он часто сюда приходит, чтобы подождать, пока Джон покончит со счетами. Мойра ведет неясные речи: удача, неудача, долги, сожаления… Никогда ничего конкретного, никогда ничего такого, что отчасти не могло бы быть правдой.

– Мойра, дорогая, будь добра, можно получить две бутылки скотча навынос?

Мойра улыбается Уотту, довольная, что он платит назначенную баром цену за то, что берет с собой.

Она не видела, что надвигается.

На улице Джон садится в фургон, а Уильям с Мануэлем – в «Воксхолл», и все они едут в дом Джона на Гартланд-стрит в Деннистауне. Они паркуются друг за другом и идут по коридору многоквартирного дома к лестнице, ведущей в квартиру Джона на втором этаже. Это красивый коридор. Все двери здесь раскрашены под дуб. Жильцы по очереди моют лестницу, а половички можно оставлять у двери, не боясь, что их украдут.

Нетти, жена Джона, сейчас в теплой кухне, где стол накрыт на двоих.

Женщина вовсе не рада видеть Уильяма, который тащит за собой пьяного незнакомца. Она поджимает губы и говорит, что рагу у нее только две порции. Но Джон ясно дает понять, что ей придется их принять.

– Яичницу с беконом, – велит он, и Нетти спешит к плите и ставит на нее сковородку.

Они сидят за кухонным столом в алькове; Нетти – на стуле-стремянке, оставив стулья мужчинам.

Нетти и Джон запивают ужин чаем. Уотт открывает одну из двух бутылок виски, которые купил в «Глениффере», и наливает себе и Питеру щедрые порции. Питер Мануэль ест яичницу-глазунью, запихивая яйца в рот целиком.

Когда с едой покончено, Нетти уносит грязные тарелки и моет их. Потом выходит из кухни.

Мужчины остаются за столом, и Питер Мануэль зажигает сигарету и смотрит на братьев. Это похоже на начало переговоров.

Джон начинает:

– Что вы предлагаете? Я знаю, что вы писатель, но в данный момент нам нужно нечто большее, чем хорошая история.

Мануэль выпускает густую струйку белого дыма поверх головы Джона.

– Я предлагаю револьвер. Имя убийцы, историю и револьвер.

Уотт ждет, когда он назовет цену, но Мануэль не называет ее. Внезапно деньги кажутся ему не такими уж важными. Джон перехватывает взгляд Уильяма. Джон тоже заметил ошибку Мануэля. Он забыл запросить с них цену, прежде чем дать информацию. Джон думает, что он ошибся спьяну. Уильям видит систему в хаотическом поведении, неспособность контролировать внезапные порывы, отсутствие долгосрочного планирования.

Джон подается вперед.

– Откуда мы узнаем, что это не просто первый попавшийся старый револьвер?

Мануэль курит и ухмыляется.

– Парня зовут Чарльз Таллис, и он нацеливался на Валентов.

Джон и Уотт смотрят друг на друга. Они размышляют о Валентах. История, похоже, может быть правдоподобной.

Мануэль затягивается сигаретой. Он откидывается на спинку стула и упирает колено в край стола. Джон и Уильям сидят прямо, чтобы лучше слышать.

– Все это дельце было ошибкой.

Не видимая для них, Нетти в коридоре прислоняется к стене и слушает.

Глава 8

Четверг, 5 мая 1958 года

Отец Изабель Кук рассказывает суду о той ночи, когда в последний раз видел свою дочь. Мистер Кук знает, что он – сноска в этой истории. Его потеря, его дочь, его жизнь – все это второстепенно. Он здесь только потому, что Питер Мануэль заявил о своей невиновности, поэтому Короне нужны его показания. Он предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте, а не здесь, но он выполняет свой долг.

Мистер Кук – солидный, порядочный человек с безупречной репутацией на работе и красивой женой. Он сдержанно описывает свою дочь. Изабель была милой девочкой. Хорошей дочерью. Она всегда помогала матери по дому. Она работала на телефонной станции. Она любила танцевать. Мистер Кук описывает ее так потому, что не хочет говорить о ней открыто перед другими людьми – о настоящей Изабель. Люди смотрели на ее трусы и перебирали ее нижнюю юбку. Они выкопали ее голый труп из замерзшей январской земли и видели ее тело, исследовали ее интимные части, ища признаки изнасилования. Мистер Кук не может позволить им еще больше приблизиться к его настоящей дочери, хохотушке, не уверенной в мире и своем месте в нем, ищущей свой путь. Спящей крепко, забавной, иногда к тому же несносной, теряющейся в своих молитвах, с любовью к оладьям, со склонностью к полноте.

– В интересах суда можете ли вы рассказать нам о последней ночи, когда видели Изабель?

Мистер Кук откашливается. Медлит.

– Изабель собиралась встретиться на танцах со своим бойфрендом. То была холодная ночь. После чая она уложила свои танцевальные туфли в сумочку, надела пальто и шарф. Она получила новые танцевальные туфли на день рождения в январе и очень радовалась этому. Она сказала, что собирается той ночью танцевать, пока не отлетят подметки ее старых туфель.

Мистер Кук роняет подбородок на грудь. Он чувствует, как неожиданно его захлестывают чувства, ошеломляет видение того, как она стоит в дверях гостиной, натягивая пальто и улыбаясь ему. Он тогда не обращал на это внимания, потому что пытался совладать с очагом. Трубу нужно было прочистить, они топили влажным углем, и огонь не был жарким. Мистер Кук держал над камином газетный лист, нагревая его, чтобы дочиста прожечь трубу. Изабель наблюдала за ним, а он лишь бегло оглянулся. Его внимание было поглощено огнем – он не хотел, чтобы середина газеты занялась и сгорела.

– Не задерживайся допоздна.

– Пока, папочка.

А потом дверь за ней захлопнулась, и она исчезла – исчезла навсегда.

– Но она не пришла домой той ночью?

– Нет, не пришла.

– Когда именно вы поняли, что она исчезла?

Мистер Кук делает глубокий вдох, но в суде душно, и это не помогает. Он делает еще одну попытку, на сей раз успешную.

– Мы начали беспокоиться в одиннадцать часов. Она знает, когда должна быть дома, и это было очень на нее не похоже – опаздывать. Я отправился искать ее на автобусную остановку. Пришел автобус, но Изабель в нем не было. Тогда я вернулся домой. К тому времени было без четверти двенадцать. Ее все еще не было дома. Жена позвонила домой другу Изабель, и его мать позвала его к телефону. Изабель вообще не появлялась на танцах.

Мистер Кук замолкает, чтобы выпить воды. Он не может смотреть на Питера Мануэля в клети для подсудимых. Боковым зрением он улавливает его как тень, но не может на него смотреть. Мистер Кук не поднимает глаз, обещая себе, что скоро все это закончился и он почувствует себя лучше.

– Она так и не пришла на танцы, и мы поняли, что она в самом деле пропала. Моя жена позвонила в полицию, а я отправился искать ее сперва на дорогу, на железнодорожную станцию, а потом в поля.

– В поля за вашим домом?

– В поля, – эхом повторяет мистер Кук, – в поля Сандихилс и Бернтбрум.

Он роняет взгляд на деревянные перила, на которых покоятся его руки; кончики пальцев не ощущают тонких дубовых волокон, они онемели на режущем декабрьском морозе. Мистер Кук чувствует этот мороз на своей щеке, чувствует, как напряжено его лицо, прикрытое от разбойника-ветра. Он чувствует, как под сапогами хлюпает влажная грязь, как их засасывает в землю. Он ищет свою Изабель в темноте. Он ходит четыре часа, добирается до Барракни, оставляет позади Фоксли и Ньюлендс-Глен. Потом возвращается домой для того, чтобы выпить чая, вкуса которого не ощущает, надеть еще один шарф и поговорить с полицией. Он ведет с собой полицейских и показывает им, где уже искал. Поля изрыты шахтами старых рудников. Тому, кто не знаком с этими местами, опасно находиться здесь в темноте.

Сперва мистер Кук сердится на Изабель. Он хочет, чтобы она узнала, что из-за нее переживает ее мать. Когда гнев проходит, он желает снова рассердиться, потому что теперь он просто в ужасе. Он так испуган, что хочет крепко обнять свою дочь и никогда ее не выпускать. Потом он хочет просто держать ее руку, потом – просто видеть ее. Просто видеть ее. Это страстное желание хуже страха. Это желание – скорбная боль, которая погружается в самую глубину его сердца.

С наступлением ночи Мистер Кук все меньше и меньше устает. Он знает, как мужчины говорят о девушках. Он знает, что могло случиться с его Изабель. В течение длинных часов, проведенных в темноте, когда все его надежды высасываются сквозь подошвы в мокрую, предательскую землю, он начинает чувствовать, что просто необходимо найти танцевальные туфли, которые она истоптала на всех этих своих танцах.

Туманным утром, когда беззаботное солнце соизволяет встать, мистер Кук сидит в гостиной рядом с очагом, который никто не согреет. Он все еще в верхней одежде и слушает заверения полицейских, просто отрабатывающих свою смену.

Ее найдут. Она осталась ночевать у подруги, у которой нет телефона. Мы обыскиваем больницы, может, ее сбила машина.

Но мистер Кук знает, что случилось с его дочерью. Это случалось в тех полях и раньше. Нападали на девушек и женщин, и никого не поймали. Он думал, его жена думала, что женщинам не полагается в такое время находиться вне дома. Он думал, а жена его говорила, что пострадавшие должны были быть женщинами особого сорта, чтобы находиться в такое время в поле вместе с мужчиной. Они думали так не потому, что они плохие, злорадные или равнодушные люди. Они думали так потому, что во всех тех случаях не были перепуганы. Иначе они никогда не позволили бы своей Изабель ступить за порог.

Когда туманное утро подходит к концу, мистер Кук еще раз идет на компромисс со своими желаниями: если б ему только подержать одну из ее туфель, ее танцевальных туфель… Только одну. Ему так этого хочется, что он чувствует мягкую изношенную кожу, изгиб ее каблука подушечкой загрубевшей от работы руки.

– Мы ждали, а она так и не пришла домой, – говорит он суду.

– И что произошло утром?

– Примерно в полутора милях от дома нашли в ручье ее сумочку. Ее танцевальные туфли исчезли.

– Сумочку нашли по дороге к автобусной остановке?

– Нет. В другой стороне. Там нашли отпечатки ног и решили, что за ней гнались по полям больше полумили. Но все-таки найти ее полицейские не смогли.

– А что случилось потом?

– Ничего.

Целые акры «ничего» за недели длиною в год. Никаких ее вещей больше не нашли. Обыскали шахты. Обшарили реку Калдер, но ничего не обнаружили. До 11 января. Тогда нашли ее могилу.

– Как вы об этом узнали?

Мистер Кук снова отпивает из стакана. Он ставит его обратно, но понимает, что еще не готов говорить, поэтому полностью осушает стакан и напоминает себе, что близок к концу всего этого, что он – просто сноска и что никого все это по-настоящему не заботит, кроме него самого.

– Полиция пришла с нами повидаться. Нам сказали, что человек признался, и в этом и в других делах. Полицейские сказали, что он отвел их посреди ночи к ее могиле. «Я стою на ней», – помню, они передали эти его слова. Он показал им, где ее танцевальные туфли. Они были неподалеку. Под грудой кирпичей.

Туфли лежали под дождем, на морозе, под грязью почти две недели. Их еще не вернули мистеру Куку, но он знает, что туфли больше не мягкие и не хранят форму ее ноги. Они испорчены дождем и морозом. Теперь это просто куски изувеченной кожи.

У защиты больше нет вопросов к мистеру Куку. Ему разрешают покинуть свидетельскую трибуну.

Идя по залу суда, мистер Кук не чувствует себя лучше. Он гадает – где же ощущение завершенности. Он так же опустошен, как и раньше, но теперь чувствует, что его скорбь выставлена на потеху публики. Его потеря будет описана в завтрашних газетах, о ней прочитают в автобусах люди, не очень интересующиеся Изабель. С мест на балконах за ним наблюдают люди, которым на самом деле почти все равно. Он горько размышляет – не считают ли они его потерю занимательной.

Он сердито вскидывает глаза и перехватывает взгляд женщины. Ей примерно столько же лет, сколько его жене. Она плачет, не таясь; слезы текут по ее щекам, руки сжаты так, будто она держит холодные ноги своей мертвой дочери, чтобы согреть их. С его губ срывается всхлип, и мистер Кук хлопает себя ладонью по губам, пристыженный, потрясенный внезапным родством с незнакомкой. Он прыгает по ступенькам лестницы, ведущей в комнату для свидетелей, и с топотом врывается в дверь.

В уединении тихой комнаты его ожидает жена. Она обнимает его, и мистер Кук всхлипывает в ее волосы. Он думает о плачущей женщине на балконе. Его уникальное горе было всем, что у него оставалось от Изабель. Теперь плачущая женщина отобрала у него и это. Его снова ограбили.

Глава 9

Вторник, 3 декабря 1957 года

Нетти Уотт никогда не говорит обо всем этом, ни разу. Ее не вызывают в суд как свидетельницу, она не дает интервью прессе. И все-таки она была там в ту ночь, когда Питер Мануэль рассказывал свою историю.

Она слушает его рассудительно, с критическим мышлением женщины, которая тридцать пять лет смотрит фильмы. Она понимает разницу между хорошей историей и плохой. Нетти ходит в кино четыре-пять раз в неделю. Она стыдится этого. Так же регулярно, как Сэмюэл Пипс[44] зарекался ходить в театр, Нетти зарекается смотреть кинофильмы. И точно так же, как Пипс, всегда нарушает зарок.

В Деннистауне трудно куда-нибудь отправиться, не проходя мимо кинотеатра. В пределах одного квартала от дома Нетти два кинотеатра. Фильмы и кинохроника идут целый день, каждый день. Она ходит то в «Парад», то в «Пикчерс хаус», чтобы служители не заметили, как часто она появляется. Если билетер отпускает комментарий: «Здравствуйте! Вы снова здесь?» – Нетти некоторое время не возвращается туда.

Иногда, когда попадает в город, она отправляется в кинотеатр побольше, где никто ее не заметит. С тех пор как появилось телевидение, люди уже не ходят на фильмы так часто, но Нетти тридцать восемь, и она выросла на кинофильмах, на историях из них.

Она слушает разговор мужчин на кухне, но те не видят ее. Нетти прислонилась спиной к внешней стене алькова, склонив голову набок, чтобы лучше слышать. Кухонным альковом обычно пользовались служанки как закутком для сна, но люди в двуспальных квартирах больше не держат служанок. Нетти и Джон используют альков как обеденную зону. Это уютная, защищенная от сквозняков часть дома.

Мужчины разговаривают тихо, но каменные стены вокруг усиливают их голоса. Нетти слышит все: вдохи, позвякивание стекла о зубы, «пуф», когда сигарету, затянувшись, выпускают из губ. Это все равно что слушать радиопостановку. Мануэль рассказывает, что все то дело было ошибкой. На Уоттов никогда не нацеливались. Таллис нацелился на Валентов, итальянскую семью, живущую в соседнем доме рядом с Уильямом и Мэрион.

– Таллис отправился туда с адресом дома Валентов, но девушка, Дианна, была в окне вашего дома, поэтому он подумал, что они ошиблись.

История убедительная, потому что Дианна и вправду была в ту ночь в доме Уотта. Она сказала полиции, что отправилась домой в полночь, прежде чем закончился «Поп-парад», после того, как «Que Sera, Sera» Дорис Дэй[45] исполнили пятым номером.

– Вот видишь? – указывает брату Уильям. – Я же говорил – он все прояснит.

Джон фыркает, а Нетти знает, что он внимательно слушает.

Чарльз Таллис думал, что в доме Валентов есть деньги. У них успешный кондитерский бизнес; бизнес, связанный с наличкой, и они итальянцы.

Все знают: итальянцы держат наличные деньги и ювелирные изделия под рукой на тот случай, если придется бежать. Война закончилась не так давно. Итальянцев, союзников врага, собрали и интернировали. На их дома и заведения нападали, и теперь они всегда готовы бежать. Это правильное предположение, что Валенты стали бы держать деньги в доме.

Чарльз Таллис, человек с длинным послужным списком взломщика, отправился в Бернсайд вместе с вдовой Мэри Бауэс. Бауэс – его подружка. Они захватили с собой Мартина Харта, он – пара грязных рук, убийца, которого Таллис иногда берет на кражи со взломом. На самом деле Таллису нужен был не Харт, а Мануэль с его опытом и навыками, но тот колебался, потому что план заключался в том, чтобы вломиться и убить всех, кроме девушки, Дианны. Они хотели заставить ее рассказать, где спрятаны деньги, а после убить и ее тоже. Мануэль не пошел на дело, потому что не хотел причинять зло юной девушке, это не его методы. И тогда они взяли вместо него Харта.

Таллис пришел, чтоб повидаться с Мануэлем за день до того, как отправиться на дело. Он попросил взаймы револьвер «Уэбли», чтобы убить из него семью. После он собирался вернуть револьвер. «Конечно, – сказал Мануэль, – без проблем».

Нетти выпрямляется.

Не то! Ошибка в изложении. Если б история Мануэля была в фильме, публика бы сейчас зубоскалила. Люди кричали бы на экран и швыряли в него шкурками апельсина. «Вздор! – кричали бы они. – Так я тебе и поверил! Ты не одолжил бы убийце свой револьвер. Его можно отследить и найти тебя, если только ты не задумал какую-то странную подставу!»

Нетти приходит в голову, что, может, Мануэль и задумал некую подставу.

Но когда она снова прислоняется к стене и ждет, чтобы проверить, так ли это, одна ее бровь все еще вскинута вверх.

Мануэль говорит заговорщицким тоном: итак, он одалживает Таллису «Уэбли». На следующую ночь тот отправляется в Бернсайд вместе с Мэри Бауэс и Мартином Хартом.

На Феннсбанк-авеню они ищут место, откуда можно понаблюдать за домом Валентов. К счастью для себя, находят пустой дом, обращенный фасадом к тому, который они принимают за бунгало Валентов.

Нетти кивает. Она знает, что это правда. Полиция выяснила, что в дом номер 18 той ночью тоже вламывались, а он как раз напротив дома Валентов.

Они проникают в него, наблюдают и видят Дианну Валент в окне дома номер 5, дома Уильяма Уотта. Они думают, что ошиблись адресом.

Следя за домом, Таллис, Харт и Бауэс сидят, курят, наблюдают из окна и ждут, когда огни погаснут. Таллис и вдова Бауэс отправляются в спальню, чтобы… Ну, вы понимаете…

Мужчины в кухне: «Хо-хо», и Нетти с отвращением кривит губы.

Дом принадлежит двум старым девам. Это мерзко.

– ЖЕНА! – кричит ей Джон. – ЖЕНА!

Нетти вздрагивает. Она не хочет, чтобы мужчины узнали, что она рядом, всего лишь за углом, и подслушивает. Женщина выжидает мгновение, а потом на цыпочках тихо идет на кухню.

Они делают паузу, пока она берет с буфета чистую пепельницу и ставит ее на стол, а грязную забирает, чтобы вытряхнуть в камин. Мужчины молчат, пока она не уходит в коридор, поэтому Нетти понимает – они не хотят, чтобы она слушала. Она уносит пепельницу в гостиную, вытряхивает пепел и окурки в неразожженный очаг, после чего торопится обратно, к стене, возле которой подслушивает.

Тихий рассказ продолжается: Таллис, Бауэс и Харт идут в бунгало Уотта.

Таллис разбивает стекло в боковом окне, открывает переднюю дверь, и все крадучись входят в тихий дом. Они закрывают за собой дверь. В доме все спят. Нетти мысленно видит их в прихожей Уильяма. Они освещены сзади сквозь стекло двери, их лица в глубокой тени, в волосах – перья, на боку – силуэты томагавков.

Все спят.

Они слышат дыхание в доме, вдохи и выдохи, стоя в тихой прихожей, на красном ковре, рядом с шифоньером, над которым висит картина желтой собаки. На другой стене – пустая вешалка для ключей.

– Пустая? – озадаченно спрашивает Джон.

– На вешалке нет ключей, – говорит Мануэль. – Все крошечные крючки пусты.

– Крючки?

– Пять маленьких крючков. Для ключей. На них ничего нет.

Джон произносит:

– Что?

Судя по его тону, он сбит с толку.

Нетти слышит, как в кухне то ли Джон, то ли Уильям откидывается на спинку стула – слабо поскрипывает дерево. Она ощущает их замешательство от того, сколько он знает о доме, в котором никогда не был.

Мануэль рассказывает:

– Таллис открывает дверь в первую спальню, ту, что по правую руку. Там односпальные кровати и стол между ними, на кроватях спят две женщины. Таллис входит и, стоя между двумя кроватями, смотрит на спящих женщин. Затем вынимает револьвер и стреляет в ту, которая ближе к двери, стреляет ей в висок, потом стреляет в дальнюю женщину. По одной пуле на каждую. «Пах, – говорит он. – Пах».

В прихожей Харт и Бауэс пугаются и пробираются к передней двери, выбегают на улицу и возвращаются в дом 18, чтобы спрятаться там. Они оставляют Таллиса одного в доме номер 5.

Голос Уильяма:

– Почему они убежали? Таллис ведь говорил им, что собирается делать, не так ли?

Мануэль фыркает:

– Вы когда-нибудь слышали выстрел револьвера в маленькой спальне? Он чертовски громкий…

На кухне все некоторое время молчат, но Нетти выпрямляется: это сделал Мануэль. Он описывает то, что сам сделал. Теперь Нетти знает это наверняка.

Знает ли это Джон? Понимает ли Уильям? Последний очень пьян, он не может знать. Если б он понимал это, то не сидел бы рядом с человеком, который убил его жену, дочь и Маргарет Браун. Тогда Уильям избил бы его и выгнал из дома Джона и Нетти.

Нетти чувствует: она одна знает, что среди них – убийца.

Человек, застреливший троих людей, здесь, в ее доме. Нетти, Джон и Уильям – это три человека. Это их дом.

Неловкая от ужаса, женщина на цыпочках идет к передней двери и выскальзывает на площадку. Она стоит наверху лестницы, тяжело дыша. Господи всемогущий, что она делает? Она не может оставить там Джона. Но не может и вызвать полицию. Если они обнаружат Уильяма вместе с настоящим убийцей, то просто арестуют Уильяма снова, они же так его ненавидят.

Нетти смотрит на переднюю дверь по другую сторону площадки: она могла бы разбудить соседей, но какой с этого толк? Он просто убьет и их тоже.

Нетти оглядывается на свою дверь. Она должна предупредить Джона, но не знает как. Женщина проскальзывает в туалет на площадке, чтобы подумать.

В этом наружном туалете есть открытое окно, прорезанное высоко в стене, – божий дар летом, но сейчас, в декабре, оно вымораживает все внутри. В него задувает ветер, раскачивая полоски лент-липучек, которые витками свисают с лампочки, угрожая окатить Нетти замерзшими дохлыми мухами. На ногах ее только шлепанцы, а пол липкий, как будто ребенок промахнулся мимо унитаза. Тут холодно и ужасно, но Нетти осталась бы здесь на год, лишь бы не быть дома.

Ей хочется бежать. У нее есть собственные деньги, сдача, сэкономленная с покупок. Она держит деньги завернутыми в бумагу в носке своей воскресной туфли. Ей пришлось бы вернуться за ними в квартиру, но тогда она смогла бы спрятаться на вокзале до утра и вернуться на первом же поезде в Абердин, где живет ее сестра. Однако она не может бежать. В ее доме убийца, и там ее Джон. Она не может бежать или позвать полицию или соседей. Некого позвать на помощь.

Из-за жгучего холода и ужаса ей хочется писать. Подставив как можно меньше кожи ледяному воздуху, Нетти задирает нижнюю юбку, спускает трусы, нависает над унитазом и делает свои нечистые дела. Она принимает такую позу, чтобы ее моча бесшумно ударила в край сосуда. Наружные туалеты очень публичны, и у всех есть собственные приемы.

Нетти думает о завернутых в бумагу деньгах в ее воскресной туфле, когда тянется за разрезанной на куски, висящей на гвозде газетой, чтобы подтереться.

Она застывает. Вот оно! Газеты!

Торопливо подтеревшись, Нетти поправляет одежду и отпирает дверь. Дрожа, проскальзывает обратно в дом и бесшумно закрывает дверь. Она стоит и слушает, продолжая дрожать.

Мануэль все еще негромко говорит, как будто описывает сон.

Голос Джона прорезает его призрачное бормотание:

– Что он там увидел?

Этот вопрос сбивает Мануэля с ритма.

– Э-э… в комнате?

– Да, он описал комнату девушки?

– Ну, только спальню. Кровать. Светильник на прикроватном столике. Там у нее стояла радиола. Старомодная, большая, такой деревянный ящик. И розовое пушистое покрывало на кровати, из шенили.

– Пушистое? – спрашивает Джон, как будто неправильно расслышал слово.

– Угу. – Мануэль сбит с толку тем, что это обсуждается. – Типа пышное такое, пушистое, знаете, как будто вы могли бы провести по нему рукой, а оно… Пушистое.

Пауза. Нетти чувствует наверняка, что теперь Джон знает.

– Типа как из шенили, – говорит Мануэль.

Потом он переходит прямиком к рассказу о том, как девушка видит его лицо там, у двери, и прыгает обратно в комнату. Таллис следует за ней. Происходит борьба. Он хочет, чтобы она вернулась в кровать, а девушка не желает. Это раздражает его, Таллиса. Он становится… Он злится на нее. Таллис бьет ее один раз, и она падает. Потом он чувствует, что проголодался, поэтому идет и делает себе сэндвич. С ветчиной. И пьет из бутылки сухой джин «Маскаро».

– Бутылка в гостиной?

По высокому тону голоса Джона Нетти слышит, что он тоже знает.

– Там, что в шкафчике-баре, рядом с «Уайт энд Маккей»[46]. Но он не доедает свой сэндвич, потому что девушка приходит в себя и вопит.

Пауза. Похоже, он пьет.

Джон кричит:

– ЖЕНА? ЖЕНА!

Нетти торопится войти. Джон умоляюще смотрит на нее. Он знает. Он видит, что Нетти тоже знает. Он говорит напряженным тоном:

– Ты можешь приготовить нам чай, Нетти?

Та наполняет чайник и ставит на плиту. А двое других не хотели бы чашечку чая? Ее голос звучит странно для нее самой. С придыханием. Как будто она говорит свои последние слова.

Уильям не откажется от чашки чая, спасибо, дорогая. Питер Мануэль не отвечает, а объявляет, что пошел в сортир.

Он выходит на площадку, оставив дверь приоткрытой, и хлопает дверью туалета достаточно громко, чтобы разбудить всю площадку. Они слышат, как он мочится.

Нетти, не спуская глаз с двери, шепчет:

– Уберите его отсюда, иначе, ей-богу, я позвоню газетчикам.

Это ужасная угроза. Газетчики будут здесь быстрее полиции и настрочат репортажей на целый месяц. Им очень нравится вся эта история и Уотт.

Джон мертвенно-бледен, но кивает с глазами, полными слез. Он поворачивается к брату:

– Убери эту б… из моего дома.

Уильям всем этим ничуть не потрясен. Он пьян и в любом случае не самый лучший лгун. Нетти видит, что он знал все с самого начала. Она никогда не задавалась этой мыслью раньше, но теперь гадает – не права ли полиция в том, что Уильям приложил руку к убийству своей семьи.

В уборной спускают воду, и Мануэль открывает дверь туалета, прежде чем вода перестает течь. Всасывающий звук отдается от каменных стен площадки.

Он входит, захлопывает за собой переднюю дверь и снова садится. Джон с вызовом спрашивает:

– Откуда вы знаете все эти детали про дом?

– Ну… Люди болтают. Какие детали?

– Вешалка для ключей. Какое на ощупь покрывало на кровати. Откуда вы все это знаете, если там были не вы?

Мануэль не положен на обе лопатки. Он говорит:

– Слушайте, на следующее утро Таллис приходит ко мне… Он сходит с ума, вот что, и рассказывает мне все вот так, в деталях. И велит спрятать этот револьвер.

Уильям поспешно вмешивается:

– И вы спрятали? Где он?

– В Клайде, в определенном месте; в месте, которое знаю только я. Я могу вернуть этот револьвер.

Нетти приносит чай. Уильям кивает Джону, но тот не смотрит на него. Нетти наливает две чашки, осторожно прилаживая ситечко дрожащей рукой. Уильям продолжает говорить, как будто забыл, что этот человек – убийца.

– Послушайте, от вашей истории мне никакого толка, – невнятно говорит он. – Даже если у вас есть револьвер и вы отнесете его в полицию, меня это никак не обелит, тем более не избавит от фантазий публики. Мой бизнес все еще страдает…

Горячий чай капает на ладонь Нетти, и она относит ситечко обратно в раковину. Голос Мануэля за ее спиной – негромкое бормотание:

– Но это кое-что докажет, если Чарльза Таллиса найдут мертвым, застреленным, держащим револьвер, из которого убили вашу семью, верно? Это хорошенько вас обелит, так ведь?..

Нетти застывает.

Джон делает вдох, чтобы закричать, но его прерывает Уильям, со скрипом отодвинув свой стул и встав:

– Пошли, шеф!

Мануэль остается сидеть. Он сбит с толку внезапной переменой атмосферы.

– Что?

Нетти стоит у раковины, и обжигающий чай капает ей на руку.

– Давай, шеф! Пора идти!

– Но все закрыто… А здесь у нас еще есть выпивка. Не, давай останемся здесь.

Уотт неуклюже выскальзывает из алькова, бормоча:

– Ну, может, мы просто… Есть клуб, крошечный клуб, подвал под «Кот баром»…

Мануэль резко встает.

Нетти слышит, как он стягивает свою куртку со спинки стула, как ножки стула тяжело ударяют об пол. Потом все замирает.

– О, – говорит он, – но как же Дэнди?

В голосе Уильяма звучит улыбка.

– Подвал «Кота» славится как укромное местечко. Нас там не найдут.

– Дэнди Маккей? – шепчет Джон.

Нетти наблюдает за их отражениями в зеркале над раковиной. Мануэль и Уильям натягивают уличную одежду. Джон тоже стоит, раскинув руки, с огромными от паники глазами.

– Вас ищет Дэнди Маккей? И вы от него прячетесь? Уильям, ты, к дьяволу, спятил?

Уильям не отвечает; он неловко улыбается, пятясь от Джона. Мануэль уже у входной двери.

Джон пихает полную бутылку виски брату:

– Забирай.

– Джон, это тебе, – по привычке властно говорит Уильям. – Оставь ее себе.

– В моем доме мне это не нужно.

Дверь за ними закрывается. Их шаги удаляются по каменным ступеням.

Нетти поворачивается и видит, что Джон осел на своем стуле. Она все еще держит обжигающие капли чая в чашечке своей руки.

– Муж, – шипит она, – я больше никогда не хочу видеть в своем доме этого грязного человека.

– Знаю, – говорит Джон. – Знаю.

Оба они говорят не о Питере Мануэле.

Глава 10

Вторник, 3 декабря 1957 года

Уотт и Мануэль едут прочь от дома Джона и Нетти, в ночной город. Сейчас три тридцать ночи, и улицы пусты. Они проезжают мимо высоких изгородей лужайки для игры в шары и направляются вверх по холму, мимо высоких многоквартирных домов с черными окнами. Замерзший туман прилип к тротуару, все трубы мертвы.

Мануэлю знакомо это время ночи. Уотту – нет, и ему оно не нравится. Его тошнит от усталости и пьянства, и пустые, туманные улицы кажутся ему жуткими. Такое ощущение, будто все в городе мертвы. Вот когда Мануэль любит Глазго – когда он беззащитен, а люди не двигаются.

Но их обоих возбуждает перспектива попасть в подвал под «Кот баром». Этот подвал – легендарное место. Голые женщины, подающие тебе выпивку? Женщины в нижнем белье, подающие тебе выпивку? Женщины, танцующие голыми или раздевающиеся догола?

Мужчины, которые никогда не пойдут в подвал, слышали сплетни о нем от других мужчин, которые тоже никогда туда не пойдут. Это маленькая темная комнатка, и только за вход там берут фунт стерлингов с человека.

Мануэль вспоминает о том, что только что произошло, и раздраженно говорит:

– Ты хотел, чтобы я побыстрее убрался из того дома.

Уильям задумчиво отвечает:

– Думаю, они знают.

Мануэль удивлен.

– Они так сказали?

– Нет, я просто предполагаю.

– Откуда ты можешь это знать?

– Просто… Просто по тому, как они на тебя смотрели.

Уотт сворачивает на Александра-парад – длинную широкую улицу, тянущуюся между огромными викторианскими зданиями фабрик. Это промышленный район, и обычно тут толпятся рабочие, когда на громадной табачной фабрике меняются смены. Огни сияют в окнах, но улицы пустынны. Газеты и сор мягко перекатываются по мостовой с порывами ветра, дующего от Таунхеда[47].

Мануэль откашливается. У него встревоженный вид.

– Ты им рассказал? Когда я был в сортире?

– Нет. Они просто поняли, догадались.

Уотт чувствует, как алкоголь в его венах убывает. Ему нужна дозаправка. Он подводит машину к бордюру, вынимает бутылку виски из «Глениффера» из углубления под ногами и откупоривает ее. Мимо с рокотом проезжает грузовик.

Уотт делает глоток. Он предлагает бутылку Мануэлю, но тот отказывается. Уотт снова пихает ему бутылку. Мануэль качает головой, раздраженный тем, что Уотт столько думает о выпивке.

– Какого хрена… – бормочет Мануэль.

Похоже, он чем-то расстроен. Смотрит в сторону, в окно, на табачную фабрику. Вынимает сигареты и зажигает одну. Уотт пользуется этой возможностью, чтобы исподтишка сделать еще глоток.

Мануэль шепчет надтреснутым голосом:

– Это охренеть как погано – просто догадаться, вот я о чем.

Уотт пожимает плечами, чувствуя себя лучше.

– Они не в курсе деталей, Питер, просто в общих чертах… знаешь ли.

– Так они сказали?

Уотт ощущает, как виски притупляет его нервозность, успокаивает чувство острой паники, которое усиливается, когда эффект выпитого проходит.

– Они ничего не говорили, Питер. Я просто предполагаю, судя по тому, как они на тебя смотрели.

Мануэль курит и качает головой. Уотт снова пьет. Уверенность в жидком виде. Теперь он чувствует себя нормально. Он смотрит на Мануэля.

– Ты этого не замечаешь, да?

Мануэль смотрит на него с непонимающим видом, как тогда, в «Уайтхолле», когда принесли счет: он понятия не имеет, о чем говорит Уильям.

– Ты не видишь, что думают другие люди. Ты не можешь этого угадать. Ты этого не видишь.

– Заткни свою гребаную поганую пасть, Уотт! – восклицает Мануэль.

Уильям пожимает плечами. Ему хочется добавить: «Вот почему ты неспособен разработать план и придерживаться его: ты не можешь предвидеть, что подумают люди, чего они будут ожидать».

За эту ночь он заметил, что Мануэль непрерывно меняет план действий: «Я дам тебе револьвер», «Я дам тебе подозреваемого», «Я дам тебе историю».

В деловом мире умение придерживаться избранного курса действий – ключ к победе. Даже если Мануэлю приходят в голову блестящие идеи – а иногда так и есть, – у него не хватает упорства довести их до конца. Как только его осеняет новая мысль, он бежит и занимается ею. Этот парень слишком разбрасывается. Тем лучше для Уотта.

Он снова заводит машину и отъезжает, но потом осознает, что бутылка виски открыта.

Уотт останавливается и старается засунуть пробку в бутылку, которую держит торчком, зажав между бедрами. Похоже, пробка туда не влезет. Мануэль наблюдает за ним. Уотт пытается снова, сильно промахивается, хихикает, и изо рта у него вылетает слюна прямо на его брючину.

Мануэль смеется над ним, так смеется, что для пущего эффекта топает по полу.

Уотт смеется вместе с ним. От смеха он дергает пухлыми ногами, и бутылка чуть не падает. Он подхватывает ее – и смеется, и смеется.

Они смотрят на пустую улицу, смеясь, вспоминая слюну, падающую бутылку и пробку, которая не влезает в горлышко. Уотт с громким смехом протягивает пробку и бутылку Мануэлю, но тот роняет пробку на пол машины.

– Иисусе Христе! – смеется Мануэль. – Мы никуда не годимся, ко всем чертям!

И Уотт продолжает смеяться.

В конце концов Мануэль ухитряется вставить пробку в бутылку, смотрит на Уотта и говорит:

– Хочешь?

Он протягивает бутылку.

Потом они смеются и над этим тоже. Уотт вынимает свои сигареты, оба они курят и успокаиваются.

Уотт выдыхает, и Мануэль спрашивает:

– Нет, в самом деле, как ты понял, что они знают?

– Не скажу наверняка… По их лицам? По тому, какие у них сделались лица.

– А.

Мануэль хихикает, вспоминая. Смотрит на свою сигарету.

– Думаешь, я не так читаю выражение лиц?

Уотту не очень-то хочется заводить беседу о том, что не так с Питером Мануэлем. Он пожимает плечами.

– О! – Мануэль вытаскивает из кармана пиджака смятый листок бумаги и пристально смотрит на Уотта. – Ты ее туда положил?

– Что?

– Вот это. Фунтовую банкноту. Ты сунул мне ее в карман?

Уотт понимает не сразу.

– Нет.

– Ха.

Мануэль улыбается кривой улыбкой.

– До того, как я отправился в сортир, ее там не было. Может, ты сунул ее, когда я вышел из комнаты?

Уотта осеняет: это угроза. «Я скажу, что ты дал мне деньги. Я за все отомщу».

Поэтому в ответ Уильям говорит неприятную вещь:

– Ты явно виновен, Питер. Кто угодно мог бы понять, что это был ты.

– Пошел ты! – отмахивается Мануэль.

– Ты не умеешь рассказывать истории, – говорит Уотт, не зная, что тем самым ранит Мануэля до глубины души.

Мануэль так обижен, что с минуту не может вымолвить ни слова. Он смотрит в окно и закрывает лицо рукой, как будто устал.

– Ты собираешься взять парня?

– Таллиса?

– Угу, Чарльза Таллиса.

– Нет, если это вздорный самоубийственный сценарий.

– Просто возьми его. Я достану револьвер и подложу ему. Тогда Таллис будет нужен копам.

Уотт выдыхает и медленно выпрямляется. Он смотрит в боковое окно, которое дальше от Мануэля. Он сомневается, что Мануэль знает, что нужно копам или вообще кому бы то ни было. Он думает, что в конце концов встреча с Питером была ошибкой. Теперь Джон и Нетти подозревают, Даудолл раздражен, Дэнди Маккей на него разозлится, да и дело не продвигается. И все-таки нужно сделать так, чтобы эта ночь не стала сплошным фиаско.

– Поедем в подвал «Кота» и посмотрим, что и как.

Глава 11

Пятница, 16 мая 1958 года

Все лгут.

Пятый день судебного процесса похож на разъездную агитационную кампанию в проблемном районе Глазго.

На демонстрационном столе в центре зала суда лежит револьвер «Уэбли», из которого убили Уоттов, и пистолет «Беретта», из которой убили семью Смартов.

Свидетели, принеся присягу, рассказывают суду, что это оружие само собой перепрыгнуло из рук в руки. Оно само упало в бумажные пакеты и спряталось на верхних полках шкафов. Никто никогда его не продавал, однако, как выяснилось, из рук в руки перешли неучтенные пять фунтов стерлингов – всегда в противоположном направлении от револьвера и пистолета, приблизительно в тех же временных рамках. Покупка оружия незаконна и влечет за собой суровый приговор, поэтому такой обман понятен.

Другие обманы точно так же очевидны, но непостижимы.

Трое не зависящих друг от друга свидетелей, показавших, как Мануэль покупал оружие, работают вместе в клубе «Гордон»: Шифти Томсон, Скаут О’Нил и Дэнди Маккей. Другой обман заключается в совпадении: Питер Мануэль приобрел револьвер и пистолет в совершенно не связанных друг с другом апартаментах в Горбалзе, на Флоренс-стрит. Флоренс-стрит – это улица, на которой живет Дэнди Маккей. Именно там нашли брошенную машину мистера Смарта и там мистер Уотт попал в аварию на своем автомобиле в ночь перед тем, как дал показания. Улица печально знаменита тем, что ее не патрулируют – как потому, что она и без того хорошо просматривается, так и из-за воинственности ее обитателей.

Некоторые свидетели из низов видели только чертовы улики против Мануэля. Некоторые не видели ничего особенного, хотя в упор смотрели на особенные события и были единственными присутствовавшими при них людьми.

Среди смога лжи и дешевого театра на столе продолжает лежать черное оружие. «Уэбли» – ковбойский револьвер с барабаном, с длинной закругленной деревянной рукоятью. «Беретта» – итальянский пистолет, гладкий и удобный. У него квадратный ствол, он автоматический, обойма размещена в рукоятке. «Уэбли» – старше, но надежнее. «Беретту» часто заклинивает.

И «Уэбли», и «Беретта» проделали свой путь, прежде чем попасть сюда.

Вот история «Уэбли».

Толстый рябой парень по имени Генри Кэмпбелл говорит суду, что отбывал воинскую повинность в ВВС Великобритании. Он украл «Уэбли» из офицерских бараков и отправился в самоволку в Глазго, где отдал оружие человеку, с котором только что познакомился в пабе. Этого человека звали Дик Гамильтон. Кэмпбелл сделал ему такой подарок потому, что они стояли рядом и Гамильтон упомянул, что у него небольшие неприятности. Да, Гамильтон после этого дал Кэмпбеллу деньги. Но револьвер Кэмпбелл ему не продавал. Он просто отдал его. Сам не знает почему, просто отдал.

Кэмпбеллу показывают «Уэбли», с помощью которого убили трех женщин в доме Уотта.

– Это тот самый револьвер, – говорит он, – если не считать того, что с основания рукояти исчезло кольцо для подвешивания.

Кольцо было на месте, когда он отдавал оружие Дику Гамильтону, вроде бы в подарок, потому что тот выглядел типа обеспокоенным.

На свидетельскую трибуну поднимается Дик Гамильтон. У него шапка черных волос, таких густых, что помада едва может укротить их. Он с серьезным видом дает клятву, а потом улыбается и машет публике на галерее, как будто его вытащили из зрителей на представлении варьете. Гамильтон всегда, без исключения, поступает так в суде, чтобы показалось, будто он никогда раньше не бывал на судебных процессах. Ни один из юристов этим не одурачен, они знают, что он всегда так делает, но публика и присяжные на такое ведутся.

Суть рассказа Гамильтона такова: он получил револьвер от Генри Кэмпбелла, принес его домой и оставил там на полке. Потом, за восемь дней до убийства Уоттов, в субботу, 8 сентября 1956 года, примерно в 5 часов вечера, он заглянул в бар «Мелдрум», чтобы опрокинуть стаканчик. В баре он нашел Питера Мануэля и Скаута О’Нила, которые пили вместе.

– О, они были очень, очень пьяны.

Он говорит это так, как будто никогда раньше не видел, как пьют на публике, и подобное зрелище его опечалило.

Теперь люди, которых он одурачил, помахав рукой толпе, настраиваются слегка скептично. Если Гамильтона расстраивает вид пьянства, он живет не в том городе. Между закрытием пабов в обед и их вечерним открытием Глазго полон пьяных мужчин. Они стоят в ленивых позах на тротуарах, мочатся на себя на автобусных остановках, сражаются с невидимыми врагами на улицах.

Гамильтон не замечает, что утратил доверие аудитории, и продолжает:

– О! Они были так пьяны, что я не захотел иметь с ними никаких дел.

Но он остался и пил с ними в течение двух часов. В один прекрасный миг Мануэль упомянул, что ему нужен пистолет, потому что он задумал ограбление в Ливерпуле. Гамильтон сказал, что у него есть «Уэбли» и Мануэль может его получить. Поэтому, согласно договоренности, на следующий день, в воскресенье, Гамильтон встретился с Мануэлем и Скаутом О’Нилом на улице возле клуба «Гордон». О’Нил взял напрокат машину и отвез их в Горбалз, на Флоренс-стрит, где живет Гамильтон. Улица всего в десяти минутах ходьбы от клуба «Гордон», поэтому нет никаких причин, чтобы Скаут О’Нил вообще присутствовал в этой истории. Но он в ней есть, и он важный подтверждающий свидетель. Как бы то ни было, они вылезли из машины, и Гамильтон привел Мануэля на площадку к своей квартире. Там в коридоре, на высокой полке, лежал револьвер в бумажном пакете с семью или восемью патронами в спичечном коробке. Он отдал револьвер Мануэлю безвозмездно, а потом Мануэль спонтанно отдал ему пятерку. Они ушли с площадки вместе, но Гамильтон отправился побриться, а Скаут О’Нил увез Мануэля в машине.

Гамильтону показывают револьвер с демонстрационного стола, но он не уверен, что это то самое оружие. Этот кажется побольше, чем тот, который был у него.

М. Дж. Гиллис указывает, что все револьверы «Уэбли» вообще-то выпускаются одного размера. Ну, Гамильтон и вправду не знает, он не может сказать наверняка.

Он не может даже опознать Мануэля. Гамильтон кладет руку на сердце и говорит, что не может сказать по чести, который человек в суде – Мануэль.

Теперь ему никто не верит.

М. Дж. Гиллис чувствует: его долг заявить, что все знают о лжи Гамильтона.

– Вы пили с ним два часа, встретились с ним снова на следующий день, отдали ему револьвер, но не можете опознать его в суде?

– Ну, он сидел на заднем сиденье автомобиля, ваша честь, и у меня ужасная память на лица…

В отличие от Гамильтона, Скаут О’Нил – искусный лжец. Его изящный стиль – честь для свидетеля. Иногда он занимает суд, демонстрируя удивительное искусство увертливой логики, в других случаях – просто воплощение очарования.

М. Дж. Гиллис хочет, чтобы присяжные знали: О’Нил все время меняет свою версию событий и ему нельзя доверять. Он не может принять все противоречивые версии в качестве свидетельских показаний, не создавая сбивающего с толку суда-внутри-суда, поэтому спрашивает:

– Мистер О’Нил, история, которую вы рассказываете суду, – история, которую вы всегда рассказывали насчет этого случая?

Скаут невинно пожимает плечами.

– Ну, – говорит он, – это определенно та история, которую я рассказываю здесь сегодня.

Стоя на свидетельской трибуне, О’Нил выглядит чистым и опрятным. На его лице и рукаве нет крови, но все-таки вы не позволили бы своей сестре танцевать с ним. У него вид нахального бедокура, он говорит на нелитературном языке и имеет обыкновение говорить и улыбаться, пряча свои очень плохие зубы.

Когда Гаральд Лесли спрашивает, есть ли у него привычка добывать револьверы для таких людей, как мистер Мануэль, Скаут отвечает:

– Я так не думаю.

Как будто он только что познакомился сам с собой и не совсем уверен.

Люди хихикают, услышав его ответ, показывая Скауту, что поняли шутку.

Это раздражает Гаральда Лесли, который резко говорит:

– Мистер О’Нил! Не будете ли вы так добры просто отвечать «да» или «нет»?

Скаут на мгновение задумывается, после чего говорит:

– Нет, – уступчивый и дерзкий одновременно.

Публика и присяжные снова смеются, а он улыбается, показывая ряд зубов, щербатых, как у восьмилетки.

Скаут О’Нил симпатичный человек. Ребенком он понял, что, если ты будешь очаровательным, тебя перестанут бить. Он заставлял свою мать смеяться, как никто другой из ее детей. Он заставлял своего папулю улыбаться, пьяного или трезвого, сердитого или… сердитого. Скаута никогда не пороли так, как остальных. Другие дети миссис О’Нил – добропорядочные и богобоязненные. Скаут О’Нил сейчас не такой и вряд ли когда-нибудь был таким.

Людям нравится думать, что Скаут как-то представляет собой Глазго, что Глазго похож на него или он похож на Глазго. Задиристый и проказливый. Милый, но грубый. Но они льстят городу, потому что Скаут похож на Скаута, вот и все.

О’Нил рассказывает яркую историю «Уэбли», такую убийственную и полную деталей, что все понимают – это может быть только полуправдой. Но история великолепная, хорошо поданная и поданная Скаутом О’Нилом.

Он повстречался с Мануэлем и Гамильтоном в клубе «Гордон» в воскресенье и отвез их на Флоренс-стрит. Сам Скаут остался в машине. Когда Мануэль и Гамильтон вернулись с площадки, они с минуту стояли на улице. Гамильтон говорил, что собирается побриться, типа потирал подбородок и все такое, а Мануэль держал бумажный пакет. Потом тот оглянулся на О’Нила, сидящего в машине, ухмыльнулся и вроде как сложил пальцы пистолетом, как мальчишка, знаете?

Чтобы проиллюстрировать это, Скаут складывает пальцы, изображая пистолет. И выдувает воздух губами, как будто стреляет из пистолета, вот так: «Пах!» О’Нил стреляет в лорда Кэмерона пальцами.

Публика на галерее смеется, Скаут ухмыляется и стреляет в М. Дж. Гиллиса: «Пах!» Потом сдувает дымок с конца своего пальца-ствола и сует пистолет в воображаемую кобуру.

М. Дж. Гиллис сухо говорит, что да, они понимают, что имеет в виду мистер О’Нил.

Скаут продолжает свою историю.

Как будто всего этого было недостаточно, дьявольщина, Мануэль потом вернулся в машину и захлопнул дверь. Он раскрыл бумажный пакет и показал его содержимое О’Нилу просто так, без всякой причины: в пакете был револьвер «Уэбли». И в придачу спичечный коробок с шестью или семью патронами. Да, это тот самый револьвер, да. За семь дней до убийства Уоттов, да. У него был этот самый револьвер. Да, я вижу его сегодня в зале суда. Это Питер Мануэль – вон там.

Скаут показывает на Мануэля. Потом улыбается, и Мануэль улыбается в ответ. Как бы машинально О’Нил весело машет Мануэлю той же рукой, которой обвиняюще показал на него. Тот едва удерживается, чтобы не помахать в ответ.

Уильям Грив спрашивает, почему Скаут явился рассказать полиции, что Мануэль получил револьвер.

– Уильям Уотт попросил нас пойти и рассказать полиции о том, что случилось.

Грив обращается к присяжным, но обнаруживает, что все они смотрят на Скаута.

– Мистер Уотт вступил с вами в переговоры и отвез вас в полицию, чтобы вы рассказали эту историю?

– Угу.

Грив поднимает руку, всячески пытаясь привлечь к себе взгляды присяжных, заставить их прекратить слушать откровенную ложь.

– Но почему вы сделали то, о чем он вас попросил, мистер О’Нил?

Ни один из присяжных все еще не смотрит на Грива. Все они наблюдают за Скаутом – и все ухмыляются.

– Ну, – серьезно говорит тот, – ведь это был правильный поступок, так?

Все в зале знают, что Скаут О’Нил не из тех, кто неизменно совершает правильные поступки. Словно уловив сомнения людей, он ухмыляется и умоляюще воздевает руки к галерее для публики:

– Но разве не так? Разве это не правильный поступок?

Потом разражается глубоким рокочущим хохотом, и все в зале суда тоже смеются.

Грив признает, что О’Нил правит залом и что он его не контролирует. Существует явная опасность, что Скаут разразится песней, поэтому Грив говорит:

– Мистер О’Нил, вы можете сойти вниз.

Суд наблюдает, как Скаут идет вниз по ступенькам, и сожалеет, что он уходит.

Когда Мануэля арестовали, он детально описал полиции, как купил «Уэбли»: он получил его от незнакомца в «Меркат баре» на Глазго-кросс, заплатил пятерку и тут же ушел.

Уже обеденное время, и суд не начинает отслеживать происхождение «Беретты».

Мануэля отводят в камеру, где его ожидает обед. Хлеб с сыром дают всем заключенным, находящимся под судом. Мануэль предпочитает заплатить и получает салат с лососем, который суд поставляет королевским адвокатам.

Глава 12

Пятница, 3 декабря 1957 года

Место рождений, смертей и браков, Таунхед – самая высокая точка старого города. Через дорогу маячит Королевский лазарет, черный, как дьявол, высотой в десять этажей. За ним – приземистый средневековый собор, а дальше – остроконечные высокие холмы Некрополиса[48].

«Кот бар» находится в остром углу Таунхеда. Это грязное место. Из-за неудачно сложившейся аэродинамики мусор, пыль и пепел заметает вверх по холму, за углы, через улицы, и прибивает все это к боковой стене. На грязи нацарапаны девизы банд. Это – территория банды Коди[49], поэтому нацарапаны в основном их изречения.

Ранним утром улицы припорошены мелким инеем, который тает под ногами, оставляя на тротуаре черные потеки. Жар города, оставшийся в земле, бросает вызов времени года.

Уотт и Мануэль припарковываются и выходят из машины. Они идут, огибая здание, обмениваясь возбужденными взглядами. Глаза их широко раскрыты, они снова и снова кивают друг другу, преувеличивая свои сексуальные обязательства на грани пантомимы. Питер Мануэль – импотент. Он может эякулировать, если женщина достаточно испугана, но не может иметь нормальных отношений. Когда полиция исследует его одежду, выясняется, что на всех его трусах внутри пятна от эякуляций. Так было со времен его пребывания в Холлесли Бэй Борстал. Брендан Бехэн был в Холлесли Бэй примерно в то же самое время. Он рассказал, что заключенные занимались таким сексом, что самый подлый негодяй в Ирландии мог родиться, жить и умереть, никогда даже не заподозрив ни о чем подобном. Мануэля послали туда, когда ему было двенадцать.

Уильяму Уотту не нравятся секс-шоу и стриптизы, сам он туда не пошел бы. Но они – пленники этого договора мачо, и им обоим не остается ничего другого, кроме как выражать возрастающий напряженный интерес. И все-таки им весьма нравится задумка побывать в комнате, где все сосредоточено в основном на их удовлетворении. Они подозревают, как и многие другие люди, что есть какие-то сексуальные практики, о которых они еще не знают, нечто новое, что возбудит их интерес.

Подвал находится на задах дома, рядом с мусорными ящиками, за высокой стеной. Раньше тут был подвал для хранения угля, поэтому ведущие вниз ступеньки узкие и ровные, врезанные в землю двора. Когда человек стоит на нижней ступеньке, кажется, что он погрузился в землю до пояса.

Мануэль и Уотт осторожно спускаются вниз. Здесь едва хватает места, чтобы поставить ноги им обоим. Уильям стучит в стальную дверь.

Заслонка смотровой щели скользит в сторону, и человек с припухшими глазами критически осматривает их. Они пытаются разглядеть что-нибудь позади него, но лицо заслоняет все.

– Подождите, – говорит он и закрывает заслонку.

Они ждут, их раздражение смягчается сексуальным интересом.

Заслонка открывается снова, и вышибала рассматривает их так, будто что-то ищет. Уотт протягивает пятифунтовую банкноту и мило улыбается.

– Мы не копы! – говорит Мануэль, но заслонка со скрипом закрывается.

Им остается только ждать.

– Ты дал мне фунт? – спрашивает Мануэль с ухмылкой.

– Мы уже пели эту песню, шеф, – говорит Уотт, но тоже улыбается.

За стеной на улице рокочет огромная машина, колеса хрустят по булыжникам. Двигатель выключается. Хлопает дверь. Лестничный колодец слишком узок, чтобы они могли повернуться. Они слышат, как топают чьи-то ноги, направляясь к ним.

– Вот как, мальчики?

Неуклюже извернувшись, они обнаруживают, что сверху на них смотрят Скаут и Шифти Томсон.

На разбитом носу Скаута – лейкопластырь, и он сменил куртку. Глаза его заплывшие и багровые, на губах полуулыбка.

– Утречко доброе, приятели. Пора двигать.

Уотт и Мануэль в ловушке. Оба они знают, что игра закончена.

Шифти и Скаут сопровождают их в машину, двухцветную «Алвис Грей Леди», черную с темно-красным. Капот у нее длиннее салона, колпаки на колесах толстые, круглые, хромированная отделка идеально отполирована.

Уотт слишком пьян, чтобы красноречиво изложить свои доводы, но считает, что ему не следует быть здесь. Им нужен Мануэль, а не он. Проблема не в нем.

Они садятся на заднее сиденье машины, Скаут – между ними.

Прежде чем они отъезжают, О’Нил предупреждает с ухмылкой:

– Если кто-нибудь попытается выкинуть что-нибудь забавное – его вырубят на фиг. Ясно?

Мануэль и Уотт соглашаются, что Скаут выразился предельно ясно. Шифти выруливает на дорогу, и Уотт думает: «Мне нужно выпить…» Он не пьет. За эту ночь он выпил так много, что у него небольшие провалы в памяти. Внезапно он мысленно оказывается в странных ситуациях: слушает на кухне Джона, идет по лестничной площадке, заказывает выпивку в «Глениффере», включает пятую передачу. Что ему точно не нужно – так это пить еще.

Шифти ведет машину. «Грей Леди» – красотка. Сиденья обиты мягкой серой кожей, приборный щиток из цельного куска отполированного орехового дерева, и рулевое колесо ему под стать. Оба передние сиденья отодвинуты назад до упора – не такая уж большая проблема для Мануэля при его росте в пять футов шесть дюймов, но что касается Уотта, его колени где-то под подбородком.

Колеса урчат, катясь по булыжникам, когда Шифти сворачивает на Трибунал-стрит.

Все еще темно, но занимается рассвет для рабочих. Серые горожане целеустремленно шагают с сэндвичами и фляжками в руках, их лица еще не закалились после сна; они держат путь к своей собственной маленькой части огромной машины Империи.

Мануэль хватается за спинку переднего сиденья, рывком подавшись вперед. Кажется, это следует считать «чем-нибудь забавным», и Скаут хватает средний палец Мануэля, подняв его так, как пальцы подниматься не желают. Мануэль, глядя на Скаута, обозленно приподнимает бровь.

Шифти говорит в ветровое стекло:

– Да, тебя предупреждали.

Уотт и Мануэль знают, что парировать нечем. Их предупреждали.

Они сворачивают на Бьюкенен-стрит. Шифти плавно огибает кучи лошадиного дерьма. Здесь множество пабов, и пивовары все еще развозят свой товар на ломовых телегах и тележках. На середине Бьюкенен-стрит Шифти сворачивает на Гордон-стрит и припарковывается прямо у дома номер 25.

Дверь в клуб «Гордон» может похвалиться чопорностью эпохи короля Георга. Она блестящая, черная, десяти футов в высоту, к ней ведут с грязной улицы четыре ступеньки. Клуб «Гордон» на втором этаже, над штаб-квартирой девочек-скаутов.

Все держатся настороже, выходя из машины. Ничего приятного ждать не приходится.

Клуб «Гордон» расположен в центре всего в этом квартале. В конце квартала вдоль улицы выстроились фургоны газеты «Глазго геральд», ожидая, когда можно будет забрать второй тираж. В пределах полумили от клуба находятся суды, Корпорация, Торговая палата и Торговая гильдия, три национальные газеты и штаб-квартира полиции.

Уотт и Мануэль бывали в кубе и раньше, что неудивительно. Каждый мужчина в Глазго бывал в «Гордоне» в то или иное время. Это эпоха клубов. Мужчины с общими интересами встречаются в закрытых клубах и заключают сделки, одалживают деньги, решают исход переговоров еще до того, как те официально запланированы. И все-таки «Гордон» – особенный. Это общественный тамбур, в котором могут встречаться низы и верхи общества, пить и разговаривать, в отсутствие женщин, духовенства и морализаторского осуждения.

«Гордон» – пульсирующий клапан торгашеского сердца Глазго. Однако его основное достоинство не в сделках. Его основное достоинство в дружелюбии и признании общности интересов разных людей через пропасть классовых различий. Но здесь не место для малодушных – нужна смелость, чтобы ходить в этот клуб, несмотря на угрозу позора.

Скаут и Шифти шагают слева и справа от двух мужчин, которых «они же предупредили»; сперва – к двери, потом – вверх по ступенькам, чтобы убраться с улицы, внезапно сделавшейся шумной. У Шифти есть ключ от передней двери, и он пускает его в ход. Это очень впечатляет. Большинству людей приходится позвонить, подождать и сказать подошедшему к двери мальчику, под каким номером они значатся в клубе.

Шифти открывает дверь и машет, чтобы все поднимались по лестнице.

На втором этаже они подходят к черным вторым дверям с медной табличкой, гласящей: «Гордон». Шифти открывает двери еще одним ключом, проводит всех внутрь и тщательно запирает дверь.

Коридор красно-розовый, с мягким освещением, полный смога от свежего сигарного дыма и запаха виски.

Слышно, как в боковой комнате смеются, и высокий голос старается донести сквозь сдавленный хохот кульминационный пункт рассказа.

Мальчик-гардеробщик в униформе становится по стойке «смирно». У него красные глаза.

– Порядок, сынок? – спрашивает Шифти.

– Да, сэр, мистер Томсон.

Все смотрят на Шифти, удивленные тем, что кто-то может его уважать.

Тот ведет их в дальний коридор. Они проходят через открытые двойные двери в главную комнату и замечают в кожаных креслах двух пьяных до бесчувствия мужчин. Это конец длинной ночи. Один мужчина спит, уронив подбородок на грудь и пуская слюну. Второй, сидя лицом к ним, подносит стакан виски ко рту, но в глазах его паника, как будто рука его настаивает на выкупе выпивкой. К его лацкану приколот побег омелы. Он – член совета Корпорации Глазго.

Шифти ведет всех в темный коридор, к самой дальней двери. Он дважды стучит, прислушивается и открывает ее.

За большим столом сидит Морис Диков без пиджака, трудясь над несколькими гроссбухами. Рядом с ним стоит Дэнди Маккей в костюме, его двубортный пиджак – в широкую розово-голубую полоску. Он смахивает на диван. В его петлице красная гвоздика, поникшая, обозначающая, который уже час. На нем багрово-зеленый галстук.

Когда за ними закрывается дверь, Уотт, Мануэль, О’Нил и Томсон выстраиваются у дальней стены.

Диков встает. Захлопывает бухгалтерскую книгу. И смотрит на вошедших.

– Джентльмены, – негромко говорит он, – это ужасно неловкая ситуация.

Глава 13

Пятница, 16 мая 1958 года

После ланча в суде слушают историю «Беретты». Она похожа на историю «Уэбли», но не такая изящная.

Первоначальным источником снова был солдат в пабе. Опять-таки никто не платил за пистолет и никого не спрашивали, могут ли они заплатить. И опять не имеющие отношения к покупке деньги перешли из рук в руки в течение того же времени, когда пистолет был подарен.

Первый человек, которому подарили «Беретту», – Билли Фуллертон, известный головорез и лидер банды «Билли бойз оф Брайтон рейзор». В городе, который почитает сердитых людей, Билли Фуллертон – бог. Он идет под конец дня через душный зал суда, а за ним следует его репутация, сверкая злобой и самовластьем. В зале царит полная тишина. Все наблюдают, как он идет, и в головах людей крутятся истории, которые они слышали о нем.

Билли ведет своих парней в близлежащие католические кварталы в дни церковных праздников. «Билли бойз» орудуют бритвами, ножами и разбитыми бутылками, играют на свистульках и бьют в барабаны, вызывая ирландцев встретиться с ними.

Католические матери распластываются по входным дверям, умоляя своих мальчиков не покидать дом.

Католические матери вкладывают ножи в их руки и велят им идти.

Билли Фуллертон был злым всю свою жизнь. В юности он присоединился к Британскому союзу фашистов. Он получил медаль за подавление забастовки во время Всеобщей стачки. Когда он стал старше и разочаровался в либерализме, с которым столкнулся среди фашистов, он основал одно из первых отделений Ку-клус-клана на британской земле.

Теперь Билли бросил уличные стычки и каждый вечер бил свою жену. Спины его детей костенели при первом звуке его шагов на лестничной площадке. Он отбыл срок за избиение жены, что в 1950-х годах означало, что он едва не убил ее. Она не выходит из дома без его разрешения, и на ее лице столько же шрамов, сколько на лице ее мужа.

Фуллертон тяжело поднимается на трибуну свидетелей. У него плоскостопие, и с этим он ничего не может поделать, но шаги его звучат так, будто он пытается пробить насквозь каждую ступеньку.

Когда он поворачивается лицом к суду, юристы отводят глаза. Его лицо исполосовано шрамами – карта злобных столкновений с другими злыми людьми.

Билли оглядывает зал. Он видит юристов в забавных костюмах, шикарных мальчиков. Он видит женщин на балконе – все они сидят, выпрямившись, наклонив головы, глядя на него сверху вниз. Он задирает подбородок, бросая им вызов. Они раздражены просто тем, что он здесь.

М. Дж. Гиллис, джентльмен, нехотя встает и откашливается. Фуллертон кивает, давая ему разрешение говорить.

Гиллис берет улику 72, пистолет «Беретта», из которого убили семью Смартов, и просит свидетеля опознать оружие. Фуллертон говорит, что этот пистолет некоторое время принадлежал ему.

– Мистер Фуллертон, не могли бы вы рассказать суду, где впервые увидели эту «Беретту»?

И Фуллертон объясняет: человек по имени Джон Тоттен подошел к нему пару лет назад и попросил Билли найти для него пистолет.

– С какой целью?

Вопрос сформулирован так, что смысл его не совсем ясен. Фуллертон колеблется, прежде чем ответить. Он раздражен этой вынужденной паузой – думает, что из-за нее он кажется тупым. Кровь заливает его шею, Билли всеми силами старается сохранить спокойствие.

– Тоттен управлял школой «Кинь и подбрось» в Глазго-грин. Это была большая школа, двести, иногда триста человек. Тоттен сказал, будто слышал, что соперничающая банда собирается ее захватить.

– Школа «Кинь и подбрось»?

– Школа азартных игр. В Грин. Тоттен хотел заполучить пистолет, чтобы защищаться.

– И вы снабдили его пистолетом?

– Ага, снабдил. Солдат в пабе предложил мне «Беретту».

Вся Британия завалена пистолетами, купленными у «солдата-в-пабе». В конце Первой мировой войны солдатам разрешалось забирать домой свои казенные револьверы «Уэбли» на память. Вторая мировая закончилась тринадцать лет назад, а обязательная воинская повинность означает, что все связаны с оружием, или имеют оружие, или могут украсть оружие. Солдат в пабе с револьвером не вызывает никаких дальнейших вопросов.

– Сколько Тоттен заплатил вам за него?

– Пять фунтов.

– Сколько вы заплатили за него?

– Ничего. Но я одолжил солдату пятерку, и Тоттен возместил нам ее, и дал еще фунт сверху – награду тому, кто раздобыл оружие.

– Почему мистер Тоттен попросил вас достать ему револьвер, мистер Фуллертон?

Билли надувается. Его лицо в шрамах складывается в нечто вроде улыбки.

– Несколько лет назад я был знаменит благодаря моим сражениям.

– На пистолетах? – невинно спрашивает Гиллис.

Фуллертон оскорблен. Стреляться на пистолетах – не по-мужски. Это малодушно, так поступают покинутые женщины и французы. Он плотно сжимает губы. Кровь бросается ему в голову, и щеки его становятся темно-красными, но шрамы, в которых меньше капилляров, остаются белыми и ярко выделяются на его крапчатом красном лице.

Билли поднимает сжатые кулаки, показывая их суду: они опухшие и тоже в шрамах.

– Никогда на пистолетах! – рычит он. – Только руками!

Говоря это, он делает выпад в сторону галереи, полной женщин.

Фуллертона благодарят и спрашивают, не желает ли он сойти с трибуны.

Вызывают Джона Тоттена. Тоттен красив, как актер – любимец женщин; у него высокая прическа, он в блестящем голубом шелковом костюме итальянского покроя. Носит галстук футбольного клуба «Селтик», зеленый платок, аккуратно заправленный в нагрудный карман, и зажим для галстука с той же клубной символикой.

Дав клятву, он поворачивается к суду, покачивая плечом, с улыбкой Фрэнки Вона[50]. Совершенно ясно, что этот парень умеет танцевать.

Тоттен – неожиданность для суда. Билли Фуллертон такой неистовый антиирландский республиканец, что является персонажем песни, которая воспевает его как стоящего «по колени в крови фениев»[51]. Песня эта надолго переживет Фуллертона. С приходом эры цифровых технологий директора футбольных клубов будут терять работу, потому что их заснимут распевающими эту песню. Песня эта настолько зажигательна, что людей будут увольнять из общественных учреждений, когда другие будут петь ее в их присутствии. Ее запретят, перепишут, пригладят. Гнев Фуллертона останется жить в легенде благодаря этой песне. Но Билли, похоже, человек, который не гнушается поисками пистолетов для испуганных католиков, поэтому, возможно, он вообще не был таким, каким его считали. Может, он был просто злым человеком, не имевшим ничего, кроме своей репутации.

– Да, – признается Тоттен, – я и вправду раньше держал школу «Кинь и подбрось». И да, в ней действительно одно время собиралось две-три сотни человек. Она была в Грине.

Он показывает на стену, потому что Глазго-грин как раз напротив, через дорогу.

Две или три сотни – огромное число участников для школы азартных игр.

В зале гадают, почему полиция позволяла собираться на открытом воздухе и играть в азартные игры такому количеству людей, какую взятку получали полицейские, чтобы разрешить это, и какую долю загребал Тоттен. Наверное, прибыль была огромной.

Пользовался ли мистер Тоттен пистолетом?

Да, пользовался, но не против кого-либо. Он просто держал его в сарае рядом, иногда доставал и стрелял в землю в начале игры. То был способ отпугнуть неприятности. Конкурирующая банда, насчет которой он беспокоился, так и не появилась, но Тоттену, к несчастью, пришлось отказаться от школы, потому что он получил четырехлетний срок за небольшую драку. Тогда пистолет остался в шкафу у него дома вместе с «Люгером», который тоже принадлежал ему. Его беспокоило, что у него дома лежит оружие. Пока он сидел в Барлинни, парень по имени Тони Лоу попросил пистолет, и Тоттен был счастлив ему услужить, главным образом для того, чтобы избавиться от оружия.

Тоттена отпускают, и он покидает трибуну, улыбаясь балкону так, будто ему жаль уходить, не выступив на «бис», но у него есть другие дела.

Тони Лоу для дачи показаний привезли из тюрьмы Уондзуорт. Он серый, как сигаретный пепел, в плохо постиранной одежде, которая к тому же ему велика. Никто не хочет на него смотреть, потому что после других, колоритных, свидетелей он ввергает в уныние.

Лоу бормочет, что просил у Тоттена пистолет потому, что у него в то время были «маленькие неприятности». Даже рассказ об этой угрозе его жизни в устах Тони звучит уныло и жалко. Тоттен сказал, что дома у него есть пистолет, и Лоу вполне может пойти и забрать его, как только его выпустят. Лоу вышел раньше Тоттена. Проблема была в миссис Тоттен, которая не позволяла никому из презренных друзей своего супруга приближаться к семейному очагу.

Из-за этого Лоу пришлось связаться с Дэнди Маккеем, совладельцем клуба «Гордон», чтобы вместе с ним отправиться в дом миссис Тоттен. Мистер Маккей надлежащим образом сопроводил Лоу в дом, и они забрали оружие у миссис Тоттен, которая была рада его отдать. Потом, для пущей сохранности, они отнесли оружие в дом Шифти Томсона на Флоренс-стрит.

Томсон приносит клятву, еще не успев повернуться на свидетельской трибуне лицом к суду. Он прикрывает рот рукой, он бормочет, он темнит. Никто не может его расслышать, и все раздражены. Томсон такой никудышный лжец, что слушатели чувствуют себя оскорбленными, но Шифти на это плевать. Он служит другим хозяевам.

Томсон говорит, что пистолет ему отдали на сохранение Лоу и мистер Маккей. Он держал оружие у себя в доме примерно год. Потом мистер Маккей пришел с Питером Мануэлем, чтобы забрать «Беретту». Шифти всегда говорит «мистер Маккей», никогда – «Дэнди Маккей». Мистер Маккей то, мистер Маккей сё. Мистер Маккей то, мистер Маккей это. Мистер Маккей взял пистолет. Мистер Маккей сказал, что всё в порядке. Мистер Маккей ушел – вот, наверное, и всё, что Шифти знает об этом дельце.

Томсон описывает деятельность клуба «Гордон» как «вроде бы слегка похоже на скачки и все такое прочее». Он описывает свою собственную роль в клубе как должность клерка у букмекера.

– У вас есть офис?

– Не то чтобы.

– Да или нет?

– Полагаю, не совсем.

– Вы ведете свои счета на улице, мистер Томсон?

– Может быть, иногда, я не знаю.

– Вы рассыльный букмекера, не так ли?

– Не совсем, не всегда.

Изо всех лгунов, которые побывали в тот день в суде, лорд Кэмерон находит Шифти Томсона наименее убедительным. Он решительно прерывает показания Шифти.

– Мистер Томсон, вы здесь для того, чтобы делать две вещи: говорить ясно и говорить правду. Вы не делаете первого, и у меня есть жестокие сомнения в том, делаете ли вы второе.

Это не располагает Шифти ни к честности, ни к ясности, а просто заставляет его сильнее нервничать.

Его спрашивают:

– Если вы не продавали револьвер, то почему взяли пять фунтов, которые предложил вам мистер Мануэль?

Шифти пожимает плечами и мямлит:

– Не знаю. Он просто дал их мне. А вы бы не взяли?

– Видите ли вы сегодня мистера Мануэля в суде, мистер Томсон?

Шифти очень долго смотрит на лорда Кэмерона и присяжных. Потом оглядывается по сторонам. В конце концов тычет пальцем:

– Это он?

– Нет, мистер Томсон, это не он, это стенографист.

На свидетельскую трибуну поднимается Морис Диков. Этот мужчина старомодного типа джентльмен из низов. Он не хочет состоять в гольф-клубе, или владеть домом в пригороде, или иметь машину больше, чем у соседа. Чего хочет Диков – это чтобы всем было удобно, чтобы все приятно провели вечер и дали ему денег. Он знает обо всех все, что стоит знать, ведает слабые стороны людей и на что они годятся.

В суде он открыто признается, что был совладельцем клуба «Гордон» вместе с Дэнди Маккеем.

– И для каких именно частных лиц предназначается этот клуб?

– Ну, у нас бридж-клуб, – говорит Диков. – Джентльмены могут играть в карты и расслабляться среди придерживающихся тех же взглядов парней.

Он улыбается. То, как он об этом говорит, звучит мило.

– Клуб по интересам?

– Да, клуб для личных членов. Приятное окружение, хорошо укомплектованный бар и хорошая компания. Великолепные парни. Возможность для джентльменов отовсюду встречаться друг с другом. Общаться.

– И все они играют в бридж?

На общей галерее посмеиваются – не потому, что это смешная шутка или людям весело, а просто чтобы дать понять Дикову: они знают, что он лжет.

Но Диков смотрит на них, нахмурившись. Он не лжет. Он и вправду думает, что его бизнес заключается именно в этом.

– Да, для людей, которым нравится близкая по духу компания и игра в бридж.

– Большинство членов и вправду играют в бридж?

Он пожимает плечами и понижает голос:

– Ну, это не основное условие принятия в члены клуба, но некоторые из них определенно играют.

– Сколько в любую отдельно взятую ночь в клубе членов, играющих в бридж?

– Трудно сказать наверняка.

– Трудно сказать, потому что никто из них не играет в бридж, мистер Диков?

– Нет.

– Полагаю, некоторые из джентльменов любят делать свои карточные игры более интересными? Возможно, держат пари на результат определенных игр?

– Не знаю; я не наблюдаю, как они играют в бридж.

– Пожалуйста, ответьте «да» или «нет»: клуб «Гордон» – место, где люди могут биться друг с другом об заклад на результат карточных игр?

Диков не отвечает. Они полностью упустили из виду сущность клуба.

– Пожалуйста, просто «да» или «нет», мистер Диков.

После понуканий он говорит:

– Может быть, возможно, иногда.

Мистера Дикова вырастили его бабушка с дедушкой, беженцы из Болгарии. Мистер Диков – житель Глазго, но у него отчасти сохранился их акцент и манера речи. Он называет детей «дорогими», произнося это как «таракой». Как только сколотит состояние, что произойдет очень скоро, он переедет во Флориду и остаток своей жизни будет говорить о том, как сильно любит Шотландию. Морис унаследовал привычку своих бабушки и дедушки быть родом из других мест.

Дикова отпускают со свидетельской трибуны.

Спустя десять дней полиция нагрянет в клуб «Гордон» и найдет там колеса рулетки и столы для игры в блэк-джек. Они найдут в сейфе восемь тысяч фунтов, все маленькими купюрами, множество ювелирных украшений, украденные чековые книжки и несколько незаполненных паспортов.

Еще они найдут порнографические фильмы и проектор в коробке, под сложенной простыней, которую пришпиливали к стене, чтобы она служила экраном. Клуб закроют навсегда, конфискуют деньги, паспорта и оборудование для азартных игр. Порнографические фильмы останутся во владении ряда неженатых полицейских до тех пор, пока не изорвутся или не расплавятся от старости.

Они упустили из вида суть «Гордона». Те старшие полицейские офицеры, которые втайне были его членами, будут об этом знать. Они не смогли конфисковать сеть дружеских связей и контактов, которая была там сплетена.

Дикова отчасти опечалит кончина клуба «Гордон», а отчасти – нет. Он чувствует, что клуб исчерпал себя, выполнил свою цель. Диков – прагматик и продолжает двигаться дальше.

Когда Дэнди Маккей, владеющий клубом вместе с Диковым, входит в зал суда, все вытягивают шеи, чтобы увидеть, во что он одет.

Дэнди маленький и пухлый, чисто выбритый, с аккуратной прической Тони Кёртиса[52] и очень маленькими глазками. Его костюм в елочку черно-белого цвета, двубортный, старого покроя, рубашка – странного переливающегося оранжево-красного цвета. Из нагрудного кармана торчит напоказ красно-коричневый носовой платок, в петлице – маленькая зеленая гвоздика. Но главное событие – его галстук. Галстук в завитках такого цвета, который Дэнди, похоже, считает неярким желтым и голубым. На самом деле галстук красно-голубой с крапинками зеленого. Дэнди дальтоник, но никто никогда не осмеливался сказать ему об этом.

Дэнди правит Глазго и может носить все, что ему нравится, к чертям собачьим. А ему нравится носить именно это. Отсюда и его прозвище.

Дэнди поворачивается на свидетельской трибуне и видит то, что всегда видит на лицах незнакомцев: удивленные, а потом отведенные в сторону глаза. Единственные люди, которые когда-либо осмеливались его спрашивать, почему он одевается вот так, – это его дети. Бедные дети, это единственная их разновидность, с которой он когда-либо встречается, и что они смыслят в стиле? Дэнди говорит им, что одевается так, потому что богат. Если им удается задать еще один вопрос, Дэнди крепко шлепает их и велит проваливать на хрен обратно к их матери-шлюхе.

Дэнди дает клятву. Он признает, что является совладельцем клуба «Гордон», но если это игорный дом, как предполагает Грив, для Дэнди сие явно новость. Он нечасто бывает в тамошнем помещении. По большей части он находится у себя в офисе.

Дэнди признает, что отвозил Лоу в дом Тоттена. Они забрали оружие у миссис Тоттен и доставили его в дом Шифти Томсона на Флоренс-стрит. Для пущей сохранности. В чем заключалась сохранность?

– Ну, – говорит Маккей, – у мистера Тоттена одиннадцать детей. Нельзя без опаски оставлять оружие в двухкомнатной квартире с одиннадцатью детьми.

Люди в зале суда относятся к этому с одобрением. Это очень ответственно с его стороны, а ведь там даже не его дети. Женщин на общей галерее слишком захватила мысль об одиннадцати детях в двухкомнатной квартире и впечатлила гражданская позиция Дэнди. Они размышляют о том, сколько стоит шелковый костюм Тоттена и куда пошли деньги от «Кинь и подбрось». Заявление Маккея отвлекает всех так, что отсутствие связи в повествовании между серолицым Тони Лоу, добывающим пистолет, чтобы защититься, а потом оставляющим его Шифти Томсону, остается без расследования.

Маккей говорит, что примерно год назад он отвез Мануэля к Томсону, чтобы забрать «Беретту». Мануэль сказал, что пистолет нужен ему для самозащиты. Нет, Дэнди никогда не спрашивал Мануэля, от кого ему надо защищаться и почему. У него была машина, а Мануэлю требовалось, чтобы его подвезли, поэтому Маккей отвез его туда и обратно.

Дэнди не похож на человека, развозящего мелкую сошку по доброте душевной, и М. Дж. Гиллис ищет мотив.

Нет, деньги не переходили из рук в руки.

– Даже пятерка? – спрашивает Гиллис, устав от того, что ему лгут насчет денег.

Маккей улыбается и говорит, что отвез Мануэля на своей «Алвис Грей Леди». Это огромная роскошная машина, новенькая, с иголочки. Ясно, что Маккею не нужно гоняться за грязными пятерками за украденные пистолеты. Его необъяснимая доброта тоже остается без расследования.

Виделся ли Маккей с Мануэлем после того случая?

Да, виделся. Мануэль пришел повидаться с ним в клубе десятого января этого года, спустя несколько дней после того, как Смартов нашли мертвыми в Аддингстоне, за день до ареста Мануэля.

– Зачем мистер Мануэль пришел повидаться с вами десятого января?

– Он пришел попросить у меня сто пятьдесят фунтов. Сказал, что хочет покинуть страну.

– Вы оказали ему такую услугу?

– Нет, не оказал. Я видел, как мистер Мануэль спустился по лестнице клуба. И больше не вернулся.

Никто не спрашивает, почему Питер Мануэль решил, что Дэнди может дать ему сто пятьдесят фунтов, чтобы тот покинул страну за день до своего ареста.

Никто не спрашивает и об опознании, состоявшемся на следующее утро в полицейском участке Гамильтона, когда Питер Мануэль выбрал Дэнди из ряда других людей, а тот напал на него. «Не по лицу, мистер Маккей, пожалуйста! Не по лицу!»

Дэнди – человек, владеющий клубом, где работают все свидетели. Он – человек, живущий в Горбалзе на Флоренс-стрит, где было добыто оружие, где мистер Уотт разбил свою машину, а Мануэль оставил «Остин 35», принадлежавший мистеру Смарту. Но никто не спрашивает обо всех этих фактах, хотя все о них знают. Они ни разу не упоминаются перед судом.

Пока Дэнди дает показания, он смотрит прямо на Мануэля. Тот рад, что никто не может видеть его лицо с мест для прессы или с галереи для публики. Питер все время смотрит на подбородок Маккея, надеясь, что с такого расстояния кажется, будто он смотрит ему в глаза. Во время перерыва в допросе, когда Грив и Лесли обсуждают что-то тихим шепотом, Маккей криво улыбается Мануэлю. Того тошнит, когда он видит эту улыбку. Если Дэнди Маккей захочет, чтобы тебя затошнило, тебя наверняка затошнит. Когда Дэнди задерживает на нем взгляд и медленно моргает, Мануэль знает, что скоро умрет, так или иначе, потому что так распорядился Дэнди. И он вспоминает декабрьскую ночь, когда Шифти и Скаут отвезли его и Уотта в «Гордон». Мануэль вспоминает, что есть нечто худшее, чем то, что может сделать с ним Дэнди Маккей.

Когда его арестовали, Мануэль сказал, что купил «Беретту» у «человека» в клубе «Гордон».

Дэнди благодарят за сотрудничество. Он спускается с трибуны. И, в отличие от других свидетелей, не удирает виновато через дверь, ведущую в комнату для свидетелей. Он решает остаться. Хочет понаблюдать с мест для свидетелей, но все они заняты. Трое разных мужчин приподнимаются, чтобы предложить ему свои стулья. Дэнди выбирает лучший и приказывает своему соседу тоже уйти. Он любит разваливаться на сиденье.

Глава 14

Вторник, 3 декабря 1957 года

Морис Диков тяжело вздыхает и спрашивает Уильяма Уотта:

– Что же это ты вытворяешь?

– Я пытаюсь ускорить события, – робко говорит тот.

– НЕ ПЫТАЙСЯ!

Уотт качает головой и тихо произносит:

– Морис, когда я расплатился за свою жену, я не ожидал…

– Ты думал, я сам туда пойду? – Диков обнажает зубы в улыбке. – Ты так думал?

Уотт не отвечает. Скаут, похоже, хихикает и пытается это скрыть. Шифти стоит с ничего не выражающим лицом, как будто его здесь нет.

Морис обходит стол, направляясь к Уотту, и тот съеживается.

– Уильям, мы оба – бизнесмены. Все мы время от времени нанимаем не тех людей. Нелегко найти человека для такой задачи. Что я могу сказать? Я выбрал для этой работы неправильного человека.

Его рассуждения кажутся такими разумными, что Уотт не знает, что сказать.

Морис продолжает, вытянув руки:

– Я уже просил тебя: позволь мне все исправить. Ты ответил: «Да». А теперь мешаешь нашим планам. Ты получил компенсацию в виде земельной сделки, крупной сделки, а теперь… – Диков открывает объятья, повернувшись с разочарованным видом к Мануэлю. – Вот это…

Уотт пытается объяснить:

– Морис, прошло больше года… Слишком долгий срок.

Диков хмурится, глядя на ковер. Теперь он действительно взбешен.

Дэнди понимает, насколько сердит Морис, и это заставляет его нервничать. Все боятся Дэнди, но проблема в Морисе Дикове. Дэнди вмешивается, чтобы перехватить инициативу, прежде чем случится что-нибудь ужасное. Он выходит из-за стола и встает между остальными и яростью Мориса.

– Мы всю ночь гонялись за вами, двумя ублюдками.

Уильям Уотт хочет шагнуть вперед, чтобы обратиться к своим обвинителям, но он вдребезги пьян и шатается туда-сюда в странном поразительном танце. Кружок мужчин наблюдает за ним, пока он не замирает. Теперь Уотт снова на мгновение выпадает из реальности и забывает, почему танцует перед людьми в полутемном офисе.

Диков повышает голос:

– ВСЕ РЕШЕНО!

Он редко повышает голос, и теперь все испуганы, кроме Уотта, потому что он ничего не соображает и не понял бы даже, если б беда укусила его за задницу.

Уотт пожимает плечами и возвращается к Мануэлю. Крупная ошибка. Это предполагает, что между ними союз.

Дэнди настороженно наблюдает за Диковым, когда тот наклоняет голову, приподнимая в улыбке уголок рта.

Уотт начинает защищаться.

– Эта ночь прошла впустую, – говорит он. – Но, Морис, ты должен понять. Я был опозорен, мой бизнес…

– ВСЕМ, МЛЯ, ПЛЕВАТЬ, УИЛЬЯМ!!!

Акцент Дикова больше не притворяется акцентом эмигранта. Это чистейший Шеттлстоун[53].

– Ты хочешь, чтобы люди считали тебя хорошим парнем. Ты сам хочешь считать себя хорошим парнем. Ты думаешь, что можешь заплатить нам, чтобы мы убили твою жену, и все-таки не отвечать за это? Ты чертов ВУШКА!

Диков шокировал сам себя, произнеся слово своей ба. «Вушка» на грубом болгарском значит «паразит». Он замолкает. Дышит и спокойно говорит:

– Я признаю, что сделка пошла наперекосяк. Отчасти потому, что ты даже не знаешь, кто находится в твоем доме в ночное время. Но мы все исправляем.

Уотт скулит:

– Это длится так долго…

– МЫ УЛАЖИВАЕМ ДЕЛО, А ТЫ СРЕШЬ НА ВСЕ ЭТО! Ты был со Скаутом у копов. Это все решило.

Мгновение все молчат. В наступившей паузе Мануэль шагает вперед и обращается к Морису Дикову. Вся жизнь Мануэля была списком импульсивных ошибок, но сейчас он совершает свою самую большую ошибку.

– Меня повесят? – невнятно спрашивает он. – Меня одного? Почему бы мне просто не рассказать им, что вы дали мне эту работу?

Морис сохраняет спокойствие. Он мило улыбается. Он скрещивает руки на груди.

– Ты сам вошел в тот дом, Питер, разве не так? Ты воплотил в жизнь все маленькие фантазии, которые пришли тебе в голову. Теперь ты платишь. Тебя вешают. Мы захватим твою мать. Мы изнасилуем и убьем твою мать.

У Мануэля отвисает челюсть. У него такой вид, будто он может заплакать.

– Мы изнасилуем ее и истыкаем ножом ее титьки, – говорит Морис. – Мы швырнем ее чертов окровавленный голый труп в переднем саду твоего жалкого дома. Виновным в этом призна́ют твоего отца.

Мануэль боится дышать. Морис еще не огласил условие выполнения этой угрозы и заставляет Мануэля ждать. Потом подается вперед.

– Если ты им расскажешь.

Мануэль знает, что Диков говорит серьезно. Он найдет человека для такой работы, человека со списком подобных дел, и заплатит ему, чтобы тот ублажил самое худшее в себе с матерью Мануэля – точно так же, как Мануэль сделал самое худшее, что мог, с семьей Уотта.

Дэнди Маккей наблюдает за всем этим и слушает, как рушится его мир. Дэнди совершал темные дела, плохие дела. Он оправдывал их с помощью сложной, хрупкой теологии. И все это разбил вдребезги Морис, угрожая изнасиловать и убить чью-то мать. Неожиданно Дэнди понимает, что с клубом «Гордон» вскоре будет покончено. Дэнди потеряет много денег и общественный статус из-за Питера Хренова Мануэля.

Внезапно Дэнди сильно бьет Мануэля в голову. Тому не удается устоять на месте. Это не слишком жестокий удар, но он плохо держит равновесие. Спотыкаясь, делает три шага, и Скаут и Шифти берут его в тиски. Уотт остается в стороне, отводя взгляд, смущенный и нуждающийся в туалете.

Мануэль поднимает кулаки, но только чтобы отражать удары. Он знает, что не может ударить в ответ. Он переводит взгляд со Скаута на Дикова, с Дикова на Шифти, с Шифти на Дэнди. Только Скаут, ухмыляясь и показывая обломанные зубы, встречается с ним глазами. Глаза Скаута говорят: «Прости, братан, но я на работе».

Дэнди бьет Мануэля снова и снова, пока не попадает по его скуле под неудачным углом и не разбивает себе костяшку пальца. Трясет рукой и фыркает. Его это злит.

Скаут машет, чтобы Дэнди отошел, предлагая занять его место, что очень любезно с его стороны, потому что у него уже два фингала и сломанный нос.

Дэнди милостиво уступает.

Скаут наклоняет голову, чтобы спросить Мануэля, готов ли он?

Мануэль готов и опускает руки. Скаут наносит удар по широкой дуге; это выглядит так, как будто он ударит в лицо, но на самом деле он целит в живот. Его кулак вышибает из Мануэля дух, и Скаут смеется над собственной шуткой. К такому Питер не был готов. У него перехватывает дыхание, удар заставляет его покачнуться.

Скаут хихикает и – бац! – ударяет Мануэля сбоку по голове, а потом по уху. Он коротко тычет Мануэля в рот и рассекает ему изнутри губу; кровь пузырится у того на зубах. Скаут все время смотрит ему в глаза, пока бьет. Они беседуют. Готов? Бам! Вот еще один. Крак! Сейчас-сейчас. Давай, парень! И еще разок! Совсем неплохо.

Мануэль знает, кто вокруг него. Его били всю жизнь, и он знает, когда стоит отбиваться. Его лупили намного сильнее, и он понимает, что Скаут сдерживает удары. Он причиняет Мануэлю боль, но на самом деле бьет символически.

– Да, таракой, но будь осторожен, – ласково предостерегает Диков.

Он смотрит на ковер и на застекленный шкафчик. Он не хочет, что ему разнесли кабинет.

– Конечно! – ухмыляется Скаут, слегка запыхавшись.

Он снова смотрит на Мануэля, на этот раз ударяя его сбоку по шее. Мануэль давится, кашляет кровью, хрипит. Круг плотнее сжимается вокруг него.

Уильям Уотт не в этом кругу. Он поднимает взгляд и видит себя в зеркале над столом Дикова. Тень на лице закрывает его глаза. Он выглядит мертвым. Он слышит удары костяшек по кости, выдохи Мануэля, шарканье ног по ковру.

Уотт выглядит, как сама смерть. Будь он мертв, он был бы с Мэрион, которая знала его, как никогда не будет знать никто другой. Он не знал, какого человека пошлет Диков. Он не знал, что там будет Вивьен, – она сказала, что отправится в дом Дианны. Он не знал, что там будет Маргарет. Он не виноват в том, что произошло. Он просто затесался в плохую, плохую компанию.

Скаут внезапно останавливается и говорит:

– О, нет!

Он сдергивает с ноги туфлю, которой зацепился за край стола Дикова и чуть не оторвал каблук. О’Нил рассматривает его, бормоча:

– К чертям собачьим…

Каблук сломан, и это его раздражает. Ему нравятся эти туфли.

Мануэль держится за горячее лицо, глотает кровь и смотрит на оторванный каблук.

– Он просто оторвался по шву, – говорит он, – любой сапожник легко может починить.

– Правда? – спрашивает Скаут.

– Ага, – говорит Мануэль. – Они могут зашить вот тут, вдоль. Любой хороший сапожник…

Шифти подается вперед и смотрит на поврежденную обувь.

– Есть сапожник. Хороший. Держит крошечную будку у Центрального.

– Рядом с магазином сластей? – спрашивает Скаут.

– Не, – говорит Шифти. – Дальше, у небольших лавчонок.

Избиение подошло к своему естественному концу. Все сморят на Дикова в поисках указаний, и тот кивает:

– Так, достаточно. Хватит.

Диков дает Мануэлю льняной носовой платок, чтобы тот вытер кровь с подбородка. Похлопывает его по руке.

– Это так, как и должно быть.

Питер кивает.

Скаут хлопает Мануэля по спине.

– Невелика беда!

Все смотрят на то, что Скаут сделал с лицом Мануэля. Тот не мог отбиваться, поэтому есть ощущение легкой несправедливости, как будто Скаут вымещал на нем свой подбитый глаз. О’Нил хочет извиниться, восстановить между ними баланс сил, но Мануэль уже лежит. Выражение сочувствия только усугубило бы его невыгодное положение, поэтому Скаут наклоняется и шепчет:

– Ты не мог бы как-нибудь одолжить нам пять шиллингов[54], а, приятель?

Мануэль смеется, забрызгав кровью красивый ковер Дикова.

Скаут смеется вместе с ним. Даже Дэнди слегка хихикает.

– Правильно, довольно.

Диков хлопает в ладоши и по-джентльменски поднимает руку, показывая на дверь.

Скаут, ухмыляясь, тянется к ручке. Костяшки его пальцев окровавлены, ободраны и опухли, но он как будто этого не замечает. Уотт и Мануэль выходят, и Дэнди следует за ними. Скаут выкрикивает:

– Всего хорошего! – И Мануэль ухмыляется в ответ быстро распухающими губами.

Дэнди ведет их к лестнице. Они стоят на холоде, в тишине. Никто не знает, что сказать.

– Я оставил свою машину у «Кота», – говорит Уотт, ни к кому конкретно не обращаясь.

Дэнди смотрит вниз, на лестницу, чувствуя, как приближается холодное утро, и весь великолепный период его жизни близится к концу. У него были деньги, власть и известность, но теперь с этим покончено. Дэнди знает, кто за это в ответе. Он снова обрушивается на Мануэля, хватает его за волосы, оттаскивает к верхней ступеньке и швыряет Питера боком вниз.

Звук мешка с мясом, катящегося по каменным ступеням, эхом отдается в лестничном колодце.

Падение прекращается.

Мануэль не стонет, но Уотт знает, что тот жив, потому что слышит его тяжелое дыхание. Потом слышит, как тот пытается встать, скользит вниз по стене – и вот теперь стонет. Он жив.

Уильям застывает. Он думает, что Дэнди повернется и кинется на него, если он шевельнется.

Плечи Дэнди поникли. Он кажется очень печальным. Потом почти неуловимым движением головы велит Уотту убираться.

Уильям торопится мимо, держась дальней стороны лестницы. Он спрыгивает на лестничную площадку, берет Мануэля за локоть, поднимает на ноги и вытаскивает на улицу.

Мануэль еле переводит дух и не может говорить. Он пытается отодвинуться, но Уотт крепко держит его за локоть одной рукой и останавливает такси другой.

– Я в порядке, – рычит Мануэль сквозь сжатые зубы, кровь пузырится на его губах.

У него подгибаются колени, но Уотт удерживает его.

Подъезжает такси, и Уотт открывает дверцу, не выпуская Мануэля.

– Я отвезу тебя домой, Питер. Это меньшее, что я могу сделать.

Глава 15

Понедельник, 19 мая 1958 года

Судебно-медицинскому эксперту, профессору Эллисону, за семьдесят. Он лысый и тощий. Ему не нравится ощущение зубных протезов во рту, даже в такие официальные моменты, как появление в Высоком суде. Его губы плотно сжаты. Он смахивает на живой полумесяц.

Несмотря на готическую внешность профессора и ужасающий характер его показаний, в глазах его мерцает огонек, и он ведет себя жизнерадостно, потому что говорит о своей работе.

Зал суда зачарован; все вытягивают шеи, слушая его. Он улыбается протезной улыбкой балкону с женщинами, желая, чтобы студенты слушали его так же внимательно.

Мануэль подробно признался во всех восьми убийствах, но подал суду прошение о помиловании. Вот почему детали судебной экспертизы всех до единой смертей должны быть предоставлены вниманию присяжных.

М. Дж. Гиллис просит профессора Эллисона сперва рассказать об Изабель Кук. Тот рассказывает суду, что ее душили. Когда тело ее наконец нашли, шарф все еще был завязан вокруг ее головы, закрывая рот, что способствовало бы довольно быстрому удушению, но настоящая причина смерти – ее бюстгальтер. С нее сорвали бюстгальтер. Он доказывает это, демонстрируя сломанную застежку и то, как металлический крючок распрямился от рывка. Потом бюстгальтером крепко обмотали ее шею, перекрестив его сзади и крепко потянув вот так: он рывком разводит руки. Это было бы угрожающим зрелищем, но профессор Эллисон очень старый и хрупкий и не выглядит страшным, он просто излагает информацию.

– Изабель были нанесены какие-нибудь другие ранения?

– Ее били по спине и по шее. Она потеряла обе туфли и изранила ноги, пока бежала. И у нее массивные синяки в паху.

М. Дж. Гиллис колеблется. Профессор Эллисон сказал «пах» вместо «промежность». Гиллис не хочет задерживать внимание на промежности бедного ребенка, но его беспокоит, что высказывание неясно. Он пристально смотрит на Эллисона, надеясь, что профессор поправится, но тот не поправляется. Гиллис не знает, что делать, поэтому просто идет дальше.

– Были ли на теле Изабель признаки полового сношения?

– Нет. Но с ней обращались очень грубо и сорвали с нее нижнее белье. И когда ее похоронили, она была голой и размещена так, чтобы выставить напоказ грудь и паховую область.

Профессор Эллисон слегка улыбается и кивает, давая понять М. Дж. Гиллису, что говорит «пах» намеренно, из-за того, что его слушают все эти женщины. Он ожидает, что помощник генерального прокурора будет доволен его деликатностью, но М. Дж. Гиллис принадлежит к другому поколению. Он служил в королевской артиллерии. В 1940 году его эвакуировали из Франции, он вернулся, когда союзники вторглись в Италию, и сражался еще два суровых года. Он знает, что в мире есть вещи и похуже, чем прямое упоминание женской промежности, но ему очень нравится убежденность профессора Эллисона, что хуже ничего нет. Это мило и наивно; в такой убежденности столько от более добрых времен, что он ей завидует.

Гиллис идет дальше и спрашивает об Энн Найлендс.

Энн Найлендс – более ранний случай. Забита, а не задушена, говорит профессор Эллисон. Ее голова размозжена, и «человеческие останки» были найдены в радиусе десяти футов. Да – Эллисон улыбается и кивает, – и вправду потребовалась бы ужасная сила, чтобы сломать человеческий череп и рассеять его содержимое так широко по полю для гольфа. Воистину ужасная сила. Кусок согнутого железа нашли на месте преступления, и он полностью соответствует нанесенным ранениям.

Чтобы продемонстрировать это, ему дают череп Энн Найлендс и согнутое железо. В черепе продолговатая дыра, пробитая в затылке. Профессор Эллисон вертит в руке железный брусок, подносит его к соответствующей дыре в черепе и торжествующе улыбается суду. Его прагматичное лицо говорит: «Видите? Видите, что я сделал?»

На изогнутом железе «нет человеческих останков», но это потому, что его нашли в ручье.

Профессор Эллисон излагает суду холодные научные факты, но в них есть и повествовательный элемент.

Мануэль подписал детальное признание. Вот его история:

«Энн в Ист-Килбридже ожидает автобуса домой, когда из темноты выходит мужчина. Она окликает его:

– Томми?

– Нет, – говорит он, – я не Томми. Меня зовут Питер.

Он присоединяется к ней на автобусной остановке.

– Семидесятый номер еще не приходил?

Она отвечает, что нет, и у них завязывается разговор. Энн рассказывает, что ее только что бросил солдат, с которым она познакомилась на танцах на прошлой неделе. Она сыта таким по горло.

– Ой, не берите в голову, – говорит Питер. – Такое с каждым случается.

– Правда?

– Ага, у каждого иногда голова идет кругом. Люди пропускают автобусы, забывают или тратят все деньжата, чтобы попасть туда, где им надо быть.

Ну, а она чувствует себя дурой.

– Неважно, – говорит он. – Не относитесь к этому так серьезно. Сколько вам лет?

– Семнадцать, – отвечает Энн.

– Вы молоды, – говорит Питер. – Не относитесь к этому так серьезно.

Когда приходит автобус, мужчина тоже садится в него, хотя он идет не в ту сторону, куда 70-й. Они сидят не вместе, он – в нескольких местах позади девушки, но четыре остановки спустя сходит там же, где она.

– О, вы тоже тут сходите?

– Да.

К тому времени они товарищи.

– Ну, мне туда, – говорит Энн и вспоминает о хороших манерах: – Рада была с вами познакомиться.

Мужчина оглядывает площадку для гольфа.

– Темновато для того, чтобы девушка шла одна, – говорит он. – Я вас провожу.

– Не надо, – говорит Энн, – я все время тут хожу, тут совершенно безопасно.

Он плашмя прижимает руку к груди, стоит, официально выпрямившись, слегка посмеиваясь над собой.

– Я никак не могу вас отпустить.

И вот он ведет Энн через поле к ее дому. Они перелезают через изгородь и идут по темной площадке для гольфа. Энн вопит и царапает его лицо, оставляя три длинных следа на его щеке.

Нет, он не знает, почему она это сделала, вроде как все началось ни с того ни с сего. Потом она от него убегает. Питер бежит за ней, по земле, по траве, преследуя ее паническую тень. Ее поглощает земля.

Он добегает до того места, где Энн исчезла. Она упала в канаву, одну из канав рядом с ручьем. Канава очень глубокая, примерно семи футов в глубину, и он видит следы там, где она скользила по грязному откосу, прежде чем упасть. Она потеряла туфлю на невысоком тонком каблуке. Каблук увяз в земляном склоне.

Он смотрит вниз, в канаву, и видит, как она убегает по ней, вылезает с другой стороны и бежит к заросшему деревьями месту.

Питер слезает в канаву и следует за ней, выбирается и видит рощу. Девушка исчезла, но не убежала. Она прячется. Он знает, что она прячется.

Он скользит за дерево и замирает. Ждет и прислушивается, не дыша. Два маленьких животных прячутся в темноте.

Они ждут пять минут.

Это долгое время для того, чтобы неподвижно стоять на холоде, навострив уши, дабы уловить присутствие единственного другого человека в лесу, прислушиваясь к дыханию, к шагу или к переступанию с ноги на ногу. Это интимно.

Ветка шевелится где-то неподалеку. Питер слышит, как Энн встает. Шаг, ломается прутик, она выползает из-под куста. Она оглядывается по сторонам, согнув плечи, осматривая открытую местность, выискивая его.

Питер позволяет ей сделать несколько шагов на открытое место. Позволяет ее плечам расслабиться, позволяет ей посмотреть на огни дороги. Позволяет ей надеяться.

Потом он выбегает.

Энн очень громко вопит, бежит через подлесок и не замечает брошенную колючую проволоку, пока не напарывается на нее. Она пытается освободиться, а он наблюдает. Она видит, что он наблюдает, – и вопит. Он хочет, чтобы она перестала вопить, но она не умолкает. Он подбирает с земли кусок железа и бьет ее по голове.

Да, он ударил несколько раз. Рядом с деревом в подлеске. Довольно много раз. Ему пришлось бить сильно, чтобы прекратить ее вопли. Она перестает вопить. Она застряла в ржавом мотке колючей проволоки. Некоторое время он смотрит на нее.

Металлическая штука тяжело оттягивает его руку и плечо, заставляя ныть шею, но он не выпускает ее. Когда ее вес становится невыносимым, он роняет железяку на землю, и она катится вниз по склону, в ручей. Он осознает, что наделал и где они. Он выкуривает несколько сигарет.

Он поворачивается и идет милю через обнаженные декабрьские поля, к рабочей бытовке Управления газовой промышленности. Он знал, что бытовка там, потому что в ту пору работал в Управлении газовой промышленности, в Ист-Килбридже. Он переобувается в бытовке, все его сапоги в крови. Потом проходит восемь миль до своего дома в Биркеншоу.

Мануэль сделал три разных признания в одну и ту же ночь в полицейском участке Гамильтона, сразу после того, как Дэнди Маккей избил его перед восемью полицейскими. Копы распечатывают признания, а потом Питер Мануэль их подписывает. Признания вручают инспектору сыскной полиции Роберту Макнилу из Глазго и старшему инспектору Уильяму Манси, копу из Южного Ланаркшира, который ненавидит Мануэля, как никто другой.

Манси преследует Мануэля двенадцать лет, с тех пор как впервые арестовал его за взлом чужого дома и сексуальное нападение. Манси всегда получает своего человека. В его карьере пятьдесят четыре расследованных убийства. «Невероятно, но каждое из них было раскрыто», – говорится в его личных мемуарах. Да, это невероятно.

Первое признание Мануэля – обещание помочь в определенных делах.

Его второе признание – обещание помочь раскрыть убийства Энн Найлендс, Изабель Кук, Уоттов и Смартов.

В его третьем признании много страниц: это детальное изложение того, что он сделал.

Изабель Кук… «Сразу за мостом у Бернтбрум я встретил идущую девушку. Я утащил ее в поле. Я заставил ее наблюдать, как кладу камни в ее сумочку и швыряю ее в ручей. Я увел ее в темноту. Она начала вопить. Я сорвал с нее одежду, завязал что-то вокруг ее шеи и задушил ее. Я поднял ее и отнес в поле. Я начал копать яму, но по тропе мимо ехал человек на велосипеде и остановился, чтобы посмотреть, что я делаю. Я подождал, пока он уедет, а после перенес ее в более темное место и похоронил».

В описании убийств Уоттов рассказывается, как Мануэль прокрался по темной улице и приблизился к дому. Как он разбил окно и сунул руку внутрь, чтобы открыть дверь. Как было тихо. Там рассказывается о картине с собакой, шифоньере, сухом джине «Маскаро» и сэндвиче. И о женщинах: «Пах, пах. Пах. Пах».

Он рассказывает, как вломился в дом Смартов утром Нового года и нашел семью в постелях, как сперва застрелил мальчика. Он не знал, что там был ребенок. Он думал, это маленький мужчина.

Как он взял машину мистера Смарта и ездил на ней несколько дней, оставляя ее на фабричной автостоянке, чтобы взять потом снова, оставляя ее на Флоренс-стрит, возле дома Дэнди Маккея. Он признается, что вернулся в дом Смартов и болтался там несколько дней. Сидел тихо-мирно, держа все под контролем. Он отдергивал и задергивал занавески в передних комнатах, чтобы избавиться от любопытства соседей. Он кормил кошку лососем из банки, потому что вынул было из шкафа «Китикэт», но потом посмотрел на консервную банку с лососем и решил – знаете, никто ведь больше не будет это есть, верно? Теперь.

В признании Мануэль рассказывает, как добыл «Уэбли» и «Беретту», и у кого. Он признается, что завернул «Уэбли» и «Беретту» и бросил их в Клайд с подвесного моста.

Команде водолазов пришлось искать две недели в иле, в ледяной бурой воде, чтобы обнаружить их. В конце концов, когда оружие подняли, оно было завернуто точно так, как описал Мануэль: «Уэбли» – в пару перчаток его сестры, «Беретта» – в обрывок скатерти из дома Смартов.

Мануэль дал все эти показания, но теперь отказывается от них. Он велит своему адвокату оспорить показания в суде на основании мошенничества полицейских: они напечатали то, чего он не говорил, а после расписались за него. В доказательство Питер говорит, что каждое признание подписано другой рукой и разными именами. Первое подписано: «Питер Мануэль», второе: «Питер Энтони Мануэль», третье подписано: «П. Т. Мануэль».

Гаральд Лесли отказывается предъявлять суду такой аргумент, потому что это глупо. Если они заявят, что полицейские подписали признания, Корона просто вызовет полицейских, бывших свидетелями того, как Питер Мануэль подписывал признания. У любого копа, попытавшегося бы смошенничать, хватило бы осторожности поставить согласующиеся друг с другом подписи на трех документах, подписанных в течение шести часов.

И без того напряженные отношения между Мануэлем и его адвокатами становятся еще хуже, когда те отказываются подать заявление о «недопустимом давлении с целью вынудить признание». «Недопустимое давление» – технический термин, применимый к невинным детям, которые признаются в преступлениях, не будучи предупреждены о последствиях. Мануэля допрашивали после такого предупреждения, и он царапает признания в изнасилованиях и ограблениях с применением насилия с тех пор как ему исполнилось двенадцать. Теперь он закоренелый преступник тридцати одного года с длинным послужным списком приговоров.

Гаральд Лесли и вправду оспаривает заявления, но только на основании того, что в распоряжении его клиента не было адвоката в течение сорока восьми часов после ареста и он не спал два дня.

Когда за Питером пришли, арестовали и его отца; в ящике туалетного столика нашли пару перчаток, добытых во время кражи со взломом, и он отказался сказать, что их принес сын. Сэмюэля арестовали с единственной целью: надавить на сына. Когда несколько лет спустя один писатель высказал Манси такое предположение, старый коп ухмыльнулся и обвинил его в том, что у него «грязные мысли».

Лорд Кэмерон выслушивает аргументы Лесли, но решает, что признания будут приняты в качестве улик. Их показывают присяжным.

После обсуждения признаний суд наутро собирается вновь.

Питер Мануэль ждет, пока войдут присяжные, лорд Кэмерон усядется, а вся публика соберется и займет свои места. Мануэлю нравится аудитория.

Потом он просит позволения посовещаться со своими адвокатами.

У них идет напряженная дискуссия, но нельзя расслышать, о чем они говорят. Грив возбужденно улыбается, что совершенно не в его характере. Лесли серьезно кивает и как будто снова и снова просит у Мануэля подтверждения. Тот отвечает утвердительно.

Гаральд Лесли просит разрешения подойти к судье и шепотом сообщает лорду Кэмерону, что Мануэль только что уволил мистера Грива и его самого.

Последнее, что делает мистер Лесли в качестве адвоката, – информирует суд, что мистер Мануэль хочет отныне защищаться сам.

Ставки поднимаются. Представлять собственные интересы, когда тебя обвиняют в преступлении, за которое грозит смертная казнь, опасно для кого угодно. Мануэль рискует облажаться со свидетельскими показаниями и оказаться на виселице. Для лорда Кэмерона это первое дело, которое может закончиться смертным приговором, и ему не нужны апелляции на основании того, что суд согласился рассмотреть неверное свидетельское показание.

М. Дж. Гиллис, выступающий в качестве обвинителя, понятия не имеет, как теперь пойдет защита. Ничего нельзя предсказать. Пресса вне себя от радости. Журналисты купили интервью почти у всех, имеющих отношение к данному делу, и приготовились бежать, едва будет оглашен вердикт, но все хотят выслушать именно Мануэля, и теперь они получат его рассказ бесплатно.

Первое, что делает Мануэль, – это снова вызывает нескольких свидетелей. Гаральд Лесли и Уильям Грив не допросили их в соответствии с особыми наставлениями Мануэля. Первый свидетель, которого он хочет вызвать снова, – Уильям Уотт. Еще он хочет вызвать на свидетельскую трибуну обоих своих родителей.

На следующее утро в газетах появляются фотографии Гаральда Лесли, вернувшегося в свой дом в Морнингсайде[55] после увольнения. Маленький сын встречает его и берет шляпу и портфель своего папочки. Лесли выглядит моложе и спокойнее. Он улыбается.

Много лет спустя у Лесли возьмут интервью о суде над Мануэлем. Все, что он скажет, – это что случай был трудным, главным образом из-за того, как изменилась история его клиента. И все время продолжала изменяться.

Глава 16

Вторник, 3 декабря 1957 года

Уотт и Мануэль сидят в «Воксхолле Велоксе», глядя на стену черной ночи в конце улицы. Этот короткий тупик, отходящий от Четвертой улицы, ведет прямо в сельские поля. План жилищного строительства Биркеншоу основан на геометрических утилитарных принципах: Первая улица, Вторая улица, Третья улица. Повсюду дома с террасами, с маленькими окошками, чтобы удержать внутри тепло. На каждой крыше по четыре трубы – по одной на каждую из главных комнат. Важно, в какой час домовая труба начинает изрыгать дым: в порядочных домах встают рано, в процветающих домах есть уголь. Труба дома Мануэля проснулась. Его мать уже встала, согревает кухню, готовит завтрак, готовит для работающих членов семьи.

Шесть часов утра, декабрьская темнота, и внутри машины так холодно, что на хроме приборного щитка оседает конденсат. Деревянный пол машины словно пропитался водой под ковриком, влага поднимается от металлического шасси. Однако Уотт и Мануэль медлят. Ни одному из них не хочется, чтобы эта удивительная ночь закончилась. Оба уже чувствуют ностальгию, здесь, на пороге земли.

Уотт вытирает влагу с окна тыльной стороной руки и смотрит на дом на Четвертой улице.

В доме Мануэлей есть два этажа и по окну на каждом этаже. Передняя дверь за углом, она выходит на темные поля. Бетонный выступ скрывает ее из виду, поддерживая плоский портик. Человек может незаметно войти или выйти из дома.

Подбородок Мануэля распух, глаз у него подбит, на губе порез, неглубокий, но опухший, красный и воспаленный. Больше всего пострадали ребра – они сломаны. Он все время прижимает руку к боку и дышит неглубоко.

Чтобы протянуть время, Мануэль вынимает из внутреннего кармана пачку сигарет и постукивает ею по колену, выбивая из нее одну. Это хороший трюк. Он впечатляет людей. Он видел такое в фильме и упражнялся и упражнялся, пока не довел трюк до совершенства. Мануэль видит, что Уотт наблюдает краем глаза за бросающим вызов гравитации чудом и улыбается этому трюку нежной пьяной улыбкой.

Мануэль сует сигарету в рот, убирает пачку, щелкает зажигалкой и подносит пламя к кончику сигареты. Бумага потрескивает, занимаясь. Он затягивается, но не берется за ручку двери, и оба понимают: он останется в машине, пока не кончит курить. Оба рады отсрочке.

Оранжевые галогеновые уличные фонари выхватывают толстые струйки белого дыма, вырывающегося из ноздрей Мануэля. Маслянистый дым растекается по его коленям, перекатывается по ним и медленно поднимается вверх.

Уотт ни с того ни с сего хихикает, вспоминая какой-то эпизод нынешней ночи, и Мануэль подхватывает его настроение, фыркая. Уотт кивает и улыбается, и Мануэль впервые понимает: Уотт думает, что они похожи. Это заставляет Мануэля засмеяться открыто, и Уотт смеется вместе с ним. Только Уильям смеется за компанию, а Мануэль просто так. Они усталые, пьяные и сидят в машине, смеясь.

Позади слышен стук рабочих сапог, разносящийся по тихой улице. Мануэль наблюдает в боковое зеркало, как пожилой мужчина в куртке и кепке, с намотанным на шею шарфом, в широких рабочих брюках, несет под мышкой жестянку с ланчем.

Этот человек замечает автомобиль, их нерабочую одежду, дымок, вьющийся в салоне – и понимает, что люди в машине кутили всю ночь. Он цокает языком, и искрящийся пепел срывается с окурка дешевой сигареты, свисающей с его губ.

Мануэль наблюдает, как искры гаснут на ветру. Он знает: этот мужчина зарабатывает тяжелым упорным трудом и считает себя хорошим человеком, потому что усердно работает не ради денег. Внезапно мужчина замечает, что Мануэль на него смотрит, и быстро опускает глаза, скрывая свое осуждение, проходя мимо машины. Он ускоряет шаги, и его поглощает тьма в конце улицы.

Мануэль догадывается, где живет этот человек. Он идет от задней части местечка, ему лет пятьдесят, и на нем одежда, подходящая для тяжелой, грязной работы. Раз он несет жестянку, значит, не придет на обед домой. Зато пиджак его выглажен, значит, у него есть жена. Наверное, он работает далеко отсюда. Он идет через поля, не по главной дороге к автобусной остановке, не к Гамильтону и не к предприятиям Глазго. Он идет к остановке автобуса, отправляющегося в Эдинбург. Судя по походке, он прошел квартал или больше, только что оставив Биркеншоу позади.

Это отец семейства Коннелли. Три дочери. Старшая две недели тому назад вышла замуж. Мануэль помнит, что видел у их дома скрамбл, когда подбирали монеты. Его мать знакома с семьей Коннелли по церкви. Скрамбл невесты – традиция. Оставляя родительский дом для венчания, невеста швыряет пригоршни монет в толпу в качестве последнего жеста. Дети-скрамблеры сражаются за монеты. Невеста бросает монеты, потому что, раз она вышла замуж, ей уже не нужны собственные деньги. Это традиция, которая умрет, когда автомобили станут привычнее и сделается очевидным, что лучше не приглашать на свадьбы маленьких детей, попадающих под движущиеся машины. Хорошие скрамблеры могут раздобыть в субботу много денег, если умеют прислушиваться к новостям о свадьбах и ухитряются успеть больше чем на одну.

Мануэль однажды пытался жениться. Она была достойной девушкой.

Уотт снова хихикает, его пузо трясется на бедрах. Теперь он пытается оживить в памяти тот момент, когда оба они смеялись две минуты тому назад. Ночь медленно останавливается, как машина, в которой закончился бензин.

Мануэль делает еще одну затяжку и возвращается к своим мыслям.

Она была достойной и чистой. Питер не знал, любит он ее или нет, но испытывал к ней некое сильное чувство. Она напоминала ему мать. Он писал ей анонимные письма, предупреждая, чтобы она держалась подальше от Питера Мануэля. «Он – животное, и у него темное прошлое. Ты можешь найти кого-нибудь получше». Питер до сих пор не знает, почему он так поступал. Это тревожит его.

– Мы зайдем на чашечку чая?

Уотт поворачивается к Мануэлю, пьяно улыбаясь. Он очень сильно растягивает слова и беспорядочно моргает. Питер воображает лицо своей матери, если та увидит Уотта. Он воображает ее тяжелое молчание, висящее в доме следующие несколько дней. Он воображает, как она склонилась в темноте над кухонным столом, читая для него молитвы, перебирая четки, когда он заходит в дом попить воды. Он воображает ее голой, изнасилованной, с ножевыми ранами, лежащей в ухоженном переднем саду.

– Нет.

Уотт не знает, что на это ответить. Он закрывает глаза и трясет головой.

– Крошечную чашечку чая?

Мануэль смотрит через сад на окно своих родителей, окно гостиной.

За стеклами темно, но в кухне мерцает свет. В безлюдной гостиной стоит маленькая гипсовая статуэтка Святого Антония. Путеводный огонь. Матери дал статуэтку священник.

Уотт невнятно произносит:

– Я слишком устал, чтобы ехать обратно без чая. Давай просто зайдем в дом.

– Нет.

– Ладно тебе, Питер, мне нужна чашка чая.

– Хотел бы я, чтобы мы попали в тот подвал.

Уотт ловится на отвлекающий маневр, смеется, кивает, издает низкий полувозглас-полусмешок и отводит взгляд. Они оба рады, что не вошли в ту дверь. Теперь эротическая дрожь той части ночи осталась далеко позади и приводит их в замешательство.

– Ты там бывал?

– Нет, – отвечает Уотт, – но мне непременно хотелось бы там побывать!

Мануэль утвердительно выдыхает:

– Ха!

– Ха! Пошли.

Уотт открывает дверь машины и откидывается назад на сиденье, чтобы вылезти.

– Нет! – Мануэль хватает его за руку. – Нет!

Их взгляды встречаются. Оба они удивлены, что Питер сказал это с таким чувством. Это не в его характере.

– Нет, – он меняет тон. – Я принесу чай сюда.

У Уотта опечаленный вид.

– Ты не хочешь, чтобы я был в твоем доме.

Мануэль взглядывает на темное окно гостиной. За стеклом появляется лицо его матери. Бриджит делает шаг назад, и тень снова поглощает ее. Но она видела машину и знает, что он там.

– Я не могу привести тебя в дом.

Уотт тоже глядит в окно, и он видел лицо Бриджит.

– Это была твоя мать?

Мануэль гасит окурок в полной до краев пепельнице машины.

– Почему я не могу войти?

– Она видела тебя в газетах…

Уотт смотрит на окно, как будто все отказы, которые он получил, – там, за стеклом, и не дают ему чая.

Мануэль осторожно втирает соль в рану:

– Я не могу, Билл. Это моя семья.

Уотт пьян. Разные настроения расползаются по его лицу, как вода по клеенке.

– Знаю, знаю… Твоя семья.

Мануэль открывает дверь машины.

– Жди здесь.

Захлопывая дверь, он наслаждается удовольствием манипулировать Уоттом, заставляя его делать что-то, удовольствием контролировать другого человека. Мануэль захлопывает дверь громко, надеясь, что соседи выглянут и увидят, как он вылезает из машины.

Питер идет вдоль забора к калитке и, несмотря на боль, перепрыгивает через нее, держась одной рукой за столбик. С другой стороны калитки его мать уже повесила маленький венок. Передняя дверь не заперта.

Он шагает в прихожую и находит мать на кухне: она стоит лицом к двери, ожидая его. Суровая, руки сжаты, тонкое золотое распятие на шее поблескивает в свете, падающем из дверей. Она смотрит так, будто знает, где он был.

– Мам.

Мануэль видит, что она смягчается. Она любит его. Она рада, что он вернулся. Он входит на кухню.

– Послушай, где чашки?

Мать скользит по кухне к шкафу и вынимает две чашки, ставит на стол и наливает из чайника хорошо заваренный чай. Добавляя в каждую чашку сахар, она спрашивает, кто тот человек в машине.

– Просто один парень, мам.

Он сказал «мам» дважды, что означает: он что-то натворил. Он видит, как лицо ее дергается.

– У «парня» есть имя?

Она добавляет в чай молоко. У Мануэля есть искушение назвать имя, чтобы шокировать ее. Его мать в ужасе от Уильяма Уотта, человека, убившего свою семью. Она много об этом говорила.

– Джон Паттерсон.

Протестантское имя. Она не одобряет протестантов, но понимает теперь, почему того человека не пригласили в дом.

– Что случилось с твоим лицом, сын?

Мануэль шагает к маленькому зеркалу над раковиной. Все не так плохо, как он думал. Он беспокоился, что глаз заплыл, но видит только рассеченную губу и синяки на челюсти и лбу. Питер смотрит на мать и объясняет:

– Подрался, – как будто он – постреленок-мальчишка.

Бриджит плотно сжимает губы, но в глазах ее огонек. Она так хочет любить его, чтобы он не пропал… Питер чувствует жар ее желания. Но выбора нет. Не он выбрал путь пропащего.

– Вот чай, сын.

Мануэль берет чашки. Он хочет поблагодарить ее, но, наверное, это сделает ее еще подозрительней. Он возвращается к машине.

Уотт берет маленькую коричневую чашку из рук Мануэля и захлопывает дверь, как будто жаждет остаться с чаем наедине. Когда Питер обходит машину и оказывается у пассажирской двери, он видит, что Уильям пьет чай, словно виски, заглатывая его.

К тому времени, как он садится в машину, Уотт уже допил. Он жадно смотрит на чашку Мануэля. Питер смеется. Он вообще-то не очень хочет чая, но выпивает его, глядя Уотту в глаза поверх края чашки. Он пьет, и они оба начинают смеяться, Мануэль – глазами, Уотт – широко раскрыв рот, все еще надеясь, что получит добавку. Но Мануэль выпивает все.

Он убирает пустую чашку от лица и:

– Ха! – смеется.

Уотт притворяется, что ему плевать. Он открывает отделение для перчаток посреди приборной панели и вынимает плоскую фляжку, держа ее так, чтобы ее нельзя было выхватить.

– Ха! – отвечает он и отвинчивает крышку, не сводя глаз с Питера.

Это кожаная плоская фляжка, не бутылка, купленная за баром по спекулятивной цене. В ней хорошее спиртное. Машину наполняет запах торфа. Уотт пьет из фляжки, улыбаясь. Потом больше не улыбается, вспоминая, что для него сделал Мануэль, что принял из-за него, что случилось в «Гордоне». Он перестает пить. Сглатывает. Отводит взгляд и протягивает флягу Мануэлю.

Тот втягивает воздух между зубами, хватает флягу и назло выпивает все.

Во фляжке не дерьмовый виски, а выдержанный купаж, неожиданно крепкий. Испарения перекатываются глубоко в носу. Теперь Мануэля тошнит, но он не может пожаловаться на тошноту, потому что крутых мужчин никогда не тошнит. Он зажигает еще одну сигарету и надеется, что его не вырвет.

– Питер?

Мануэль смотрит в сожалеющие глаза Уотта, досадливо цокает языком и отводит взгляд.

– Это было не мое решение, – умоляюще произносит Уотт. – Я тебя тогда даже не знал.

Мануэль больше не может об этом говорить.

Он вылезает из машины, отбрасывает горящую сигарету и, покачиваясь, обходит машину сзади. Он уверен, что его вырвет. На ходу хлопает ладонью по крыше, и громкое «бам» заставляет Уотта подпрыгнуть на сиденье. Мануэль не может заставить себя улыбнуться. Тогда его точно стошнило бы. Он не может и перепрыгнуть через забор – если б он попытался это сделать, то просто полетел бы на землю. Питер открывает калитку, как домохозяйка, и, шаркая, входит в нее. Приходится сделать много маленьких неверных шажков, чтобы войти, и его это злит. Его злит, что кто-то видит его сейчас. Он не оборачивается, чтобы в последний раз посмотреть на Уотта, но одним шагом оказывается за порогом, зная, что Уильям наблюдет за ним.

Он стоит в темной прихожей своего дома, прижавшись спиной к прохладной оштукатуренной стене. Он слышит, как его мать работает на кухне. Слышит поскрипывание наверху, когда брат свешивает ноги с кровати, слышит, как его сестра ходит наверху по своей комнате, – и радуется, что не позволил Уотту войти сюда, к своей семье.

Глава 17

Понедельник, 26 мая 1958 года

Питер Мануэль вызывает в качестве свидетеля свою мать.

Бриджит Мануэль – маленькая женщина с сильной проседью в волосах, зачесанных назад и завязанных у шеи. Она носит юбку, жакет и блузку. Распятье спрятано под ее блузой, потому что она знает: большинство людей здесь – протестанты. Она не хочет никого оскорбить.

У нее усталый вид. Она и вправду устала. Она не спала всю ночь, моля Бога дать ей силы поступить правильно.

Теперь она стоит в похожем на пещеру зале суда и говорит последнее «да будет воля Твоя», когда Библию подносят к ее руке. Когда Бриджит клянется всемогущим Богом говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, она произносит каждое слово всерьез. Она произносит их всерьез и безоговорочно.

Лоренс Даудолл среди юристов, наблюдающих с нижней галереи. Она не видит его, но знает, что он там. Он сказал, что будет там. Это придает ей сил. Мистер Даудолл – добрый католический джентльмен. Он представлял интересы ее мужа: когда полиция пришла за Питером, они арестовали и ее мужа, Сэмюэля, за то, что в его шкафу оказалась пара перчаток, украденных из одного из домов. Питер подарил их отцу на Рождество. Сэмюэль сказал, что не знает, откуда они; может, от кузена из Америки? Его арестовали. Мистер Даудолл сказал, что они просто пытались надавить на Питера, зная, как тот привязан к своей семье. Бриджит хранит в памяти это заявление.

Мистер Даудолл отказался сделать Питера своим клиентом, но сделал им Сэмюэля. Он объяснил, что не может стать адвокатом Питера, и причины были юридическими. Бриджит их не поняла. Ей хотелось бы для сына католического адвоката.

Вскоре они с мистером Даудоллом подружились. Они вместе читали новену[56] Святому Антонию. Святому Антонию, покровителю заблудших.

Когда Библию уносят, Бриджит поднимает взгляд на галерею для публики, видит лица наблюдающих оттуда женщин. Она узнает это выражение. Она привыкла, чтоб ее жалели. Бриджит много думала об этом и много молилась. Она считает, дело не в том, кого жалеют; единственное, о ком это говорит красноречиво, – о том, кто жалеет, но все равно жалость причиняет боль.

Оба сына Бриджит побывали в тюрьме. Ее мужа с позором изгнали из местного совета, когда полиция поймала его наблюдающим за женщинами через окна ванных комнат. А теперь ее сына могут повесить за убийство женщин, девушек и детей. Если Бог испытывает ее, это, должно быть, ее Гефсиманский сад. Но не Бог призвал ее сюда. Ее призвал сын. Она вздрагивает, осознав это, снова поднимает взгляд на сожалеющие лица и думает: «Все они протестантки и все равно идут в ад, так почему же они жалеют меня?»

Нет. Всеблагой Господь. Гордыня – грех. Она мысленно произносит краткую, знакомую молитву, прося Господа даровать ей смирение, даровать всепрощение, даровать принятие других. Да будет воля Твоя.

Питер стоит в зале судя, глядя на нее. Он выглядит крепким, здоровым и уверенным. Его волосы безукоризненны, зачесаны назад, прикрывая крошечную лысинку на макушке, которая так его беспокоит. На нем пиджак спортивного покроя, галстук и широкие, отлично выглаженные брюки. Его лицо гладко выбрито. Очень официально и тщательно подобранными словами он просит мать назвать свое имя и адрес, и она это делает.

– Полагаю, – говорит Питер, – вы также моя мать?

Он улыбается ей кривой улыбкой. Все – ничто и ни о чем, и вопросы – ничто. Любящая, кривая улыбка.

Бриджит улыбается в ответ.

– Да, – тихо отвечает она.

Питер и Бриджит смотрят друг на друга; оба думают о Святом Петре, трижды отрекавшемся от Христа. Или, скорее, Бриджит думает об этом, а Питер знает, о чем она думает. Он всегда знает, о чем она думает. Это одно из качеств, которые он любит в своей матери, – ее предсказуемость, ясные жесты и знаки.

Взяв свои признания со стола для улик, Питер показывает матери каждое из них и просит их сравнить.

– Эти подписи похожи на мою?

– Нет, – отвечает она, – не похожи.

Питер пытается заставить ее сказать, что не мог этого подписать, но она не в силах лгать. Она дала клятву. Бриджит хмурится, глядя на бумаги, и говорит, что, как правило, его почерк аккуратный, а вот здесь подпись выходит за линию. Это для него необычно. Он пишет по линиям.

Питер улыбается матери. Его почерк очень аккуратный, ему нравится собственный почерк.

– Что-нибудь приходит тебе на ум насчет разницы в форме подписей? «П. Т. Мануэль», «Питер Энтони Мануэль» и так далее? Ты бы сказала, что это подпись одного и того же человека?

Бриджит знает, что он пытается заставить ее сказать, но не может этого произнести. Глядя ему в глаза, она слегка наклоняет голову и говорит, что понятия не имеет.

– Мог бы полицейский подписать бумаги вместо меня?

Бриджит хочется сказать, что следует обвинять полицию, но это неправда.

– Я не верю, что они могли такое сделать, – тихо говорит она. – Я не уверена, что они знают, что данное тебе при крещении имя – Энтони.

Мануэль вздрагивает и меняет тему. Он спрашивает о времени алиби, но Бриджит ничего не помнит. Он перечисляет множество деталей, а она повторяет снова и снова, что не помнит, что произошло утром понедельника или второго января два года тому назад.

Питер меняет направление допроса. Он не хочет обсуждать свои непрочные отношения с церковью, но знает, что этого хочется его матери. Он определенно не желает, чтобы данное ему при крещении имя обсуждалось перед судом. Крещение – таинство для католических детей. Среди полиции Ланаркшира вообще нет католиков, они не знакомы с соглашением о присвоении имен. Католические дети выбирают себе имя святого, которому надеются подражать или к которому испытывают особую привязанность.

Питеру Мануэлю было десять, когда он выбрал святого Антония, покровителя заблудших. Два года спустя его осудили за кражу ящика для пожертвований из католической часовни – преступление против церкви. Суд отослал его в католическую школу для малолетних правонарушителей, которой управлял орден де ла Салля[57]. Мануэль поступил туда воришкой, совершавшим тревожащие проступки против церкви, а вышел оттуда насильником. Он причинял столько бед, что его перевели в Холлесли Бей Борстал.

Всю жизнь Мануэля его отношения с церковью напряженные и вызывающие. Он не разговаривает со священниками и не ходит на исповедь. Он совершает худшие свои преступления после посещения мессы.

Стоя на свидетельской трибуне, Бриджит вспоминает одну особенную деталь и расцветает от гордости, рассказывая, как Питер посещал полуночную мессу в канун прошлого Нового года вместе с ней и своим отцом. Они вернулись домой и пели песни. Потом все уснули, и тут произошло убийство Смартов.

Питер не хочет обсуждать в суде данное ему при крещении имя или свои взаимоотношения с католической церковью.

Он идет дальше, спрашивая мать насчет того утра, когда его арестовали. Она говорит, что когда полицейские – «джентльмены», называет она их – появились в доме с ордером, Питер спал в кресле-кровати в гостиной. Они арестовали его. Она увидела его уже две ночи спустя, когда пришла в полицейский участок Гамильтона, чтобы повидаться с ним. Питер спрашивает, не могла бы она рассказать о том вечере.

Бриджит говорит, что детектив-суперинтендант Браун и еще один полицейский появились в ее доме в два тридцать ночи. Нет, она не была в постели. Она бодрствовала. Она не могла спать. Она пила чай и пыталась читать новену святому Антонию. Новену второго дня: «О праведный святой Антоний, нежнейший из святых, чтобы пришел ответ на мою молитву, может потребоваться чудо». Мистер Браун попросил ее поехать с ними в полицейский участок и повидаться с сыном; Питер хочет кое-что ей рассказать. Когда она села в полицейскую машину, оказалось, что ее мужа Сэмюэля уже забрали из Барлинни, где продержали ночь по обвинению в хранении перчаток из взломанного дома. Он был в наручниках и удивился, увидев ее. Он выглядел измученным. Он спросил, не арестовали ли и ее тоже? «Нет, – сказала она, – нет, Сэмюэль, мы отправляемся повидаться с Питером, он попросил разрешения поговорить с нами обоими».

Бриджит и Сэмюэля отвозят в полицейский участок Гамильтона. Возле участка, несмотря на поздний час, уже собралась толпа. По большей части здесь люди в пальто поверх ночной одежды и в теплой обуви, но есть и журналисты, которым не терпится урвать куски информации, чтобы передать во второй или третий выпуски своих газет.

Машина объезжает участок, и пару проводят через заднюю дверь в вестибюль. В вестибюле все затихает, когда они туда входят. Все замирают. Их подводят к подножию большой лестницы, и Бриджит смотрит вверх. Полицейские в штатском выстроились на лестнице, по двое, по трое на каждой ступеньке. Все они таращатся на Бриджит и Сэмюэля. Они собрались здесь, чтобы на них посмотреть.

Сэмюэль кричит полицейским: «Это дурное обращение! Я напишу обо всем своему депутату, я не шучу!» Бриджит едва может на него смотреть. Он только все усугубляет.

Но она стоит рядом с мужем у подножия лестницы, на которой выстроились сердитые полицейские. Она ставит ногу на первую ступеньку и думает о Via Crucis[58]. Делает второй шаг – и ругает себя за высокомерие, за то, что ей пришло в голову такое сравнение. Делает третий шаг – и пытается принять как жертвоприношение все, что сейчас произойдет. Она пробует молиться, но чувствует себя окруженной врагами, забытой Богом, в долине смерти.

Полицейские на лестнице отстраняются от Сэмюэля и Бриджит, когда те проходят мимо. Она видит их широко раскрытые глаза, жадно впитывающие зрелище, но почему-то пустые, как будто они уже вспоминают это, рассказывают кому-то другому историю о том, как это видели: мужа и жену с подобным сыном. Над ней смеялись, и оскорбляли, и гнушались ее. Однажды в Ковентри полицейский плюнул в нее из-за ее сына. Но никогда еще к ней не относились так враждебно, как сейчас.

И тут Бриджит понимает: «Чтобы пришел ответ на мою молитву, может потребоваться чудо».

Их ведут по коридору к серой металлической двери. Детектив-сержант Браун говорит, что они встретятся с Питером, что он хочет рассказать им что-то важное.

Браун осторожно стучит и называет себя. Дверь открывается, и они входят в комнату, выложенную зеленой кафельной плиткой, с резким светом потолочной лампы.

В комнате у стен стоят десять-пятнадцать полицейских, серьезно глядя на Бриджит и Сэмюэля, когда те входят, шаркая ногами.

Здесь и Уильям Манси. За последние двенадцать лет он обыскивал дом Бриджит множество раз. Манси добавляет в чай молоко и три ложки сахара. При виде Бриджит он опускает глаза. У нее всегда такое ощущение, будто мистер Манси хочет заплакать, когда она перехватывает его взгляд.

Дверь за ними захлопывается.

Питер сидит посреди комнаты на низком стуле. Его ноги твердо упираются в пол, как будто для того, чтобы сопротивляться новым толчкам. Руки – за спинкой стула, и Бриджит думает, что он в наручниках. Обычно безукоризненные, волосы сына в полном беспорядке, и он без пиджака и без галстука. На шее его синяки, рубашка на шее расстегнута. Похоже, кто-то дернул его за плечо. Похоже, его били. Не по лицу, а по телу. Он – единственный человек в комнате, который потеет.

Питер поднимает глаза, видит ее и вздыхает. Голова его падает на грудь. Бриджит видит синяк под его воротником.

Из толпы копов выходит инспектор уголовной полиции Роберт Макнил. Она кивает ему в знак приветствия.

– Ну же, Питер, – говорит Макнил, – ты просил встречи со своими родителями. Разве тебе нечего им сказать?

Питер не поднимает глаз и трясет головой, как пьяный.

Макнил раздражен.

– Ты сказал, что хочешь поговорить с родителями. Мы столько хлопотали, чтобы доставить их сюда…

Бриджит шагает вперед, как Святая Вероника.

– Сын? Ты в порядке, сын?

Питер отшатывается от нее. Его челюсти крепко сжаты.

Макнил недоволен.

– Да бога ради… Послушай, сейчас середина ночи. Мы вытащили их обоих из постелей, потому что ты просил встречи с ними.

Питер поднимает руку и пробегает пальцами по волосам. Теперь она видит, что он не прикован к стулу. Он просто играл, приняв позу, как в фильме. Бриджит отступает назад, к толпе. Она не святая Вероника. Она – дура, которая каждый раз ловится на его ложь.

– Отпустите моего отца, – говорит Питер, полный великих библейских реплик.

Макнил в ярости. Он тоже понял, что все это было трюком. Он говорит:

– Питер, мы это уже обсуждали. Я уже сказал, что решение принимает судебный исполнитель. Твой отец должен утром предстать перед судом.

Но Питер даже не слушает объяснений. Он моргает и кивает, выбрасывая неудачу из головы. Бриджит видела его таким раньше, много раз. Потом сын смотрит на своего отца и милостиво кивает, как будто они согласились его отпустить по распоряжению Питера. Но они не согласились его отпустить.

Бриджит спрашивает:

– Послушай, Питер, о чем ты хочешь с нами поговорить?

Но она уже знает, в чем дело. Он смотрит на нее и видит, что она знает. Бриджит начинает молча плакать.

Питер оседает на стуле. Кладет локти на колени и бормочет в пол:

– Я никогда не считал, что с тобой легко говорить…

Бриджит падает перед ним на колени и подносит его руку к своему лбу.

– Знаю. Я знаю, что есть то, о чем тебе трудно нам сказать.

Ее слезы падают на тыльную сторону его руки.

Питер шепчет:

– Я не знаю, почему совершаю такие ужасные поступки.

– О, Питер…

Она держит его руки и целует их. Она целует их, чтобы не пришлось поднимать на него глаза. Потом все-таки поднимает их. Питер смотрит на нее, потом – на отца. Его глаза сухие, хотя лицо – маска плачущего человека. Но глаза у него сухие.

– Я помогу полиции распутать кое-какие загадочные события, которые происходили в последнее время в Ланаркшире.

Все остальное он говорит, обращаясь к своему отцу, но Бриджит не слышит этого, потому что знает. Ее сын не вернется. Он никогда больше не вернется домой. Она благодарна за это и в то же время стыдится своей благодарности. «Чтобы пришел ответ на мою молитву, может потребоваться чудо». Чудо было даровано, но не Питеру. Она понимает, что Питер не был заблудшим человеком. Он никогда больше не вернется домой.

На следующий день в газетах пишут, что мужчину и женщину увезли из полицейского участка Гамильтона в три тридцать ночи на заднем сиденье полицейской машины. Женщина закрывала лицо ладонями и как будто неудержимо плакала.

Стоя сейчас на свидетельской трибуне, когда ее сверлят все глаза мира, Бриджит излагает холодные факты – кто был где и когда. Она лишь добавляет один маленький разъясняющий диалог:

– Ты сказал, что не знаешь, что заставляет тебя совершать такие ужасные поступки.

Питер застывает, держа одну руку на своих записях.

– Ты уверена?

– Да, – отвечает она, – уверена.

Он кивает, как будто понимает и прощает ее ошибку.

– Возможно ли, что ты ослышалась и я такого не говорил?

Нет, она так не думает.

Он слегка улыбается.

– Да, понимаю. Но в комнате было полно полицейских, не так ли?

Она соглашается, что так.

Он снисходительно вздыхает, предлагая ей выход.

– Была середина ночи, ты находилась в комнате, полной полицейских; разве не могло случиться так, что тебе послышалось, будто я говорю нечто подобное, или что тебе передали, будто я такое сказал, или что Браун рассказал тебе, что я произнес это еще до твоего приезда, или нечто вроде?

– Нет, Питер, – отвечает она недрогнувшим голосом. – Я слышала, как ты это говоришь.

Никто больше ни разу не упоминает ту реплику. Ослышалась ли Бриджит? Была ли она честнее, чем все остальные, или более эмоционально отнеслась к этой реплике? Или она лжет, нарушая клятву перед Богом говорить правду, совершая ужасный грех, из-за которого ее сына могут повесить, а мир будет спасен от дальнейшего ужасного кровопролития?

Потом встает М. Дж. Гиллис, чтобы подвергнуть ее перекрестному допросу. Он знает, о чем думают присяжные.

– Просто для большей ясности, миссис Мануэль: вы сказали, что слышали, как Питер говорит, что не знает, почему он совершал те ужасные поступки?

– Да. Я так сказала. – Бриджит совершенно в этом уверена. – Питер сказал мне, что не знает, что заставило его совершать те ужасные поступки. Так он и сказал.

– Вы слышали, чтобы он говорил о выдвинутых против него обвинениях? Обвинениях, указанных в ордере?

– Нет. Но один раз он заявил: «Для меня нет надежды».

Гиллис чувствует себя очень неловко, подвергая перекрестному допросу миссис Мануэль. Ее вызвал на трибуну свидетелей ее сын, но это отнюдь не делает ее присутствие менее очерняющим. Он понимает, почему ее вызвали: она достойная женщина, Мануэль показывает присяжным, что происходит из хорошей семьи, но Гиллис все равно чувствует, что ее выставили на публику без какого-либо действенного результата. Гиллис слегка кланяется и говорит миссис Мануэль:

– Большое спасибо.

Больше никому из свидетелей он так не говорил.

Питер снова встает. Он явно раздражен, и Бриджит съеживается. Все в семье боятся вспыльчивости Питера. Домашний тиран, он контролирует дом своими капризами. Все они оценивают его настроение по звуку шагов, по тому, как он поворачивает дверную ручку или наливает себе попить из кухонного крана.

Он не может этого так оставить.

– Почему ты думаешь, что я сказал: «Не знаю, почему я совершал такие поступки»?

Бриджит сбита с толку вопросом и колеблется.

– Э-э… ты имеешь в виду, о чем, по-моему, ты думал, когда это сказал?

– Нет, я о другом. Я имею в виду – почему ты думаешь, что я так сказал?

Вопрос не становится яснее, но Бриджит прекрасно знает, что нельзя переспрашивать его дважды, когда он так щурит глаза и сжимает челюсти.

Она отвечает просто:

– Я слышала, как ты это сказал.

Питер медлит. Кивает, глядя на свои бумаги. Слегка улыбается горькой улыбкой.

Если б они были дома, Бриджит искала бы выход из комнаты. Они не дома, и ей не нужно бояться, но она боится. У нее все переворачивается в животе. Она чувствует, как под мышками копятся капли пота. Ей так хочется убежать, что у нее подрагивают колени.

– Ты слышала, как я это сказал, – теперь он говорит очень громко, – слышала ясно и четко, или просто было мгновение, когда тебе подумалось, что я это говорю?

Голос ее тих:

– Я слышала это, Питер.

«Чтобы пришел ответ на мою молитву, может потребоваться чудо».

Он тяжело кивает:

– Ты слышала это?

– Да.

Он угрожающе приподнимает бровь. Смеется коротким горьким смехом. Качает головой.

Ей отчаянно хочется его успокоить, предложить чая, дать ему денег, чтобы он куда-нибудь сходил, включить радио, чтобы отвлечь его, но они в суде. У Бриджит мелькает мысль, что, может быть, ей больше не нужно его успокаивать. Он не придет домой.

И, как будто ощущая, как она выскальзывает из ошейника, он возвышает голос и делает еще одну попытку:

– Тогда могу ли я выразиться так: ты ясно и отчетливо слышала, как я говорю: «Я не знаю, что заставило меня совершать такие поступки»?

Паника Бриджит усиливается. Она потерялась в море сожалеющих протестантов, а ее сын кричит ей, чтобы она отреклась. И все-таки она говорит:

– Я слышала.

Питер сердито смотрит на нее. Бриджит видит в нем тьму, чернее, чем когда-либо. Если он выйдет, то убьет ее.

С ее допросом покончено.

Бриджит спускается с трибуны, ее колени еле гнутся от напряжения. Она не поднимает глаз, когда на цыпочках проходит по деревянному полу мимо сына.

Питер не смотрит на нее. Он берет лист бумаги, чтобы его изучить, и краешек листа дрожит, говоря о его ярости. Бриджит роняет голову на грудь и торопится к выходу.

Сэмюэль стоит за дверью комнаты для свидетелей, и судебный пристав вызывает его для дачи показаний прежде, чем муж и жена успевают друг с другом поговорить. Она проходит мимо него, и Сэмюэль видит ее огорченное лицо. Ему знакомо это выражение. Все прошло плохо. Он укоризненно ощетинивается.

Сэмюэль занимает место на трибуне и все отрицает. Признания определенно подделаны Манси, который ненавидит Питера и тащит его на допрос каждый раз, когда роняют булавку в Южном Ланаркшире. Питер не покидал дом ни разу, когда были совершены все те преступления, Сэмюэль прекрасно это помнит. Манси непрерывно травит Питера. Питер был дома в ту ночь, когда убили Энн Найлендс, и в ночь гибели Уоттов – тоже. Полиция пытается арестовать его уже целую вечность. Инспектор Гудолл из города – идиот. После каждого из тех убийств Уильям Манси приходил к ним домой с некомпетентным обыском. Копы Южного Ланаркшира регулярно признавались Сэмюэлю: они знают, что Питер невиновен. Они здесь только для того, чтобы ублажить своего босса. У старика Манси пунктик насчет Питера – потому, что тот такой умный.

Сэмюэль говорит об одном из ордеров на обыск, касающемся убийства Уоттов, и лорд Кэмерон перебивает, чтобы спросить:

– Разве этот конкретный ордер, касающийся убийства Уоттов, не имеет отношения также и к убийству Энн Найлендс?

Сэмюэль не может припомнить.

Лорд Кэмерон ему не верит.

– Полагаю, как раз это засело бы у вас в голове, если у вас побывала полиция с ордерами за убийства.

Ну, Сэмюэль не может припомнить точно.

По подсказке Питера он вспоминает, что, когда ему показали ордер, он был без очков и прочитал бумагу вроде как второпях.

Лорд Кэмерон спрашивает, почему он заявил, что перчатки из овчины достались ему от кузена из Америки, в то время как их подарил Питер? Сэмюэль отвечает, что волновался и не знает, почему он солгал.

Лорд Кэмерон замечает, что теперь он не волнуется, ведь так?

– Нет, теперь я не волнуюсь.

Что ж, говорит Кэмерон, может, теперь Сэмюэль сумеет изложить суду свои резоны? Сэмюэль все-таки не знает. Просто не знает, и всё.

Его спрашивают, арестовывали ли его когда-нибудь, и он снова лжет: нет, не арестовывали.

Его спрашивают о заявлении: «Я не знаю, что заставляет меня совершать такие ужасные поступки», и Сэмюэль говорит Питеру:

– Ты НИКОГДА не делал подобных заявлений.

Но теперь все знают, что Сэмюэль – лжец. Никто толком его не слушает, кроме Питера, который слышит то, что хочет услышать. Он кивает и улыбается, кивает и улыбается, и говорит отцу: «Большое спасибо».

Глава 18

Вторник, 14 января 1958 года

Прошло полтора месяца с тех пор, как Уотт и Мануэль кутили вместе всю ночь. Прошло восемь дней с тех пор, как нашли тела Смартов.

Питер Мануэль провел в полицейском участке Гамильтона четырнадцать часов. С ним никому не разрешалось разговаривать. Он знал, что все следуют приказам, потому что когда он просил чая, покурить, адвоката, раздражал кого-то, дразнил или угрожал, в ответ он получал всего лишь брошенное вполголоса ругательство. Это для него пытка. И полицейские это понимают.

В девять часов утра его в полном молчании выводят из камеры и ведут вниз по лестнице в длинную подвальную комнату, облицованную голым бетоном. Здесь сыро и холодно.

Мануэля заставляют встать в шеренгу из пяти человек для опознания. В комнате так холодно, что пар от их дыхания висит перед их ртами, влажный и густой. Во время опознания все стоящие в строю угрюмы. Никто не смотрит друг на друга, что означает – по меньшей мере один из них коп или работает на копов. Пять человек ждут, игнорируя друг друга, выдыхая облачка пара, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться.

В дальнем конце комнаты открывается дверь. Входит крошечный парнишка лет шестнадцати, в длиннополом пиджаке с вельветовым воротником и рубашке с широким воротом. Он пижон. Его волосы гладко зачесаны назад. Мануэль уже где-то видел его. Парень все время хихикает, но глаза у него испуганные.

Понукаемый копами, он идет вдоль шеренги мужчин, разглядывая их, а потом хихикает, повернувшись к полицейским: «Хи-хи-хи».

Инспектор Гудолл спрашивает – и голос его звучит, как лай, потому что отдается от бетона:

– Вы видите человека, который тратил банкноты с последовательными номерами в баре-салоне отеля «Оук» в день Нового года?

«Хи-хи!» Парень прикасается к руке Питера, а потом отдергивает свою руку, как будто обжегшись.

– Он? – спрашивает Гудолл.

– Хи-хи-хи, да. Это он.

Теперь Мануэль узнает парня. Тот работает за стойкой бара в отеле «Оук». Он работал в баре в новогодний день после убийства Смартов. Питер тогда там был, но на работе этот парень не одевается, как пижон. Тогда он выглядел нормально. Мануэль помнит, что напился в тот день. Помнит, как зачитывал цифры бармену. Он красовался, показывая, что у него есть деньги, но притворялся, будто только что заметил цифры, потому что номера шли один за другим по порядку, и это было необычно. Он дал парню пять шиллингов на чай.

Словно осознав это, бармен бормочет: «Извините», когда его ведут обратно к двери.

Мануэль выходит из ряда других мужчин, но Гудолл велит ему оставаться на месте. Он говорит только:

– Стой, где стоишь.

Входит еще один свидетель. Это маленький сердитый мужчина. Его уже завели копы, и он рвется прямиком к Питеру.

– Этот! – кричит он, уставившись Питеру в лицо. – Это он!

– Это один из людей, которых вы видели, когда они ехали по Шипберн-роуд в канун Нового года?

– Да! – кричит сердитый мужчина. – Это один из двух человек.

Один из двух человек. Питер это слышит. Его отводят обратно в камеру.

И снова с ним никто не разговаривает. В конце концов, спустя два часа, проведенных в одиночестве и молчании, его отводят в комнату для допросов.

Входят инспектор Гудолл и Уильям Манси и садятся напротив него. Гудолл из отдела уголовного розыска: городской коп. Манси – сельский, он живет в Ланаркшире. Им приходится работать вместе, и ни один из них этому не рад. Гудолл и его боссы думают, что копы Ланаркшира – эдакие войска местной обороны[59], по сути, масонская ложа с факелами.

Инспектор Гудолл ведет себя спокойно и нейтрально. Он – наблюдатель. Он высокий и с желтоватой кожей. Старший инспектор Манси – мясистый мужчина с квадратной челюстью. У него военная выправка и он говорит, как сердитый главный сержант. Он ненавидит хаос, беспорядок и когда что-то идет не так, как ему хочется. Но больше всего он ненавидит Мануэля. Его люди называют это «мануэлизм». Он пытается арестовать Мануэля за каждое серьезное преступление, которое случается на его участке. По чести говоря, он ненавидит всех маленьких грязных преступников Южного Ланаркшира, но Питер – его особая одержимость.

Впервые Манси арестовал Мануэля по обвинению в краже со взломом, когда тому было всего девятнадцать. Он ненавидит Мануэля за то, что тот гасит окурки о подлокотники кресел, ест еду своих жертв и растирает ее по ковру, залезает на чисто застеленные кровати в грязных ботинках. Он оскверняет дома, в которые вламывается.

Манси здесь как дань вежливости, но не он здесь главный. Здесь распоряжается Гудолл, а Манси приходится сидеть и слушать.

Питер спрашивает о своем отце. Сэмюэля нынче утром забрали копы, когда проводили в доме обыск. Отец все время угрожал копам своим депутатом, какими-то бумагами и мешал обыску до тех пор, пока полицейские не нашли перчатки и не воспользовались ими как предлогом, чтобы выволочь его из дома и запихать в машину. Мануэль не знает, что случилось потом.

Они игнорируют его вопросы и предъявляют ему показания свидетелей.

– Вас видели, когда вы ехали в машине от своего дома. Мистер Смарт в канун Нового года получил зарплату. Ему заплатили банкнотами с последовательными номерами. У нас есть список этих номеров. В «Оуке» вы тратили именно эти банкноты. У нас есть свидетель.

Питер ничего на это не отвечает. Он спрашивает о своей семье.

– Питер, – говорит Гудолл, – мы арестовали твоего отца за то, что он вместе с тобой вламывался в дома. Он в Барлинни. Воображаешь, что чувствует твоя бедная мать? Она сейчас там, дома, без твоего папочки.

Манси улыбается. Гудолл улыбается. Им очень нравится эффект, который это производит на Питера.

– Бедная леди, – ухмыляется Манси, наслаждаясь тем, что берет верх.

Гудолл говорит:

– Тебя видели свидетели, когда ты ехал в машине от Шипберн-роуд утром Нового года.

– Я был не один.

Гудолл выпрямляется. Манси откашливается. У него дергается щека, как будто ему не полагается ничего говорить, но он заглотнул наживку и не может удержаться:

– Кто был с тобой?

Теперь Питер берет верх, а они его слушают.

– Кое-кто. Он попросил помочь ему обследовать место вокруг дома, чтобы потом в него вломиться. Я там живу. Я знаю те места. Он был со мной в машине. На Новый год он расплатился со мной теми банкнотами с последовательными номерами за то, что я выполнил его просьбу.

– Кто этот человек?

– Кое-кто, кого вы знаете.

Он рассказывает, а Гудолл и Манси смотрят друг на друга. Манси взволнован. На верхней губе Гудолла – капельки пота.

Они доверительно понижают голоса.

– Питер, – спрашивает Гудолл, – как думаешь, ты сможешь указать на него на опознании?

Сейчас десять тридцать вечера. Питер Мануэль стоит за дверью, и ему объясняют процесс опознания.

– Ты должен прикоснуться к его руке, понимаешь?

Он прекрасно все понимает. Почти смешно, что они все это ему объясняют.

Манси забавно дышит, как будто может вот-вот рассмеяться. Гудолл ухмыляется, и даже детектив-сержант Браун, главный начальник отдела уголовного розыска, приходит, чтобы понаблюдать из коридора. Мануэль не понимает, почему его обвинение кажется им смешным.

Дверь открывается, и Питер входит в бетонный подвал.

Пять человек стоят в ряд – пьяница, коп и еще трое. Мануэль медленно идет вдоль ряда и останавливается рядом со шквалом цвета и узоров одежды. Он кладет руку на плечо Дэнди Маккея.

Манси с сияющими глазами гавкает:

– Ты утверждаешь, что этот человек попросил тебя показать ему бунгало на Шипберн-роуд с целью грабежа со взломом?

– Утверждаю, – говорит Мануэль.

Манси отступает с коротким нервным задыхающимся хихиканьем. Как будто он одурачил наивного одноклассника, заставив того ругаться перед учителем.

Дэнди зол.

– Ты, тупой ублюдок, сукин сын! Чтобы такое мерзкое дерьмо тыкало в меня пальцем?!

Крики Дэнди звучат болезненно громко в маленькой бетонной комнате. Они гремят так оглушительно, что становится больно не только ушам, но и глазам. Копы и пьяница, стоящие в ряду для опознания, торопятся к открытой двери, приподняв плечи к ушам. За дверью детектив-сержант Браун уходит, смеясь. У двери собирается толпа полицейских в форме, чтобы понаблюдать за происходящим. Двое лишних людей в строю опознаваемых мгновение медлят – не полицейский и не вечно пьяный, – не уверенные, могут ли они уйти. Гудолл кивком дает им разрешение.

Манси пытается замаскировать свое ликование, проговорив с чрезмерной официальностью:

– Мистер Маккей, мистер Мануэль утверждает, что вез вас по Аддингстону, высматривая дома с целью ограбления в последний день Нового года.

– Хрена с два я с ним ездил! Я – Дэнди хренов Маккей! Хрена ли мне красть драгоценности из хреновых бунгало?

– У вас есть пистолет, мистер Маккей? Ну, скажем, автоматическая «Беретта»?

Это подстрекающий вопрос. «Беретта» упоминалась в газетах в связи с убийством Смартов. Дэнди понимает подтекст.

– У МЕНЯ? – Его голос возвышается до рева. – ЧТОБЫ У МЕНЯ БЫЛА «БЕРЕТТА»?!

Манси улыбается Мануэлю и спрашивает спокойным бархатным голосом:

– То есть ваш ответ: «Нет», мистер Маккей?

– КОНЕЧНО, ЭТО ХРЕНОВО «НЕТ»! Что за дела? Я никогда не был в Аддингстоне!

– Вы знаете кого-нибудь, у кого есть «Беретта»?

Дэнди всматривается в лицо Манси. У него уходит минута, чтобы уловить подсказку, но потом:

– Ага. Знаю. Эта дрянь имеет хренову «Беретту».

– Вы указываете на мистера Мануэля?

– Ага, у него есть хренова «Беретта».

Гудолл ухмыляется Мануэлю.

– Вы имеете представление, откуда мистер Мануэль мог получить пистолет?

Дэнди смотрит Мануэлю в глаза и кричит:

– У МЕНЯ! ОН КУПИЛ «БЕРЕТТУ» У МЕНЯ!

Манси наслаждается всем этим. Он преследовал Питера двенадцать лет и брал только за мелкие правонарушения. Ему плевать, в чем будут обвинять Мануэля; он просто хочет, чтобы тот сел в тюрьму на приличное, долгое время.

– Вы подтвердили бы свидетельскими показаниями этот факт, мистер Маккей?

Дэнди наклоняется к Мануэлю, как будто собирается его боднуть.

– Ага, я подтвердил бы это хреновыми показаниями! И если еще что-нибудь тебя беспокоит, Манси, любые свидетельства, какие тебе нужны, – только дай мне знать. Я с этим разберусь.

Полицейский смотрит Мануэлю в глаза и насмешливо улыбается.

– По закону мы не можем так поступать, Маккей, но я глубоко ценю воодушевление, с которым вы сделали свое предложение.

Гудолла беспокоит публичность этой беседы. В комнате есть свидетели. Он хмурится, глядя на ухмыляющегося Манси, и предлагает Маккею пройти на выход.

Но Дэнди не может оторваться от Мануэля. Он бормочет проклятия, мешанину обрывающихся ругательств:

– Тыхренмразхреновублюдмразь.

Затем набрасывается на Мануэля и со звериной яростью бьет его тыльной стороной руки по уху. Вторая рука взлетает, и кулак бьет Мануэля по горлу. Дэнди разворачивается к Мануэлю, широко расставив ноги в боксерской стойке.

Гудолл кричит:

– НЕТ! – и прыгает, чтобы это прекратить.

Но потом отшатывается. Он – коп из Глазго, он не может прикоснуться к Дэнди Маккею.

Он кричит:

– НЕ ПО ЛИЦУ, МИСТЕР МАККЕЙ!

Копы, которые уходили, возвращаются, чтобы понаблюдать, как Дэнди, непрерывно ругаясь, бьет Мануэля в бок, в грудь, в бок, в горло.

Гудолл вытягивает руки, как рефери, наблюдая, чтобы ничего не случилось с лицом. Они не смогут появиться в суде с обвинением, если лицо будет в ссадинах, только не в таком крупном деле.

Удар по боку вышибает воздух из легких Мануэля. Удар в живот. Мануэль сгибается пополам, стараясь втянуть воздух в грудь, делая неглубокие, поскрипывающие короткие вдохи. Дэнди стоит, выпрямившись. Вот так он хотел избить его в клубе «Гордон».

Внезапно Дэнди расправляет свой пиджак и сплевывает на пол. Наклоняет подбородок к Мануэлю, который согнулся пополам, пыхтя. Дэнди испуган. Мануэль может сделать все, что угодно. Он будет тыкать пальцем, врать и рассказывать истории до тех пор, пока не навяжет одну из них.

Дэнди плечом пробивает себе путь сквозь толпу разинувших рты копов к двери. Манси идет за ним, чтобы взять у него показания насчет «Беретты».

Гудолл и четыре копа в форме отводят Питера обратно в камеру.

Его оставляют одного на холодных камнях.

Никто с ним не разговаривает. Он слышит остальных заключенных, слышит звуки эха, но никто не отвечает ему и не заговаривает с ним. Он пытается довести до бешенства полицейских за дверью, но не получает ни ответа, ни привета.

В конце концов в полночь Питер говорит, что хочет признаться. Он хочет поговорить с мистером Макнилом. Кто-то уходит, но Мануэль не знает, приведут ли Макнила, потому что с ним не разговаривают.

Его оставляют ждать в этой адской тишине до 2 часов 15 минут ночи.

Дверь внезапно открывается, и его отводят в унылую комнату для допросов с серыми стенами.

Его пихают на единственный стул посреди комнаты. Пятеро копов в форме стоят у стены. Питер обращается к ним:

– Я вас знаю, ведь так?

Молчание.

– Или я знаю вашу сестру?

Ничего.

Как будто его тут нет. Они даже не смотрят на него. Двое стоят у двери, один сидит у стены, читая «Дейли рекорд»[60]. Еще двое охраняют окно.

Мануэль сидит там час, размышляя.

Наконец входят инспектор Гудолл и инспектор Роберт Макнил.

– Здравствуй еще раз, Питер, – говорит Макнил. – Не выпьешь ли чаю?

Ему дают чай. Ему дают сигареты.

– Так зачем ты хотел нас видеть, Питер?

Еще ничего не сказав, он уже знает, какая последует реакция.

– Я хочу видеть своих родителей. Я хочу, чтобы вы выпустили моего отца.

– Хм, – говорит Гудолл. – Зачем нам это?

– Я призна́юсь.

– В чем?

– В некоторых делах.

Они смотрят друг на друга, прикидывая, какие слабые места есть в душе другого. Они ценят то, что три совершенно разных человека пытаются обойти стремнины и прийти ко взаимному соглашению. Гудолл нарушает великолепную, многообещающую паузу:

– Точнее.

– В некоторых загадочных событиях, – осторожно говорит Мануэль, – происходивших в последнее время в Ланаркшире.

Все ухмыляются. Все знают, что этого недостаточно.

– А именно?

– Выпустите моего отца.

– Мы не можем отпустить твоего отца. Утром насчет него примет решение шериф. Однако ясно, что если ты сознаешься и возьмешь на себя ответственность за то, в чем его обвиняют…

– В чем же?

– Смарты.

Это заставляет Мануэля дрогнуть.

– Вы обвиняете моего отца в убийстве Смартов?

– Ну, Питер, у него же в шкафу были перчатки из их дома. Он не может объяснить, как они туда попали.

На самом деле их отцу подарил Питер. Они были из овчины, и с них еще не срезали ярлычок. Сэмюэль не может заставить себя рассказать копам что-то настолько убийственное для своего сына, и они это знают.

– Итак, все зависит от того, в чем ты сознаешься.

Это умный маневр. Мануэль – знаменитый краснобай. Молчание крайне угнетает его, он не может больше сидеть молча ни минуты.

Три человека смотрят друг на друга. Мануэлю требуется хоть какая-нибудь уступка, победа. Ему вообще-то все равно, какая.

– Я сознаюсь во всем, если вы приведете сюда моих родителей.

Все слегка ошеломлены.

– «Во всем»?

Мануэль спокойно перечисляет: Смарты. Уотты. Изабель Кук. Энн Найлендс.

– А что насчет Мойры Андерсон?

Это одиннадцатилетняя девочка, которая пропала.

– Нет.

Даже у Мануэля есть предел, что касается маленьких девочек.

– Мойру – нет?

– Ее – нет. Но мне нужно будет увидеть мать и отца.

– А ты уверен насчет Мойры?

Девочка исчезла в Котбридже, недалеко от дома Мануэля. Было бы хорошо получить полную зачистку.

– Ее – нет. Не детишек.

– О'кей. Зато остальных?..

– Да. Но сейчас я хочу видеть своих родителей.

– Сейчас? – переспрашивает Гудолл. – Сейчас середина ночи.

– Сейчас, – повторяет Мануэль, довольный эффектом, который произвела его просьба.

Прежде чем появляются его родители, Мануэль делает туманное признание, ссылаясь на определенные дела. Он подписывает его. В нем недостаточно деталей, чтобы оно имело законную силу. В нем не упоминается ни имен, ни мест, ни времени. Гудолл указывает на это, поэтому Мануэль делает второе признание, адресованное Макнилу, перечисляя преступления, которые тот раскроет:

1. Энн Найлендс

2. Убийство Уоттов

3. Изабель Кук

4. Убийство Смартов

Он подписывает его, и Макнил читает. Им нужны детали, бога ради, Мануэль, общие заявления просто ничего не дадут. Питер разговаривает с Манси, а потом подписывает признание с детальным изложением фактов.

Его отца привозят из Барлинни. Доставляют его мать из дома в Биркеншоу. Он видится с ними в комнате, полной полицейских.

Позже его мать не может перестать плакать. Ей нужно помочь спуститься по лестнице, но она возмущается даже тогда, когда к ней прикасается муж.

Оставшегося с копами раскаивающегося Мануэля увозят в Барлинни и сдают в эту тюрьму.

Гудолл, Манси и Макнил стоят там вместе с ним у регистрационной конторки. Сейчас пять тридцать утра, и они почти чуют запах своих подушек.

Они стоят в расслабленном молчании. Мануэль сдает содержимое своих карманов. Мелочь. Носовой платок.

Господа будут довольны. В газетах критиковали полицию – сердитые требования, чтобы поймали убийц. Критиковали лично Манси и Гудолла, изображали их в газетах людьми, которые не в силах остановить преступления.

Они слишком устали, чтобы разговаривать, и слишком боятся отправляться домой.

Гудолл расследовал дело Смартов целых восемь дней и мало спал все это время. Он отмечает усталость во всем теле, свое неглубокое дыхание, затрудненное сердцебиение. Взглянув на другой конец комнаты, он видит тюремщика, сидящего за столом и читающего «Дейли рекорд».

– Господи боже! – восклицает Гудолл.

На первой странице – все до единого убийства, в которых признался Мануэль. Все детали, упомянутые в его признании, на первой странице. Сумочка, набитая камнями. Колючая проволока. Банка лосося.

У любого человека появились бы резонные сомнения, если б газету предъявили суду.

Мануэль провернул гениальный ход? Эти масонские идиоты из Южного Ланаркшира воспользовались признанием Мануэля, чтобы подчистить все до единого неразрешенные случаи из своих отчетов?

Он набрасывается на Манси: вы ставите под угрозу этот арест ради собственного карьерного роста?

– Конечно, нет, – ухмыляется Манси. – У вас очень подозрительный нрав, Гудолл, мой дорогой.

Тому насрать на все эти игры.

– Нам нужно больше доказательств против этого человека, – говорит он, и Манси видит, что он не шутит.

Полицейский заставляет вернуть Мануэлю ботинки и куртку.

– Одевайся, – говорит он ему. – Осталось сделать еще одно. Расскажи нам, где похоронена Изабель Кук.

– Я не могу, – говорит Мануэль. – Я не знаю, где это.

Все в комнате задерживают дыхание, когда Гудолл спрашивает:

– Почему не знаешь?

Мануэль улыбается им.

– Я устал и замерз, – говорит он.

– Наденьте на ублюдка наручники, – гавкает Манси. – Подгоните машины. Мы отправляемся в Бернтбрум. Он отведет нас к ней.

Холодный январский ветер бушует над черными полями. Злобный дождь обжигает их лица. Вокруг них стоит кольцо из восьми полицейских на тот случай, если Мануэль попытается сбежать.

– Куда теперь? – кричит Манси.

Согласно отчету Манси, Мануэль приводит их прямиком к яме и говорит, что почти похоронил Изабель здесь, но ему помешал неожиданно появившийся человек на велосипеде.

Группа идет полмили, и Мануэль останавливается. Он наклоняется, убирает кирпич, и показывается одна из ее танцевальных туфель.

Они идут дальше. Останавливаются.

Мануэль говорит:

– Думаю, мы стоим на ней.

Гудолл и Манси увозят его обратно в Барлинни с эскортом из четырех полицейских. Они оставляют еще четырех полицейских на найденном месте и высылают команду землекопов. К тому времени, как они возвращаются в участок, землекопы присылают весть: Изабель Кук найдена.

Мануэль стоял на ней.

Его запирают в камеру, и он тут же засыпает.

Глава 19

Вторник, 27 мая 1958 года

Уильям Уотт сидит в комнате для свидетелей, ожидая, когда его снова вызовут в зал суда. Сейчас утро. Он не мог есть с тех пор, как услышал, что ему придется снова здесь появиться, чтобы его допросил Мануэль. Он выкурил пару сигарет, любезно предоставленных судом, но они не его марки, и его из-за них тошнит. Он пьет много воды, чтобы смыть изо рта их вкус. А потом просто сидит, понурившись, в болезненной глухой тишине и желает умереть.

Даудолл даже не проинструктировал его, что говорить в суде. В этом нет смысла. Может произойти что угодно. Адвокат успокоил: присяжные не в силах посмотреть прямо на Мануэля; по его мнению, это означает, что того повесят. Верный признак.

Даудолл не знает, что вердикт беспокоит Уильяма меньше всего. Прошло полторы недели после автомобильной аварии и последнего выступления Уотта в суде. Теперь у него только один костыль. По настоянию Даудолла с тех пор он не пьет – ведь его обвиняют в вождении в пьяном виде. Невероятно, насколько безрадостна жизнь без выпивки. Все серое, пугающее и ужасное. А теперь еще это…

Мануэль может спросить Уотта о чем угодно. О совершенно любом событии в его жизни. Мысли Уильяма переносятся к секрету Уилдекс, чудовищному позору, тянущемуся через всю его жизнь с раннего детства до нынешнего дня. Это воспоминание о падении, проливании, падении, потере, неудаче, неудаче, глупости.

Плохой способ готовиться к любого рода интервью. Он дает задний ход и обдумывает такие воспоминания: победа, победа, он одерживает верх над другими, обладание, победа, приобретение.

Дверь открывается, появляется судебный пристав.

– Мистер Уотт?

Уильям встает и обещает себе выпить нынче ночью. Виски. Янтарный блеск, добрый виски в изобилии, и он будет поглощать его в одиночестве, пока не вырубится. Это дарует ему роскошь отдаления: его унесет на достаточное расстояние от унижения. Теперь почти можно терпеть. Он смог бы пройти через огонь и стены, чтобы оставить эти моменты позади, перенестись в ночь и пить.

Он сходит по ступенькам в зал суда, преодолевая их одну за другой, умело помогая себе костылем.

Уотт видит женщин, которые глядят сверху, из галереи для публики. Но они наблюдают не за тем, как Уотт ковыляет со своим костылем. Они наблюдают за Питером Мануэлем. Тот сидит за столом солиситора и рассеянно крутит в пальцах ручку. Уотт делает еще шаг и взглядывает на присяжных. Они тоже смотрят на Мануэля. Даудолл сказал, что они на него не смотрят, но они смотрят. В переднем ряду, среди юристов и газетчиков, сидят Дэнди Маккей и Морис Диков. Они намеренно перехватывают взгляд Уотта, когда тот проходит мимо. «Осторожней», – предупреждают их лица.

Все пойдет не так. Все пойдет не так. Диков рассердится. Миссис Мануэль умрет, и тогда Уотт останется единственной неотсеченной нитью.

Когда Уильям Уотт снова дает клятву, у него холодеют руки и ноги. Он чувствует, что близок к обмороку, и не доверяет даже надежности стен зала. Ему чудится, будто балкон скользит вперед и сейчас всех гильотинирует.

Мануэль стоит на месте Гаральда Лесли, у стола адвокатов суда. Перед ним кипа бумаг. Он выглядит нарядным, здоровым и умеющим внушать к себе доверие, и присяжные смотрят на него.

Лорд Кэмерон откашливается и обращается напрямую к Питеру.

– Что ж, Мануэль, – гудит его звучный голос, – вы хотели задать вопросы относительно некоторых событий, которые, по вашим словам, происходили во время вашей встречи с мистером Уоттом, но не были предъявлены суду вашим адвокатом?

– Да, ваша честь.

Уотт впервые слышит, чтобы Мануэль говорил в суде. Голос у него ясный и уверенный.

– Хорошо, задавайте, – сурово продолжает Кэмерон. – Это ограниченный допрос.

Кэмерон ограничил допрос той ночью, которую они провели вместе. Это худшее, что он мог сделать. Как раз на вопросы о той ночи Уотт не хочет отвечать.

Уильям не может заставить себя взглянуть на Мануэля, но присяжные смотрят на того в упор. Они не должны на него смотреть. Уотт думает, что он послужит примером, отказываясь смотреть прямо на него. Уильям пристально глядит на присяжных, обводит взглядом два их ряда. Краешком глаза он смутно видит Мануэля, единственного человека, который двигается в зале суда. Все остальные полностью неподвижны, загипнотизированы им.

Уотт видит, как Мануэль огибает стол, расстегивает пуговицы пиджака, откидывает полу, чтобы положить руку на бедро, смотрит в бумаги. Он – возродившийся Кларенс Дарроу[61]. Похоже, он улыбается жюри.

На глазах Уотта одна из женщин-присяжных складывает губы в уклончивой ответной улыбке. Остальные члены жюри присяжных отводят взгляды, как будто не доверяют самим себе: вдруг они поддадутся его очарованию. Но с Уоттом они не встречаются глазами.

– Мистер Уотт, – начинает Мануэль. – Вы помните, по какому поводу мы с вами встретились в первый раз?

Он говорит совершенно обычным тоном. Уотт сознает, что не может и дальше таращиться на присяжных – это выглядит очень странно, почти угрожающе, – поэтому переводит взгляд на лорда Кэмерона.

– Да, – серьезно говорит он.

Это звучит так, будто Уильям соглашается жениться на лорде Кэмероне. Наверху внезапно раздается взрыв смеха: рассмеялась женщина на балконе для публики. Она обрывает смех, боясь, что ее выставят вон, но после того, как смех стих, в зале еще долго отдается его эхо – гудение камертона.

Уотт не собирался быть забавным, но он забавен. Журналисты ухмыляются. Присяжные морщат лица. Даже лорд Кэмерон хмурится, зарывшись в свои бумаги. Уотт знает: люди всегда находят его нелепым, но сейчас для этого не время.

Мануэль продолжает:

– Полагаю, вы рассказали, что, помимо нас, на той встрече никого больше не было, кроме мистера Даудолла, который покинул нашу компанию примерно десять минут спустя. Вы это припоминаете?

Уотт никогда еще не слышал, чтобы Питер Мануэль так говорил. Даже акцент его звучит сейчас по-другому.

– Это верное утверждение, – говорит Уотт профилю лорда Кэмерона.

– Вы помните, как встретились со мной в ресторане на Ренфилд-стрит? Кажется, то заведение называется «Уайтхолл»?

Уотт отвечает:

– Да, – профилю лорда Кэмерона.

– Вы помните поездку по Краун-стрит к пивной «Бар Джексона» в Горбалзе? Вы ее припоминаете?

– Да.

«Уайтхолл». «Бар Джексона». Мануэль перечисляет события ночи, перечисляет места, где они останавливались. Уотт внезапно снова оказывается в «Джексоне», вспоминает запах, шум и обстановку бара. Это пахнущее виски, счастливое воспоминание о том, как ты был лучшим и побеждал. Комната сияет оранжевым, а они возле угла стойки, и он воодушевлен и пьян.

Но «Джексон» – низкопробное место. Все знают, что представляет из себя «Бар Джексона», какие именно люди туда ходят. И все-таки это не самый низкопробный бар, в который он когда-либо попадал.

Непослушные мысли Уотта невольно возвращаются к «Мулен-Ружу». «Мулен» – самый низкопробный бар, в котором он когда-либо бывал.

Это был притон, осыпающийся подвал в Горбалзе: крысы под столами, опилки на полу, теплое мутное пиво и виски «лучше пей, но не нюхай». Уотт сразу после войны владел «Муленом» на паях с партнером, в то время, когда ситуация оставалась неопределенной и человек мог пробить себе путь.

«Мулен-Руж». Уотт стоит в древнем Высоком суде, все глаза устремлены на него, и худшие, самые худшие из его юношеских поздних ночей в «Мулене» вторгаются в его мысли яркими щелкающими образами.

…Большая Майми занимается сексом в задней комнате. Этот парень, Гектор, прикалывается со своими трусами в виде слона. Не вяжущего лыка Мартина тошнит в пинтовый стакан, а потом он пытается это выпить, потому что думает – в стакане до сих пор пиво…

Голос Мануэля, лишенный тела, продолжает допрос: не припоминает ли Уотт свое пребывание в «Джексоне» с семи часов примерно до четверти десятого?

Уотт чувствует, что его поймали. Он все еще видит, как Большая Майми ухмыляется открытым ртом с крошечными зубами.

– Ну, – говорит он лорду Кэмерону, – время – это не то, за чем я все время слежу…

Но горло его сжимается, а кончики пальцев начинает покалывать.

Говорить с Кэмероном – это все равно что говорить со стеной с бровями.

Мануэль спрашивает, помнит ли он беседу, которая в то время происходила между ним и мистером Уоттом?

Уильям взрывается:

– Пока мы там были, шло очень много разных бесед!

Кэмерон снова его игнорирует, но скашивает на него глаза, как будто у него постепенно назревает решение велеть Уотту оставить его в покое.

– Вы помните или не помните нашу беседу?

– Да.

Мануэль больше не может этого выносить и возвышает голос:

– Вопрос задал я, а не его честь!

Уотт потрясен, взглянув прямо на Мануэля. И это определенно Мануэль.

Это Питер Мануэль, и он тоже смотрит на Уотта. Питер Мануэль повернулся спиной к остальным в суде, вторгающимся в их беседу, и улыбается Уотту легкой ободряющей улыбкой. «Мы – все еще мы, – как будто говорит он. – Мы все еще товарищи. Два парня в машине, в тех барах, в «Гордоне».

Глаза Уотта рефлекторно улыбаются в ответ. Теперь они не могут отвести друг от друга взгляд. Уильям пытается улыбнуться остальным в суде, чувствуя, как его губы и щеки двигаются, предполагая улыбку. Он знает, что улыбка ему не удается. Представители прессы бесстрастно смотрят на него. Женщины на балконе таращатся на него с разинутыми ртами. Он смотрит на клерка, на стенографиста, на других официальных лиц. Все здесь его ненавидят.

Но потом в его голове звучит голос Мэрион, так громко и отчетливо, что ему хочется заплакать: «Не глупи, Билл. Речь сейчас идет не о том, чтобы нравиться, речь идет о деле. Ты просто глупишь, верно?»

– Я так понимаю, вы помните нашу беседу?

– Да, – говорит Уотт своей мертвой жене Мэрион.

– В частности, припоминаете ту часть беседы, в которой признались, что приятно удивлены?

Это такое многословное высказывание, что Уотт ошарашен. Его злит, что Мануэль использует такие слова, как «признаться» и «приятно». Но он должен ответить. Он просит прощения и спрашивает, чему ему полагалось быть «приятно удивленным»?

Мануэль мурлычет:

– Ну, знакомству со мной.

Уотт с досадой восклицает:

– Я не помню, чтобы говорил что-либо подобное!

– Вы не помните, как говорили мне, что можете водить машину лучше Стирлинга Мосса в любой день недели?

– Это ложь. Вы лжете.

Пока Мануэль перебирает свои заметки, Уотт понимает, что он ссылается на возвращение из «Кэрнбана» на машине за одну ночь. Мануэль не упоминает Дикова или клуб «Гордон». Уотт замечает Дэнди на скамьях для публики, откинувшегося на спинку, счастливого.

– Припоминаете ли вы, как в тот вечер, – доносится на него голос Мануэля, – вы подняли вопрос о том, что были избраны или выдвинуты на пост президента Торговой гильдии Глазго?

Один или два юриста на местах для адвокатов медленно поднимают головы, чтобы посмотреть на Уильяма Уотта. Профессионалы переглядываются со сжатыми губами. Президент? Торговой гильдии? Они не ослышались? Как случилось, что Питер Мануэль стал обсуждать Гильдию?

Уотт смущен и заверяет лорда Кэмерона:

– Вне всяких сомнений – нет.

– Вы не помните разговора о Торговой гильдии?

– Нет.

– В самом деле?

– Я совершенно не помню этого аспекта нашей беседы. Нет!

Мануэль делает спокойный вдох и спрашивает:

– За шесть с половиной месяцев до нашей встречи в «Уайтхолле» вы отвозили Скаута О’Нила в полицию?

Уотт видит поверх плеча Мануэля, как Дэнди подается вперед, сжав губы. Питер выдает невинную полуулыбку. Уильям вцепляется в поручень. Нет смысла отрицать. Данная тема уже поднималась в суде. Скаут говорил об этом. Уотта уже спрашивали об этом, когда он стоял на свидетельской трибуне.

– Отвозил.

– И, – Мануэль пролистывает свои записи, – отвозили примерно двадцать шестого мая тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года?

– В самом деле?

Речь идет не о ночи, которую они провели вместе. Лорд Кэмерон должен прервать эту линию допроса.

– Хм-м, я не знаю… Всякие там даты и тому подобное…

Мануэль медленно кивает, быстро улыбается.

– Полагаю, вы встретились с мистером О’Нилом в клубе «Гордон» той ночью, не так ли?

Теперь и Диков подается вперед.

– И я отвез его в полицию, – говорит Уотт, уводя тему от клуба «Гордон» так быстро, как только возможно, – чтобы рассказать там, что он продал вам револьвер, который был пущен в ход в деле Бернсайда.

– Тем не менее вы встретились с ним в клубе «Гордон»?

Лорд Кэмерон вмешивается:

– Эти вопросы выходят за рамки, очерченные в моих первоначальных указаниях, мистер Мануэль.

Но они не выходят за рамки. Четыре человека в зале суда знают это. Мануэль смотрит на Уильяма Уотта и приподнимает брови. Он издает короткий смешок – ха! – и снова смотрит на свои бумаги.

Уотт видел нынче утром в газете фотографию миссис Мануэль. Она просто маленькая женщина. Обычная.

– Когда в тот раз вы встретились со Скаутом О’Нилом, вы дали ему денег, чтобы он рассказал полиции ту историю?

– Разумеется, нет.

Мануэль пытается дискредитировать Скаута, что весьма устраивает Уотта; он куда больше радуется этому направлению допроса.

– Вы давали ему деньги?

– Нет. Это ложь.

– Нет, давали, – уверенно говорит Мануэль. – Вы дали ему деньги. Когда после завезли его домой, вы дали ему деньги.

Вообще-то какая разница, ложь невелика, поэтому Уотт объясняет Кэмерону:

– Парень был в обносках. Его одежда была в лохмотьях. Я лишь дал ему фунт на выпивку.

Мануэль дает усвоить это заявление и говорит, словно размышляя вслух:

– После вы встретились с ним в клубе «Гордон»… А что полиция сделала с информацией, которую дал ей мистер О’Нил?

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего. Они вообще ничего не сделали. Они меня не слушали.

– Почему?

Уотт роняет подбородок на грудь. Ему не нужно отвечать. Все знают. Пресса на скамьях знает. Все в городе знают. Уотт не заслуживает доверия.

Мануэль внезапно спрашивает:

– Вы помните, как описали мне, как именно убили свою жену?

Уотт задыхается. Он старается сделать вдох, а когда ему это удается, голос его звучит слабо:

– Я никогда ничего подобного не говорил.

Мануэль явно разочарован ответом.

– Вы помните, как сказали, что никогда не собирались убивать свою дочь?

– Я этого не говорил.

– Вы помните, как сказали, что после того, как застрелили свою маленькую девочку, Вивьен, вам потребовались все силы, чтобы не обратить оружие против себя самого?

– Нет, не помню, потому что никогда ничего подобного не говорил.

Мануэль кивает, как будто ожидал именно такого ответа, и переворачивает страницу своих заметок, давая понять, что теперь события будут развиваться быстрей.

– Мистер Уотт, помните, как в ту ночь, после того как мы покинули дом вашего брата, вы предложили мне самый большой куш в моей жизни, если я наберусь духу и сыграю в игру по вашим правилам?

– И это тоже ложь.

– Вы не помните, как говорили это?

– Я такого не говорил.

– Вы, должно быть, страстно желали обелить свое имя?

– Да.

– Думаю, вы были в отчаянии, мистер Уотт?

– Я страстно желал обелить свое имя.

– Вы помните беседу, во время которой изложили план: я должен найти кого-нибудь, кто возьмет на себя вину за те преступления, «парня», кажется, так вы его назвали, чтобы вы могли обелить свое имя?

– Чепуха.

– Разве вы не говорили мне, что ваша единственная ошибка – то, что вы воспользовались паромом «Ренфрю», чтобы той ночью добраться до своего дома, и вас увидели?

– Я не переправлялся на пароме «Ренфрю». Теперь я могу это доказать.

Уотт имеет в виду, что паромщик плохо справился с показаниями на суде, но выражается неясно и видит, как шея Мануэля дергается. Питер думает, что всплыло еще что-нибудь. Что-то, дискредитирующее всю историю о том, что Уотт убил свою семью.

– Вы уже появлялись здесь, перед судом, мистер Уотт, и утверждали, что я описал вам определенные предметы мебели в вашем доме?

– Вы знали каждую дощечку нашей мебели. Это было жутко.

Мануэль ухмыляется в ладонь.

– Когда вы в последний раз давали показания, вы заявили под присягой, будто я сказал вам, что в вашем доме не было сейфа. Однако если я убил вашу жену и в самом деле был в вашем доме, возможно ли, чтобы я детально рассмотрел мебель и обстановку, но упустил из виду, что на кухне есть сейф?

Уотт пожимает плечами. Это не было вопросом.

Мануэль считает себя умным.

– Разве этот факт не доказывает, что я никогда не был в вашем доме, мистер Уотт?

– Нет, не доказывает.

Уотт прав.

– То, что вы не заметили сейфа, не означает, что вас не было в чужом доме.

Судя по виду Мануэля, такой ответ застает его врасплох. Он не очень разбирается в искусстве ведения юридического допроса двух противостоящих друг другу противников. Он достаточно часто наблюдал такое и знает, что это похоже на драку без криков и ударов, но все безгранично сложнее. Дело тут не просто в наборе очков.

Мануэль допускает ошибки. Его это злит, и голос его изменяется.

– Мистер Уотт, вы убили вашу семью, не так ли?

– Нет. – Уильям спокоен. – Я этого не делал. Я не убивал свою семью.

– Значит, – говорит Мануэль со скверными нотками в голосе, – вы попросили кого-то другого убить вашу семью?

Диков и Дэнди разом подаются вперед, а Уотт думает о фотографии миссис Мануэль в газетах. Он не удивлен, что Питер так поступает со своей матерью, но ему за нее грустно.

– Нет, – голос Уотта колеблется, – не просил.

– Вы заплатили кому-нибудь, чтобы он убил за вас вашу семью?

Уотт глядит на Питера, пытаясь что-то прочесть по его лицу.

– Нет, – тяжело говорит он. – Не просил.

– Таково ваше заявление?

Уотт медленно кивает:

– Таково мое заявление.

Мануэль смотрит ему в глаза и делает глубокий вдох. Уотт думает, что он собирается закричать. Он собирается предать свою мать. Он собирается сделать так, чтобы ее изнасиловали и убили.

Уотт готовится к худшему.

– Это все, мистер Уотт. Вы можете покинуть трибуну.

Мануэль и Уотт смотрят друг на друга. Он не делает этого. Он не будет этого делать.

То была их последняя встреча. На мгновение они снова оказываются в машине рядом с домом Мануэля в Биркеншоу и хихикают в темноте зимнего утра. Уотт чувствует тепло чашки чая холодными кончиками пальцев. Мануэль чувствует, как съеденное подступает к горлу, как будто его сейчас стошнит. Уотт видит, как Бриджит Мануэль мимолетно поднимается из тени гостиной Мануэля и снова падает, проглоченная темнотой.

Диков и Маккей сидят, откинувшись на спинки стульев.

Мануэль спас жизнь своей матери.

Питеру и Уильяму грустно, что это должен был быть он. С самого начала все должно было закончиться здесь.

Глава 20

Вторник, 27 мая 1958 года

Это – финал. Питер Мануэль собирается давать показания в свою пользу. Он встает, расстегивает пиджак и почти взбегает на свидетельскую трибуну. Поворачивается лицом к суду. Люди на балконе, юристы, газетчики не спускают с него глаз. В отличие от большинства свидетелей, он не отводит взгляд, а сам пристально смотрит на них. Он возбужден. Он долго ждал этого момента.

Теперь они должны узнать, каков он на самом деле.

Джон Уэйн Гейси[62] хотел написать свою историю. Тед Банди[63] хотел быть писателем и представлял себя в суде. Карл Панцрам[64] написал свою автобиографию и представлял себя в суде. Панцрам проплыл по миру, насилуя и убивая мужчин и мальчиков, проплыл с полной командой по Конго из Лобито-бэй и вернулся один, но насытившийся. Когда Панцраму не нравились показания свидетелей в суде, он пристально смотрел на них и проводил пальцем по горлу. Питер Мануэль написал роман. Всю его жизнь люди отмечали, как сильно ему нравится рассказывать истории. Даже давно, в Борстале, видели, как ему нравится рассказывать истории.

Ну, начали! У него никогда не будет бо́льшей аудитории, и такой проницательной. Здесь сидят настоящие писатели: журналисты, газетчики, романисты. Здесь Комптон Маккензи[65]. Он читал Ломброзо[66]. Он отмечает, что в Мануэле, вероятно, есть примесь испанской или сицилийской крови. Такие люди увидят то, что не могут видеть журналисты. Они увидят Другого Возможного Питера.

Мануэль сперва говорит так быстро, что лорд Кэмерон просит его сжалиться над стенографистом. Питер любезно улыбается, глядя сверху вниз на человека, который записывает каждое его слово для протокола, и начинает говорить медленнее.

Он говорит шесть часов, почти не заглядывая в записи.

О каждом отдельном убийстве Мануэль рассказывает историю. Рассказывая, он вспоминает свидетельские показания, слово за словом, инсценирует маленькие эпизоды, пересказывает диалоги. Иногда, чтобы начать новую главу, он читает детали отдельного обвинения, прежде чем перейти к открытому против него делу.

В пользу защиты – его уверенное изложение, тот факт, что он обвиняется в ужасающих преступлениях, но просто стоит здесь – ноги, волосы, пиджак – и говорит и ведет себя как нормальный человек. Ведь не мог же он совершить те ужасные поступки, верно? Но, с другой стороны, кто мог? Ну, кто-то же это сделал…

Против него почти все, что говорит Мануэль, как он ведет себя и что он подразумевает. Десять минут шестичасового монолога – и все в зале суда понимают, что Мануэль совершил катастрофическую ошибку: он не должен был говорить. Питер не понимает, что чувствуют другие люди. Он никогда этого не понимал. Он мог лишь догадываться. Он умеет читать выражения лиц и видеть знаки, которые говорят ему, испуган кто-либо или смеется. Но никакой взаимности в этом нет. Он не чувствует даже слабого эха того, что чувствует его слушатель.

Энн Найлендс: это был не он. Само собой, он в то время работал неподалеку, в Управлении газовой промышленности. Копы подозревали его в преступлении по одной-единственной причине: десятник на той работе позвонил им и рассказал, что Питер появился на работе в день после убийства с царапинами на щеке и кровью на сапогах. Ну, а Питер – прямой человек. Он не будет болтать ни у кого за спиной. Поэтому он пошел повидаться с десятником и перемолвился с ним парой слов.

Все понимают, что он имеет в виду под «парой слов». Тот парень, говорит он, уволился с работы и уехал, чтобы устроиться где-нибудь в другом месте. Где-нибудь там, где поспокойнее.

Он хихикает.

Мануэль считает, что именно так настоящие мужчины улаживают свои разногласия. Он полагает, что в его рассказе Питер Мануэль – человек, владеющий ситуацией, которого уважают другие мужчины. Другие мужчины его не уважают. Они боятся его, потому что он псих.

Конечно, говорит он, свидетели заявляют, будто видели его в Ист-Килбридже в ту ночь. Но они не могли его видеть, потому что его там не было.

Полиция тогда не спускала с него глаз, обыскивала его дом, конфисковала его одежду, изводила его, изводила его мать. Его голос срывается, когда он говорит: «мать». Члены жюри присяжных с надеждой поднимают глаза. Они хотят увидеть в нем человечность. Но Мануэль продолжает. Он не собирался терпеть приставания полиции. Он решил действовать. Он велел журналистам сфотографировать его и опубликовать историю об убийстве на первой странице местной газеты вместе с его фотографией. Питер поднимает газету так, чтобы ее было видно. Под заголовком «Местный житель под подозрением» – фотография Мануэля, который стоит перед машиной в рабочей одежде. Он улыбается в камеру. Это было опубликовано, но кто-нибудь после выступил с заявлением и опознал его? Нет. Почему? Потому что его там не было.

Питер переходит к убийству Изабель Кук и зачитывает обвинение. Он читает негромко и медленно, надеясь, что, возможно, его слова звучат печально. Они звучат не печально, а издевательски.

«28 декабря, на тропе между Маунт-Вернон-авеню и Кенмуир-авеню, Маунт-Вернон, вы напали на Изабель Уоллас Кук (17 лет), Каррик-драйв, 5, Маунт-Вернон, и схватили ее, боролись с ней, утащили ее в поле, сорвали с нее одежду, завязали вокруг ее шеи бюстгальтер, а вокруг ее лица и рта – головной платок, отобрали у нее пару туфель, расческу, веер, палантин, косметичку и сумочку и убили ее, и таковое убийство предусмотрено законом об убийствах 1957 года, раздел 5, параграф 1-а».

Присяжные уже слышали, как несчастный мистер Кук говорил об исчезновении своей дочери и о том, как нашли ее тело. Их тронуло его тихое достоинство. А теперь Мануэль говорит дурацкими голосами.

Что ж, Мануэль не совершал этого убийства. Его там не было. Он не знал, где было тело. Гудолл и Манси знали, где оно закопано, и просто отвели его туда посреди ночи, а после сказали, будто он рассказал им, где оно.

«Я стою на ней». Кто на самом деле так говорит? Человек может сказать: «я стою на этом» или «я стою на могиле», но «я стою на ней»? Никто так не сказал бы.

Он не говорит ничего сочувствующего об Изабель или Энн, двух мертвых семнадцатилетних девушках. Для него они всего лишь покрытые кожей сцены в пьесе о нем самом.

Один из присяжных в заднем ряду зевает, но ловит на себе взгляд Питера, спохватывается и смущенно закрывает рот. Мануэль не понимает, почему того смущает зевок.

Потом он говорит об убийствах Уоттов. Он рассказывает суду, как повстречался с Уоттом в «Уайт-холле» и как тот был так впечатлен Питером, что пригласил его выпить. Уотт во всем ему признался. Он рассказал Питеру, что доехал обратно из «Кэрнбана» за одну ночь и убил собственную семью. Он не знал, что сестра его жены будет в доме, но она там была, поэтому он застрелил и ее тоже. Он собирался связать свою дочь, но в итоге убил ее. Уотт собирался просто ее связать, чтобы она освободилась на следующее утро, к тому времени как Уотт вернулся бы в отель «Кэрнбан» и обеспечил себе алиби.

Мануэлю не приходит в голову, что Вивьен Уотт узнала бы своего отца, если б тот ее связал. Он говорит, будто Уотт рассказал ему, что «все вышло из-под контроля» и он убил и ее тоже. У него ушли все силы, чтобы после этого не обратить оружие против себя самого. Он оказывает Уотту такую любезность.

Позже тем вечером, который они провели вместе, Уотт признался в «Глениффере», что, прежде чем убить свою семью, он заплатил Чарльзу Таллису пять тысяч фунтов – то была часть тщательно разработанного плана. Таллис должен был вломиться в дом Уотта после убийств и ограбить его, чтобы все походило на кражу со взломом и казалось, будто убийца провел там долгое время, – это обеспечило бы Уотту алиби. Таллису также полагалось взять револьвер, оставленный Уоттом в доме, и спрятать его.

Мануэлю не приходит в голову, что Уотт мог бы сэкономить пять тысяч фунтов, устроив беспорядок в собственном доме и спрятав свой револьвер. Питер не упоминает, что у Чарльза Таллиса есть железное алиби, подтвержденное многими свидетелями. Он просто игнорирует этот факт.

Присяжные переглядываются и пожимают плечами. Они гадают, почему лорд Кэмерон позволяет ему говорить такую чушь, но работа лорда Кэмерона заключается в том, чтобы дать им возможность выслушать Питера Мануэля беспристрастно и до конца, а не в том, чтобы отсоветовать ему говорить полную ерунду.

Мануэль продолжает: почему он знал, где находится револьвер? Ну, на следующий день после убийств Таллис пришел к Мануэлю домой. Он полагался на Мануэля и рассказал ему много деталей о доме, описал случившиеся там события, а потом, когда Мануэль вышел из комнаты, подложил «Уэбли» в ящик платяного шкафа. Позже Мануэль нашел «Уэбли», когда искал тесемку, чтобы перевязать подарок для девочки, лежавшей в больнице. Он тут же понял, что Таллис подложил ему оружие, и понял, для чего использовали этот револьвер. Поэтому Мануэль завернул его в перчатку сестры и швырнул в Клайд.

Лоренс Даудолл вступил с Мануэлем в переговоры и сказал, что ему нужна помощь, чтобы очистить имя его клиента, Уильяма Уотта, и ложно обвинить Чарльза Таллиса в убийствах. Даже Мануэль знает, что такое заявление требует объяснений, потому что Даудолл – знаменитый умный юрист и вряд ли разгуливает туда-сюда, делясь с кем-то вроде Мануэля взрывоопасной информацией, касающейся его клиента. Однако Даудолл был в отчаянии – ведь, как юрист Уотта, он получил бы долю компенсации за незаконное тюремное заключение своего клиента, но они ничего бы не получили, если б за убийства в Бернсайде не осудили кого-нибудь другого. Когда Мануэль отказался впутываться в это дело, Даудолл стал угрожать: если ты не поможешь нам подставить Таллиса, мы подставим тебя.

Перейдя к убийству Смартов, Мануэль рассказывает всем, что долгое время был другом мистера Смарта. Тот уважал и почитал Питера Мануэля, потому что Питер помогал ему, когда тот строил свой дом. Он разбирается в газопроводах.

Перед самым Новым годом мистер Смарт попросил Питера помочь ему незаконно купить оружие. В тех местах видели бродяг, и он хотел защитить свою семью. Двое мужчин встретились в канун Нового года в «Ройял Оуке». Когда Мануэль передал «Беретту» мистеру Смарту, тот был так доволен, что дал Мануэлю пятьдесят фунтов новенькими банкнотами с последовательными номерами. Потом – ой! – мистер Смарт вспомнил, что его партнер по бизнесу, мистер Браун, собирается заглянуть, когда Смарты уедут на Новый год. Не мог бы Питер взять ключ от его дома, встретить мистера Брауна и объяснить, что мистера Смарта тут нет? Мистер Смарт оставит Питеру бутылку виски, чтобы тот передал ее мистеру Брауну.

Мануэль пропускает ту часть истории, когда он отправился на полуночную мессу со своей матерью в канун Нового года – но внезапно, в половине пятого утра, Питер Мануэль провожает домой девушку после танцев. По пути домой он вспомнил, что у него есть ключ от дома Смартов, а в доме есть бутылка виски, поэтому, вместо того чтобы вернуться к себе домой, он просто отправился туда, чтобы выпить еще. Он весело рассказывает присяжным, что, хотя был Новый год, он не был «в стельку пьян», а просто очень пьян. В тихом бунгало он нашел три бутылки виски на серванте и бутылку шерри. Он никогда раньше не видел такой марки шерри: «Романо кабана». Попивая виски, Питер заметил, что в доме царит некоторый беспорядок, и в голову ему пришло, что Смарты все-таки не уехали на праздники.

Он пошел в прихожую. Открыл дверь спальни Майкла Смарта и увидел «кого-то в постели». Он отправился в спальню мистера и миссис Смарт и увидел, что они спят на кровати. Поэтому он включил свет. И тут увидел повсюду кровь. Они оба были мертвы, и у мистера Смарта в руке была «Беретта».

Мануэль пошел и посмотрел на мальчика. Тот тоже был мертв. Мистер Смарт убил сына и жену, а потом пустил в ход пистолет против себя самого. Мануэль описывает сцену: «Подойдя к постели и наклонившись над ней, вы увидели бы кровь на обоях как раз с его стороны, и на подушке тоже была кровь».

Поняв, что путь пистолета проследят и выйдут на него, Мануэль, не желая быть впутанным в это дело, взял пару перчаток и прошел по дому, вытирая свои отпечатки со всего, к чему мог здесь прикоснуться. Он взял пистолет и вытер и его. Затем посмотрел на мертвую пару. «Вы бы просто оставили их там, и это было бы нормально, но они выглядели такими неприкрытыми…» Поэтому он заправил одеяла им под подбородки.

Потом Питер должен был уйти, но в доме был «тигр» – кот, который не давал ему прохода. В доме не оказалось молока, поэтому Мануэль нашел в шкафу банку «Китикэта». После чего заметил консервированного лосося и подумал – что ж, теперь никто другой не будет это есть. Поэтому он дал коту лосося.

После он взял машину Смартов, уехал и выбросил «Беретту» в Клайд с подвесного моста, в том же самом месте, где спрятал «Уэбли» для Таллиса. Вот почему он смог рассказать копам, где и то и другое оружие.

Инспектор Гудолл и инспектор Макнил сидят в суде, ожидая, что главную роль отведут первой странице «Дейли рекорд», но она ни разу не упоминается. Мануэль лжет, как ребенок, добавляя эпизодические роли, делая дополнения в описании, когда осознает, что история не имеет смысла: а потом – а потом – а потом. Он сплетает ложь, а после бросает ее. Он рассказывает ложь наполовину, как вдруг резко возвращается обратно или забывает, о чем говорил.

Он не лепит свою историю, сперва вводя персонажей, а после упоминая их, чтобы они вели себя последовательно. Появляются новые люди, никогда не упоминавшиеся прежде, и оказываются причиной жизненно важных событий, после чего испаряются. Некоторые действующие лица даже имеют символические имена: «мистер Браун», «девочка в больнице». В историях Мануэля все действуют не в соответствии со своими характерами.

Полиция тупа.

Все верят в Питера.

Он дает себе хорошие реплики, а потом останавливается, чтобы похихикать над собственными остротами.

Присяжные ненавидят его.

Он видит, что они слушают, озадаченные его неуклюжей редактурой, его напыщенностью, его псевдологичными аргументами.

Присяжные ненавидят его не только потому, что он убил множество людей, но и потому, что он рассказывает им такую глупую историю. Плохая история раздражает, но очень плохая история оскорбляет. Он что, считает их тупицами? Он что, сам тупой? Он явно не глуп. Он – это что-то, но они не знают, что именно. С ним явно что-то не так.

Мануэль ничего этого не чувствует. Он – Другой Возможный Питер и думает, что присяжные в таком же восторге от него, как он сам. Другой Питер мило проводит время, болтая, болтая, болтая. Впервые в жизни он чувствует, что его слушают.

Он не ощущает, что чувствуют другие люди.

А эти другие люди чувствуют себя оскорбленными, им скучно, они негодуют. Другие люди желают, чтобы он перестал говорить о тех бедных девочках такими словами и таким тоном. Другие люди желают, чтобы он сюда сегодня не приходил.

Половина публики ушла во время перерыва. Они ожидали увидеть ошеломляющего монстра, Дракулу, шаманскую тварь. Этот же человек вульгарен, банален и целый день допускает ошибки. Это обыкновенный человек. Он не знает ничего такого, чего они не знали бы сами.

Спустя шесть часов Другого Возможного Питера все в суде желают ему смерти.

Присяжные не испытывают никаких сомнений.

Юристы чувствуют, что он утомил самого себя.

Это первое дело лорда Кэмерона, грозящее смертным приговором, но он знает: если дело дойдет до надевания черной треугольной шляпы, его не будут ждать бессонные ночи.

Питер Мануэль не ощущает, что они чувствуют. Питер Мануэль думает, что все идет прекрасно.

Глава 21

Четверг, 29 мая 1958 года

– Кто говорит за вас? – спрашивает клерк суда.

Встает старшина жюри присяжных.

– Вы вынесли свой вердикт?

Старшина кивает, вынимает очки, заправляет за уши проволочные дужки. Он зачитывает вердикт.

Виновен.

Виновен.

Виновен.

Не виновен.

Это краткая версия. Настоящий вердикт очень длинный; существует пятнадцать отдельных обвинений. Он будет полностью опубликован во всех завтрашних газетах, дословно изложен в специальных вклейках.

Старшина зачитывает полный вердикт с деталями: то решение было единодушным, а это – принято большинством.

– Убийство Энн Найлендс мы сочли недоказанным. Мы считаем, что убийства Уоттов, Смартов и Изабель Кук были совершены с целью ограбления.

Клерк пишет в большой книге, стенографически набрасывая зачитываемый вердикт. Когда вердикт зачитан, клерк садится на стол и переписывает вердикт обыкновенными буквами, а старшина стоит, вцепившись в поручень перед собой.

Расшифровка занимает полных четыре минуты. Пока клерк пишет, никто в комнате не разговаривает.

Отчетливо слышно шуршание и потрескивание шелкового одеяния клерка.

Наверху, на галерее для публики, женщина старается подавить кашель. Оконные стекла в высоких окнах дребезжат, когда мимо по улице громыхает автобус.

Город снаружи замер. Никто не ожидает вердикта, все ожидают приговора.

Публика в суде ведет себя почтительно, но на улице дисциплине приходит конец.

Толпа осаждает здание, радостно болтая друг с другом, смеясь. Кто-то поет баритоном строчку из песни. Полицию уже раздражает то, что толпа перекрывает дорогу. Полицейские беспокоятся, что если их вынудят рассредоточиться, люди станут неуправляемыми.

Внутри застывшего суда слышится высокое шипение отдаленного шиканья.

Уильям Уотт и Питер Мануэль сидят там, ожидая, когда решится их судьба. Оба смотрят прямо перед собой, сознавая, что за ними наблюдают. Пока Уотт ждет приговора суда, его бежевый костюм темнеет под мышками. Пот течет по его спине. Он дрожит и не может глубоко вдохнуть. Он хочет ослабить узел галстука, но знает, насколько карикатурно виноватым будет выглядеть этот жест. Он не совсем лишен проницательности.

Мануэль спокоен. Он слышит, как пульс лениво бьется в его виске. Ему легче: он уже проходил через это много раз.

Они ждут.

Клерк заканчивает расшифровку вердикта. Он встает, разворачивает исписанный лист и зачитывает его старшине присяжных. Запись вашего вердикта верна?

Старшина отвечает утвердительно.

Клерк кивает, разрешая старшине сесть. У внезапно освобожденного от выполнения своих обязанностей старшины подгибаются колени, и он неуклюже падает на дубовую скамью. Громкий треск проносится по безмолвному залу.

Клерк протягивает лист с вердиктом лорду Кэмерону и снова поворачивается лицом к публике, направляясь к своему столу. Когда он садится, лорд Кэмерон что-то шепотом ему говорит. Клерк шепчет в ответ, и Кэмерон, не шевельнув аристократической бровью, кивает мистеру Гиллису.

М. Дж. Гиллис встает и просит суд вынести приговор по обвинениям четыре, шесть и семь. Вердикт по убийствам.

Лорд Кэмерон кивает. Потом говорит, обращаясь к залу, но глядя на Мануэля, стоящего у скамьи подсудимых.

– По приговору суда вас отвезут отсюда в тюрьму Барлинни, в Глазго, где вы будете содержаться до девятнадцатого июня. В этот день в означенной тюрьме Барлинни, Глазго, между восемью и десятью часами, вы будете преданы смертной казни через повешение.

Зал готов взорваться, но лорд Кэмерон был коммандо на войне. Он знает, что в выполнении жестоких задач жизненно важна быстрота. Он протягивает руку к специальной полке под своим столом. Плавным движением поднимает обеими руками черную треугольную шляпу, держит ее над головой и декламирует официальную формулировку, которая делает приговор обязательным к исполнению:

– Сим вынесен смертный приговор.

Он поднимает шляпу, убирая ее от головы – коронация наоборот.

И как только он это делает, в клети для подсудимого поднимается суматоха. Маневр был настолько проворным, что публика, озадаченная надеванием странной шляпы и архаичной грамматикой, не смотрит вниз до тех пор, пока не становится почти поздно.

Клеть для подсудимого пустеет, как будто из нее выдернули затычку, все исчезают на спиральной лестнице, ведущей к камерам внизу. Публика вскакивает на ноги и смотрит вниз. Все, что они видят, – это пустую клеть и последнего полицейского, исчезающего под землей. Все, что они слышат – это топот ног, бегущих по каменным ступеням.

Это сигнал.

Внезапно все начинают двигаться, кричать, перегибаться друг через друга. Уильям Уотт закрывает лицо, чтобы спрятать свой стыд. Он плачет. В тени галереи для публики прижавшийся спиной к стене Лоренс Даудолл видит, как трясется его большая лысая склоненная голова. Даудолл возводит глаза к потолку, отворачивает лицо в тень и молча возносит благодарственную молитву. Скамьи для прессы пусты вокруг двоих мужчин. Наверху публика ревет от ярости, глядя на пустую клеть, – у нее отобрали шанс забросать подсудимого оскорблениями. Женские голоса на балконе высокие, и эхо тут же становится невыносимым.

Судебный пристав вскакивает на ноги.

– СЯДЬТЕ И УТИХНИТЕ!

Все застывают. Мучительную тишину прорезает резкий металлический звук, рикошетом отдающийся от одной стены к другой. Это звук закрывающейся двери в задней части нижнего ряда. Журналисты ушли, чтобы передать новости для вечерних выпусков газет.

В установленной приставом внезапно наступившей тишине суд слышит, как движется толпа в каменном зале за дверью, слышит гром, отдающийся от высокого каменного купола, когда пятьдесят журналистов бегут к общественным телефонам возле дверей.

История выплескивается на улицу.

Тысячи человек, ожидавших вестей под бурными струями майского ливня, все еще ждут, уставившись на дорический портик… И ждут.

Копы отогнали большинство из них на другую сторону улицы, к Глазго-грин, но они снова и снова просачиваются за обочину, выплескиваются на проезжую часть, оказываясь на пути у машин, повозок и автобусов.

Уже почти пять часов, почти время пить чай. Многие ждали весь день, некоторые – с тех пор, как вышли присяжные два часа тому назад. Все люди наблюдают за движением за занавесками суда.

И вот двери суда распахиваются, и журналисты, которые проиграли в забеге к телефонным будкам, несутся по улице, на ходу надевая пальто. Толпа рвется к ним через Соляной рынок, перекрывая дорогу, угрожая поймать журналистов в ловушку, прежде чем те добьются публикации своего материала. Журналисты выкрикивают вердикт, чтобы отогнать людей:

– Виновен! Виновен! Виновен! Не виновен! Его повесят через месяц!

Триумфальный рев можно услышать за милю.

Зеленый с золотом двухэтажный автобус стоит во внезапно нахлынувшем людском потоке. Возбужденные пассажиры отказываются от поездки и выплескиваются через двери, чтобы присоединиться к толпе, изумляясь своей удаче, – их принесло именно сюда и именно сейчас.

На нижнем ярусе автобуса одинокая женщина без шляпки, с сумочкой на колене, глядит прямо перед собой. Она упрямо отказывается всем этим интересоваться. Все это ее не касается, поэтому она не имеет желания впутываться.

Человек на верхнем ярусе кричит в окно, требуя объяснений. Леди слышит, как с улицы доносится рев: «Виновен, виновен, виновен, не виновен за Энн! Повешение!»

Мужчина кричит в ответ:

– Как это – «не виновен за Энн»?

– Кэмерон сказал так присяжным. Косвенные улики… А, его все равно повесят!

– Хорошо! Хорошо!

Женщина ищет и находит в своей сумочке бумажный кулек с мятными лепешками, перекрученный сверху. Вынимает одну лепешку, кладет ее в рот и раздраженно сосет, глядя прямо перед собой. Она не желает в это впутываться. Но она впуталась. Счастливая толпа кружит и вихрится вокруг ее автобуса, грубая, бесстыдная.

Высоко над головой по небу несутся черные тучи – треугольная шляпа, омрачающая город. Начинает накрапывать дождь.

Вынужденная свидетельница истории в своем пустом автобусе сосет мятную лепешку и глядит вперед, на кабину водителя. Ее так увлек острый вкус растаявшей на языке мяты и исступление вокруг, что она почти ослепла.

Некоторые отказались от праздничной атмосферы перед судом, чтобы собраться позади здания. Они знают: автофургон ждет, чтобы потихоньку увезти Мануэля в Барлинни. Эта толпа не «почти вся состоит из женщин», здесь все без исключения – женщины. Сто женщин стоят и пристально смотрят, прикрыв головы платками, чтобы защититься от майского дождя, перебирая пальцами камни, которые подобрали и положили в карманы. Они будут ждать хоть до конца света.

Но полиция наготове. Вход к камерам узкий и перекрыт строем конных полицейских, держащих дорогу открытой, чтобы тюремный автофургон не остановили.

С момента вынесения приговора главная цель всех органов правосудия – позаботиться о том, чтобы Мануэль не умер, пока его не казнят. Охранники будут сидеть с ним, спать с ним, они будут находиться в его компании каждый момент отныне и до повешения, чтобы он не смог одурачить правосудие.

Спустя несколько минут маленький черный тюремный фургон стремительно выезжает из огороженного двора, черный дым вырывается из непрогретого двигателя. Коней сдерживают, женщины кричат. Они кидают свои камни и вопят слова, которые женщинам знать не следует. Они гонятся за фургоном по улице до угла и наблюдают, как он накреняется на повороте. Фургон уходит. Тогда они останавливаются, тяжело дыша открытыми ртами. Они думали, что их ярость станет меньше, но это не так. Их злоба вскипела, но теперь ее не на кого направить.

Все еще тяжело дыша, они направляются обратно в сердце толпы перед судом, зная, что сейчас не готовы к любой другой кампании – во всяком случае, пока.

Тот фургон был приманкой. Спустя час отъезжает настоящий фургон, и некоторые из задержавшихся получают второй шанс погони.

На тротуаре журналисты расспрашивают людей об их впечатлениях. Фотографы из прессы щелкают вспышками, снимая торжествующую толпу. Телевизионная камера размером с пушку установлена на автомобильный прицеп перед судом. Режиссер велит человеку с микрофоном подать назад:

– Еще дальше, Билл, все еще видим только твое плечо.

Это первое криминальное дело, которое когда-либо передавалось по шотландскому телевидению.

Толпа вокруг остановленного автобуса Корпорации рассеивается. Со звоном колокольчика автобус рывком трогается с места и медленно катит прочь. Сосальщица мятных лепешек решает, что никто даже не упомянет, что она была здесь во время всех этих событий. Она расправляет полы своего пальто. Ей неинтересны такого рода события. Такого рода люди. Она просто ничего об этом не расскажет. Хотя ее невестка такого рода человек, и можно рассказать ей. Она перечисляет свои впечатления, пока автобус едет по мосту Альберта: неподвижность, воющий рев, погоня за фургоном, автобус опустел, но она осталась в нем, потому что просто не интересуется такого рода вещами.

Край толпы редеет, и новости устремляются в давящуюся от смога долину Солевого рынка, вверх по Хай-стрит, в земли кафедрального собора и Некрополиса. Они бушуют в магазинах и на остановках, вокруг угрюмых черных зданий покрытого копотью города.

Незнакомые люди останавливают друг друга, чтобы расспросить, присоединяются к беседам без приглашения.

Передаваясь из уст в уста, новости пересекают реку. Они устремляются по черным пасмурным проходам между многоквартирными домами Горбалза и в зеленые пригороды Саутсайда. Тучей летя на восток, новости достигают верфей и сухих доков. Машинисты подъемных кранов спускаются из своих высотных кабин, чтобы выслушать вести. Сварщики останавливаются, не закончив шва. Спеша вдоль реки, в Гилморхилл, новости достигают ушей студентов, и матрон, и академиков. Переведенные на польский, гэльский, итальянский и французский языки, они летят на восток вдоль железнодорожных путей, через закрытое общество и осыпающиеся многоквартирные дома Деннистауна – района, который, по слухам, возник с той поры, как цирк Буффало Билла выступал здесь на пустыре.

Новости врываются в дверь таверны «Голова сарацина», объявляясь в желтом от дыма воздухе. Двое мужчин, сидящих на тех самых местах, где Адам Смит[67] и доктор Джонсон[68] состязались в питии и сквернословии, чокаются стаканами и радостно кричат.

Новости врываются в пабы с фасадами, на которых начерчены призывы ненавидеть католиков, ужас протестантов; эти язвы растравляются и гноятся со времен Реформации. Новости затопляют темный «Паркхед фордж»[69], где работают ирландские католики-иммигранты, потому что никто из людей, имеющих выбор, не стал бы выполнять такую работу.

Далеко на побережье Аргайла[70] новости достигают ушей Бриджит Мануэль, сидящей на кровати в темном номере отеля, оплаченного газетой «Эмпайр ньюс». Она баюкает маленькую гипсовую статуэтку святого Антония, которую привезла с собой из дома, и плачет, пока ее муж вешает телефонную трубку.

Новости путешествуют на север, быстро, по железнодорожным путям и трамвайным линиям, ударяются о крепкий черный базальтовый утес Кампси-Феллс[71] и откатываются обратно, гремя через город.

За час до того, как вечерние выпуски газет высыхают после прессов, все в Глазго уже знают, что его повесят через месяц, – и празднуют, потому что тогда их беды останутся позади.

Глава 22

Пятница, 30 мая 1958 года

На следующий день после того как Мануэля признали виновным, его отцу и матери разрешили посетить Питера в кабинете начальника тюрьмы Барлинни.

Бриджит Мануэль сидит, выпрямившись. Сэмюэль стоит позади нее, вцепившись в спинку стула. Суета за дверью говорит им о приближении их приговоренного сына. Дверь открывается, и Питера вводят три офицера. И Бриджит, и Сэмюэль ожидают, что он будет зол, но он не зол. Питер возбужден. Он в приподнятом настроении. Он хочет поговорить о суде.

Бриджит сперва довольна; чувствует облегчение мужа за своим плечом. Теперь она понимает – Сэмюэль тоже ожидал, что Питер будет зол, хотя никогда об этом не говорил.

Питер садится на поставленный для него стул. Он хочет поговорить о том, что случилось, кто что сказал и что он об этом думает. Он знает, что «Эмпайр ньюс» купили рассказ его матери за большую сумму. Он поощрял своих родителей заключить эту сделку. Он думает, что через родителей обращается напрямую к прессе. Он не знает, что Бриджит взбесила «Эмпайр ньюс» всеми своими условиями: она не будет говорить о суде, или преступлениях, или о любом из тех бедных людей; она не будет описывать ночь признаний или их нынешнюю встречу; она будет говорить только о том, каким мальчиком был Питер, когда рос, как сильно она его любила и молилась за его душу.

Но Питер думает, что через нее дает пресс-конференцию.

Он рисуется, говоря о приговоре лорда Кэмерона. Питер хотел произнести речь в конце суда, после вынесения вердикта. Он хотел обратиться к залу, он обдумывал, что сказать: о том, как ему досталось в прессе, о поведении Гаральда Лесли, – но Кэмерон отказал.

– Может, он считал, что ты сказал достаточно, – говорит Бриджит.

Питер кивает, не очень ее слушая, но давая понять, что слышал, как она что-то произнесла.

А потом его снова несет – он бессвязно толкует о своих адвокатах, и возможности апелляции, и о том, что в фургоне было не очень безопасно ехать из тюрьмы и что у него должен был быть ремень безопасности, раз они собрались гнать на такой скорости…

Пока он говорит, Бриджит смотрит на руки сына. Он держит их между коленей, ладонь к ладони. Когда Питер был в суде, он делал резкие жесты, чтобы подчеркнуть свои слова.

Бриджит представляет, как берет руки сына в свои, передавая им тепло – от кожи к коже. Это руки не большого мужчины, не насилующие и не душащие руки, а маленькие пухлые руки мальчика, утонувшие в материнских руках. Она воображает, как поникнет над его руками и омоет слезами, вытрет их своими волосами. Она бы сказала ему, что любит его и что Бог его любит, что Иисус любит и прощает его… Но, сидя на стуле начальника тюрьмы, слушая, как ее сын – насильник и убийца – тараторит насчет того, как несправедливо с ним поступили, Бриджит чувствует слишком большую печаль, чтобы говорить.

Кэмерон должен был позволить ему выступить, заявляет он, у него было что сказать публике, журналистам. Питер останавливается, чтобы перевести дыхание, и смотрит на своих родителей, ожидая их реакции. Сэмюэль не может найти слов.

Бриджит снова пытается вообразить, как берет руки сына в свои, но теперь она вспоминает. Она смотрит на его прекрасное, правильное лицо – отзвук внешности его отца в молодости. Питер не вернется сегодня ночью домой. Она просит Бога простить ее за то, что она этому так рада.

Он снова говорит насчет апелляции. Он надеется.

Визит закончен. Бриджит прикасается к его рукаву и просит его поговорить с отцом Смитом. Сэмюэль пожимает сыну руку. Питера уводят обратно в камеру.

Они встречаются с сыном еще три раза до его смерти.

Второй и третий визиты небогаты событиями. Обычные тюремные визиты. Бриджит приберегает новости о семье и газетах, впечатления своего дня, чтобы ей было что сказать. Она дожидается подходящего момента и спрашивает Питера, был ли он на исповеди? Присутствовал ли на благословенном причастии? Питер не сделал ни того ни другого. Ей трудно поднимать эту тему, но она знает, что будет сожалеть целую вечность, если не попытается. Она ценит свое спасение больше своего комфорта.

Последняя встреча другая. Она становится яростной, и Бриджит уходит, всхлипывая. Она плачет в автобусе всю дорогу до дома.

Последний визит – за два дня до казни. Они ждут в кабинете начальника тюрьмы, и Питер входит, шаркая ногами; в уголке его рта засохла белая слюна. Его вводят два тюремных служителя, держа за обе руки. Они подводят его к стулу. Усаживают.

Взгляд Питера несфокусирован. Его руки на коленях дрожат. Слюна на губах начинает пениться, маленькие белые пузырьки собираются в уголке рта. Он притворяется.

Бриджит немедленно вскипает. Она окликает его по имени. Он не реагирует. Она снова окликает. Ничего. Она напоминает ему, что, может быть, они видятся в этой жизни в последний раз.

– Питер? Питер? Питер?

Ничего.

Его руки дрожат, когда он слегка приподнимает их, как будто показывая на ее.

Бриджит думает: «Я твоя мать. Я плакала из-за тебя с дня и часа твоего рождения. Я пыталась любить тебя. А теперь я для тебя – ничто, только декорация в твоей игре. Я – скатерть. Мои чувства для тебя ничего не значат. Тебе плевать».

Бриджит встает так внезапно, что стул за ней падает, и выкрикивает имя сына. Она кричит, что он не может ее одурачить. Она здесь для того, чтобы попрощаться.

Ничего. Ни малейшего проблеска узнавания, но даже у безумца есть слух.

Бриджит делает то, чего никогда не осмелилась бы сделать, не будь они в тюрьме. Она бьет его по лицу. Его голова под ее рукой падает набок. И выпрямляется. Все еще ничего.

Она хватает его за волосы и сильно тянет. Это то, чего Питер не терпит из-за лысинки на макушке, своей слабости. Ерошить его волосы, тянуть его за волосы – такое всегда приводит его в ярость.

Ничего. Тюремщики тоже не вмешиваются. Они хотят, чтобы она его била.

Питер глядит только вперед, но она видит, что он зол, по его полузакрытым глазам.

Бриджит садится и, плача, монотонно говорит:

– Мне всегда нелегко было с тобой разговаривать. Мои колени разбиты из-за молитв за тебя. Я кормила и одевала тебя, а ты лишь причинял мне боль. И все еще причиняешь. Ты попросил меня выбрать между Богом и моим сыном. Я молилась о тебе и плакала из-за тебя. Я выбрала тебя. Ты заставлял меня выбирать, и я выбирала тебя, всегда. Я хранила тебя в своем сердце. Когда я видела, как ты выходишь за дверь, я никогда не знала, какое зло ты причинишь. И все-таки ты оставался в моем сердце, в моем доме. Я любила тебя, а ты никогда в ответ не давал мне ни крупицы любви. Ты не делал ничего другого, кроме как позорил меня и насмехался надо мной. Ты разбил мое сердце, ты, порочный безбожный человек!

Она ждет, когда он что-нибудь скажет. Она ждет, но он ничего не говорит. Бриджит встает, не спрашивая разрешения у мужа, тюремщиков или сына. Она встает и произносит:

– Итак, прощай.

Она больше не пытается задеть его за живое.

Она рада выбраться на свежий воздух.

Сэмюэль торопливо идет за ней.

– Может быть, мальчик…

Он все время теперь называет его «мальчиком», чтобы не говорить «Питер».

– …Может, мальчик действительно болен?

Бриджит молча смотрит на него. Она смотрит на Сэмюэля сквозь слезы и думает, что он идиот. Он лживый, проклятый идиот с вывертами по части секса. Но она за ним замужем. Так тому и быть.

Сэмюэль сжег одежду мальчика в саду после исчезновения Энн Найлендс. Он лгал, поклявшись именем Бога. Он обеспечивал мальчику алиби в критические времена. Он защищал его, лгал и позволял мальчику гулять на свободе, чтобы убивать тех бедных людей, тех бедных девушек, потому что Сэмюэль боялся своего сына. Так тому и быть.

Бриджит пристально смотрит на него. Муж протягивает к ней руку, и она рявкает:

– Не прикасайся ко мне!

К ним приближается автобус. Они не вытягивают руки. В скрипящем шуме двигателя проходящего мимо автобуса Бриджит говорит:

– Никогда больше ко мне не прикасайся.

Глава 23

Пятница, 11 июля 1958 года

Эта камера в Барлинни специально оборудована. С потолка свисает крюк. Люк открывается в камеру внизу. Простые инженерные принципы сделали процесс повешения аккуратным. Тянут за рычаг, люк открывается, и его фиксирует защелка. В старые дни, грубые дни, если люк виселицы был тяжелым, он мог отскочить обратно и сломать человеку бедренную кость. Иногда он вообще отрывал ногу. Это случалось на виселицах по всему миру. Но защелка решила проблему. Люк открылся – щелк – и застыл.

Смертную казнь вскоре отменят. Питер Мануэль будет одним из трех последних человек, которых повесят в Шотландии. А пока в качестве сострадательного компромисса, чтобы попытаться удовлетворить петиции сторонников отмены смертной казни, изменили ее процедуру. Самое главное изменение – репетиция казни. Репетиция необходима, чтобы идеально рассчитать время повешения, позаботиться о том, чтобы механизм был смазан и работал. Лучше всего действовать быстро. Виселицы всегда находятся рядом с камерой приговоренного, дабы избавить его от длинного пути, но узников не следует мучить, заставляя наблюдать или слышать непрестанные репетиции собственной смерти. Только что был издан закон: репетиция повешения должна проходить в полной тишине и не на виду. К рычагам и люку приделали резиновые заглушки, чтобы они работали в полной тишине.

Публике больше не разрешают наблюдать за повешением. Смерть переместили внутрь здания. Задолго до порожденного просвещением ощущения уместности или сдвига в общественных нравах невозможно было поддерживать порядок на публичных казнях. Собирались странные и до крайности возбужденные толпы. Тогда в порядке вещей были публичные непристойности, пьянство и забрасывание чем-нибудь приговоренного.

В Шотландии используется метод «долгого падения». Он так аккуратен, как только может быть повешение, и обходит два главных подводных камня: либо голова оторвется от тела, как виноградина от черенка, либо последует медленное удушение.

Если падение крутое, а тело слишком тяжелое, голову оторвет от тела, целиком или частично. Если падение слишком пологое и вес слишком мал, приговоренный человек будет задушен, на что может уйти до пятнадцати минут. В течение этого времени глаза и язык гротескно распухают, тело дергается и крутится, приговоренный царапает шею. Наблюдать за этим мучительно. С применением метода долгого падения ничего подобного не происходит. И все-таки на голову человека надевают колпак – на тот случай, если что-то пойдет не так.

Метод долгого падения ломает шею между вторым и третьим позвонком. Если все сделано правильно, смерть наступает мгновенно благодаря тщательному расчету веса, роста и мышечного тонуса.

Мануэля взвесили и измерили, когда он поступил в Барлинни. Его приемы пищи и физические размеры отслеживали, чтобы Питера не пришлось взвешивать снова. Мужчина тридцати одного года не худеет намного за шесть недель, и стало бы очевидно, для чего его взвешивают. А это было бы негуманно.

Через коридор от камеры для повешения – камера приговоренного, где Мануэль живет сейчас. Это скорее похоже на номер в гостинице: три смежные комнаты. Голые кирпичные стены выкрашены в зеленый цвет, тут есть мебель: стол, кровать, три стула, радиоприемник, шкаф с выдвижными ящиками для одежды, комод и умывальник. Комнат должно быть три, потому что вместе с Мануэлем все время живут надзиратели, сменяясь через каждые восемь часов. После каждой смены освободившиеся от вахты надзиратели заполняют «Дневник наблюдений за приговоренным» – тетрадь в темно-синей кожаной обложке. В ней они записывают, в каком настроении Мануэль, как он себя вел и что ел, потом ставят дату и время вахты – когда она началась и когда закончилась.

Тюремщики играют с Мануэлем в карты и домино, слушают вместе с ним популярную музыку на «Радио Люксембург». Такова работа тюремного штата – позаботиться о спокойствии Мануэля, притворяясь, будто нет никакого повешения. А есть домино. Есть карты, обед, книги. Но смерти нет. В этом отношении все идет в точности как в нормальной жизни.

Его охраняют самые опытные офицеры из Шотландской пенитенциарной службы, все бывшие армейские. Мануэль уже знает некоторых из них по своему длинному тюремному сроку за изнасилование, которое отбывал в тюрьме Питерхеда. Среди этих офицеров нет сердобольных, но они знают, что Мануэль скоро умрет. В начале «Дневника наблюдений за приговоренным» их записи беспристрастны, но с оттенком отзывчивости.

«Заключенный хорошо выспался».

«Хорошо позавтракал».

«Заключенный, кажется, в хорошем настроении».

Но Питер Мануэль не тот человек, чье общество порождает привязанность. Первоначальная доброта вскоре испаряется.

«Заключенный хвастался своим героизмом на войне».

«Заключенный курит и непрерывно разговаривает».

«Заключенный якобы слушает «Радио Люксембург», но обсуждает любую музыку. Похоже, он думает, что много о ней знает».

«Заключенный рассказал нам о своих приключениях, когда был шпионом в Советском Союзе».

На обложке «Дневника наблюдений за приговоренным» есть пометка: «Не уничтожать – никогда». Это крайне важно: доказать, что убийство по закону честное, обдуманное и порядочное.

В «Дневнике наблюдений» детально описывается, как Мануэль мочился и как работал его кишечник. Там записывается, в какое время он уснул и когда проснулся. Там говорится, что он ест и сколько ест: «Сегодня он оставил весь свой хлеб, но съел рыбу с картофелем». Также там документируется, что он говорит. Питер Мануэль – это сплошные истории.

– Я был шпионом в Советском Союзе. Я полетел в Москву и встретился с инструктором в авиа-ангаре. Советы слышали о моей репутации взломщика и хотели, чтобы я проделал для них работу, особенную работу, как Нежный Джонни Раменски[72]. Когда они поняли, что я – американский гражданин, они просто отправили меня самолетом домой.

– Правда, Питер?

– Во время войны, когда я жил в Ковентри, немецкий пилот приземлился в полях за моим исправительным заведением, и я задушил его голыми руками.

– Да ну, в самом деле?

– Я был в самолете, и пилот потерял сознание, и я взял на себя управление и посадил самолет. Никто не мог поверить, что я это сделал. Никакого опыта, ничего. И я даже не вспотел.

– Да что ты говоришь!

Мануэль всегда рассказывает ту же самую историю о себе самом: он совершает умные поступки, и другие люди изумляются. Он всегда побеждает. Он никогда не нападает на женщин в темноте. Он никогда не прячется на пыльных чердаках, поджидая, пока люди уйдут из дома, чтобы он мог украсть обручальное кольцо их матери. Он никогда не валяется на чистых простынях в грязных ботинках и никогда не роняет еду на драгоценные ковры, не давит ее каблуком, назло портя благопристойные дома. Он никогда не стаскивает женщин с насыпи, рассыпая их покупки в лужи, говоря их трехлетнему сыну заткнуться на хрен, или он убьет их мамочку.

Женщины никогда не вопят и не убегают в историях, которые он рассказывает. Женщины никогда не плачут в темных полях, собирая свои выбитые зубы или прижимая порванное и окровавленное нижнее белье к груди. Женщины никогда не стоят на коленях, склонив голову, надеясь, что, если они будут вести себя очень, очень тихо, он их не убьет. В его историях женщины не сидят в суде, глядя на него жесткими, обвиняющими глазами присяжных, пока старшина говорит судье, что обвинение в изнасиловании против Питера Мануэля не доказано единодушным решением.

Сэмюэль Мануэль никогда не плюет в женщину на автобусной остановке за то, что она заявила в полицию на его сына после того, как поклялась, что не заявит, если он ее отпустит, – значит, она лгунья. Женщина никогда не сидела в автобусе со звенящим в ушах голосом Сэмюэля: «Ты, хренова грязная лживая корова!» – глядя в окно сквозь пелену слез и гадая: нарушить обещание не рассказывать хуже того, что он с ней сделал?

Питер никогда не стоял над мертвыми семьями, поедая сэндвич в ревущей тишине. Он никогда не смотрел на груди мертвой девушки и не терся о ее трусики. Он никогда не прятался за деревом, позволяя Энн Найлендс думать, что она спаслась, прежде чем прыгнуть на нее.

Таких историй у Мануэля нет, но полицейские их знают. Они имеют доступ к его личным данным. Все знают обо всем, что он когда-либо сделал, потому что он знаменит.

Когда Питер говорит, они переглядываются, как умеют переглядываться полицейские. Возбуждение от всеобщего внимания постепенно проходит, и Мануэль начинает осознавать, что они смеются над ним. Это и их прохладное, скептическое отношение к его историям злит Мануэля. Они его не знают, сволочи. Они ничего о нем не знают.

Такова атмосфера в камере для приговоренных, и вот почему все идет так скверно.

Атмосфера становится слишком ожесточенной.

Проблемы начинаются за день до его апелляции с просьбой отменить смертную казнь. У Питера начинаются судороги и изо рта идет пена. Его быстро переправляют в изолятор и промывают ему желудок. Там ничего не находят. Неделю он дергается и молчит, пускает пену изо рта и таращит глаза. Но он все еще ест. Он все еще курит.

В «Дневнике наблюдений за приговоренным» записано:

«Заключенный продолжает свою обычную игру».

«Заключенный все еще где-то витает».

«Несмотря на свое умственное состояние, заключенный загадочным образом ухитрился поймать «Радио Люксембург», когда я не смог найти эту станцию. Непрерывно курит».

«Заключенный не говорил ничего, кроме слова «чипсы» пять раз».

«Заключенный не прерывал свою игру во время визита родителей».

В день перед казнью Мануэль прекращает притворство.

В то утро он просыпается и говорит:

– Я чувствую себя лучше.

Питер не помнит последние две недели, но помнит, что тогда должны были подать апелляцию.

– Ее подали?

– Да, Питер, подали. Вы были в суде. В боковой комнате.

– Что произошло?

– Ты проиграл единодушным решением, сынок. Это произойдет завтра.

– Нет, послушайте, что произошло. Офицер Салливан ударил меня по голове неделю назад. У меня было тяжелое ранение головы. Мне нужно, чтобы апелляцию рассмотрели повторно, потому что я был не в состоянии обратиться к суду. Мне нужна вторая апелляция.

Мануэль показывает скол на стороне комода. Вот здесь офицер Салливан на него напал. Он помнит, что слушал радио, потом – нападение, а потом две недели – ничего.

Невысказанным во всем этом остается факт, что против Салливана десять лет назад выдвигали похожее обвинение. Он ударил заключенного дубинкой во время мятежа в Питерхеде. Тот человек два месяца пролежал в коме. Он вышел из нее как раз перед тем, как Салливану предъявили обвинение в нападении. Питер Мануэль был в Питерхеде в то время.

Мануэля обследуют два тюремных врача. Они находят след на его голове, но ссадина зажила. Похоже, он сам себя расцарапал.

Накануне казни Бриджит Мануэль подала прошение суду с просьбой отложить повешение сына. Питер так об этом и не узнал. Группа сторонников отмены смертной казни тоже подала прошение. Группа учителей сформировала комитет и вручила суду заявление: они исследовали поведение Мануэля по материалам судебного дела и по газетным отчетам и считают, что имеет место диагноз «психическая болезнь». К Питеру Мануэлю следует проявить сострадание, потому что он тяжело болен.

Но не будет никакой второй апелляции, потому что два Гарри уже в тюрьме.

Гарри Аллен и его помощник Гарри Смит. Профессиональные вешатели, люди метода долгого падения.

Той ночью Мануэль не спит. Он бодрствует всю ночь, слушая радио и куря, болтая.

В 5 часов утра он ест жареную картошку и выпивает пинту крепкого чая. В 7.20 приходит отец Смит и просит его исповедоваться. Мануэль отказывается, но позволяет отцу Смиту помолиться за него.

В камере к нему присоединяются начальник тюрьмы и два других тюремных служителя, проверяя, все ли в порядке.

За три секунды до восьми два Гарри входят в камеру.

В полном, но не враждебном молчании они связывают его запястья за спиной и ведут его через коридор. Гарри Аллен прилаживает петлю и колпак, в то время как Гарри Смит присматривает за тем, чтобы очевидцы держались на расстоянии. Смит тянет за рычаг.

Дверь люка распахивается, и ее удерживает защелка.

Второй и третий позвонки разделены.

С того мгновения, как два Гарри вошли в камеру приговоренного, прошло восемь секунд.

Питер Мануэль мертв.

Обычно во время повешения в Барлинни заключенные прекращают работу до тех пор, пока все не заканчивается. Это момент почтительности, товарищеского молчания. Не то чтобы молитвы, но признания того, что на месте осужденного мог оказаться любой из них. Нож не в то место, удар, неудачное падение – часть жизни. Но когда вешают Питера Мануэля, заключенные демонстративно продолжают завтракать.

Некоторые стучат кружками по столу или грохочут подносами о стены. Даже остальные преступники не хотят иметь с ним ничего общего.

Отец Смит и судебно-медицинский эксперт доктор Андерсон оставляют других очевидцев в камере для повешения и спускаются вниз.

Они не торопятся, мешкая в коридоре, задерживаясь на лестнице. Они медлят за дверью, ведущей в коридор внизу. Многое может случиться с телом после повешения. Подергивания, миазмы, неприятные звуки… Лучше подождать.

Потом они идут по тихому коридору в клетку под люком. Прислушиваются у двери. Слышат редкие поскрипывания крутящейся веревки – и больше ничего. Они открывают дверь и входят.

Доктор Андерсон щупает запястье в поисках пульса. Мануэль мертв.

Пока доктор заполняет свидетельство о смерти: «Причина смерти: законное повешение», отец Смит выполняет последние обряды.

В момент смерти Мануэля по всему городу собираются группы людей. Они стоят молча и смотрят на небо. Они собираются на улицах, возле домов своих родителей. Они стоят на автобусных остановках, на железнодорожных платформах, глядя в небо в ожидании некоей перемены. Момент проходит. Начинается дождь. Поезда отъезжают. Автобусы прибывают. Толпы рассеиваются.

Дети тут же начинают рассказывать друг другу, что Питера Мануэля можно увидеть в темноте.

* * *

Три часа спустя после смерти Мануэля хоронят в безымянной могиле на тюремной земле. Его семье не разрешают присутствовать на похоронах. Отец Смит выполняет погребальный обряд.

* * *

Три недели спустя в маленькой заметке в «Дейли рекорд» пишут, что рядом с Бернтбрум Фарм нашли убитую женщину, задушенную и избитую; ее одежда была в беспорядке. Никаких упоминаний о Мануэле, Изабель Кук или других женщинах, убитых и оставленных там до нее. Манси находит кого-то в течение двадцати четырех часов и предъявляет ему обвинение.

* * *

Три месяца спустя Уильям Уотт дает интервью прессе. Впервые его снимают дома, он улыбается. Он приглашает город отпраздновать вместе с ним его помолвку с юной невестой Феми. Он ожидает, что люди порадуются за него, после всех его несчастий.

* * *

Три года спустя стоимость коммерческой недвижимости переоценивается инспекторами Корпорации Глазго. Они считают, что ее стоимость в три раза выше, и винят в этом изменившиеся обстоятельства и коммерческий бум. Как ни странно, землевладельцы не протестуют против последовавшего за этим повышения налогов. Корпорация тихо скупает эти земли по повысившейся цене, а потом сносит там все для перестройки.

Горбалз снесен.

Каукадденс[73] снесен.

Город настолько перевоплощается, что становится памятью о памяти о себе самом.

Людей объединяла ненависть к Мануэлю. Детей объединял страх. Женщины боялись так, что оставались дома, занимались своими делами и радовались мужчинам, которые их защищали.

Теперь все возвращается к нормальной жизни. Питер Мануэль становится страшной историей, которую люди рассказывают друг другу. Всего лишь историей. Всего лишь жуткой историей о серийном убийце.

Благодарности

План этой книги созревал необычно долго, и я благодарна за нее такому множеству людей, что не могу припомнить всех.

Давид Макленнан, Грэм Ито, Элисон Хеннесси, Джон Вуд, Джемайма Форрестер, Питер Робинсон, Форд Кирнан – все они внесли свою лепту. Некоторые добавили в эту историю важные идеи, некоторые просто подтолкнули меня в спину. Спасибо Национальному архиву Шотландии за помощь в доступе к материалам и судебным отчетам. Спасибо леди из главного офиса девочек-скаутов на Элмбанк-стрит за то, что они допустили меня к светокопиям плана их помещения 1957 года, а потом указали, что я не на той улице – офис переехал с Гордон-стрит в 1960-х годах.

Спасибо Стиву, Фергюсу и Оуни за то, что они два года терпеливо копались в огромных картах, фотографиях «Беретты» и жутких снимках с места преступлений.

В особенности я благодарю Гектора и Малкольма Маклаудов за их великолепную книгу «Питер Мануэль, серийный убийца» (издательство «Пингвин», 2010), вдохновившую ночные части этой книги, и Аллана Николт за книгу «Мануэль: шотландский серийный убийца» («Эйб букс», 2008) за проницательный юридический анализ данного дела.

В самые счастливые моменты создание книги – это отчасти жизнь в параллельной жизни. Бывали времена, когда я могла стоять и чувствовать, как вокруг меня вырастает почерневший старый город. Спасибо всем, кто разделил эту одержимость, щедро делясь мелькающими перед глазами картинами былого и возвращая к жизни старый грязный Глазго.

Сноски

1

Закон о чистом воздухе был принят в Великобритании в первой редакции в 1956 г., во второй – в 1968 г. Он поощрял домовладельцев заменять открытые очаги, которые топили углем, газовыми плитами.

2

Лаунж – место, где можно отдохнуть.

3

«Легкая программа» – одна из трех основных программ Би-би-си, по которой передавали в основном легкую музыку и развлекательные передачи. Начала работать в 1945 г.

4

Студия Илинг – старейшая студия Великобритании, основанная в 1931 г.; в период 1947–1957 гг. сняла ряд пользовавшихся огромным успехом комедий.

5

Клузо, Анри-Жорж (1907–1977) – французский режиссер и сценарист, знаменитый режиссер триллеров.

6

Мельвиль, Жан-Пьер (1917–1973) – французский режиссер, снимал гангстерские фильмы.

7

Роберт Митчем (1917–1997) – американский киноактер; в 1950–1960-е играл в основном отрицательных персонажей.

8

Ланаркшир – местность на юге Центральной Шотландии.

9

Горбалз – район трущоб в Глазго.

10

В 1895 г. городской совет Глазго стал официально называться Корпорацией города Глазго.

11

Калтон – район в Глазго.

12

«Ассистанс» – видимо, служба помощи бездомным.

13

Елизаветинский театр – театр в царствование Елизаветы I (1558–1603).

14

Солиситор – юридический агент, ведет работу по подготовке дел к слушанию. Может выступать только в низших судах.

15

Барлинни – тюрьма в Глазго.

16

Термином «серая зона» в том числе обозначается нейтральная полоса между враждующими сторонами.

17

Горские игры – национальные спортивные шотландские состязания. В них входят: метание камней, молота, столбов и снопов, перекидывание тяжестей через перекладину, борьба и перетягивание каната, а также состязание в игре на волынках и барабанах.

18

Лизол – дезинфицирующая жидкость.

19

Питерхед – тюрьма в одноименном городе в Шотландии.

20

Формайка – жаропрочный пластик (фирменное название пластика для отделки в основном кухонной мебели).

21

Имеется в виду Вторая мировая война.

22

«Сэм Браун» – офицерский поясной ремень с портупеей, назван по имени генерала С. Брауна.

23

Бернсайд – пригород Глазго; Саутсайд – район к югу от реки Клайд.

24

Grieve (англ.) – огорчаться, убиваться, печалиться.

25

Королевский адвокат – высшее адвокатское звание. Такой адвокат выступает на процессе раньше других адвокатов.

26

Томас Барнардо (1845–1905) – знаменитый английский филантроп, заботившийся о беспризорных и сиротах, мальчиках и девочках. В общей сложности он открыл 112 детских домов, а также основал специальное военно-морское училище для трудных подростков.

27

«Прицеп» – пиво, которое выпивают вслед за виски.

28

Школа Хатчесона, или «Хатчи», – престижная частная школа для мальчиков, была основана в XVIII в. Джорджем и Томасом Хатчесонами.

29

Еще не решенное, находящееся на рассмотрении суда (лат.).

30

«Ренфрю Ферри» – пассажирский паром, связывавший северный и южный берега реки Клайд до 2010 г.

31

До отвращения (лат.).

32

Стирлинг Мосс (р. 1929) – британский автогонщик, обладатель многих наград, но в то же время так ни разу и не победивший в Формуле-1.

33

Сент-Инок – вокзал в Глазго.

34

Глазго-грин – старейший парк Глазго.

35

Шерифский суд в Шотландии относится к системе низших судов; шерифы рассматривают дела или единолично, или с участием 15 присяжных.

36

Торговая палата была построена в 1791–1794 гг. архитектором Робертом Адамом как место встречи ремесленников Глазго. Торговый Дом ремесленников, образованный в 1960-х годах, и сейчас проводит там встречи.

37

Эр – Эршир, графство в Шотландии.

38

Джордж-сквер – площадь в Глазго.

39

Хатчесонтаун и Трейдстон – районы Глазго.

40

Быстро, немедленно (гэльск.).

41

«Трэвел свитс» – конфеты в жестяных банках, выпускались компанией «Симпкинс» с 1921 г.

42

Хогманай (шотл.) – канун Нового года.

43

Шотландские серые – полк, сформированный в 1678 г. как драгунский, потом стал бронетанковым.

44

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитых дневников.

45

Дорис Дэй (род. 1922) – американская певица и актриса.

46

«Уайт энд Маккей» – марка виски одноименной шотландской компании.

47

Таунхед – старейший район Глазго.

48

Некрополис – кладбище в Глазго, считается самым красивым в мире.

49

CODY – Come On, Die Young – «Давай, умри молодым». – Прим. авт.

50

Фрэнки Вон (1928–1999) – английский поп-певец.

51

Фении – члены тайного ирландского общества, боровшегося за освобождение от британского владычества. Имеется в виду песня «Билли бойз», которую распевали члены банды Фуллертона, идя в ирландские кварталы. Впоследствии песня распевалась болельщиками «Рейнджерс» из Глазго (протестантами, в отличие от католиков, болевших за «Селтик») на футбольных матчах, что приводило к конфликтам. В 2011 г. «Билли бойз» был включен в список скандирований, запрещенных на шотландских футбольных стадионах.

52

Тони Кёртис – американский актер, пользовавшийся широкой популярностью в конце 1950-х и начале 1960-х гг.

53

Шеттлстоун – район Глазго.

54

Скорее всего имеется в виду лозунг детей-скаутов: «Пять шиллингов за работу!»

55

Морнингсайд – район Эдинбурга.

56

Новена – католическая молитвенная практика, когда в течение девяти дней подряд читаются определенные молитвы.

57

Орден Де Ла Салля, или Братья христианских школ (ласаллианцы, школьные братья), – монашеская конгрегация, основанная в 1684 г. каноником Жан-Батистом де ла Саллем из Реймса. Конгрегация существует по сей день, ее школы действуют в 80 странах мира.

58

Via Crucis (лат.) – Крестный путь, путь Христа к месту его распятия.

59

Войска местной обороны – ополчение, созданное в Великобритании на случай вторжения на ее территорию войск нацистской Германии.

60

«Дейли рекорд» – ежедневная газета, издающаяся в Глазго.

61

Кларенс Дарроу (1857–1938) – известный американский юрист, адвокат.

62

Джон Уэйн Гейси (1942–1994) – американский серийный насильник и убийца; перед казнью успел написать книгу.

63

Тед Банди (1946–1989) – американский серийный убийца, насильник, некрофил.

64

Карл Панцрам (1892–1930) – американский серийный убийца и насильник; ограбив дом бывшего президента США У. Тафта, купил на украденные деньги яхту, на которой уплыл в Африку, где продолжал убивать. Также насиловал и убивал своих матросов.

65

Комптон Маккензи (1883–1972) – шотландский писатель.

66

Чезаре Ломброзо (1935–1909) – итальянский врач-психиатр; основал антропологическое направление в криминалистике, основанное на идее о «врожденном преступнике».

67

Адам Смит (1723–1790) – знаменитый шотландский экономист и философ.

68

Сэмюэль Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт.

69

«Паркхед фордж» – сталелитейный завод в Глазго тех времен.

70

Аргайл – историческая область на западе Шотландии, на побережье залива Ферт-оф-Лорн.

71

Кампси-Феллс – холмы к северу от Глазго.

72

Джонни Раменски (Джон Рэмси, или Нежный Джонни, 1905–1972) – шотландский преступник, который использовал свое умение взламывать сейфы во время Второй мировой войны. Его завербовали в тюрьме Питерхед, пообещав помилование, если он применит свой опыт в британской армии. Раменски стал инструктором коммандос, его забросили с парашютом за вражеские линии, где он провел много актов саботажа. После войны не смог бросить взламывание сейфов и умер в тюрьме.

73

Каукадденс – район Глазго.

Content

Дениз Майна
Долгое падение

Глава 1 Понедельник, 2 декабря 1957 года

Глава 2 Среда, 14 мая 1958 года

Глава 3 Понедельник, 2 декабря 1957 года

Глава 4 Четверг, 15 мая 1958 года

Глава 5 Понедельник, 2 декабря 1957 года

Глава 6 Понедельник, 6 января 1958 года

Глава 7 Понедельник, 2 декабря 1957 года

Глава 8 Четверг, 5 мая 1958 года

Глава 9 Вторник, 3 декабря 1957 года

Глава 10 Вторник, 3 декабря 1957 года

Глава 11 Пятница, 16 мая 1958 года

Глава 12 Пятница, 3 декабря 1957 года

Глава 13 Пятница, 16 мая 1958 года

Глава 14 Вторник, 3 декабря 1957 года

Глава 15 Понедельник, 19 мая 1958 года

Глава 16 Вторник, 3 декабря 1957 года

Глава 17 Понедельник, 26 мая 1958 года

Глава 18 Вторник, 14 января 1958 года

Глава 19 Вторник, 27 мая 1958 года

Глава 20 Вторник, 27 мая 1958 года

Глава 21 Четверг, 29 мая 1958 года

Глава 22 Пятница, 30 мая 1958 года

Глава 23 Пятница, 11 июля 1958 года

Благодарности

Сноски