Лана Черная

В плену

Зачин

Алиса. Сейчас

Нет ничего лучше контрастного душа после нескольких дней в дороге и бессонной ночи.

Закрутив кран, выбираюсь из ванны, растираю докрасна кожу и закутываюсь в полотенце. Просушиваю светлые, до пояса волосы, расчесываю и скручиваю в косу, отмечая, что мучившая всю ночь головная боль прошла. Осматриваю себя в маленьком зеркале: уставшая, с темными кругами под глазами, со счастливым блеском в больших синих глазах. Увиденное меня устраивает, и я шлепаю на кухню, мечтая об ароматном кофе. Заглядываю в спальню: Антон дрыхнет, с головой накрывшись простыней.

«Смешной», – с улыбкой думаю я. Он и заснул, едва прилег. Шутка ли, почти двое суток за рулем просидел. Но оно того стоило. Мы сумели! Сбежали! И никто не гнался за нами. Никто не пришел следом, хотя я то и дело вздрагивала от каждого звука, отчетливо слышимого через тонкие стенки хрущевки. И так и не смогла заснуть. Зато сейчас чувствовала необычайную легкость: все будет хорошо!

Снимаю с себя полотенце, подставляя обнаженное тело игривым лучам солнца. И шагаю в кухню, но застываю на пороге.

Сердце ухает в пятки, ноги подкашиваются и, если бы не дверь, за которую я хватаюсь, – наверняка упала бы. Напротив окна спиной ко мне стоит высокий поджарый мужчина. Черные волосы зачесаны назад, черный костюм идеально сидит на его идеальном теле, такая же черная, матово поблескивающая трость в руках. Идеальный до скрежета зубов и дрожи в коленях. Потому что я знаю, какое чудовище прячется под этим идеалом. Мой муж и мой персональный кошмар.

Как он нашел нас? Мы ведь все проверяли, тщательно заметали следы и были очень внимательны – за нами никто не следил. Я точно уверена в этом! Но тогда как? Как этот человек так быстро нашел меня – и суток не прошло? И легкость, еще минуту назад наполнявшая меня до краев, невидимыми кандалами сковывает по рукам и ногам. И назойливая головная боль долбит виски.

– Набегалась? – тихий голос звучит властно и пугающе. По телу рассыпаются мурашки, и становится невыносимо холодно. Хочется закутаться во что-то, спрятаться с головой, как Антон. При мысли о спящем за стенкой Антоне в животе поселяется страх. Я должна защитить его, предупредить, но ноги словно приросли к полу.

– Ты… – голос подводит меня, звучит жалобно. А так много вопросов вертится на языке. Как долго он здесь? Как попал в квартиру? И главное – зачем ему я?

– У меня слишком мало времени, – он по-прежнему не смотрит на меня. Наверное, так даже лучше, потому что его взгляд я вряд ли вынесу. – Собирайся.

– Нет, – я даже мотаю головой для убедительности. И сама опешиваю от сказанного. Знаю – ему нельзя перечить. Помню, чем это грозит. Но сказанного уже не воротишь. Да и бояться больше нечего.

Он оборачивается. Половину его лица скрывает маска, а на другой – презрительная ухмылка. Я передергиваю плечами. Делаю вдох и на выдохе все-таки спрашиваю:

– Зачем тебе я?

Он молчит недолго. И в его черных, как сама ночь глазах, мелькает что-то странное, едва уловимое. Он подходит ко мне, остановившись настолько близко, что я слышу его дыхание и терпкий запах можжевельника.

– Мы заключили сделку, – холодный, едва слышный ответ. – Не думаю, что твой отец обрадуется, узнав, почему ему придется умереть.

– Ты… – я задыхаюсь собственными слезами. – Ты – монстр, слышишь? И я буду всю жизнь ненавидеть тебя!

Выплевываю в его каменное лицо, чувствуя, как меня бьет крупная дрожь.

А в ответ лишь хриплый смех. И тяжелые шаги. Он больше ничего не говорит. Покидает кухню, уверенный, что я пойду следом. И ему плевать, что на мне нет одежды. Ну что ж. Ладонью вытираю слезы. Мне тоже плевать. Сжимаю кулаки, собирая остатки воли. Бросаю прощальный взгляд на спальню, где остается мое счастье. Проглатываю подступивший к горлу комок. Я всегда понимала, что нам не быть вместе. С тех самых пор, как обручилась с другим. Не знаю, как Антон смог меня простить, но после сегодня уже ничего нельзя будет изменить.

Босая и совершенно голая, я следую за мужем. Пусть ему станет стыдно. И тут же горько усмехаюсь. Этому человеку чужды любые эмоции, кроме презрения и ненависти ко всему живому. И еще, пожалуй, чувства собственника. Он не отдает то, что принадлежит ему. А я – его собственность.

Щербатые ступени обжигают холодом, леденят ступни. Что-то острое хрустит под ногами. Боль вгрызается под кожу, судорогой сводит пальцы. И я едва не падаю на ступенях. Снизу доносятся быстрые шаги, и молодой парень замирает на пролет ниже. Смотрит оценивающе, присвистывает, но натыкается на мой взгляд и отшатывается в сторону. А потом и вовсе сбегает. Где-то наверху хлопает дверь. Я оглядываюсь. Тишина растекается по подъезду, давит. Я задыхаюсь, борясь со слезами. Лестница обрывается – ступеней оказывается ничтожно мало. На последней едва не падаю, подворачиваю лодыжку. Закусываю губу, сдерживая крик. Слезы падают на щеки. Но я выпрямляюсь, толкаю подъездную дверь и выхожу на улицу.

Солнце ослепляет, лишает последних сил. Ноги заплетаются, и я падаю в чьи-то руки. Голова кружится, перед глазами расплываются фиолетовые круги. Чей-то хриплый голос о чем-то спрашивает, но в ушах словно вата набита. Я не понимаю, лишь жадно глотаю воду из поднесенной к губам бутылке.

Жара сменяется прохладой салона. Тело окутывает приятное тепло.

Немного придя в себя в машине, понимаю, что закутана в пиджак, отчего-то пахнущий можжевельником. От ненавистного запаха мутит.

А издалека доносится короткая фраза:

– Он должен исчезнуть.

Я резко сажусь. В голове разливается звон.

– Марк… Марк… – зову я, придвинувшись к открытой дверце машины. – Марк… – цепляюсь пальцами за белоснежный рукав его рубашки. – Пожалуйста…

Но он стряхивает мою руку, даже не взглянув на меня, и захлопывает дверцу.

Через стекло я наблюдаю, как его охранник, чье имя вылетело из головы, уходит в дом. Он долго не возвращается. Кажется, целую вечность. И сердце гулко стучит в груди.

Марк стоит у машины и курит. И в эти минуты я ненавижу его и себя. Потому что это я убиваю Антона в это самое мгновение. И вышедший охранник, поправляющий кобуру, подтверждает самое страшное.

Мир выцветает в одночасье. Я кричу, бьюсь ладонями в стекло.

Марк не шевелится. Что-то говорит охраннику, затем водителю, оба кивают. Охранник снова возвращается в дом.

За спиной хлопает дверца. Рядом оказывается Марк.

Я набрасываюсь на него, проклиная и молотя кулаками. Он не отстраняется, и я замечаю, как из разбитой губы сочится кровь. Но мне все равно, я бью наугад. Хочется лишь одного – убить этого монстра, только что укравшего целую жизнь. Но Марк перехватывает мои запястья, сжимает, заводит за спину. Я вырываюсь, шипя и рыча. Кусаю его за руку. Пощечина приводит в чувства. Я всхлипываю. Марк отпускает меня. Я зарываюсь лицом в ладони, ощущая, как щека наливается красным.

– Поехали уже, – рычит Марк водителю.

Машина трогается с места, а я падаю на сиденье, не сдерживая рыданий.

Часть 1

Алиса. Раньше

Я вышла на крыльцо больницы, задрала голову и зажмурилась, подставляя лицо теплому весеннему солнцу. Сбежала, как только появилась возможность. Так и не перестала бояться больниц. Рядом проехала машина. Повернулась на звук: белый с зелеными полосами фургон затормозил у самого крыльца. Из него выбрались двое в бронежилетах, направились к банкомату. Я проводила их взглядом. Жаль, что у меня нет знакомого банкира – попросила бы денег. Не банк же грабить, в самом деле? А деньги нужно искать быстро. Врач сказал, счет идет на часы. Операция папе нужна срочно. А если не будет денег, не будет и операции. Логика проста как дважды два. Вот только вариантов – мизер, да и те никудышные.

Спустилась по ступеням, прошлась по аллее, села на свободную лавочку под кленом – подумать.

Вариантов раздобыть сумму на операцию в кратчайшие сроки немного.

Первый и самый очевидный – продать все, что можно продать. А единственное, что я имела, – добротный дом за городом, где мы жили с папой. Антон сможет сделать это очень быстро. Надо ему позвонить. Выудила из кармана телефон. На дисплее высветились пропущенные вызовы, аж пятнадцать штук. И все от Катьки. Перезвоню позже. Набрала Антона. Недоступен. Набрала снова – та же история. Странно. Он всегда был на связи. Работая страховым агентом, он был очень обязателен и всегда следил, чтобы до него можно было дозвониться. Снова набрала номер. Безрезультатно. Включила автодозвон. Я не знаю, сколько это продолжалось, но механический голос робота уже въелся в мозги, а я все пыталась дозвониться. И от ожидания и нудного голоса начинало покалывать в висках – верный признак разгорающейся мигрени. Достала из сумочки бутылку минералки и обезболивающие, выпила сразу две таблетки, чтоб наверняка. Перезвонила на работу, взяла пару отгулов, выслушала сочувственные речи директрисы Ирины Вацлавовны, пообещавшей любую посильную помощь, поблагодарила и отключилась, чувствуя, как в затылке свинцом наливается раскаленный шарик мигрени. Поморщилась, отчетливо понимая, что таблетки уже не помогут. Вздохнула, набирая еще один номер. На завтра у меня было запланировано прослушивание для детского конкурса, где из трех талантливых учениц нужно выбрать одну. Но я понимала, что не сумею сейчас заниматься чем-то, кроме поиска денег для папы. Просить провести прослушивание чопорную приверженку классики во всем, даже в серых скучных костюмах, Изольду Марковну означало потратить полчаса на грубую лесть, хваля не только ее талант пианистки (а играла она на рояле божественно), но и методы ее преподавания: жесткие и местами деспотические, – и бросить моих девчонок на растерзание «злюке-клюке», как дразнили ее мои ученики. Но другого выбора не было – лучшего профессионала мне не сыскать. Поэтому, когда я распрощалась со «злюкой-клюкой», свинцовый шарик в затылке разросся до размеров увесистого булыжника. И отчаянно хотелось засунуть голову в чан со льдом и ни о чем не думать. Но приходилось. О папе, который едва не умер за своими изобретениями. И если бы не тетя Аня, заглянувшая на полуденный чай, сейчас уже некого было бы спасать. О деньгах, которые я абсолютно не представляла, где искать. Об Антоне, так не вовремя пропавшем, что даже по телефону поговорить не было никакой возможности. Тот оставался вне зоны, хотя я снова и снова набирала выученный наизусть номер. Поэтому, когда затрезвонил телефон, я невольно дернулась, едва не выпустив трубку. И тут же поморщилась от резанувшей по вискам боли.

Посидела недолго, зажмурившись, и, только когда шторм в голове немного утихомирился, ответила, на сто процентов уверенная, что звонит именно Антон.

– Антон, слава богу, – выдохнула, в своей уверенности даже не глянув на дисплей. – Как ты?

– Я хорошо, – прозвучал в трубке голос подруги.

– Катька? – посмотрела на дисплей: точно, ее имя.

– С утра Антоном точно не стала, – фыркнула подруга. – А что с ним, кстати?

– Дозвониться не могу, – ответила. Плохое предчувствие не давало покоя, звенело в висках. – Никогда раньше такого не было.

– Все когда-то бывает в первый раз, – мрачно заключила подруга. – В случае с Антоном, так вообще поразительно, что он так долго продержался.

– Катька, ты чего? – удивилась я. – Ты что-то знаешь? – спросила с подозрением.

– Да ничего я не знаю, – отмахнулась подруга. И тут же добавила: – Мне тетя Аня звонила. Сама-то чего не набрала, а?

Я не ответила.

– Как папа?

– Ох, Катя, – вздохнула, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. – Все очень плохо.

И я пересказала подруге разговор с врачом. Та выслушала внимательно, не перебивая. Как и мое решение продать дом.

– И дальше что? – укорила она. – Продашь ты дом. Жить где будешь?

– Квартиру сниму, – парировала я.

– А отца куда потом приведешь? В съемную квартиру? Или ты хочешь, чтобы его после операции снова инфаркт хватил? Он когда узнает, что ты дом продала, сляжет тут же. Как будто ты дядю Борю не знаешь, честное слово.

Катька была отчасти права. Папа сам дом строил, всю душу в него вложил. Да и сад яблоневый, посаженный возле дома, он любил. Каждое деревце. Ухаживал, как за девушкой. Говорил, что яблоньки ему о маме напоминают.

– Так, а что делать?

– Есть у меня одна мыслишка. Без твоего Антона справимся, – мое возмущение подруга проигнорировала. – Ты где сейчас? В больнице?

– Угу.

– Сиди на месте и жди меня. И не смей там реветь сейчас, – прикрикнула, когда я шмыгнула носом. – Держи нос по ветру, подруга. Все будет хорошо.

Через час мы уже сидели на Катькиной кухне и обсуждали план поиска денег. Все мои идеи подруга лихо отмела и теперь крутила бокал вина. Я знала этот ее потерянный взгляд – что-то задумала. А я вертела золотую визитку, всученную мне случайным знакомым в больнице. Кажется, его звали Андреем. Впрочем, я могла ошибаться. Красивая визитка, дорогая. И Катька ее заприметила еще в машине, но тогда промолчала.

– У шеста решила поплясать? – спросила она задумчиво.

Я непонимающе уставилась на нее. Она усмехнулась.

– Визитка приметная. Золотая с красным пауком, – я глянула на кусочек пластика, рисунок совпадал. – Такие только у владельца клубов Криса Ямпольского. Жуткий тип.

– Почему?

– Да так, – неопределенно ответила подруга, но развивать тему не стала.

И снова уставилась на вино в бокале.

– Кать, – позвала я. – Ты чего зависла?

– Есть у меня идея, – она залпом осушила бокал, налила еще.

– Это ты уже говорила. А может все-таки у Антона попросить?

– Откуда у простого страховщика пятьсот штук баксов?

Я пожала плечами. Да, Антон не был миллионером и ездил на стареньком «Шевроле», но он вращался в элитных кругах, страховал крупные компании и заводы и имел кучу влиятельных и небедных знакомых. Кстати, Антон до сих пор не перезвонил. А прошло уже больше двух часов. И телефон по-прежнему вне зоны. Я вздохнула, отгоняя плохие мысли.

– А у тебя? – и глянула выжидающе.

– Я могу продать салон, – спокойно, даже несколько равнодушно предлагала подруга. – Квартиру или машину. Это не проблема, – отмахнулась от моего протеста. – Но дело это не быстрое. Как, собственно, и продажа твоего дома. А деньги нужны очень быстро, как я понимаю? Кредит мне не дадут, висит один уже, – задумчиво объясняла она.

– А где папа деньги взял тогда, когда я в коме лежала, – не помнишь?

– Понятия не имею, – пожала плечами Катька.

– А если…

Я махнула визиткой. Подруга выхватила ее из пальцев и сунула в бокал, скривившись, будто лимон зажевала.

– И ты полагаешь, он даст такую сумму незнакомой девице за красивые глазки? Если еще даст. И не факт, что этот… даритель… вообще имеет какой-то вес в делах Ямпольского. Да и что ты можешь ему предложить? Разве что собственную душу, если возьмет, – и мрачно улыбнулась.

Я отрицательно замотала головой, смутно подозревая, что Катька так странно шутит.

– Так что Ямпольский – не наш вариант. По крайне мере этот.

– Что значит «этот»? – встрепенулась я, чуя подвох.

– Сейчас узнаешь. А то маешься со своим Антошей. Взглянуть на тебя страшно: похудела, осунулась, пашешь сутками, а отдачи – ноль. Дай тебе волю, и ночевать будешь в своей музыкалке. А ведь какая девушка, – она подмигнула мне. – Спортсменка, комсомолка и просто красавица, – улыбаясь, скопировала фразу из знаменитого фильма, – да и своих спиногрызов уже пора заводить.

– Кать, ты чего? – возмутилась я. – Ты опять? Какое пристроить? У меня есть Антон.

– И где твой Антон? – она заглянула под стол. – Антон, ау! Нету. А у меня есть отличный вариант.

С некоторых пор подруга моя загорелась идеей выдать меня замуж, при этом совершенно сбросив со счетов, что вообще-то у меня есть любимый мужчина. И бросать его я не намерена. Но она упорно гнула свое, с особой тщательностью подыскивая мне женихов. Мы не раз ссорились по этому поводу. Доходило до слез и хлопанья дверьми. Но Катька не отступала, и я смирилась с ее причудами. Все равно никакого жениха мне не надо, кроме Антона. Но за это время я уже тысячу раз пожалела, что в универе подала ей идею открыть брачное агентство, когда она лихо сосватала мне Антона, тогда самого популярного парня на курсе. Она открыла, а я теперь страдала.

– Судя по твоей довольной физиономии, не иначе как сам принц Уэльский за женой к тебе приехал, – фыркнула я.

– Круче, – она щелкнула меня по носу. – Сейчас все узнаешь. Один момент, – и вылетела из кухни.

– Между прочим, с Антоном ты меня свела! – предприняла я попытку осадить ее рвение.

– Не напоминай мне о самом ужасном дне моей жизни, – вернувшись, простонала Катька, рухнув на стул. – Вот, – положила передо мной бумаги. Я глянула бегло: типовой контракт на сотрудничество с ее агентством.

– И?

– Это твой шанс, – она постучала алым ноготком по договору.

– Какой шанс, если твоему клиенту жена нужна? – я резко встала, налила в стакан воды, выпила.

– Фиктивная жена. Для красоты, – не согласилась Катька.

– Игрушка ему нужна, – уточнила я.

– Пусть так. Но он платит за это деньги, дорогая. И не маленькие. Ты почитай-почитай, – она силой усадила меня обратно. – И спать тебе с ним не придется. А Антон твой, коль любит, поймет и дождется.

– С чего такие выводы? – слегка приподняла бровь.

– Из жизни, – она закурила. – Ему жена для рисовки нужна. Умная. Интеллигентная. И желательно красивая. Ты, в общем.

Я прыснула. Катька аргументировать свои доводы не стала. А я пробежала глазами контракт. Сумма гонорара будущей супруги внушала числом нолей, а самое главное – ее хватало на операцию папе. Но была одна загвоздка: гонорар платился частями в конце каждого года супружеской жизни в течение трех лет. А мне нужна была вся сумма целиком и не позднее завтрашнего дня. Наличие интима оговаривалось лаконично: «по обоюдному согласию»; подобная фраза стояла и в пункте продления контракта.

– А кто такой этот Ямпольский? – полюбопытствовала, наткнувшись на фамилию. Снова Ямпольский. Выходит, этот лучше того, что с визитки? Любопытно, чем же?

– Один из самых богатых мужчин нашей страны.

– Что-то я не слышала о таком? – я призадумалась, вспоминая олигархов, которые мелькали в прессе и почти все время были на слуху. Никакого Ямпольского Марка среди них не было. А о другом я узнала из визитки. Ну и немного от Катьки.

– А он некоторое время назад ушел из бизнеса, – рассказывала Катька, тщательно подбирая слова. – Перестал выходить в свет, оставив свое дело на брата.

– Это который Крис? – уточнила, кивнув на утопленную в бокале визитку.

Катька кивнула.

– А что же сейчас решил проявиться? – продолжала допрос я.

Была в словах подруги какая-то недоговоренность. Словно она умалчивала о чем-то? О чем?

– Откуда ж мне знать? – и пожала плечами. – Но ты не думай, он хороший. И ты ему понравилась.

Посмотрела вопросительно. Понравилась? Когда это он успел меня увидеть? А Катька вместо ответа снова вышла из кухни, а вернулась с черной папкой в руках. Еще один контракт? Я раскрыла папку и ахнула. Фотографии. Мое портфолио. Снимки были роскошные, но я совершенно не помнила, чтобы участвовала в фотосессии.

– Откуда? – спросила, захлопнув папку.

– Мастерство фотошопа, – лукаво улыбнулась подруга.

Я усмехнулась. Снова перечитала контракт. Я готова была отказаться, время еще терпело, а Антон мог отозваться в любую минуту. Но в тот момент, когда я уже раскрыла рот для ответа, позвонил лечащий врач папы. Сказал, что папино состояние ухудшилось. И сколько он еще продержится без операции – неизвестно.

– Сколько у меня времени?

Краем глаза заметила, как напряглась Катька.

– День – два, не больше, – ответил врач. – Ищите деньги, Алиса.

– Я поняла, спасибо.

Перевела взгляд на контракт. Два дня. И легкий способ раздобыть деньги. Но что-то останавливало, словно напоминало о бесплатном сыре и где он бывает. Только поэтому я забрала контракт и уехала домой подумать.

За сутки я успела перебрать все возможные варианты, где можно сыскать такую крупную сумму всего за двадцать четыре часа. В поисках денег я перерыла все отцовские документы и записные книжки. Богатых друзей тот не имел, как и счетов в банке с кругленькой суммой, а обращаться к клиентам смысла не имело. И выяснить, где папа раздобыл деньги пять лет назад, я так и не смогла: Катька не знала, как и тетя Аня, оставшаяся в больнице с папой. Банки отказали в кредите даже под залог дома. Оказалось, наш дом не стоил тех денег, которые я хотела получить. А с моей зарплатой учительницы банки могли оформить ссуду разве что на треть нужной суммы. Но этого было ничтожно мало – деньги требовались все сразу и уже завтра.

Знакомых, которые могли одолжить такую крупную сумму, у меня не было. Со временем все друзья как-то отдалились, а потом и вовсе прекратили общение. Новыми я не обзавелась, а из прежних осталась только Катька, но и та пропала без вести. Со вчерашнего вечера ее телефон отключен, и где она – никто не в курсе. За ней и раньше водилось подобное – пропадать на несколько дней, но она редко отключала телефон и всегда перезванивала, по крайней мере мне. А сейчас – глухая тишина. Лишь бы не случилось ничего.

Поискала в Сети о Ямпольских. Крис действительно владел клубами, только вовсе не ночными, а спортивными: у него были залы для тренировок по различным боевым искусствам. И никаких танцев у шестов. Катя соврала. Зачем? Но основным его бизнесом оставалась ювелирка. Ювелирный Дом Ямпольских был самым крутым в ювелирном деле. Холост. Занимается благотворительностью, дважды в месяц посещая приют Святой Марии для детей-инвалидов. И море снимков, но разглядывать их желания не возникло. Стоило только взглянуть в его стального цвета глаза, чтобы испугаться. С таким точно нельзя иметь никаких дел: не заметишь, как окажешься в ловушке, потому что его взгляд смотрел в самую душу, словно знал все обо мне. О любом, кто встретился бы с ним лицом к лицу.

А о Марке информации почти не нашлось, как и фотографий. В свет выходил редко, в объектив камер не попадал. Зато слухов полным-полно. От его страшного уродства до жестоких пристрастий. Некоторые смельчаки даже писали, будто Марк Ямпольский любит пытки в сексе и поэтому предпочитает проституток, которым легко заткнуть рот крупной суммой денег и которых никто не хватится, если вдруг игры Ямпольского зайдут слишком далеко. От всего это потока грязи стало тошно, и я поспешно свернула любые поиски. Правды все равно не сыскать.

И я продолжила искать способы добычи денег. Снова и снова продумывая каждый, пробуя и получая отказ.

Последней надеждой оставалась Всемирная паутина, но только я углубилась в поиски информации о сборе денег, как ожил мой телефон. Увидев на дисплее имя Антона, едва не завизжала от радости. Все-таки есть Бог на этом свете.

– Алло, Антон! Ты где пропал? Ты в порядке?

– Привет, малыш, – голос хриплый и далекий. Сердце пропустило удар. – Прости, что не звонил. Батарея села.

– Что-то случилось?

– Ничего серьезного, ты не волнуйся, – последовал поспешный ответ. Слишком быстрый, чтобы быть правдой. – Просто небольшая авария…

– Авария? – ахнула я, прикрыв рот ладошкой. – Где? Что с тобой? Ты…

Вопросы комом стали в горле. Я не знала, что спрашивать. Я просто испугалась.

– Я в больнице. Приедешь?

Конечно, приеду! Как я могла не приехать!

– Какая больница? – деловито спросила я, встав из-за стола и направившись в спальню. Стоило переодеться. За окном лил дождь, и мой домашний костюм сулил лишь воспаление легких, выйди я в нем на улицу.

– За тобой Матюха заедет.

Я кивнула, словно он мог меня видеть.

– Малыш, – позвал Антон, уже почти разъединившись, – у тебя все в порядке?

– Не совсем, – ответила и тут же пожалела о сказанном. Антон забеспокоился, засыпал меня вопросами. – Я сейчас приеду и все расскажу. Целую, – добавила поспешно и отключилась.

Сборы заняли семь минут: влезть в джинсы, натянуть свитер с высоким горлом, затянуть волосы в хвост, взять сумку, ключи – и я готова. Матвей приехал через полчаса.

Антон выглядел измученным: рука на перевязи, ссадины на лице, – но храбрился, мол, зачем его держать в больнице, только место занимать. Я тоже рвалась домой после комы, едва только на ноги начала вставать. А папа ругался, что я себя не берегу. А я тогда хотела к Антону, который приходил редко, боясь гнева папы. И старательно выполняла все назначения врачей, только чтобы побыстрее сбежать из этих стен.

Я прижалась к Антону и тихо всхлипнула. Напряжение последних дней давало о себе знать: меня трусило, и я не могла и двух слов связать. Антон терпеливо ждал, пока я успокоюсь и смогу связно говорить. И я рассказала ему все, как на духу: про папу, про сложную операцию, про деньги и что мне негде достать такую сумму.

– А кредит? – нахмурился Антон. Я покачала головой.

– И под залог дома не дают, – вздохнула. – Я все банки обошла – впустую. Может, ты попробуешь?

– Попробую что? – изумился он. – Найти пятьсот штук за сутки? Не смеши меня. К тому же меня уволили.

Уволили? И денег ему не раздобыть? И подмигнувшая было радость рассеялась. А Антон лениво перечислял варианты и невозможность их выполнения и отводил взгляд. А я понимала одно: у меня не осталось выбора.

– Тогда, – запнулась. Встала, собирая волю в кулак. Папина жизнь дороже. – Тогда нам придется расстаться.

– Не понял? – он попытался сесть, но капельница мешала. – Что значит расстаться? Из-за чего? Из-за какой-то ерунды?

Я отступила назад. Усмехнулась.

– Из-за ерунды? – и злость прожгла вены. Папа умирает, а ему все равно – вот уж действительно ерунда. – Замуж я выхожу. Прощай.

И ушла, не оборачиваясь. По пути перезвонила Катьке: та на удивление ответила сразу.

– Я согласна, – коротко выдохнула в трубку.

– Хорошо, – сипло отвечала подруга. Закашлялась. – Прости, болею, – и снова пауза. – Ты сейчас дома?

– Буду через полчаса.

Дождь слегка моросил. Ветер трепал ветки, где-то вдалеке сверкала молния. Но я успела вымокнуть, пока добралась. Дождь умудрился вымыть и головную боль, разгоревшуюся после встречи с Антоном. А у дома меня уже ждали. У черного джипа, приткнутого под самую калитку, стоял худощавый мужчина средних лет: подтянутый, в светло-сером костюме. Каштановые с сединой волосы блестели от дождя, а в цепком взгляде настороженность.

– Вечер добрый, – произнес он сухо, когда я поравнялась с ним.

– Я бы поспорила.

Мужчина усмехнулся.

– Позвольте представиться. Святослав Регин, камердинер сэра Ямпольского, – щелкнул каблуками, натянувшись как струна, и коротко кивнул, едва не отдав честь.

Я сдержалась, чтобы не раскрыть рот от удивления. Не думала, что в наш век технологий и компьютеризации возможны камердинеры, да еще с такой муштрой. Что ж за человек этот Марк Ямпольский на самом деле, а не в свете слухов и выдумок?

– Алиса Ланская, – в тон камердинеру отчеканила я. – Невеста сэра Ямпольского.

Регин улыбнулся. Похоже, я развеселила его. Пускай. А злость покалывала пальцы. И в висках снова неприятно заныло.

– Катерина Владимировна предупреждала о вашей манере общения.

Я лишь пожала плечами.

– Но я убедительно прошу вас, – он шагнул совсем близко, словно хотел доверить тайну, – будьте сдержаннее. Марк Давидович не любит, когда ему перечат.

Я раскрыла рот для возмущения, но благоразумно захлопнула. Пожалуй, камердинер и прав.

А Регин кивнул, принимая мое молчание за согласие, отступил на шаг и распахнул заднюю дверцу.

– Или вам нужно собрать вещи?

Спасибо, что спросили. Я перевела взгляд на дом и передумала. Я не хотела брать с собой свою жизнь. Там, в фарсе, все должно быть другое, не тронутое моей прежней жизнью.

– Не думаю, что мои личные вещи подойдут к новому статусу. Разве что…

– Да?

– У вас не найдется таблеточки. Голова сильно болит.

Регин кивнул и достал из кармана упаковку обезболивающего. Я проглотила две капсулы, не запивая.

– Спасибо, – протянула обратно лекарство, но Регин лишь отрицательно покачал головой.

– Едем?

Странное предчувствие, что я нескоро сюда вернусь, поселилось в душе. Я вздохнула, отгоняя плохие мысли, и нырнула в машину.

Часть 2

Алиса. Раньше

В светлом салоне меня ждал молодой и холеный до хруста зубов мужчина в костюме стального цвета: светлые волосы уложены с гелем, на носу очки в золотой оправе и вид вполне деловой, словно на переговоры пришел. Хотя, наверное, так и было, потому как представился он мне юристом Марка Ямпольского. Вот только не нравился он мне – уж не знаю, почему, но вызывал неприятное ощущение, будто лимона наелась: кисло и противно. Хотя он даже не заговаривал со мной.

– Итак, Алиса… – перебил он мои мысли. А голос, строгий, высокий, показался знакомым.

– А мы с вами нигде не встречались раньше? – полюбопытствовала я, не удержалась.

Он зыркнул на меня из-под очков и покачал головой.

– Такую женщину я бы запомнил, – и улыбнулся, но глаза непонятного цвета оставались серьезными.

Странно, потому что юрист казался знакомым, но я не могла вспомнить, где мы встречались. Впрочем, он мог просто напоминать кого-то. И я отмахнулась от этой мысли, потому что юрист вновь обратился ко мне. Зашуршали листы бумаги.

– Борисовна, – добавила я, когда он снова назвал одно лишь имя.

– Итак, Алиса Борисовна, – на его лице не отразилось ни единой эмоции, – мы должны с вами обсудить некоторые моменты брачного договора.

Вот что-что, а обсуждать контракт в машине, на ходу, да еще и без будущего супруга я не собиралась. К тому же я его еще и в глаза не видела. Ни супруга, ни контракта. Да и подумать хотелось, понять, как вести себя и вообще побыть в тишине. Чтобы ноющая боль наконец отступила. Поэтому…

– А вам не кажется…

– Андрей Евгеньевич, – вставил он в мою паузу.

– Так вот, Андрей Евгеньевич, вам не кажется, что здесь кого-то не хватает? – заговорщицки прошептала я, слегка подавшись в его сторону.

Указательным пальцем он поправил съехавшие очки, удивленно изогнул бровь.

– Сэра Ямпольского не хватает, – изрекла я, откинувшись обратно. И пожалела об этом, потому что в затылке словно иголки просыпались: колко, обжигающе. Юрист кивнул, спрятал документы. А я прикрыла глаза, чтобы не поморщиться.

Некоторое время мы ехали в тишине. Боль медленно отползла, и я снова взглянула на мир. Машина тем временем выехала за город. За окном замелькали частные дома, лесополосы и поля.

– Давайте так, Андрей Евгеньевич, – предложила, не глядя на юриста, от него сплошная головная боль, – все вопросы мы решим вместе с моим будущим супругом. Идет?

Уж очень хотелось увидеть сэра Ямпольского, каков он живьем.

Остальную дорогу мы провели в молчании, за исключением нескольких коротких разговоров юриста по телефону. И с будущим супругом моим успел переговорить, обмолвившись, что невеста отказывается обсуждать важные вопросы. Что ему отвечал Ямпольский, я не слышала, но, судя по всему, приказал оставить меня в покое, потому что юрист больше со мной не разговаривал. А я смотрела в окно и настраивалась на скорую встречу, подготавливалась ко всему, о чем писал Интернет.

Но ко всему, увы, не получилось. Хотя дом Ямпольского я представляла мрачным, но реальность превзошла самые смелые мои ожидания.

Когда мы съехали с накатанной трассы на брусчатку, да еще такую разбитую, словно после бомбежки, я и подумать не могла, что сия дорога вела к дому одного из самых богатых мужчин страны. В списке популярного журнала «Форбс» сэр Ямпольский входил в первую пятерку, несмотря на то что уже лет семь жил затворником.

Сперва машина въехала в огромный, засаженный многолетними елями парк. Я открыла окно, вдыхая терпкий аромат хвои. Деревья поникли, местами хвоя пожелтела, опала, смешавшись с каменной пылью разбитой дороги. И в тихом шелесте разлапистых ветвей чудился чей-то шепот. И чем ближе мы подъезжали к дому, тем реже становились деревья, а под самыми окнами особняка застыли в причудливых формах два обгоревших до черна ствола. Увиденное покоробило. Почему нельзя срубить эти огарки? Неужели хозяину нравился их вид из окна? Стало не по себе и перехотелось встречаться с хозяином усадьбы. Впрочем, я погорячилась с названием. Огромный, серый особняк строили в духе средневековых замков. Две круглые без окон башни разделяли дом на три крыла, а маленькие башенки архитектор разбросал по всей крыше в каком-то затейливом переплетении. Каждую из них, а я насчитала их ровно семь, венчал причудливый флюгер, напоминающий силуэты кукол. Красиво, но жутковато, особенно когда в дуновении ветра флюгера качались и поворачивались, будто танцуя, и в тихом шепоте ветра чудился детский смех.

Я невольно отступила назад, захотелось спрятаться в нутре машины и уехать отсюда как можно дальше, но наткнулась на молчаливого Регина.

– Вам придется сдать личные вещи, – отчеканил сухо. Я уставилась на него, как на диковинное животное, с трудом осознавая, что он сказал.

– Скажите, а почему… почему сэр Ямпольский живет здесь? – задала я вертевшийся на языке вопрос. – Почему нельзя найти место…

– Получше? Побогаче? – не удержался копающийся в своем портфеле юрист.

– Поуютнее, – вежливо улыбнувшись, не согласилась я.

– Это родовое поместье семьи Ямпольских, – ответил Регин так, словно это все объясняло, но я не понимала, в чем красота поместья, пусть и родового, но живущего на последнем издыхании. Неужели нельзя облагородить, позаботиться о доме, приютившем не одно поколение?

– Ну тогда… не знаю, нанять садовника, дизайнера. Здесь же жить невозможно, – выдохнула я, кутаясь в куртку. Холод залазил под полы куртки, колол кожу.

– А придется, – равнодушно напомнил юрист. – Три года, – и направился в сторону дома.

– Это мы еще посмотрим, – пробурчала я.

– И все-таки вам нужно сдать личные вещи, – повторил Регин и раскрыл передо мной темный холщовый мешочек, как в лото.

– А если нет, обыскивать будете? – и все-таки не удержалась.

– Если понадобится, – низкий голос застал врасплох. Я обернулась так резко, что собранные на затылке волосы рассыпались по плечам, а в висках снова закололо. Заколка со звоном упала на камни брусчатки. Навстречу мне шел высокий статный мужчина в черном костюме. Сильно хромая на левую ногу, он практически заменил ее черной, с серебряным набалдашником тростью. На ногах черные туфли, к которым, странное дело, не цеплялась дорожная пыль. Я невольно глянула на свои «лодочки», посеревшие от пыли. Этот человек, легко спустившийся со ступеней и удачно обходящий трещины и выбоины брусчатки, словно сроднился с домом, парком, был его частью. Он был здесь хозяином, пусть незаботливым, но поместье любило его и принимало таким, каков он есть.

– Тогда уж и обрейте, – отчего-то дрогнувшим голосом парировала я, – чтобы совсем не уступать статусу тюрь…

И осеклась, взглянув в его лицо. Ямпольский ухмылялся лишь половиной рта. А другой половины не было, вернее, ее скрывала маска. Почти не рознящаяся с цветом кожи и заметная лишь в такие моменты. Но она была: жуткая, уродливая, делающая его самого холодным и неживым. Дернула плечом и столкнулась с черным, как сама ночь, взглядом. Глаза завораживали, затягивали в свою смоляную бездну, выбивали дыхание, и будто присваивали. Вся его манера – взгляд, движения, голос – говорила, что все в этом месте принадлежит ему. Даже я. Под его взглядом стало зябко и страшно, но дробь в висках утихла.

Я с трудом сдержалась, чтобы не отвернуться, но, похоже, Ямпольский все понял по моему выражению лица. Уж не знаю, что он там увидел, но враз его лицо посерело, а голос потяжелел.

– Мобильный телефон, ноутбук, часы, ключи, – холодно, как камни брусчатки, сыпался его голос.

Как под гипнозом, я вытащила из кармана ключи от дома и телефон.

Регин учтиво переспросил, все ли это. Я кивнула, не сводя взгляда со своего будущего мужа.

– Вам все вернут к вечеру, – и исчез.

Ямпольский остановился всего в шаге от меня. Руку протяни. Захотелось снять с него эту уродливую маску, аж руки зачесались. Но я пресекла свой порыв, засунув руки в карманы куртки.

А Ямпольский не сдержался, заправил за ухо прядь моих волос. Запах можжевельника забился в нос, осел на волосах, коже, как старый знакомый. Ужасный, могильный запах. Я невольно отпрянула. Ямпольский криво улыбнулся.

– Добро пожаловать домой, пташка.

Часть 3

Марк. Сейчас

– Ты не имеешь права не пускать меня к Алисе! – Катерина подходит вплотную, уперев руки в бока. Злая, напряженная. – Я ее подруга! Да я самый близкий ей человек! В конце концов, это благодаря мне ты ее нашел.

Марк усмехается, глядя на солнечных зайчиков на полу. Лиза обожала ловить их и сердилась, когда они ускользали. От мысли о дочери становится горько.

– И что? – голос звучит ровно и отстраненно. Сейчас ему меньше всего хочется разговаривать. Особенно с Катериной. – Я должен пасть ниц и бить поклоны в порыве вечной благодарности?

Катерина фыркает.

– Простого «спасибо» было бы достаточно.

Марк игнорирует ее слова. Не за что ему ее благодарить.

– Знаешь, – Катерина подходит к окну, задумчиво смотрит на почерневший ствол, в сумерках кажущийся плачущей женщиной, – может, проще было их отпустить, раз уж…

– Раз уж «что»? – перебивает Марк. Умеет она вывести его на разговор. – Раз уж я запер ее в четырех стенах? Так она сама напросилась. Была бы послушной, и все было бы хорошо, а так извини, но я не привык, когда не выполняют обещанное. Она слово не сдержала и будет наказана. К тому же ты сама знала, за кого сватаешь свою подругу. Сама пришла и убеждала меня в ее верности и порядочности. Так что ты теперь требуешь от меня? Чтобы я позволил тебе с ней увидеться? Зачем, Катерина? Помнится, после последней вашей встречи она и сбежала с любовником. А я чертовски устал за ней гоняться. Не мальчик уже.

– Я… я… – задыхается от возмущения, резко обернувшись. Черные кудри взметаются и опадают на затянутую в серый пиджак спину. Поджимает губы и быстро отворачивается. – Прости, – тихое в ответ. – Наверное, ты прав. Подставила я тебя. Но я не понимаю, – вздыхает, запустив пальцы в волосы и собрав их в хвост. – Она не такая, понимаешь? – потирает лоб, задумавшись. – Я не понимаю, что произошло. Алиса она… Она ангел. Таких, как она, давно нет. Она просто не способна на предательство.

Марку становится смешно. Неспособная на предательство смылась в неизвестном направлении как раз накануне важной встречи. Выставила его на посмешище и чуть не испортила все, ради чего он вообще затеял эту игру в семью. Хватило тех снимков, где она в кафе со своим… хорошо, Андрей вовремя подсуетился и ничто не просочилось в прессу. А что было бы – узнай они. Все, конец спектаклю.

– Я не понимаю, что произошло, – она смотрит на Марка едва не просительно. – Именно поэтому мне нужно поговорить с ней. Понять, почему она решила пожертвовать отцом?

– Да все вы одинаковые. Что пташка, что ты.

– Марк… – она укоризненно качает головой, обижается.

А ему плевать. Надоели все эти игры, недомолвки. И мысли о дочери, так не вовремя напоминающие о прошлом.

– Строишь тут из себя героиню, а сама подругу подложила под одного брата, а трахаешься с другим, – зло и резко. – Удобно, не правда ли?

– Не ожидала я от тебя такого, Марк.

– Это я от тебя не ожидал, мартышка…

Это глупое детское прозвище слетает с губ само собой. От усталости и невозможности хоть что-то ей доказать. Катерина удивлена, хочет ответить что-то, но в кабинет влетает запыхавшийся Святослав. Бледнее мела, тяжело дышит и слова сказать не в состоянии.

– Марк… – выдыхает Регин, и Марк понимает – стряслось страшное.

Он коротким жестом обрывает Святослава на полуслове, поднимается с кресла.

– Катерина Владимировна, разговор окончен. Я вас больше не задерживаю.

Он затылком чует, как Катерина хочет ответить. Не выносит, когда он с ней так официально. Но ему сейчас не до ее переживаний.

– Дима! – На пороге застывает личный телохранитель. – Проводи Катерину Владимировну и проследи, чтобы она не заговаривала ни с кем в доме.

Дима кивает. А Катерина снова молчит, но на прощание бросает в него колкий взгляд.

Марк дожидается, пока она сядет в машину и только тогда оборачивается к Регину.

– Алиса Борисовна пыталась покончить с собой, – выпаливает как скороговорку. Марк на минуту прикрывает глаза. Боль прокатывается по напряженным мышцам. Короткий вдох и длинный выдох.

– Жива?

Регин кивает.

– Марьяна ей чаю принесла с мелиссой, – рассказывает по дороге Святослав. – А Алиса в ванне лежит и не дышит уже. Чудом откачали, Марк. Воды из нее вылилось…

Марк молча входит в спальню, закрывает за собой дверь. Алиса лежит на кровати, скрутившись клубком. Мокрая. Одежда прилипла к телу. Дрожит, обхватив себя руками, точно крылышками. Пташка она и есть. Хрупкая, несуразная, с бардаком в голове.

И прошлое напоминает о себе запахом безнадежности и отчаяния, поселившегося в белой палате реанимации. И запах этот просачивается сквозь время, затапливая комнату, где на кровати дрожит его жена.

– Ну и что ты удумала, пташка? – останавливается у кровати, а она не шелохнется. Лицо бледное, на щеках капли воды. И взгляд, как у побитой собаки. – Решила так от меня сбежать? – он приседает рядом, касается ее лодыжки. Кожа покрывается мурашками. Да она же вся холодная и мокрая! И тоска дерет глотку, и Марк с трудом загоняет ее обратно. Она жива, хоть и ненавидит его. Главное – жива. И теперь он рядом. – Так, пташка, а ну-ка подъем, – перехватывает ее руку, тянет на себя. Усаживает. Она смотрит затравленно. Волосы мокрыми паклями свисают, а сама словно кукла, которой кукловод веревочки обрезал. Но только Марк касается ее промокшей рубахи – и когда нацепить успела? – она впивается в него коготками, сощуривается.

– Не смей, – шипит, отталкивая его и падая на кровать. Снова скручивается клубком. – Не смей меня трогать и убирайся отсюда.

– Я сказал – встать! – рявкает, стягивая Алису на пол. Та не успевает среагировать, падает, вскрикивает.

– Скотина! Сволочь! Ненавижу! – бьется в его руках, точно птичка в силках.

Но он сильнее. Срывает с нее рубаху, отшвыривает. Алиса визжит, царапается, как строптивая кошка. Марк подхватывает ее под колени, перекидывает через плечо.

– Пусти! Пусти, сволочь! Убийца! Ненавижу!

Марк останавливается на пороге ванной. Переводит дух, чувствуя, как судорога ползет по бедру, выкручивает ногу. А он как назло без трости да еще с такой непростой ношей. Пять лет назад было проще. Выдыхает.

– Значит так, пташка, – голос срывается на хрип и дышать тяжело. Алиса притихает. – Либо ты успокаиваешься и приводишь себя в порядок, а потом как порядочная жена ложишься спать со мной. Либо…

– Что? Изобьешь? Изнасилуешь? – в ее дрогнувшем голосе слышится усталость.

– Зачем? – он искренне удивлен. Ему не нужно бить или насиловать женщину, чтобы получить ее. Достаточно заплатить, и она будет выполнять все его прихоти. Все в этой жизни имеет цену, даже пташка. – Тебя помоют и приведут ко мне. Что предпочтешь: меня или Регина с Дмитрием в твоей ванной?

– Я предпочту самого черта, лишь бы тебя не видеть, – зло отвечает пташка.

Марк усмехается.

– Стоило ожидать такого ответа после сегодняшней твоей выходки. Ну что ж, – он бросает Алису на кровать, – Дима не увидит ничего нового.

– Ты не посмеешь… – в синих глазах вспыхивает гнев.

– Посмею, пташка, еще как посмею, – он устало приваливается к стене, открывает дверь. – Дима! Святослав! – Они появляются вместе, словно только и ждали его зова. – Жену мою вымыть в горячем душе, высушить, одеть и доставить в мою спальню. С сегодняшнего дня леди Ямпольская будет спать исключительно со мной.

Регин пытается возразить, но одного взгляда достаточно, чтобы пресечь любые возражения. Когда мужчины приближаются, Алиса пытается сопротивляться, но куда ей против двоих вышколенных бывших военных. Это не с калекой вроде него бороться.

– Будет сопротивляться – разрешаю применять силу. Смотрите только, чтобы мордашка не пострадала, – добавляет, поймав на себе взбешенный взгляд пташки, и улыбается ей своей самой очаровательной улыбкой. Она резко отворачивается и больше не сопротивляется.

А Марк ждет. Он знает – его ребята Алису и пальцем не тронут, даже по его приказу. Слишком порядочные. Но он не может уйти, пока они не закончат. Садится на кровать. Ему видно распахнутую душевую кабинку, в которой стоит поникшая и обнаженная пташка. По ее идеальному телу стекает вода, смешанная с мылом и кровью. Еще утром поранилась. Марк видел и Регину приказал обработать. Тот приказ выполнил, но ссадина не зажила еще, кровила. Марк переводит дыхание. И смотрит. В ее потемневших волосах блестит шампунь. Марк скользит взглядом по ее белоснежному, как фарфор, телу, запоминая каждый изгиб, каждую родинку и раскрывшую крылья ласточку на талии. Черная с белым, она как будто повторяет каждое движение, пока пташка докрасна растирает мочалкой кожу и подставляет лицо под упругие струи воды. Минут через десять Регин просит ее выйти, подает ей халат и большое махровое полотенце. Она сразу же закутывается в необъятный халат, как в кокон прячется.

Теперь Марк уходит. Сегодня ему предстоит интересная ночь.

Часть 4

Алиса. Сейчас

Я сижу на кровати, всматриваясь в резную белоснежную дверь, ожидая, как она откроется и впустит в покои хозяина. Озноб рассыпает по коже мурашки, раскатывает по мышцам ноющую боль. Но странно, что я совсем не чувствую страха. Нет, мне не все равно. Скорее даже любопытно, как Марк себя поведет. Не думаю, что он станет рисковать контрактом ради банальной мужской похоти. Я усмехаюсь, закутываясь плотнее в необъятное пуховое одеяло. С чего-то решила, что я интересую Марка. Наивная. У него таких, как я, – только пальцем помани. Видывала одну такую. Ноги от ушей, грудь пятого размера, и вся аж плавится сексуальной энергетикой. От воспоминаний стало неловко, но избавиться от них не получается.

Это было на вторую неделю нашего совместного проживания. С Марком я встречалась редко, разве что за обедом, ужином или на официальном мероприятии, вроде подписания меню (оказывается, такое тоже делают!) для свадебного фуршета, либо для примерки нарядов или при выборе зала для торжества. Перекидывались ничего не значащими фразами и расходились по своим углам. Как правило, он уезжал едва ли не на рассвете, приезжал вечером и после ужина сразу пропадал в запрещенном для меня западном крыле. А я, согласно канонам проживания в родовом поместье Ямпольских, проводила длинные вечера в своей спальне, пока не набрела на огромнейшую, занимающую почти все восточное крыло библиотеку. Тогда мои вечера окрашивались страстной любовью, отважными приключениями или необыкновенными мирами, расцветающими на страницах книг.

Он опаздывал. Марк Ямпольский, который был до тошноты пунктуален и не упускал ни единой возможности укорить меня за бесконечное «еще секундочку», опаздывал уже на десять минут. Сначала он не спустился к завтраку, хотя по вторникам мы обычно завтракали вдвоем, да еще и ночью куда-то уезжал, а вернулся далеко за полночь. Я промаялась весь вечер – строчки расплывались, смысл сюжета ускользал, и я, забросив чтение, слонялась по страшно пустому дому, не находя себе места от неясной тревоги. А к двум часам Марк вернулся, и не один. Цокот каблуков и звонкий смех звенел в ушах, а злость закипала внутри, не давая уснуть. В итоге утро я встретила, сидя на подоконнике и выводя пальцем узоры на запотевшем стекле.

А когда время стремительно ускользало, просто крича об опоздании, я не выдержала. Где находится спальня Ямпольского, я знала. Как-то в его отсутствие путешествовала по длинным коридорам родового замка (иначе эту серую громадину и не назовешь), изучала унылые виды из больших окон и расположение комнат. Покои сэра Ямпольского располагались на одном этаже с моими, только в запрещенном западном крыле. На весь коридор я обнаружила только две двери и обе запертые на замок.

В то утро спальня Марка была открыта. Не церемонясь, я буквально вломилась в комнату и замерла на пороге. На большой двуспальной кровати лежала обнаженная девушка. Я тихо окликнула ее, извиняясь, но та не отреагировала. Осмотрелась – Марка не было. Осторожно подошла ближе. Кудрявые русые волосы разметались по подушкам, руки были привязаны черной атласной лентой, такой же – завязаны глаза девушки. Ее белую кожу расчерчивали багровые полосы, кое-где наливающиеся синевой. На ступнях – снова следы веревки. И ни намека на дыхание. Стало вдруг страшно. Я склонилась над ней, прислушиваясь к дыханию, как услышала за спиной:

– Хочешь присоединиться?

Я отпрянула и спиной наткнулась на Марка. Взвизгнула и резко обернулась. Девушка позади тихо застонала, пробормотала нечто невнятное. А я застыла, не в силах ни пошевелиться, ни слова сказать.

Марк.

От него пахло иначе. Паром, ментолом и табаком. И ни намека на могильный запах можжевельника – и кто только посоветовал ему эту дрянь?! Темные волосы искрились каплями воды, несколько стекало по вискам на шею с пульсирующей веной. На лице застыла кривая ухмылка, теряющаяся под неживой маской в тон кожи. А в черных, как бездна, глазах, плясали чертики. Я могла голову дать на отсечение, что видела их в его прищуренном взгляде.

– Я… я… – заикаясь начала я, отступив на пару шагов. Взгляд невольно скользнул вниз по его обнаженному телу, да так и застыл. Не знаю, как мне удалось сдержать шок, когда я смогла его рассмотреть. Косые, короткие и длинные, побелевшие и кровоточащие шрамы покрывали его всего. От шеи до пояса брюк. Руки, грудь и наверняка спина были словно залатаны: неумело, криво, наспех. Кое-где латки потемнели, местами – белели неживой кожей.

Я смотрела, не в силах отвести взгляд, и чувствовала, как жгучая боль рвалась изнутри, готовая прорваться слезами. Он весь был похож на залатанную игрушку. Сломанную, никому не нужную тряпичную игрушку. Сглотнула комок и подняла глаза.

Марк молчал, изучал внимательно. Не кричал, не прятал свое изуродованное тело. Смотрел и ждал. Чего? Я так и не поняла.

– Мы опаздываем, – бросив скороговоркой, выскочила из спальни.

Следующие два дня я провела под замком и была лишена самого дорогого в этом доме и новой жизни – книг.

Я хорошо помню тот день, когда холодный и чужой Марк лично запер дверь в маленькую спаленку, больше походящую на чулан. Спрашивать – за что? – было глупо. Я понимала. Ослушалась приказа не входить в западное крыло. Да еще застала его беззащитным.

Вот только наказание казалось каким-то детским, что ли. Подумаешь, провела пару дней без солнечного света и горячей ванны.

Сущей пыткой оказалось, что я больше не могла и шагу ступить одна. Надзирателя ко мне приставил: здоровенного детинушку с бульдожьей рожей. Теперь даже в доме Марк знал о каждом моем шаге, вдохе, выдохе, вплоть до абсурдного – сколько раз и в какое время я посещаю туалет. Да только от этого абсурда выть хотелось на луну, которая, как назло, пряталась в ветвях разлапистых елей парка. А еще Марк потребовал, чтобы я уволилась с работы. Я сопротивлялась до последнего, но он оставался неумолим, вплоть до того, что вознамерился расторгнуть контракт. Мне пришлось уступить.

И было непонятно, как внимательному, одаривающему меня знаками внимания – от цветов до ничего не значащих безделушек – Марку удавалось так лихо менять обличья. Из злодея в добродушного хозяина, шутящего за завтраком, выспрашивающего о моей работе и моих талантливых детях, не отпускающего и поддерживающего на свадебном фуршете. Там, среди множества любопытствующих журналистов и богатых бизнесменов, он был нежен и внимателен, не выпускал моей руки. А танцуя, просто прижимал к себе, даря странное ощущение защищенности. За все время до того наказания он всячески пытался сгладить мое первое впечатление о нем. И мне он казался добрее и светлее, чем о нем писали. Но оказалось – я заблуждалась. И ночь в чулане раскрыла мне его сущность.

Тогда хотелось чуда. Как маленькой девочке вдруг отчаянно захотелось поверить, что меня, как ту сказочную принцессу, вызволит из башни принц на белом коне и увезет в тридевятое царство, и будем мы жить долго и счастливо. Наверное, поэтому, когда я встретила Антона на пороге школы, куда пришла забирать документы по требованию Марка, сердце возликовало в волнительном предчувствии, что все изменится.

«Изменилось», – думаю с горечью.

Антон.

Как же так вышло, что Марк нашел нас? Не должен был. Антон сказал, что об этом месте не знает никто. И я… я сделала все возможное, чтобы никто не выследил нас: выбросила телефон, кредитные карты, да и передвигались мы исключительно автостопом. Никто не знал, где мы. Никто не мог…

Я осекаю сама себя. Катька знала! Нет, не так… Я звонила ей из соседнего города, и говорили мы минуты две, не больше. Отследили? Со связями Марка возможно все. Пусть так. Ерошу пальцами волосы, невольно натыкаюсь на шрам за ухом. Отдергиваю руку, словно обжегшись. Что случилось – того не изменить. Марк нас нашел и вот я снова здесь.

Какое же наказание ждет меня теперь? Или он уже наказал, убив Антона?

Дверь открывается с громким стуком, и в спальню вваливается Марк. Я вжимаюсь в кровать, натягиваю одеяло и почти не дышу. Он стоит с трудом. В одной руке – пузатая бутылка, другой – упирается в стену. Интересно, сколько таких бутылок он уже приговорил? Голова опущена. Сильно шатаясь, он добирается до кровати, на ходу допивая алкоголь и отшвыривая бутылку. Та со звоном разбивается о стену. Комнату заполняет резкий коньячный запах. Марк ухмыляется, шепчет что-то и, не удерживаясь на ногах, падает на кровать. Бормочет что-то, стянув с меня одеяло, и затихает.

Осторожно ложусь едва не на самый край, выдыхаю и пытаюсь заснуть. Сумбурные мысли мешают, заставляют думать и впервые – об этом странном и непонятном мужчине рядом. Я засыпаю с последней, взявшейся ниоткуда, мыслью, что Марк не мог убить Антона.

Распахиваю глаза от жуткого грохота. В комнате темно: ночник погас, а солнце еще не намеревалось вставать. Нащупываю под подушкой мобильный телефон, который мне принес Регин после душа, подсвечиваю. Часы на дисплее показывают: «2:47».

– Елкин-корень, – цежу сквозь зубы и присматриваюсь к комнате. Все как было накануне, только из-под двери ванной виднеется полоска слабого света. Смотрю на вторую половину, где спал Марк, – пусто. Ну и что же он там делает среди ночи? Прислушиваюсь. Тихо. Успокаиваясь – все-таки Ямпольский не маленький мальчик, сам справится, – устраиваюсь поудобнее, пока не разыгралась мигрень, как тут же подскакиваю от звона и новой волны грохота. Сердце заходится в рваном ритме, чуя неладное. Подбегаю к двери, дергаю за ручку – заперто.

– Марк, – зову, а в ответ молчание. – Марк, ты в порядке?! Марк?! – не хватает только трупа богатого сэра у меня на руках. Черт бы тебя побрал, Ямпольский! Дергаю ручку, стучу – дверь не поддается. – Марк, открой. Слышишь? Марк! Ну не будь ребенком, в конце концов.

И замок щелкает, я распахиваю дверь и на мгновение зажмуриваюсь от ослепительного света. И боль прошибает затылок. Морщусь, с трудом разлепляю веки. Привыкаю и обнаруживаю Марка сидящим на полу у ванны. Вокруг разбитое стекло, склянки, бутылочки, полотенце. Сам он тяжело дышит. Лицо бледное, покрыто испариной, маска сдвинута как-то странно, свисая ниже лица, и левая нога вывернута судорогой.

– Там… – хрипит он, указывая на шкафчик справа, – лекарство… не могу… достать…

Отмерев, кидаюсь к шкафчику и ужасаюсь тому набору лекарств, что нахожу. Разве что наркотиков здесь не имелось. И при такой аптечке он алкоголем балуется? Ненормальный!

– Ампулы…

Доносится тихое из-за спины. Слышу, как Марк шумно втягивает воздух. Набираю в шприц лекарство, приседаю рядом.

– Я сам… – он пытается перехватить шприц, но куда ему: пальцы дрожат, лицо перекашивает гримаса боли. Не думаю, всаживаю иглу в сведенное судорогой бедро. Марк стискивает кулаки, зажмуривается и на короткий момент становится похожим на маленького испуганного мальчика. Вот так метаморфозы этим странным полнолунием. Досчитав до трех, затягиваю на плече жгут и делаю Марку второй укол, на этот раз в вену. Пусть он урод и убийца, но сейчас ему нужна помощь, и, кроме меня, вряд ли кто поможет. К тому же я – не он. Для меня человеческая жизнь, пусть и убийцы, – не пустой звук.

В его аптечке нахожу обезболивающее, выпиваю таблетку. В молчании проходит несколько минут. Марк постепенно расслабляется. Судороги схлынивают. Облегченно выдыхаю – даже не заметила, как сильно была напряжена. И мигрень поутихла. Заснуть не засну, но до утра доживу.

– Встать сможешь?

Марк смотрит вопросительно.

– Ну до кровати-то дойти надо, – пожимаю плечами, поднявшись.

Он боязливо смотрит на дверь и расстояние, что отделяет его от кровати. Я усмехаюсь – надо же, такой жестокий циник, а боится. Чего только? Но спустя пару ударов сердца выражение его лица становится жестким и непроницаемым. Да уж, метаморфозы.

Он встает с трудом, едва не падает – я подхватываю его.

– Обопрись на меня, давай, – приказываю, перекладывая поудобнее руку на его широкой спине, другой закидываю его руку на свои плечи. – Не бойся, это я с виду маленькая пташка, – хмыкаю, вспомнив, как он меня называет. – Доверься мне, ну же. Все равно больше некому, – добавляю веский аргумент.

И Марк сдается.

Он вырубился, едва голова легла на подушку. Укрываю его двумя одеялами и возвращаюсь в ванную навести порядок. Почему-то кажется, что Марк не захочет, чтобы его домочадцы прознали о его ночном позоре.

Поспать этой ночью мне так и не удается.

Часть 5

Марк. Сейчас

Ничего не получается. Заготовки идут трещинами, ткань рвется, краски растекаются. И боль то и дело накатывает, протыкает короткими судорогами.

Марк отбрасывает инструмент, резко поднимается. Покачивается, но подхватывает трость, опирается на нее, прохаживается по мастерской. Наступает на что-то острое, чертыхается. Прибраться бы, да только ни сил, ни желания. И голова гудит после ночи.

И дернул же его черт напиться. Семь лет не пил, а тут. Полторы бутылки коньяка одним махом. Чтоб наверняка отрубило. И луна заглядывала в окно кабинета, словно насмехалась над ним. Даже задернутые занавески не помогали спрятаться от нее. Вот и вывернуло потом всего наизнанку. Знал же – нельзя пить. Не с его таблетками. Пробовал уже семь лет назад. Вместо анестезии. Не помогло.

Упирается кулаком в стену, опускает голову, пережидая новую волну судороги. Что-то не то с ним творится в последнее время. С появлением в его доме пташки все пошло наперекосяк. Вся жизнь, такая ровная и привычная, трещит по швам, как старое одеяло. Она так настырно, сама того не понимая, лезет в его душу, что он начал ее ненавидеть. Хотя знал, с кем контракт подписывал. Знал, что эта не угомонится, пока не перевернет вверх тормашками его жизнь. Пять лет назад уже перевернула. Думал, она его боится. Все его боятся. А она – нет. Вон как резво ночью его спасала. И главное, вовремя как, будто почувствовала. Регин сказал, что, если бы она проснулась хотя бы на пять минут позже, все, шейте белые тапочки.

Марк усмехается. Странная она. Другая бы на ее месте позлорадствовала в лучшем случае. А эта…жизнь спасла, хотя ненавидит до дрожи. И сама мучится от болей – Марк не раз заставал ее, пьющей таблетки. Последствия старой травмы? И шрам за ухом ее беспокоит, напоминает о прошлом. И волосы постоянно распускает, прячет его. Но не признается, хотя он спрашивал. И на обследование нормальное не согласится, особенно сейчас.

Марк вздыхает разочарованно и возвращается на рабочее место. Прикрывает глаза, вспоминая изящное тело с ласточкой на талии, точеное, будто кукольное лицо с большими синими глазами. Память услужливо подкидывает ему чуть смущенную улыбку и румянец на щеках. Ее растерянный взгляд, сверкающий слезами. Боль и сожаление в тонких чертах, поджатые губы и страх, странный, иррациональный, где-то на дне ее глаз. В воздухе рождается тонкий, едва уловимый запах солнца, а пальцы вычерчивают высокие скулы, тонкие вразлет брови, пушистые ресницы, робкую улыбку и маленькую родинку на правой щеке.

Стук в дверь отвлекает. Рассыпает воспоминания, возвращая в реальность. Марк и не заметил, как сумерки окутали парк за окном. В мастерской сгустился полумрак.

– Марк! – зовет из-за двери Святослав. – Уже половина восьмого. Скоро гости приедут.

Гости? Марк озадаченно смотрит на запертую дверь. Ах да, у него же семейный ужин сегодня. Горькая усмешка расползается по лицу. Посмешище сплошное, а не семья.

Его семьей была Лизка. Прикрывает глаза, вспоминая, как Лиза любила носиться с ним наперегонки по широким коридорам поместья. И как они играли в футбол на поле, что виднеется из окна мастерской. Здесь когда-то было ее царство, уместившееся за вычурной белой дверью. Он окидывает взглядом мастерские с царящим бардаком и устало потирает виски и зудящую щеку. Снова надевать маску, притворяться гостеприимным хозяином. С каким бы удовольствием он послал бы всех к чертям собачьим и закрылся в мастерской. Чтобы никто не мешал. Чтобы никто не лез к нему в душу с жалостью и непонятным страхом на дне темных синих глаз.

– Марк! – снова Регин. – Ты в порядке?

Марк пожимает плечами. Все в этом доме изменились. Даже Святослав, никогда не задающий подобных вопросов. Давно понимающий, что не получит на них ответа. Марк выключает свет и покидает мастерскую.

Святослав ждет в коридоре.

– Костюм готов, в спальне, – отчеканивает по-военному.

– Алиса?

– Ждет тебя, – так же четко отвечает Регин. – И у нас все готово к приему.

– Вот и славно. Маску дай.

Регин протягивает ему безликую маску. Та ложится на лицо идеально, словно давно вросла в кожу, стала его частью. Регин поправляет, чуть сдвинув и спрятав все лишнее. Кивает.

– Мы спустимся через пятнадцать минут. Свободен.

Святослав скрывается в хитросплетениях коридоров, а Марк входит в спальню.

Розоватый свет заливает комнату. Марк на мгновение замирает, привыкая к закатному солнцу. На кровати сидит Алиса. Спина ровная. Волосы, стекающие по позвонкам, уложены в причудливую прическу со множеством шпилек, сверкающих изумрудами. Руки сложены на коленях, глаза чуть прикрыты. Прилежная ученица, не иначе. Его костюм висит на двери гардеробной. Черный фрак, бабочка, белоснежная накрахмаленная рубашка, черные брюки. Скучный и мрачный костюм, в отличие от платья его пташки: насыщенного темно-зеленого цвета, идеально гармонирующего с синевой ее глаз. Он задумчиво смотрит на костюм. Сегодня они должны сыграть виртуозно. Так, чтобы его ненаглядный братец поверил. Криса трудно провести. Значит, все должно быть не так, как обычно.

– Переодевайся, – бросает он Алисе. Она вздрагивает, будто очнувшись ото сна.

– Прости, что? – переспрашивает тихо, плохо скрывая волнение в голосе.

– Я сказал: переодевайся.

– Но… – пытается возразить, но замолкает на полуслове. Встает, с недоумением осматривая себя со всех сторон. Длинное, в пол платье облегает ее второй кожей. Струится воланом у самого пола, в закатном сиянии солнца отливая золотом. Роскошно. Ее походы по бутикам не прошли даром – со вкусом у его пташки все в порядке. – Что-то не так с платьем? Оно некрасивое?

– Отвратительное, – не моргнув глазом, врет Марк. Впрочем, на платье ему плевать – обычная тряпка, но в нем его пташка выглядит слишком роскошно и слишком чуждо. А этим вечером она должна быть собой или на худой конец ощущать себя комфортно, потому что ей и без того хватит впечатлений и напряжения.

Она смотрит растерянно, ну точно ребенок, не понимающий, чего от нее хотят. Да и он сам толком не понимает.

– А что тогда? Какое платье? – стремительно направляется к гардеробу. Марк перехватывает ее, рукой обвивает талию, привлекает ближе. Она напрягается, почти не дышит и вцепляется в его ладонь, распускает зажатые в кулак пальцы, смотрит внимательно. Что она там увидела? Марк хмурится.

– Не нужно платьев, – осторожно вынимает свою ладонь из ее цепких пальчиков, таких холодных, что весь мир может заморозить. По позвоночнику дрожь, а в носу ее аромат: нежный, летний.

– Голой, что ли, на званый ужин идти? – и вся сжимается от собственных слов. И злость ползет по позвоночнику. На самого себя. Как же она его боится, что даже лишнее слово боится произнести. Выдыхает бесшумно.

– Неплохая идея, – усмехается Марк, неуловимо притягивая ее еще ближе, ощущая ее хрупкое тело и сбивчивое дыхание, – я подумаю.

Снова пташка напрягается. Могла бы, подбородок вздернула гордо, но Марк держит крепко. Проводит носом по ее шее с пульсирующей жилкой, втягивает аромат. Тот обволакивает горло, будто мед, затапливает сладостью легкие. И сердце сбивается с ритма.

– Так что надеть? – спрашивает хрипло. А Марк неожиданно улыбается. Ему нравится смена ее тона. И вовсе не от страха голос охрип. По крайней мере, ему хочется верить, что он давно научился улавливать ее настроение. Он отстраняется, выпускает пташку из кольца своих рук.

– Надень то, что ты носишь, – он задумывается всего на долю секунды и добавляет: – Например, когда ужинаешь с отцом.

Кивает коротко, вздрогнув при упоминании отца, и, ничего не сказав, исчезает в гардеробной, а Марк отправляется в душ. Только закрыв дверь, смотрит на свои ладони. Они перепачканы глиной. Так вот, значит, что так внимательно рассматривала его пташка. Он открывает холодную воду и ступает под тугие струи. С остервенением оттирает ладони, пока на тех не остается даже запаха мастерской. Выдыхает и упирается в стенку душевой кабинки. Сердце набатом ухает в груди, норовя разорвать грудную клетку, и контрастный душ не приносит облегчения. Боль ядовитой змеей опутывает бедро, медленно сужая смертельные кольца судорог. Марк стискивает зубы, закрывает воду. Вытирается насухо и одевается в рабочую одежду. Она пропахла клеем и красками, но другой нет, а появляться перед пташкой голым нельзя.

Она снова сидит на кровати, но уже переодетая в джинсы и бирюзовую блузку. От вычурной прически не осталось и следа – волосы крупными локонами рассыпаны по плечам. Минимум макияжа. Все чинно-благородно. На прилежную ученицу она стала похожа еще больше.

– Гости уже приехали, – говорит глухо. Марк чувствует перемену ее настроения. Ей страшно. Его не испугалась, а каких-то гостей и самого обычного ужина боится так, что руки дрожат. Или его тоже?

– Не бойся, пташка, тебя никто не обидит. – Он подходит ближе, приседает на корточки, ловя ее взгляд и терпя выкручивающую боль. – Просто доверься мне. А потом мы поговорим. И ты задашь свои вопросы, – она удивленно изгибает бровь. – Я обещаю, что отвечу на все. Хорошо?

Она кивает сосредоточенно и проводит кончиками дрожащих пальцев по его волосам, а потом смотрит на них внимательно и нюхает. Странная. Несуразная. Точно пташка.

– От тебя хорошо пахнет, – неожиданно произносит она, прикрыв глаза. Интересно, о ком она думает? Небось о женихе своем. Не может же она говорить это ему, монстру и убийце? В груди больно колет. Марк выдыхает, поднимаясь.

В гардеробной находит свои старые джинсы и черную водолазку, надевает. Смотрит в зеркало и тянется за расческой – уложить волосы. Но передумывает в последний момент, так и оставляет в легком беспорядке. О туалетной воде вспоминает уже в спальне, но возвращаться в ванную не хочется.

– Идем? – спрашивает, протягивая ей руку. Алиса поднимает взгляд и замирает. Смотрит как на диковинку, и в глазах мелькает что-то напоминающее улыбку. А Марку хочется увидеть ее улыбку. Пусть ту робкую, что расцветала на ее губах до побега. Она у пташки такая… завораживающая. Глаз не отвести. Он семь лет такой улыбки не видел: искренней, открытой, настоящей. И когда теперь увидит снова – неизвестно. А она продолжает смотреть на него со странным недоумением, будто впервые увидела.

– Что-то не так? – вопрос слетает, прежде чем он успевает подумать.

А пташка смущается, встает, вкладывая свою ладонь в его.

– Ты не ответила, – а ему становится важным услышать ответ. Как воздуха глотнуть.

Она пожимает плечами.

– Ты выглядишь как…

– Как? – голос срывается, и губы пересыхают от волнения. Как у девственника, боящегося оплошать.

– Нормально, – снова пожимает плечами. – И пахнет от тебя хорошо. Не пользуйся больше тем парфюмом, – она смешно морщит нос.

– Ладно, – легко соглашается Марк. Какое ему дело до какого-то парфюма, другой купит, делов-то, а вот насладиться ее жизнью, ее живыми эмоциями, которые она прятала за книгами, – стоит многого, пусть даже один вечер, – но за это ты подаришь мне свою улыбку.

Она вскидывает голову. В больших синих глазах – удивление пополам с чем-то странным, неуловимым, но заставляющим сбиться дыхание.

– Ну так что, договорились, пташка?

Она молчит долго, и время тянется, как резиновое. И сердце замирает в груди. Да что за черт? Марк хмурится, а пташка вдруг неожиданно разглаживает морщинку на его переносице.

Переплетает пальцы, словно боится потеряться. А Марк подмигивает ей весело, и робкая улыбка все-таки трогает ее губы: неуверенно, будто она сама ее боится. А в груди Марка вдруг поселяется тепло. Комком скручивается в солнечном сплетении, растекается под кожей.

По коридору они идут молча, держась за руки. Марк чувствует, как рвано бьется ее пульс. Он щекочет ее ладошку большим пальцем, успокаивая. От сегодняшнего ужина многое зависит, вся его жизнь в этом вечере. Все должно получиться и после ужина. Им о стольком нужно поговорить, если, конечно, пташка решится спросить у него то, что ее так беспокоит. На лестнице она вдруг останавливается. Марк видит, как она натянулась, будто гитарная струна. Еще немного – и лопнет. Не понимает, в чем дело. Хочет спросить, но его опережает другой, низкий мужской голос.

– Здравствуй, брат, – доносится снизу. И Марк наконец обращает внимание на окружение. На нижней ступени с бокалом вина стоит Крис, а рядом застыла каменным изваянием Катерина, по-хозяйски обнятая братцевой рукой. Так вот от чего так напряглась Алиса. Марк игнорирует Криса. Разворачивает пташку к себе лицом, заставляет посмотреть в глаза. Он не знает, что она там находит, в его взгляде, но она расслабляется, глаза проясняются, искрятся светом.

– Все будет так, как надо, – произносит он тихо взявшуюся невесть откуда фразу, поглаживая пальцем маленькую ладошку.

– Даже если будет наоборот, – добавляет пташка.

– Все хорошо? – спрашивает, чувствуя облегчение.

Алиса кивает, и только тогда они спускаются вниз.

Часть 6

Алиса. Сейчас

Я стою в служебной, как я ее называю, ванной, не сводя глаз с собственного отражения. Из крана хлещет вода, обрызгивая бортики раковины, блузку. Но я не замечаю ничего, кроме румянца на щеках и странного блеска в собственных глазах. И вроде выпила лишь бокал шампанского, а ощущение, будто напилась вдрызг. Что со мной? И голова не болит сегодня, даже странно. Я себя не ощущала так уже давно. Даже с Антоном все время существовала какая-то преграда, грань, за которую я не переступала. Я всегда контролировала себя, даже во время секса мозги никогда не отключались. Впрочем, Антон этого никогда не замечал. А я все время боялась, что он уличит меня в обмане, и делала все, чтобы ему было хорошо, чтобы он не заморачивался, что со мной что-то не так. А со мной все не так. А Антон…Антон… Жив ли он? Что произошло в квартире? И Катька, как назло, не идет. Я же ей ясно сказала, где буду ждать. И она видела, как я скрылась в ванной.

Я намеренно выбрала это место – сюда Марк не заходит. Сюда вообще никто не заходит, кроме Марьяны, но та слишком увлечена ужином – чтобы все блюда удались, чтобы сервировка стола была на высшем уровне – и вряд ли воспользуется ванной в ближайшие часа полтора. Как и немногочисленные чопорные гости Марка. Вопросы задают опять. О нас с Марком. И опять приходится повторять на зубок выученную легенду. Познакомились на отчетном концерте в музыкальной школе, где я работаю, а Марк ее частенько посещает как спонсор да и просто послушать детей. Сходили на свидание пару раз. А потом Марк сделал мне предложение. Хотя свадьбу сыграли только спустя год. Психолог, строгая женщина средних лет, наблюдает, присматривается, и под ее взглядом неуютно, как будто под прицел фотокамер попала. Они спрашивают о мелочах: предпочтения в еде, хобби, цвет глаз, родинки и родимые пятна. Вскользь упоминают, что медицинский осмотр мы оба пройдем позже. И становится зябко и противно: осматривать будут, проверять, исследовать каждый миллиметр кожи, говорим ли мы правду, – противный комок застревает в горле. Наши ответы фиксируют, и вечер становится больше похожим на допрос. От неудобных ситуаций спасает юрист Андрей, напоминающий, где все находятся. А Марк все это время не отпускает меня, даже издалека присматривает, и я невольно ловлю его ободряющий взгляд, успокаиваясь и расслабляясь. И только одному человеку на этом вечере плевать на происходящее. Крис Ямпольский занят только Катькой, которая, похоже, сегодня решила напиться. Крис хмурится, и в его прищуренных глазах мелькает злость. Но он не останавливает ее почему-то, ото всех пряча собственные чувства, которые можно заметить лишь украдкой. Как я. От всех вопросов и пристальных взглядов удается ускользнуть спустя часа полтора. Надеюсь, мне удастся спокойно поговорить с Катькой.

Я все-таки выключаю воду и вытираю лицо висящим справа цветастым полотенцем, на мгновение задерживая на нем свой взгляд. Так странно видеть такое яркое полотенце в доме, где все пропитано мрачностью. Бело-серо-черное. И больше никаких полутонов. А мне вдруг захотелось, чтобы в ванной Марка тоже висело такое полотенце: солнечное и радужное, расцвечивающее этот черно-белый мир поместья. Купить, что ли? И усмехаюсь несвоевременной идее. Определенно, со мной сегодня не все в порядке.

– Привет, подруга, – Катькин голос застает меня врасплох – я не слышала, как она вошла. Оборачиваюсь к ней. Подруга перешагивает порог, странно улыбаясь. В руке у нее бокал вина, а в походке неуверенность. Напилась все-таки.

– Катька, ты пьяна, – не скрывая изумления, выдыхаю без приветствия.

– Да кого это волнует, – она машет свободной рукой и подходит ко мне. Запах вина въедается в нос, раздражает. Я невольно морщусь. – Что, подруга, не нравлюсь я тебе такой, да? – усмехается, залпом допивая остатки вина.

– А ты не мужик, чтобы мне нравиться, – кривлюсь, пропуская ее к раковине. – Вон иди у своего кавалера спрашивай, нравишься ты ему такая али нет.

– А ты? – она улыбается странно, смотрит на меня в зеркале. – Ты у своего спрашивала, нравишься ты ему али нет? – передразнивает меня, но последние слова стираются за пьяной икотой.

Я смотрю на подругу с непониманием. У кого я должна спрашивать? У Антона? Так его нет рядом. И вдруг задумываюсь, что ни разу не слышала слов любви от Антона. Да, он хотел меня всегда и не скрывал своего желания, но ни одного раза, даже в пылу страсти не произнес: «Люблю». Но раньше меня это не трогало, так почему задевает сейчас, когда я вспоминаю об этом?

– Дура ты, Алиска, – выдыхает подруга. И за считаные секунды она как-то неуловимо изменилась, и теперь передо мной стоит самая обычная девушка: несчастная и одинокая, – моя подруга. – Такого мужика отхватила, а даже не попробовала наладить с ним отношения. А он… – она вздыхает и вдруг садится на пол, подогнув под себя ноги. – Видела бы ты, какими глазами он на тебя смотрел. Господи, как же отвратительно давно я не видела его таким.

– Кто смотрел? – переспрашиваю рассеянно.

– Муж твой, кто же еще, – пожимает плечами, но даже не смотрит на меня, как будто нет меня рядом. Глядит в одну точку на стене напротив.

– Марк? – я по-прежнему ничего не понимаю. При чем тут Марк? И как он мог на меня смотреть? Для него нет такого понятия – женщина. Лишь средство для получения удовольствия. То, что можно купить. Он все меряет деньгами – я уже знаю. Сам сказал однажды и убеждает в этом ежедневно. Все можно купить. Меня он тоже купил, так что зря Катька приплетает сейчас ненужную лирику. Того гляди разревется, вон уже и носом хлюпает.

– Да при чем тут Марк?! – отряхиваюсь от ненужных мыслей. Приседаю напротив Катьки, трясу ее за плечи. Та поднимает на меня расфокусированный взгляд. И о чем только думает? Напилась, расклеилась, что нюня какая-то. И как это непохоже на сильную, волевую Катьку, всегда идущую напролом. Что с ней произошло, пока мы не виделись? – Кать, что с тобой стряслось? Ты чего расклеилась?

Она встряхивает головой, и из стильной прически выпадает кудрявая прядка. Она пытается сдуть ее, но та упрямо лезет в глаза, и Катька хмурится, сжав губы в тонкую полоску. А я легко заправляю прядку ей за ухо. Она отмахивается от меня. Встает. Смывает слезы вместе с макияжем: долго, тщательно, но красные глаза выдают ее с потрохами.

– Люблю я его, Алиска, – слезы текут по щекам, и Катька уже не стирает их, смотрит на себя удивленно, как будто видит впервые. – До одури. С детства люблю. И не понимаю, как такое возможно. А он… он… – она всхлипывает и морщится, как маленькая. – Он свою Лильку любит. Представляешь, ее семь лет уже нет, а он каждое воскресенье к ней на могилу ходит. Я следила, видела, – подняв палец, не дает мне возразить. – Цветы носит. Лилии для Лилии, – смеется странно, и от этого смеха мурашки по коже. Я смотрю на подругу ошарашенно и уже совершенно запуталась. Кого она любит? Марка? Бред какой-то. – А со мной спит так, по-дружески. Потому что шлюхами брезгует, а заводить постоянную любовницу – хлопотно.

– Кто спит? Марк? – перебиваю я, окончательно и бесповоротно заблудившись в откровениях подруги.

– Марк наоборот, профессионалок предпочитает. Заплатил, – она взмахивает рукой, щелкает пальцами, – получил удовольствие и никаких проблем. Да я уверена, они даже не знают, кто их трахает, – ухмыляется. – Ему девочек Андрей привозит.

Андрей? Юрист, что ли? Надо же. А я думала в наш век Интернета можно обходиться без посредников в таком интимном деле. Странно. Или этот юрист настолько близок Марку?

– А ты… – она резко разворачивается ко мне, подходит вплотную, прожигает взглядом. – С тобой рядом такой шикарный мужчина, а ты все страдаешь о своем Антоше, – кривится она.

– Так ты тоже сейчас не об ангеле плачешь, подруга, – возвращаю ей ее колкость, уже сообразив, о каком из братьев страдает Катька. – Сама же говорила, что Крис Ямпольский жуткий тип. Сволочь и подонок он.

– Жуткий, – соглашается Катька. – Но не подонок. Нет. Он честный и правильный до омерзения. Но я знаю о Крисе все, а ты что знаешь о своем Антоше? Ни-че-го.

– Так поделись, подруга, – выдыхаю так же язвительно. – Где он? Жив ли?

– А что же ты у мужа не спросишь, а? Как ты вообще додумалась сбежать с Антоном? – я опускаю взгляд.

А Катька отворачивается и внутри поселяется ощущение, что она меня презирает. А мне плевать. Я должна узнать, что с Антоном!

– Катя, – трогаю ее за плечо, она вздрагивает, – пожалуйста. Очень тебя прошу, помоги. Мне очень важно знать, жив ли Антон. Пожалуйста…

– Нет, – холодно отрезает подруга, и я не узнаю ее. Во взгляде – холод, в голосе – металл. – Хочешь узнать о своем Антоше, спроси у Марка. Думаю, у него сказочка получится куда интереснее.

– Кать… – голос неожиданно срывается.

– Знаешь, я, когда увидела вас сегодня наверху… как вы держались за руки… как смотрели друг на друга… возликовала, – она улыбается мечтательно. – Решила, что все получилось. Что Марк оттаял. Что ты совершила невозможное. Потом поняла, что так не бывает. Что еще вчера он вытащил тебя из постели другого. Что нельзя полюбить за сутки. Что нельзя вот такую близость сотворить за сутки. Я весь вечер искала подвох. Наблюдала за Марком. Как он сжимает твою ладонь, как напрягается, стоит Крису на тебя взглянуть. И я не понимаю… Что ты увидела там, наверху, в его взгляде? – она смотрит на меня, и мне становится неуютно под ее взглядом.

Я не знаю, что отвечать. Я сама ничего не понимаю. Тогда, на лестнице, произошло нечто необъяснимое и невозможное. Я не могла дать описание тому, что ощущала. В тот миг мне казалось, что я увидела настоящего Марка. Одинокого и очень ранимого, прячущегося за маской жестокости. И то, что Катя говорит дальше, выбивает почву из-под ног.

– Вспомни, подруга. Вспомни и подумай о том, как ты подставила Марка. Как из-за твоей выходки он едва не потерял все. Он жизни едва не лишился. Подумай и о том, что своего отца почти убила. Подумай, Алиса, – она бросает прощальный взгляд и подходит к двери, пальцами обхватывает ручку, поворачивает. – Подумай и наконец поговори со своим мужем. Повзрослей уже в конце концов.

– Почему? – останавливаю Катю, уже переступившую порог ванной комнаты. Хочется так много спросить, столько всего крутится в голове, но этот вопрос сам слетает с губ: – Почему ты так переживаешь за него?

– Потому что он моя семья. Потому что, кроме вас, у меня никого нет.

И уходит.

Я приседаю на бортик ванны. Что же за вечер такой дрянной? Все сегодня не так. Полнолуние, что ли, так странно действует? Почему сегодня не получается ненавидеть Марка? А ведь еще вчера я бы с удовольствием его придушила. А вместо этого – спасла. Я слышала, как Регин говорил, что, проснись я чуть позже, сердце Марка не выдержало бы. Почему так? Почему сейчас отчаянно хочется поверить, что Марк не убил Антона? Почему перед глазами до сих пор его озорной взгляд и он сам, такой необычный в джинсах и кашемировой водолазке? И от Катькиных слов до сих пор трудно дышать. Может, действительно стоит поговорить с Марком? Я ведь и правда не знаю, для чего Марку нужен весь этот цирк с женитьбой и игра в семью. И это ведь я виновата в том, как он вел себя до этого времени. Становится вдруг стыдно. И я принимаю единственно верное решение – поговорить с Марком откровенно. Пора расставить все точки над «i». Я встаю, выхожу из ванной и сталкиваюсь с холодным взглядом черных бездонных глаз. Страх ползет по позвоночнику, обнимает затылок скользкими щупальцами. Я знаю – этот тяжелый взгляд не сулит ничего хорошего. Марк хватает меня за руку, больно сжав запястье, и тянет за собой. Что же я опять натворила?

Часть 7

Алиса. Сейчас

Остаток вечера приходится изображать из себя счастливых новобрачных, хотя между нами так и звенит напряжение – прикоснись, убьет! Настолько осязаемое, что я невольно подрагиваю при каждом его прикосновении. А Марк вежлив до чертиков, улыбается и обнимает по-хозяйски. Катя на меня даже не смотрит, а вот Крис одаривает странным взглядом, от которого рука Марка, лежащая на моей талии, каменеет.

И уже после, когда Марк ведет меня по коридору, его хватка не ослабевает. Но Марк не выпускает, а, наоборот, прижимает крепче, будто боится, что сбегу. Была мысль, но как вырваться из его цепких пальцев? Я пытаюсь вывернуться на лестнице, чтобы хоть немного вздохнуть свободнее, но Марк бегло смотрит на меня. Равнодушно, и в его глазах непроглядная тьма. И от этого взгляда хочется завыть в голос. Больше я не сопротивляюсь, иду рядом, ощущая его тяжелое дыхание. И только стук трости эхом разносится по коридору.

Еще пара шагов, и мы оказываемся в совершенно незнакомой мне комнате. Светлая, она кажется огромной из-за больших, от потолка до пола, окон. Стены выкрашены в теплый «шампань», пол застлан мягким, в тон стенам, ковром. Удивительные цвета для черно-белого мира поместья. Марк усаживает меня на кожаный диван, сам подхватывает стул, ставит напротив меня.

Он садится верхом на стул, с трудом сдерживая собственную боль. Я вижу это по его напряженному лицу и сжатым в тонкую полосу побледневшим губам. Он смотрит пристально, будто пытается заглянуть в самую душу. По коже разбегаются мурашки: колкие, тянущие за собой непонятный страх. А он молчит. И это молчание угнетает, давит на плечи многотонным прессом, и еще немного, я буду ощущать себя как старая тачка на свалке – грудой металлолома. Страх ускоряет пульс, болью стучит в затылке, барабанит в висках. Я не знаю, чего ожидать от такого Марка.

А он просто наблюдает за мной. И сейчас от него пахнет яростью. Она искрится в вязкой тишине, готовая прорваться наружу… вот только чем? Очередной показательной казнью? Невольно передергиваю плечами, вспоминая, как Марк у меня на глазах пристрелил собаку, к которой я успела привязаться в этом чуждом доме.

Его звали Джун. Золотистый ретривер. Пес с большим сердцем. Он стал мне другом с первых дней. Встречал радостно, грустил, когда я уезжала по каким-то очередным делам, а по ночам прокрадывался в мою спальню, забирался под одеяло и обнимал своей тяжеленной лапищей, тычась в шею мокрым носом. А как он любил купаться в пенной ванне, просто словами не передать. Правда, после таких купаний приходилось выдраивать спальню, в то время как Джун устраивался на постели и с очень умным видом выслушивал все мои ругательства по поводу его безалаберности и наглости.

В то утро я встречалась с Антоном, и он предложил мне побег. Он пообещал все уладить: достать деньги, чтобы расплатиться с Марком (по условиям контракта в случае разрыва брака в одностороннем порядке я должна выплатить кругленькую сумму денег в качестве неустойки), и перевезти отца в безопасное место. Я сомневалась, но днем Антон передал сообщение с адресом клиники, куда ему удалось перевезти папу, и номером его лечащего врача. И я разговаривала с папой, и он говорил, что Антон навещал его, и врачи ему нравились. А вечером ко мне пришел Марк и пригласил на прогулку. Мы гуляли по парку в полной тишине. Впрочем, к его молчанию я успела привыкнуть. В тот вечер мои мысли занимал побег. Я сомневалась. Сбежать – значит подставить Марка, ведь для него важен этот контракт. И он помог с папой тогда, когда никого не оказалось рядом. Но я представляла новую жизнь с Антоном. Любовь и долгожданное счастье. Марку ничего не стоит найти мне замену и заключить новый контракт. Кто заметит, что жена немного иначе выглядит? В сомнениях я не заметила, как мы вышли к площадке, где тренировали Джуна. Никогда раньше здесь не была: вышки, тоннели, барьеры и еще куча всяких приспособлений на огромной территории. И Джун, внимательный, сосредоточенный, пролетевший через кольцо. Завидев нас, Джун проигнорировал очередную команду инструктора и рванул ко мне. Я отступила назад, приготовившись к его объятиям, как громкий выстрел взорвал окружающую тишину. Визг, скуление, голоса птиц и мой крик смешались воедино. Джун упал к моим ногам, и по его золотистой шерсти растеклось бурое пятно. Я рванулась было к нему, но сильная рука удержала на месте. Я медленно повернула голову к Марку. Он смотрел на Джуна без толики жалости. На лице – маска непроницаемости. Во взгляде – пустота. В опущенной руке – пистолет. А в голосе – лед.

– Такова цена предательства.

И боль, разламывающая на части, не дающая дышать. Он так и не дал мне попрощаться с Джуном. А ночью я сбежала…

И сейчас у Марка такой же взгляд – не человека, монстра, безжалостного и беспощадного. Марк усмехается понимающе, будто мысли читает, а мне неуютно под его взглядом. Хочется забиться куда-нибудь, чтобы не смотрел. Не выдерживаю, опускаю глаза.

– За что ты его так любишь? – спрашивает вкрадчиво, и в ровном голосе слышится разочарование.

– Кого? – переспрашиваю хрипло.

А Марк молчит. И я замечаю, как он вертит в руке пульт.

Марк направляет за спину пульт, и на большом экране вспыхивает фотография. На ней я и Антон, задувающие свечи. Последний наш снимок вдвоем. Мой день рождения полгода назад.

– Его. За что? – он хмурится и между бровей пролегает морщина. А фотография тем временем сменяется следующей: снова я и Антон в парке у фонтана. У Антона мокрые ноги и с волос стекает вода. Улыбаюсь, вспоминая, как он мою туфлю доставал. Смешной такой. Туфли, правда, потом выбросить пришлось, но это была удивительная прогулка. А на этой фотографии наш выпускной. Нас Катька фотографировала, выпустившаяся годом раньше.

– За это? – не дождавшись ответа, вновь спрашивает Марк. А на экране загорается видео. Незнакомая спальня, большая кровать. На ней двое: мужчина и женщина. Лица мужчины не видно – он лежит спиной, двигается, а блондинка под ним извивается и стонет. Пауза. На стоп-кадре видна армейская татуировка под лопаткой, как у Антона. Я замираю, едва дыша, всматриваюсь в экран. На следующем видео снова мужчина и женщина, голые, поглощенные страстью. Тот же мужчина, похожий на Антона, а женщина другая. И еще одно. Видео мелькают калейдоскопом, в глазах застывают слезы.

– Или за это? – голос Марка едва различим. Все мое внимание в очередном порнокино. Небольшая спаленка, старый диван, скрипящий от малейшего движения, желтые занавески. Я узнаю эту комнату, в которой прожила всего ночь. Но не узнаю себя, седлающую Антона, ускоряющую темп, выгибающуюся и стонущую. Хотя девушка очень похожа. Но я знаю, что в ту единственную ночь после побега у меня ничего не было с Антоном. Ни единого поцелуя. Тогда кто эта девушка?

Горло пересыхает, дыхания не хватает, и слезы катятся по щекам. Марк следил за Антоном? На последнем видео точно он. Но с кем? И что за прежние видео? Кто те девушки? Кто тот мужчина? Тоже Антон? Столько вопросов рвалось наружу, а в горле ком. Не продохнуть.

– Он прислал мне это, – шумный вдох, выдох, – видео на электронную почту. В вечер твоего побега. И потребовал денег. Много. Грозил, если не заплачу, вот это, – он нажимает на паузу, и видео застывает на искаженном в экстазе лице Антона, – попадет в Интернет. Следующим письмом прислал номер счета и сумму.

Я смотрю на Марка и не верю. Антон не мог такого делать. Нет. Мотаю головой, ловя на себе осуждающий взгляд. Марк меня осуждает? За что? Это же…

Я отворачиваюсь, резко встаю, но колени подгибаются, перед глазами все плывет. Сильная рука удерживает от падения, прижимает к себе. Утыкаюсь носом в мягкий кашемир водолазки, пахнущий бергамотом и табаком. Пытаюсь вырваться, но Марк сильнее прижимает к себе. Его сердце гулко бьется в груди, мешает думать.

– Нет, – ударяю кулаком его в грудь. Марк отшатывается, выпускает меня из объятий, отступает, опершись на трость. – Я тебе не верю! Слышишь? Не верю! Антон не такой. Он не мог. Не мог изменить мне! Он порядочный. А ты… ты все это выдумал, слышишь?

Говорю и не верю собственным словам. И осознание правды увиденного сжимает сердце в кулак.

– Может, я и его манию к Катерине выдумал? – злится Марк. Снова щелкает пультом. Теперь на экране появляется Катька. На улице, в кафе, с Крисом и в собственной спальне, голая. Я прикрываю рот ладошкой. За ней подглядывали и фотографировали. Кто? Зачем? Марк?

А следом еще одно видео. На нем комната, выдержанная в лаконичном стиле «ничего лишнего». Внутри царит полумрак. Кое-где свечи выхватывают из темноты огромную кровать и тумбочку рядом. Рыжие язычки пламени отражаются в стеклянном потолке, чуть подрагивают. На кровати сидит Антон. Он что-то рассматривает со странным выражением лица.

– Я думаю, ты понимаешь, кто такой Ямпольский, – доносится приглушенный голос из колонок. – И что он с тобой сделает, узнай, что ты следил за его женщиной.

Антон, мой любимый Антон, усмехается зло.

– Да этому уроду начхать на нее, а ее боготворить надо. Она прекрасна, – и любовно гладит то, что держит в руке. И Марк нажимает на паузу, увеличивая стоп-кадр. И я вижу в руках Антона фото Кати. Боль прожигает насквозь.

– Твой порядочный Антон, – Марк кривится на его имени, словно говорит о чем-то мерзком, – зарабатывал на шантаже. Соблазнял жен бизнесменов, снимал видео, а потом деньги требовал. Поражаюсь, как его до сих пор не убили.

На этих словах я бросаю быстрый взгляд на Марка. Мне становится страшно. Он усмехается.

– Было такое желание. Дикое. – Он сжимает набалдашник трости, пальцы белеют. Из-за меня? Из-за того видео? Но ведь на нем вовсе не я. – Но марать руки о такое… – он не договаривает. – Ты сама подсказала ему, как заработать. Рассказала о контракте. Вот он и заработал.

– А Катька при чем? – спрашиваю и не узнаю собственный голос. Он ломается, как лед. И в горле болит от произнесенных слов.

– Она ему отказала, – ухмыляется Марк. – И он вроде бы успокоился, даже прощения просил. И Катя пообещала ничего не рассказывать тебе. Но выносить его общество так и не смогла. Даже с твоего дня рождения сбежала.

Я ошарашенно смотрю на него. Полгода назад. Боже, да я такая счастливая была, что ничего не замечала. А Катька… Она рано тогда уехала. Расстроенная была. Неужели все, что говорит Марк, – правда?

– Я ее тогда забирал, а она злилась, – Марк задумывается.

А у меня перед глазами тот теплый весенний вечер. Черный джип у двора. Статный мужчина в черном, разговаривающий с отцом у калитки. Марк.

«Это очень несчастный и одинокий мальчик, девочка, – отцовские слова звучат в памяти так ясно, словно он и сейчас стоит передо мной, обнимая за плечи. – Очень несчастный и одинокий».

Выходит, это папа о Марке говорил тогда? Об этом холодном, чужом мужчине, как о близком и родном?

– Он обещал… – тихо всхлипываю, подхожу совсем близко к экрану, смотрю в глаза Антону. – Клялся… я поверила… Простила… Я… я… И папа…

– С твоим отцом все в порядке, – перебивает Марк, – он в лучшей немецкой клинике. Я же говорил, что он в безопасности. Ты же звонила ему, сама знаешь. Ни один врач никуда его не отпустит, пока не будет уверен, что тот выздоровел. К тому же его никто не может забрать, кроме тебя. А ты…ты можешь слетать к нему в любое время. Можешь позвонить. Я договорюсь о видеосвязи, – от его слов веет теплом и заботой.

Встряхиваюсь. Ему нельзя верить. Он монстр и чудовище. Он украл у меня любовь. Разрушил все, во что я верила. Выжег душу и даже пепла не оставил.

Я смотрю на экран, и все внутри меня каменеет от боли. Я поверила Антону. Поверила! Рискнула жизнью папы. А он говорил, что все хорошо. Что с папой все теперь хорошо. И что Марк не узнает, где он. Врал? Зачем? Ради денег? Все врут. Я разворачиваюсь, слегка пошатываясь, подхожу к Марку. В его черных глазах – мрак. Вязкий, тягучий, как смола. И вырваться бы из него, но нет сил.

– Ты – монстр, – говорю глухо.

– Нет, пташка, – усмешка кривит его губы. Он впервые не соглашается. И усталость сквозит в его тихом голосе. – Монстры не церемонятся с бестолковыми девчонками. Не ищут их, рискуя собственной репутацией. Не возвращают обратно. Им чужда жалость, как и чувства в принципе. Монстры, пташка, выполняют условия контракта. И по ним – твой отец мог быть уже мертвым.

– Как ты живешь с этим? – спрашиваю, чувствуя, как озноб сковывает тело.

Возвращаюсь к экрану, всматриваясь в лицо мужчины, который был самым близким и родным. И который предал, растоптал. Снова. И безысходность душит.

А Марк смотрит на меня. Спиной чувствую его обжигающий взгляд. Я не знаю, как себя вести, что делать дальше. Наверное, я должна позвонить отцу, убедиться, что с ним все в порядке. А может, спросить, что Марк сделал с Антоном? Я ведь так и не узнала. Или объяснить, что на последнем видео – другая женщина, но не я. Горькая улыбка касается губ, вытираю тыльной стороной ладони слезы и спрашиваю совершенно о другом, потому что боль сжимает сердце. Потому что это единственное, что дико, нелепо и не имеет смысла.

– Зачем ты убил Джуна?

Но мой голос разбивается о тишину пустой комнаты. Марк ушел.

Часть 8

Марк. Сейчас

Сентябрь злится за окном, горстями швыряет на землю колючий дождь. Обожженные ели клонятся под натиском ветра, стучатся в окна. И Марку отчаянно хочется избавиться от этого стонущего скрежета, рвущего барабанные перепонки, вынимающего душу. Он сминает в пепельнице окурок и выходит из кабинета. Дом встречает его сонной тишиной. И только снизу, из гостиной, доносится музыка. Марк останавливается, прислушивается. Скрипка. Ее мелодия заполняет каждый уголок, скользит по коридору, ластится, будто кошка. Марку трудно дышать. Воспоминания вихрем врезаются в память. Яркие, красочные.

– …Папа, ты опять подслушивал? – звонкий голос заставляет вздрогнуть.

Марк оборачивается и видит перед собой маленькую девочку. Она хмурится, уперев ручки в бока. В одной сжат смычок.

– Это же был сюрприз, – обиженно протягивает она, и ее голубые глаза наливаются слезами.

Марк подхватывает дочь на руки, целует в нос.

– Не плачь, принцесса моя, я ни за что не расскажу маме, какую прекрасную мелодию ты сочинила.

– Правда? – она шмыгает носом.

Марк улыбается.

– Конечно. Разве я когда-нибудь тебя обманывал?

Она мотает головой, юлой выворачивается из его объятий, хватает за руку и тянет за собой. Садится на ковер посреди гостиной, усаживает его рядом. И играет. Сперва неуверенно, знакомясь, потом насыщенней, сильнее, прикрыв глаза, едва касаясь смычком струн. И каждое движение, каждый взмах рождает дивные звуки, сливающиеся в нежную и трогательную мелодию…

И вдруг музыка обрывается резким падением, свистом рвущейся струны, тонет в тишине дома. Марк стряхивает воспоминания и заглядывает в гостиную. Алиса сидит на полу, не сводя глаз с экрана телевизора. У ее ног старая скрипка с порванной струной. Забытая на подоконнике семь лет назад. Марк и не думал, что она лежит на месте. А Алиса нашла и даже играла.

Марк прислоняется спиной к стене, тяжело дыша, сдерживая разрывающую надвое тоску. Так хочется кричать. До хрипоты срывая голос. Чтобы хоть немного заглушить ту дикую боль, затянуть гноящийся нарыв, так умело расковырянный печальной мелодией скрипки.

Марк выдыхает, спускается в гараж. На полках куча инструмента: молотки, пилы, гвозди, – все не то. В самом углу находит бензопилу, заводит. Та рычит, подрагивая. Выключает.

На улице вспыхивает молния, гром эхом раскатывается над ночным парком. На ходу Марк натягивает плащ, висящий тут же, на крючке у ворот, выходит под ледяной дождь. Прохлада приносит облегчение, мгновение Марк наслаждается дождем, стягивает с лица маску. Так легче дышать. Вдыхает полной грудью, переступает с ноги на ногу – судороги отступили. Марк знает – лекарство будет действовать еще несколько часов. Ему хватит.

Снова заводит пилу. Та радостно вздрагивает, с охотой вгрызается в сухое дерево. Во все стороны летят щепки. В нос ударяет запах гари. В этих деревьях больше нет ничего живого. Мертвое нужно удалять. И он спиливает, не замечая, как вскрывает собственные нарывы. Как сочится гноем его почерневшая душа. Как лопаются шрамы, струйками крови стекая по залатанной коже. Он чувствует лишь облегчение. И когда на землю падает черный ствол ели, Марк не сдерживает крика. Он кричит, выдавливая из себя боль и тоску. И гром принимает его крик, впитывает в себя и смывает колким дождем. Марк улыбается. Откладывает в сторону пилу. Приваливается плечом к каменной стене, подкуривает. Руки дрожат, и огонек то и дело гаснет. Прикрывает глаза, наслаждаясь такой странной и пьянящей легкостью.

Телефон звонит неожиданно громко – сигарета выпадает из длинных пальцев, прочертив короткую дугу из рыжих искр. Красный огонек вспыхивает в темноте и гаснет, упав на мокрую дорожку. Марк чертыхается, выуживая телефон.

– Что случилось, мартышка? – беспокойство серой крысой прокрадывается в мозг, вынуждает напрячься.

– Марк, я так больше не могу, – вздыхает в трубке Катерина и тут же спохватывается. Марк усмехается, представив, как сейчас округляются ее глаза и приоткрывается рот. – Как ты меня сейчас назвал?

– Мартышка.

– Как в детстве, – он слышит, как она улыбается. – Ты уже сто лет меня так не называл.

– Да ладно, дня два как…

– Нет, – нетерпеливо перебивает она, и Марк знает, что сейчас она всунет ноги в свои смешные тапочки и поплетется на кухню, где усядется на окно и будет курить. – Ты вообще как? – в голосе проскальзывает тревога. – Чего запыхавшийся такой? – в трубке щелкает зажигалка.

– Да так, – Марк тоже подкуривает новую сигарету, – дровосеком подрабатывал.

– Дровосеком? – фыркает весело Катерина. – В три часа ночи?

– Я сегодня Лизу вспомнил… – произносит и притихает, прислушиваясь к себе. Ничего. Ни единого отголоска боли, только глухая тоска и неистребимое чувство вины. Впервые так. И Марк кивает, будто убеждая самого себя, что так и должно быть.

– И?.. – напрягается Катерина – по голосу слышит.

– Алиса на скрипке играла, и как-то вспомнилось, – спокойно отвечает, выдыхая клубок дыма.

– Веселая у вас ночка, однако, – не зацикливается на теме, и Марк благодарен ей, что не задает больше вопросов. А ее слова сопровождаются грохотом и скулением, переходящим в вой.

– Да я смотрю, ты тоже не скучаешь, – хмыкает Марк, поражаясь, как легко ей удается справляться с опьянением и спровадить Криса.

– Да ну тебя, – в трубку. – Джун, убью, засранец! – где-то далеко. Марк не вслушивается, как она ругается отборным матом. А с виду интеллигентная женщина.

– Марк, – злится, – забери своего пса, Богом прошу. А то я за себя не ручаюсь.

– Что? Неужели он сгрыз твои тапки? – посмеивается Марк. Странное у него настроение. Самому страшно.

– Хуже. Он ничего не жрет и постоянно воет. Днем и ночью. Соседи уже полицию вызывали. Жалко его, – вздыхает Катерина, – сдохнет же от тоски.

– Ладно. Через час буду. Готовь чай и свои коронные кексы. Хотя нет, чая будет достаточно.

Катерина на прощание радостно взвизгивает – ну точно та смешная девчонка, его маленькая сестренка.

Марк выбрасывает сигарету и возвращается в дом. На ходу стягивает плащ, поднимается в спальню. Наспех принимает душ, смывая кровь. Обрабатывает засочившиеся шрамы, одевается. Подхватывает трость – снова судороги подкрадываются. Спускается в гостиную. Алиса все так же сидит на полу. На экране мелькают фотографии. Она раскачивается вперед-назад. Марк выключает телевизор. Она вздрагивает и смотрит на него полными слез глазами. И сердце сжимается в кулак от этого взгляда.

– Вставай, пташка, поехали, – говорит неожиданно сорвавшимся голосом. Алиса вытирает упавшую на щеку слезу, и только сейчас Марк замечает багровую полосу на пальцах. Взгляд невольно падает на скрипку с порванной струной. Тихо ругается, приседая рядом. Перехватывает ее руку. Пташка пытается выдернуть, но Марк держит крепко, осматривает внимательно. Достает из кармана белоснежный платок, осторожно отирает не успевшую засохнуть кровь. Пташка шипит, закусывая губу.

– У мишки заболи, у собачки заболи, – шепчет Марк тихо, вновь вспоминая дочь с ее вечно разбитыми коленками и содранными в кровь ладонями. Она хотела быть скрипачкой, а вела себя как хулиганка, – а у пташки заживи.

Прячет платок.

– По-хорошему обработать надо, – встает, старательно не смотря на пташку. Не хочет видеть ее глаз. Чувствует – плохо закончится, если заглянет. Нельзя ему. – Но в целом до свадьбы заживет. А скрипку Регину покажи. Он мастер.

На мгновение воцаряется молчание. Всего несколько ударов сердца в полной тишине. Марк слышит шорох шагов. Алиса подходит к окну.

– Хватит страдать, пташка. Поехали, – повторяет он.

– Куда? – равнодушный тон, сгорбленная спина. Она руками обхватывает себя за плечи, дрожит. Марк подавляет желание ее обнять, согреть своим теплом. Стискивает набалдашник трости до боли в пальцах.

– Ты спрашивала о Джуне, – бросает он уже на пороге. – Поехали.

Часть 9

Алиса. Сейчас

Как пахнет одиночество? Мне всегда казалось, что оно пахнет пылью и пожухлой листвой. Пахнет дождями осени, смывающими краски, превращающими мир в унылую серость. Для меня не существовало одиночества с тех пор, как в моей жизни появился Антон. Он разукрасил безликую жизнь красками, вытащил из болота, в котором я топила себя много лет. А может, он тоже стал болотом, только я не замечала? Теперь я не знаю. Я ни в чем не уверена. Как и в запахе одиночества. Сейчас оно ассоциируется с ядовитым запахом можжевельника, въевшегося в кожу, едва уловимым запахом дерева, старого, рассохшегося, и острым запахом крови из рассеченных пальцев. Одиночество увязло в натужном скрипе расстроенной скрипки, зазвенело натянутыми до предела струнами и лопнуло, разрезав острой струной тонкую кожу. Оно расползлось по темным углам старого поместья и застыло на счастливой улыбке блондинки, смеющейся мне с экрана телевизора. Оно никуда не исчезло – это паршивое, гнилое одиночество. Все время жило внутри, не торопясь показывать свою отвратительную физиономию. И вот, выглянуло. Марк вытащил его. Снял с меня кожу и выбросил подыхать. Так легко и непринужденно, словно в этом заключался смысл его жизни: убить, искалечить, отнять, растоптать. Сделать окружающих несчастными, как он сам. Ему доставляло удовольствие причинять боль. Жестоко и цинично. И он повторял это снова и снова. Каждым словом, жестом, поступком. И сегодня. Зачем он рассказал мне про Антона? Боль острым ножом вскрывала душу, выворачивала наизнанку, не давала дышать. И ведь не врал – я точно знаю. Он никогда не врет. Особенно если правда калечит и уничтожает. Такую правду он любит, для него иной не существует.

– Не нужно, – тихий голос выдергивает из кокона, в который я упорно закутываюсь, пока мы куда-то едем. – Жалеть себя не нужно. Пустая трата времени.

Марк смотрит в окно машины и кажется, будто и не со мной разговаривает. Вот только каждое его слово влезает в подкорку, выгрызает дыру там, где еще недавно была пустота. Но разве в пустоте может быть дыра?

– Просто прими тот факт, что ты облажалась, – я смотрю во все глаза. Это «облажалась» звучит из уст Марка нелепо. Как если бы гопник вдруг принялся цитировать Шекспира. – Скажи, – он слегка поворачивает голову в мою сторону, заглядывает в глаза. Я отворачиваюсь. – Что могло произойти в твоей жизни, что ты связалась с таким дерьмом?

– А в твоей? – подхватывая его ироничный тон, спрашиваю я.

А в голове крутится мысль, кого он имеет в виду под дерьмом: Антона или себя? Всматриваюсь в его напряженное лицо. Когда он отводит взгляд – я смело его рассматриваю.

Он изменился. Что-то другое появилось в его взгляде, выражении лица, даже говорит он с несвойственной ему ленцой. Что произошло, пока я топила себя в слезах и жалости к самой себе?

– Любопытство сгубило кошку, – усмехается Марк, поймав мой взгляд.

А я только теперь замечаю, что мы стоим. Не урчит мотор, и водителя след простыл. Гляжу за окно и узнаю спальный район с идеальными клумбами и фешенебельными домами. Здесь олигархи живут и их любовницы. Зачем мы здесь?

Перевожу недоуменный взгляд на Марка.

– А ты разве здесь не была? – не менее искренне удивляется Марк, смотрит подозрительно, но, видимо, читает по моему лицу. Ухмыляется. – Тогда идем, познакомлю тебя кое с кем.

Он не дожидается меня, выбирается из машины, хлопает дверцей. Я делаю глубокий вдох и на выдохе покидаю теплое нутро салона. Холодный ветер тут же швыряет в лицо пригоршню колких капель, лезет под куртку, обжигает холодом обнаженную шею. Дима курит в стороне по стойке «смирно», а Марк подставляет лицо моросящему дождю.

Звонит в стеклянную дверь. Консьерж, высокий молодой мужчина в черной форме охраны, пропускает нас внутрь. Я осматриваюсь. Белый холл, мраморный пол, матовые дверцы лифта. В них можно собственное отражение увидеть. Но оно мне совершенно не нравится. Я вызываю лифт, но Марк не дожидается, поднимается по лестнице. Я иду следом. Ему трудно идти, сильно хромает. Я вижу, с какой силой он опирается на трость и пальцы белеют от напряжения. Зачем так издеваться над собой? Чего проще – подняться на лифте и избавить себя от ненужных мук. Это что, такой вид мазохизма? Встряхиваю головой. Мы поднимаемся на второй этаж в полном молчании. Когда проходим мимо двух черных дверей, я вдруг спрашиваю:

– Марк, а ты давно знаком с Катей?

Мы минуем еще один этаж прежде, чем Марк все-таки отвечает.

– Всю жизнь.

На лестничной клетке всего одна дверь: светлая, словно летнее утро. Марк не успевает нажать на звонок, как дверь распахивается, являя хозяйку: всклокоченную брюнетку в спортивном костюме и смешных тапках с собачьими мордами.

От изумления я раскрываю рот, но не могу и слова вымолвить, потому что передо мной стоит моя лучшая и единственная подруга. И что самое поразительное – абсолютно трезвая.

– Оу, – похоже, Катька удивлена не меньше меня. – Привет, – но быстро совладает с собой – выдержки ей не занимать – и приглашает войти.

У нее огромная квартира. Светлая, просторная, в такой легко заблудиться. Без дверей и почти без коридоров, с высоченными и какими-то текучими потолками. А в гостиной с уютным камином вместо потолка – звездное небо, сейчас прорвавшееся дождем. И стекло с перекрытиями настолько гармонично сливается, что и не заметно. И кажется, вот-вот и стекающие по стеклу капли упадут на голову. И ни единой правильной линии, фигуры, угла. Все какое-то перетекающее, кружащее голову.

– Так всегда, когда первый раз сюда приходишь, – словно уловив мое настроение, тихо произносит Марк. Я не знаю, что отвечать. Не знаю, что говорить. Я знакома с Катькой еще с института. Знаю, как она по крупицам выстраивала свой бизнес. И в квартире у нее была. Но не в этой.

– Кать, а чья это…

Пытаюсь спросить я, но меня самым наглым образом перебивают.

– А где наш нарушитель порядка? – спрашивает Марк, повысив голос. И откуда-то издалека доносится лай. У Катьки есть собака? Я недоуменно смотрю то на Марка, то на подругу. – Неужели-таки сгрыз твои тапки и ты его убила? – посмеивается он, хотя не может не слышать радостного лая, переходящего в вой. Сердце екает.

– В ванной он, – она машет рукой куда-то в глубь квартиры. Марк кивает и уходит в ту сторону. – Я его там запираю. Похоже, это единственное место, где этот пес не воет. Это сейчас разбушевался, – заметив мое удивление, поясняет подруга, – вас учуял.

– Ты завела собаку? – все-таки любопытничаю я.

– Боже упаси, – открещивается подруга. – Это все Марк. Не думала, что он привезет тебя… – она задумчиво чешет кончик носа. – Но ладно. Идем, чайку попьем.

Кухня плавно перетекает из гостиной и напичкана новомодной бытовой техникой. Кажется, здесь все автоматизировано.

Она ставит на стол две большие чашки с дымящимся чаем и блюдо с кексами. Из глубины квартиры доносится глубокий мужской смех и собачий лай.

– Ты трезвая? – удивленно выдыхаю. А она лишь пожимает плечами.

– Крис не любит меня пьяной, а у меня появляется возможность побыть наедине с собой, – говорит, но мне почему-то кажется, что врет. Так легко, что и сама не замечает.

– Зачем ты врешь?

– Ты садись, не стесняйся, – вместо ответа улыбается Катька, прислушиваясь к звукам из ванной. – Джун пока Марка…

– Джун? – перебиваю, чувствуя, как сердце пропускает удар.

– Ну да, – она забирается на подоконник с ногами, отпивает чай, – Марк в нем души не чает. Такой пес замечательный. Умный, добрый. Но без Марка и суток прожить не может. Всех соседей извел за два дня. А когда болел…

Я тоже не понимаю. Определенно я схожу с ума, а иначе как объяснить, весь этот бред, что Катя сейчас говорит. Ведь Джун… он… Марк…

Я выдыхаю и срываюсь с места. Туда, откуда слышится мужской смех. Туда, где радостный лай кружит голову.

– Алиса! – доносится издалека Катькин голос.

Мне все равно. Теперь я не заблужусь. Голос Марка становится ближе. Я влетаю в ванную, тяжело дыша, как после кросса. На кафельной ступеньке сидит Марк и треплет за уши золотистого ретривера. Тот фыркает, выдирается из его захвата, пытается лизнуть и лает, тычась в него носом, куда попадает.

– Джун, – выдыхаю я, не в состоянии поверить увиденному.

И только когда пес оборачивается, встречая меня черным умным взглядом, почва уходит из-под ног и мир теряет краски.

Часть 10

Марк. Сейчас

– Марк, ты идиот! Я просто не могу поверить, что ты такое придумал! Как? Как тебе могла прийти в голову такая… – она не договаривает, машет рукой, нахмуривается и снова принимается расхаживать по гостиной. – Это же садизм чистой воды! Это же…

– Катерина! – рявкает Марк. Осточертело ее мельтешение. Она замирает, впивается в него гневным взглядом. – Успокойся. В глазах уже рябит, – он морщится и смотрит на присмиревшего Джуна. Лежит, морду на лапы уронил, глаз не сводит с комнаты, куда минут десять как доктор вошел.

– В глазах у тебя рябит?! А в мозгах не рябит, Марк?!

Он прожигает ее взглядом, тяжелым. Катерина усмехается, приседает на подоконник.

– Не надо на меня так смотреть, не боюсь я, – фыркает и обиженно отворачивается к окну. Ненадолго. Потому что ее взгляд то и дело устремляется к запертой двери той же комнаты. Волнуется.

Марк вот тоже. Странно. Все странно, особенно, когда связано с пташкой. Бегло смотрит на спальню. Что же док там долго делает? В памяти вдруг всплывает выбеленное лицо пташки, ее расширившиеся от ужаса голубые глаза. Ярость льдом сковывает позвоночник, укрощает так некстати накатившие судороги, смешивается с обжигающей злостью. На себя злится. Довел девчонку до обморока. А нечего его злить. Просил по-хорошему – делай, как прописано в контракте. Нет же, на подвиги ее потянуло. Любовь ей подавай. Как продавать себя – о любви не вспоминала. И не важно, что он знал причину ее согласия. Все не важно. Она продала себя, как все те шлюхи, привезенные Андреем. И на все готова была уже при первой встрече. Она – вещь. Его вещь. И никто не смеет ее трогать, прикасаться к ней. От мыслей, что этот урод ласкал ее, дышать становится тяжело. Марк дергает ворот рубашки. Пуговица с треском рвется из петель. Ловит на себе изумленный взгляд Катерины. Отмахивается. Джун поднимает морду, тоже смотрит. А Марк не может отделаться от этих выворачивающих наизнанку мыслей.

Ненависть мутной жижей затапливает разум, перед глазами расстилается алая пелена, его накрывает духота, и пальцы царапают шею.

– Марк! – голос доносится как сквозь вату. – Марк! – чья-то рука трясет его за плечо, а потом ледяная вода окатывает лицо, стряхивает прошлое. Марк переводит взгляд на перепуганную Катерину, возвращается в реальность, чувствуя, как ненависть отступает, пряча под своим покрывалом прошлое. Ненадолго – Марк знает.

– Порядок? – только и спрашивает Катерина. Марк кивает. А она тем временем протягивает ему другой стакан, в котором плещется мутная жидкость. – Давай, это лекарство.

Марк ухмыляется, забирая стакан из ее дрожащих пальцев, и залпом выпивает горькую жидкость. Смотрит удивленно.

– Валерианка?

Катерина лишь пожимает плечами и протягивает Марку полотенце. Он вытирает лицо.

– Марк, вам нужно поговорить.

– Разговаривали уже, – Марк кривится, садится на диван. Оказывается, он успел встать и подойти к камину. И не заметил как.

– Марк! – возмущается Катерина, но появившийся наконец доктор не дает ей продолжить тираду. Марк выдыхает с облегчением. Ему сейчас только ее нравоучений не достает для полного счастья. С таким же воодушевлением Катерина набрасывается на Осипа Степановича, семейного врача Ямпольских. Тот улыбается Катерине снисходительно, но смотрит только на Марка, ему отвечает, хотя тот и не спрашивал ничего.

– Марк, с вашей супругой все в порядке, просто нервное истощение. Ей отдыхать нужно как можно больше. Фрукты, свежий воздух и исключительно положительные эмоции.

Катерина не вмешивается, только смотрит странно как-то. И Марк не обратил бы внимания, если бы не выражение лица Степаныча, враз заострившееся, и прищуренный взгляд, не сулящий ничего хорошего. Холодок пробегает по позвоночнику.

– Если я больше вам не нужен, поеду. Жена волнуется, – он улыбается.

Марк кивает.

– Я провожу, – опережает рванувшую было Катерину.

Степаныч одевается медленно, застегивает плащ на все пуговицы, зашнуровывает туфли и только потом обращает внимание на едва сдерживающего себя Марка. Впрочем, внешне он спокоен, только ладони похолодели от необъяснимого страха. Он уже давно ничего не боялся, забыл – как это. А тут вдруг испугался, как мальчишка. Марк выдыхает. Сжимает и разжимает кулаки. Пальцы неприятно колет, но страх скручивается тугим узлом где-то на подкорке, позволяет нормально дышать. Марк смотрит на Степаныча. Не нравится Марку его напряжение, недомолвки и эти его «фрукты, свежий воздух и положительные эмоции».

– Степаныч, не томи, – не выдерживает, привалившись плечом к стене.

– Марк, у вашей супруги действительно нервное истощение, но я подозреваю, – он переходит на шепот, – что она беременна. Поэтому я попрошу вас как можно скорее пройти обследование. Потому что если это так, то ее состояние может привести к тяжелым последствиям.

– Я понял. Алиса в курсе?

– Нет. Вашей супруге я ничего не говорил. Сами понимаете.

Марк кивает.

– Отоспится, и сразу же к тебе.

– Я все устрою в лучшем виде. Берегите себя.

Попрощавшись, Марк возвращается в гостиную.

Он проходит к холодильнику, достает стеклянную бутылку минералки, которую Катерина всегда держит для него, делает несколько жадных глотков и выдыхает. Ледяная вода обжигает горло, морозом растекается в груди. Что он будет делать, если пташка окажется беременной? Носить ребенка этого урода. Гримаса отвращения прокатывается по лицу. Что он будет делать? Марк сжимает бутылку и запускает в стену. Звон эхом дрожит в стеклах, разбивается о стену и осколками просыпается на светлый паркет.

За спиной тихие шаги. Катерина не приближается, но Марк чувствует, как она дышит часто-часто. Боится.

– А может, ну его, этот контракт, а, мартышка? – ловит в бокалах ее отражение, помесь удивления и негодования.

– И что дальше? – скрещивает руки на груди, обходит стойку, усаживается напротив. Спокойная, как удав. И как ей удается так виртуозно владеть эмоциями? Всегда удивлялся. Наверное, это все-таки семейное. – Что ты делать будешь, когда все потеряешь?

– Жить, мартышка, жить, – он осторожно садится на высокий стул, вытягивает ноги, растирает закаменевшие мышцы бедра. – Как все.

Она достает из-под стойки пузатый стакан и блюдечко, из холодильника лимон, отрезает пару колец, наливает себе коньяк, отпивает два глотка, закусывает долькой лимона.

– Вы, как все, не умеете, – усмехается. – Ни ты, ни Крис, – при упоминании брата Марк кривится, как от зубной боли. Но Катерина не обращает внимания. – Вы же Ямпольские. Вам надо все, сразу и на полную катушку.

Марк не сдерживается, откидывает голову и смеется.

– Говоришь, точь-в-точь как дядя Боря, – отсмеявшись, щелкает ее по носу. Та морщится, фыркает недовольно.

– Ты говорил с ним? – оживляется Катерина. – Как он?

– Дядя Боря – боец, – улыбается Марк. – Домой рвется. Про Алису спрашивал, про отца.

– А ты?

– А что я, Кать? Что я ему скажу? Что его друг не узнает собственных детей, а дочь продала себя? И кому продала?! Мне! – ударяет кулаком по столу. Катерина вздрагивает, перехватывает его руку, успокаивающе накрывает своей ладонью.

И тут в гостиную залетает Джун, радостно виляя хвостом. А следом, слегка покачиваясь и закутавшись в плед, входит Алиса.

Часть 11

Алиса. Сейчас

Сознание возвращается медленно. Тупой болью в затылке и противной тошнотой. Что-то влажное тычется в ладонь. Медленно поворачиваю голову и встречаюсь глазами с умным черным взглядом Джуна. Он все-таки живой. Мне не померещилось. Губы расплываются в улыбке, а сердце совершает невероятный кульбит от радости. Пес смотрит с тоской, но, когда видит мои глаза, оживляется, радостно виляя хвостом, улыбается. Никогда раньше не замечала, что собаки умеют улыбаться. Джун умеет, и его улыбка согревает.

– Как ты? – Катькин голос звучит глухо. Она приседает на край кровати. Серьезная, бледная, черные волосы стянуты на затылке.

Отвечать не хочется. Да и сил совершенно нет. Выдавливаю из себя слабую улыбку, хотя мгновение назад хотелось прыгать от счастья.

– Скоро врач будет, – хриплый голос заставляет вздрогнуть. Марк тоже здесь. Стоит у окна, вглядываясь в ночь. Идеально ровная спина, широкие плечи и ни единой эмоции в голосе. Вздыхаю.

– Не надо врача, – хриплю, понимая, что возражения бессмысленны. Если Марк Ямпольский что-то решает – его не переубедить. – Пожалуйста.

Но Марк остается непоколебим, а врач, поджарый мужчина лет пятидесяти с цепким взглядом и простодушным лицом, появляется очень скоро. Катька ускользает первая. Марк еще о чем-то переговаривается с врачом, а потом тоже уходит, забрав с собой и Джуна. И враз становится невыносимо холодно. Колкие мурашки рассыпаются по телу, и тошнота оказывается нестерпимой. С трудом сажусь на кровати. Врач подкладывает под спину подушки, с благодарностью откидываюсь на них.

– Меня зовут Осип Степанович, – представляется он с улыбкой, доброй и искренней. И я ловлю себя на мысли, что хочу рассказать этому Осипу Степановичу все, что меня тревожит. Без утайки, наконец, поговорить по душам хоть с кем-то. Странное желание, учитывая, что передо мной сидит не психолог. И задает он свои вопросы. Отвечаю охотно, с ним легко разговаривать.

Никогда ничего подобного не случалось. Нет, в обморок упала впервые. Нет, не беременна.

Дышу часто и не дышу вовсе, пока он слушает меня. Ощупывает всю с ног до головы, аккуратно так, словно лишний раз коснуться боится.

Что-то черкает в блокноте, отрывает мне листок. Говорит, что мне нужен отдых и покой. И уходит. Едва он переступает порог комнаты, отгороженной стеклянной дверью, в небольшой проем протискивается Джун. Все-таки у Катьки в квартире есть двери. Матовая, нежного абрикосового цвета, она словно продолжение стены и не портит ощущения пространства.

Джун запрыгивает на кровать, подползает под мою руку и, вздохнув, укладывается рядом, согревая теплом своего мощного тела. Пальцы зарываются в его золотистую шерсть, мягкую как шелк, а на глаза наворачиваются слезы.

– Ты живой, – шепчу, склонившись к его морде и потершись носом о его. Джун тут же лижет меня: нос, щеку. Щекотно. Смеюсь, трепля его за холку. Оказывается, как это легко – смеяться. Вот так просто. Даже боль трусливой крысой прячется. Но если Джун сейчас здесь и живой, какого тогда пса пристрелил Марк? И зачем? Прикрываю глаза всего на мгновение, пытаясь вспомнить тот день, и боль тут же царапает затылок, постукивает в висках. Морщусь. А воспоминания подергиваются туманной пеленой, расплываются, не хотят складываться в одну картинку. Напрягаюсь. И в этот самый момент звон вытряхивает меня в реальность. Джун подскакивает с кровати, исчезает в коридоре. Но через секунду возвращается. Стягивает с меня одеяло, хватает за рукав. Тянет за собой. А в умных черных глазах – тревога.

Спускаю ноги на пол. Перед глазами круговерть интерьера. Тошнота противным клубком забивает горло. Джун хватает штанину, тянет. Нервничает.

– Иди уже, иди, – машу ему рукой, отталкивая. Но пес упрям, как его хозяин. Он хочет, чтобы я пошла с ним.

Собираюсь с силами и на выдохе встаю. С удивлением отмечаю, что ноги не дрожат и круговерть утихает, оставив комнату и мой мозг в покое. Укутываюсь в плед и иду за Джуном. Из кухни, спрятанной за камином гостиной, доносятся голоса. Сквозь стеклянную перегородку видны два силуэта. Там Марк и Катька, слышу их разговор. Но слов не разобрать. Уже у проема я слышу, как Марк говорит об отце. На мгновение замираю, машинально схватив Джуна за ошейник. Тот смотрит озадаченно, но не рвется, ждет.

Киваю в знак признательности, а Марк тем временем произносит едва слышно.

– А что я, Кать? Что я ему скажу? Что его друг не узнает собственных детей, а дочь продала себя? Что?! – Голос его срывается. В нем слышится волнение, беспокойство и разочарование. Что-то странное – столько эмоций. Не замечаю, как выпускаю Джуна, и тот влетает в кухню. Мне ничего не остается, как войти следом.

Они сидят за барной стойкой друг напротив друга. Катькина рука сжимает кулак Марка. По-хозяйски, будто имеет право держать его вот так, сидеть так близко и смотреть так нежно.

В глазах темнеет и что-то острое режет по сердцу. Если бы не Джун – упала бы. Он как чувствует, подставляет голову под мою руку. Я благодарно треплю его загривок и наталкиваюсь на леденящий взгляд супруга.

Марк смотрит на меня, и в его черном взгляде отчаянная тьма: беспроглядная, мутная, из которой не выбраться. Он смотрит мне в глаза, и я ощущаю, как эта бездна манит, тянет за собой, давит тошнотой и тугим комком в животе. Его мрак обнимает холодными пальцами, царапает позвоночник судорогой, заставляет цепенеть. Он ждет, что я первой отведу взгляд. Но я не могу. Его глаза, как паутина – в них плутаешь и прилипаешь, ожидая смерти. Не знаю, сколько так продолжается. Время как будто замирает в одной точке. Там, где прикоснулись наши взгляды. И сердце сбивается с ритма. Но в какой-то миг теплота растекается по телу. Она зарождается в солнечном сплетении, растапливает холод, рассеивает мрак в черных глазах Марка. Сердце выравнивает ритм. И во взгляде Марка вдруг отражается свет: летнее солнце, безоблачное небо и нечто давно забытое, радостное, родное. Я пытаюсь ухватиться за эту тонкую нить, но она ускользает, теряется в кривоватой ухмылке.

Я вздыхаю, а пальцы Марка разжимаются. И Катька убирает руку.

– Ты чего встала? – тревожится Катька. – Врач сказал, тебе отдыхать нужно.

– Мне уже лучше, – возражаю, стряхивая наваждение. Наваждение ли? Вот только тепло, скрутившееся в низу живота, никак не может быть плодом воображения.

Осторожно подхожу к стойке и забираюсь на высокий стул рядом с Марком. От него веет странным теплом и спокойствием. Боком чувствую, как он рассматривает меня, пристально, будто кожу снимает. Не выдерживаю, резко оборачиваюсь.

– Мне прямо сейчас раздеться? – слова сами слетают с языка. Он наклоняется совсем близко, его горячее дыхание опаляет щеку. А едва уловимый запах табака и чего-то чистого мужского кружит голову. Его запах. Властный, стремительный, дикий. Как он сам.

– С этого дня тебя буду раздевать только я, пташка, – выдыхает в самое ухо. И от этих слов по коже разбегаются мурашки. А Марк едва касается губами за ухом и отстраняется так резко, будто обжигается. А я не могу пошевелиться. И место его поцелуя горит огнем, оголяя все мое нутро.

Не замечаю, как Марк покидает кухню, а в руках появляется чашка, пахнущая мятой. Пальцы обхватывают чашку. Согреваются. Теперь я могу дышать – оказывается, перестала. Теперь я вижу задумчивую Катьку, пристально меня изучающую – оказывается, ослепла и оглохла, едва схлестнулась с Марком.

Под взглядом подруги становится неуютно. Поспешно отпиваю обжигающе горячий чай, ничего не чувствуя. На языке почему-то осел вкус табачных листьев: чуть горьковатый, но пьянящий.

– Ну? – Катька испытующе уставляется на меня.

– Что? – в тон ей переспрашиваю.

– Когда это вы успели так сблизиться?

– А вы? – злость накатывает неожиданно, сжимает легкие, туманит мысли. Катька, видимо, что-то улавливает в моем лице, смеется.

– Ты ревнуешь, что ли? – в ее глазах озорные смешинки, улыбка озаряет осунувшееся лицо. – Ревнуешь! Матушки, – прижимает ладони к щекам. – Как здорово-то!

Я не разубеждаю ее. Знаю, если Катька что-то втемяшит в голову, не переубедишь. Пусть думает, как хочет. Отхлебываю еще чая и закашливаюсь, когда Катька вдруг кричит:

– Марк, твоя жена тебя ревнует, представляешь?

Смотрю изумленно. И вздрагиваю от задумчивого голоса Марка:

– Тебе показалось, Катерина.

– И ничего не показалось, – возражает Катька. – Ты бы ее видел только что: какой огонь в глазах, какая ревность в голосе. Закачаешься, – и улыбается широко.

– Вообще-то, я тоже здесь. Но это так, к слову, – вклиниваюсь, подперев щеку рукой. Со странным весельем наблюдая за их легкой перепалкой. И становится уютно, как будто я на своем месте, рядом со своей семьей. Марк садится рядом. Я хмыкаю. – Но вы не отвлекайтесь, – машу рукой и, отвернувшись, отпиваю еще чая и откусываю невероятно вкусный кекс, – а я пока все кексы съем. И вам ничего не достанется.

Марк смеется, и от его смеха что-то переворачивается внутри. Я даже забываю о кексе, зачарованная этим переменившимся мужчиной. Он в один момент как будто шелуху сбросил, обнажив настоящие чувства. И не замечаю, как он перестает смеяться и смотрит на меня внимательно. И в его взгляде искрится веселье, словно в ночи зажглось солнце. И странное желание сделать что-то неожиданное сдавливает грудь.

– Кексы восхитительны, – выдыхаю я. – Хочешь попробовать? – предлагаю, поднеся кекс к губам Марка. Тот откусывает кусочек, не сводя с меня потяжелевшего взгляда, намеренно касаясь губами моих пальцев. Жует медленно, слегка прикрыв глаза. А я наблюдаю за ним, закусив губу, как будто это мой шедевр кулинарии он должен оценить, и пальцы подрагивают от его прикосновения.

– Восхитительно, – наконец шепчет он, склонившись близко-близко, что дышать почти невозможно. – Из твоих рук, пташка моя, даже яд покажется нектаром.

И краска заливает лицо.

– Эй! – восклицает Катька, и я бросаю на нее благодарный взгляд. – Я и обидеться могу.

Но Марк ничего не отвечает, отпивает из моей чашки чай.

Вздыхаю и задаю давно волнующий меня вопрос. Вообще, вопросов у меня вагон и маленькая тележка, но мысли не собираются в кучку.

– Марк, а зачем тебе этот контракт?

– Марк, ты что, не рассказывал? – удивляется Катька.

Марк пожимает плечами.

– Меня никто не спрашивал.

Он прав.

– Ну вот, спросила, – рассеянно говорю.

– Все дело в доме, – немного подумав, отвечает Марк. Я не перебиваю, страшась спугнуть его откровение. Так необходимое мне сейчас. – В доме всегда должна жить семья. Счастливая, настоящая. Эта причуда пришла в голову графу Ямпольскому еще в девятнадцатом веке. Там была странная и невероятная история любви, – он снова задумывается. – Сам граф был бездетен, хоть и неоднократно женат. Почему ни одна женщина не смогла родить ему наследника – неизвестно. Все они умирали при родах вместе с новорожденными. И поместье как будто умирало вместе с ними. После смерти третьей жены граф разогнал всю прислугу и стал жить затворником. Поместье пришло в упадок. Пока в одну дождливую ночь к нему на постой не попросились путники. Это были молодой мужчина и беременная девушка, брат и сестра. Они были бедны: их отец, какой-то аристократ, разорился, их лишили всего и выгнали взашей. Жених отказался от невесты, и брат с сестрой отправились на поиски лучшей жизни. Уже в пути выяснилось, что девушка на сносях. Девушка родила в поместье. И, услышав первый в поместье детский крик, граф как будто ожил, – Марк улыбается, крутя в пальцах чашку. – Вскоре граф женился на девушке, дал ей и ребенку свою фамилию. А через некоторое время супруга родила графу наследника. Но граф был стар и вскоре скончался. Но перед смертью он составил нечто вроде завещания, в котором и было прописано, что поместье должно принадлежать семье. Наверное, так он хотел защитить вдову от желающих поживиться ее богатством. И срок установил: десять лет, – он усмехается чему-то своему. – Так вот с тех пор эта традиция задокументирована и продолжается из века в век. А если в течение десяти лет в поместье Ямпольских не поселяется семья рода – поместье переходит государству. В советское время многое изменилось, конечно, и традиции не соблюдались, но когда мой дед вернул поместье роду, он и возобновил традицию.

– Бред, – отставляю чашку. – А как проверить, что семья настоящая? У нас она вот фиктивная.

Катька ухмыляется чему-то своему – ну совсем как Марк.

– В документах прописаны способы проверки семьи на подлинность, – отвечает Марк глухо. – Но я полагаю, ты и сама уже имеешь представление о некоторых из них.

Меня передергивает от воспоминаний о минувшем ужине и обещании врачей наведаться с медосмотром. А у Марка звонит телефон, и он выходит, отвечая на звонок. Я провожаю его задумчивым взглядом.

Полный бред вся эта традиция. И все из-за какого-то мрачного, неприветливого дома? Не проще ли поселиться в другом месте? Думается мне, у Марка достаточно денег, чтобы поселиться в любой точке земного шара. В чем же тогда дело на самом деле? Чем ему так дорог этот дом, что необходимо играть в такие игры? И память услужливо подкидывает воспоминание, когда я только приехала в тот дом. Как Марк шел навстречу. И те эмоции… та связь его с поместьем… но она не возникла просто так. Марк держится за этот дом так сильно, что решил в корне изменить свою устоявшуюся жизнь затворника. Почему?

Видимо, последние слова я произношу вслух, потому что Катька лишь пожимает плечами. Она знает причину. Но не скажет, потому что не ее тайна. Я вздыхаю разочарованно. А Катька вдруг выпрямляется, бледнеет и резко встает. Оборачиваюсь, чуя затопившую комнату безысходность.

Марк замер на пороге. Джун сидит каменной статуей. И взгляд. Пустой. Сквозь меня. И холодные, тяжелые слова.

– Собирайся. Отец умер.

Часть 12

Алиса. Сейчас

Похороны. Поминки. Все как один день. Серый и тягучий, как непрекращающийся дождь.

Марк замкнулся в себе, днями пропадал за закрытыми дверями запретного крыла. А ночами прижимал меня к себе, зарываясь носом в волосах. Сперва это пугало, и я отталкивала его. Он молча уходил, а утром я обнаруживала его спящим на диване в гостиной. Но следующей ночью он упрямо возвращался, выгоняя из постели Джуна. И я привыкла. К его сильным горячим рукам, пышущему жаром телу и щекочущему затылок размеренному дыханию.

Он чутко спит, отзываясь на каждое мое движение, но за ночь почти не меняет позы и не выпускает меня из кольца своих рук, как бы я ни вертелась. Даже во сне доказывает, что я принадлежу ему. Кто бы спорил. Ближайшие два с половиной года вряд ли что-то изменится.

А еще Марк сильно похудел и перестал есть стряпню Марьяны. И та, проработавшая в семье Ямпольских более десяти лет, обижалась до слез. Я даже пыталась подсовывать Марку приготовления его поварихи, но он, словно зверь, чуял обман, и тогда к нему невозможно было подступиться. Не говоря уже о взывании к голосу его разума. Я пыталась с ним разговаривать, но упрямства ему не занимать. И тогда мне пришлось отвоевывать кухню у Марьяны. Поначалу та искоса поглядывала на меня, демонстративно покидала кухню и даже грозилась уехать к дочери в какую-то Тмутаракань воспитывать внучку и коров доить. Но после того, как Марк начал есть мною приготовленное и – о чудо! – спускаться к завтраку, признала во мне если не полновластную хозяйку ее кухонного царства, то по крайней мере союзницу.

Размешав в чае сахар, обхватываю чашку ладонями и с ногами забираюсь на стул с резной спинкой. На кухне тепло и уютно, пахнет выпечкой. Сегодня Марьяна испекла мои любимые пирожки, которые я уплетаю за милую душу.

Вспоминаю, как мама каждое воскресенье пекла любимый яблочный пирог папы, накрывала праздничный ужин на террасе и мы до полуночи чаевничали и играли в лото. А потом папа относил меня в спальню, укладывал в постель, и я засыпала в обнимку с любимой куклой. Мама говорила, что она на меня похожа и что ее сделали с любовью. По мне так то рыжее лупоглазое чудо из разноцветных лоскутов больше смахивало на озорную Пеппи из сказки. А на мой вопрос: «Кто же ее сделал?» – отвечала: «Один хороший мальчик». Но никогда больше не вспоминала о нем, только в тихие полуночные часы воскресенья. Потом я выросла, и рыжеволосая Пеппи была надолго заброшена на чердак. Я отрыла ее в ворохе старых вещей совершенно случайно, когда искала старые папины чертежи. Выстирала, причесала и долго с ней носилась. Она как будто приносила удачу. И мне было плевать на подколки сокурсниц, дразнящих «малюткой». Это прозвище отцепилось лишь на выпускном, когда я шагнула на парапет моста. А куклу подарила маленькой девочке, потерявшей маму в парке. Она сидела на лавочке и плакала. А я через этот парк ходила каждый день в универ и обратно. Увидела ее. Наверное, стоило позвонить в полицию, но я просто села рядом, словно случайно. Начала говорить. И девочка стала прислушиваться, перестала плакать. А совсем скоро мы с ней болтали и ждали ее маму. Но вместо мамы приехала дорогая иномарка, из которой вылез мужик. Девочка бросилась к нему с криком: «Папа!» Ее звали Лиза. И мы виделись еще несколько раз в этом же парке, где она гуляла с красивой статной женщиной, которую звала бабушкой. И та же машина приезжала за ними, долго стояла, но Лизин папа так и не появился ни разу. Пеппи я подарила Лизе в тот самый первый вечер.

Интересно, что стало с Лизой? Она сейчас наверняка уже взрослая.

– О чем грустишь, красавица? – Марьяна ставит на стол яблочный пирог, улыбается ласково.

Потираю виски.

– Так, вспоминаю.

– Надеюсь, хорошее? – Она присаживается рядом, поправляет белоснежный фартук.

Просто вспоминаю и не знаю, хорошее или нет, потому что давно отучила себя заглядывать в прошлое. Но с появлением в моей жизни Марка – что-то меняется. И это немного пугает.

– Хочу на лошадях покататься, – неожиданно выдаю я. – Меня папа до двенадцати лет на конюшню возил. Там такой замечательный конь был. Гром. Я с ним дружила.

В глазах Марьяны мелькает удивление, но она быстро отворачивается, и мне не понять, почему.

– Здесь недалеко Конный двор, – говорит Марьяна тихо.

Я встрепенулась, ощутив, как губы расплываются в улыбке.

– Можешь съездить, – кивает Марьяна. – Думаю, Марку тоже не помешает конная прогулка. После таких событий.

И уходит с тяжким вздохом.

Да уж, последние события даже меня выбили из колеи. Вдруг некогда стало себя жалеть и вообще сожалеть о прошлом. Стало необходимо как-то отвлечь Марка, вытянуть из болота безысходности и молчания, в котором он себя с невиданным усердием топил.

Регин ходит злой до чертиков, грозится уволиться. На днях они с Марком даже поссорились. Громко так. С хлопаньем дверью и брошенными в запале колкими словами. Что было необычно, потому что с Регином Марк не скандалил никогда.

Похороны так вообще превратились в театр абсурда, когда братец Марка заявился на кладбище с початой бутылкой виски и откровенно веселый, словно на празднике. Он так искренне радовался, видя тело своего отца в гробу, что мне захотелось сбежать оттуда, прихватив с собой Марка. Крис казался безумцем, насвистывая веселую мелодию и забавляясь, расписывая, как он счастлив, что это наконец случилось. Многие ему сочувствовали – каждый переживает горе по-своему, – пытались утешить, но он паясничал, раздавал реверансы. Мне показалось, что он свихнулся. Напился и слетел с тормозов, но, когда я наткнулась на его убийственно-серьезный стальной взгляд, стало страшно… до озноба и колких мурашек. До сцепленных намертво пальцев. Он был вменяем и абсолютно трезв. А Марк злился, не сводил глаз с брата, и в его взгляде бушевал ураган эмоций. Но, когда я вцепилась ему в руку и попросила разрешения уйти, он не колебался. В ресторане тоже надолго не задержались, так, выслушали очередную порцию соболезнований. С поминок меня утянул Марк. Домой ехали молча. Только Марк всю дорогу кому-то звонил. Катька на похоронах так и не появилась.

Отставляю остывший чай, гляжу за окно. Солнце игриво ласкает кожу, улыбается последними теплыми денечками. Впервые за последние несколько дней. И хочется туда, где рыжеет листва, где пахнет хвоей и свободой. На улицу хочется. Взлететь на спину лихого скакуна и помчаться навстречу ветру. И эта картинка так ярко разворачивается перед глазами, что я не выдерживаю и несусь на поиски Марка.

На лестнице сталкиваюсь с Регином. Тот угрюм, натянут и в ответ на приветствие лишь кивает. Похоже, снова поссорились.

– Святослав, – Регин останавливается, чуть улыбнувшись. – Я Марка ищу. Не встречали?

– Сэр Ямпольский был у себя, – отчеканивает едва ли не по слогам и, круто развернувшись на пятках, уходит в сторону кухни.

– Сэр Ямпольский, – передразниваю Регина себе под нос и взбегаю по ступеням, даже не запыхавшись. Ничего, сейчас будем вытряхивать из него «сэра». И его самого из кокона злости и отчужденности. А то горе совершенно его раздавит.

Дверь кабинета слегка приоткрыта. Значит, Марк там. Проезжаю по скользкому полу до самой двери, хватаюсь за круглую ручку, но тут же одергиваю руку и перестаю дышать от взорвавшего тишину коридора мужского смеха. Отступаю назад, удивляясь, как вообще могу двигаться, потому что от этого смеха все заледеневает внутри. Такой смех может принадлежать только сумасшедшему. Но я точно знаю – психике Криса Ямпольского сумасшествие не грозит. Как и то, что смеется именно он. Нужно уходить, пока никто не застукал, но ноги не слушаются. А хриплый голос Марка заставляет прислушаться.

– Я знаю, что ты был у отца накануне, – смех обрывается. – Зачем?

– А зачем ты к Лильке ездишь каждый месяц? – Крис расслаблен, слышу по его ровному, с мягкими переливами голосу. А вот вопрос заставляет меня напрячься. Снова Лилька. Помнится, Катька мне уже говорила однажды про Лилю, которую до сих пор любит Крис. Но та Лиля, по словам подруги, уже лет семь как мертва.

– Да я охренительно счастлив, – снова Крис. Марк на его выпад с Лилькой не ответил, – что эта падла сдохла. А коль уж от моего визита, так сердцу радостней вдвойне, – напел игриво. – Или может, ты думаешь, что я ему Катю прощу? Или маму? Да он у меня в могиле кувыркаться будет, потому что не будет ему покоя. Даже в аду спокойно жариться не будет. Я же его и там достану…

Звон разбитого стекла поземкой разлетается по коридору. Марк молчит. И в его молчании чувствуется угроза. Как и в тихих словах Криса.

– Но тебе этого не понять, братишка, – его горечь оседает на языке. – Вы с ним одной крови. Он заставил всех поверить, что его дочь умерла. Всех смог убедить, даже маму. Я же только недавно узнал, что она с собой покончить пыталась, когда увидела Катю… мертвую. Не смогла из-за тебя. Боялась, что станешь таким, как он. Правильно боялась. Ты таким и стал.

– Откуда? – севший голос Марка заставляет сердце замереть.

Но Крис игнорирует его, давит монотонным откровением, будто бетонный пресс на плечи бросает.

– Жену заживо похоронил, – он ходит по кабинету, и под его шагами хрустит стеклянная крошка. Его шаги тяжелее, увереннее. А у меня от его слов внутри все цепенеет, и дышать становится невозможно. Я жду слов Марка, его возражений, объяснений – хоть чего-нибудь! Но он молчит. – Весь белый свет убедил, что Лиля с собой покончила. Даже памятник на ее могиле поставил. Браво!

– Откуда? – повторяет Марк глухо.

– А сам запер ее в психушке и душу из нее вытягиваешь. У нее же после твоих визитов одна пустота в глазах. Пус-то-та. Лучше бы убил.

В щель между дверью и косяком я вижу, как Марк отворачивается от окна, медленно подходит к брату. Его шаги не слышны, или я просто оглохла из-за грохочущего в ушах сердца – не знаю. Вижу, как он замирает напротив брата – только руку протяни и сомкнет пальцы на его шее. Смотрит всего мгновение. А потом говорит тихо, надломленно, и голос его разбивается глухими словами о каменный пол.

– Это у меня пустота внутри с того самого дня, как я увидел вас в своей постели. С того момента, как ты похлопал меня по плечу и сказал, что не стоит волноваться. Что эта шлюшка не достойна твоего брата. Что жизнь – дерьмо и нет в ней правды.

– Так и не стоило волноваться, – усмехается Крис. – А то не прилетела бы к тебе пташка твоя.

Марк бьет точно. Крис не успевает среагировать, отшатывается. Он не дает сдачи, лишь смотрит зло, стирает кровь с разбитой губы.

– Хочется руки почесать? – выпрямляется. – Так пойди, займи их чем-то более приятным, а то упорхнет твоя пташка.

Сплевывает кровь на белый ковер.

Марк сжимает и разжимает кулаки, смотрит на разбитые костяшки, будто не верит, что ударил. Может, и не верит.

– Даже заперев Лильку в психушке, ты не вернешь дочь, понимаешь? Ты не изменишь того, что она ее убила. Ты ничего не изменишь.

Колени подгибаются, и, чтобы не упасть, прислоняюсь боком к стене. Перед глазами плывет, и что-то горячее опаляет щеку, разъедает кожу кислотой. Касаюсь пальцами влажных дорожек. Просто слезы. Тогда почему так невыносимо больно от этих слов? Почему хочется выть от безысходности и нестерпимого желания помочь Марку? Пожалеть, спасти, пусть и от самого себя. Особенно от самого себя. И я подаюсь вперед, войти туда, обнять, делаю шаг, но натыкаюсь на кого-то. Взглядом скольжу по лицу: то кажется знакомым, но расплывается.

Запах смородины забивается в нос, дерет глотку. А сильные руки разворачивают и толкают вперед, прочь от кабинета. Я пытаюсь возразить, вернуться, но меня подгоняют, не позволяют остановиться. У двери в гостевую ванную я останавливаюсь и резко оборачиваюсь, сталкиваясь с серыми глазами Криса, теперь я его узнаю.

– Тебе нужно привести себя в порядок, – говорит, подталкивая к ванной. Запирает дверь. Открывает кран с холодной водой. Я даже не шевелюсь, не понимая, чего он от меня хочет. Тогда он резко наклоняет меня над раковиной, умывает. Я пытаюсь отбиться, кашляю, когда вода попадает в рот, нос. Кусаю его за руку.

– Твою мать, – ругается и отдергивает руку. – Дура!

– Сам придурок! – огрызаюсь, вытирая лицо. В зеркало не смотрюсь, страшно. Страшно, что впаду в истерику и братцу Марка вряд ли удастся меня успокоить. Сейчас нельзя истерить. Нужно собраться и постараться вернуть себе прежнюю легкость, настроиться на конную прогулку, поддержать Марка, отвлечь его и просто быть рядом. Вот только как? И что от меня нужно Крису?

– Успокоилась?

Киваю, поймав на себе оценивающий взгляд. Крис нагло меня рассматривает и даже не скрывает этого. По спине пробегает холодок.

– Что тебе от меня нужно? – спрашиваю, отступив в дальний угол комнаты.

Он слегка приподнимает правую бровь. То ли в растерянности, то ли в удивлении.

– Мне от тебя ничего не нужно. Особенно то, о чем подумала, – ухмыляется.

– Откуда тебе знать, о чем я подумала? – впрочем, ни о чем еще и не успела.

– Да у тебя на лице написано, что я затолкал тебя сюда либо убить, либо изнасиловать.

Я невольно отступаю назад, и Крис не сдерживает усмешки.

– Можешь успокоиться, пташка. Меня не интересуешь ты ни в каком качестве. Но не хотелось бы, чтобы Марк увидел тебя такой… растрепанной. Он нервный очень нынче. А я, видишь ли, радею за семейное счастье брата, – он говорит серьезно, как будто научный доклад читает, и только в пепельных глазах роятся смешинки.

Я выдыхаю, чувствуя странное облегчение, стягиваю волосы в хвост.

Крис кивает одобрительно, щелкает замком.

– И мой тебе совет, – оборачивается на пороге, – не говори Марку, что ты подслушивала. Не простит.

Часть 13

Марк. Сейчас

Марк стоит у окна, наблюдая, как Крис садится на мотоцикл, отсалютовав ему на прощание, и рвет с места, оставляя клубы пыли. И слепая ярость сдавливает сердце, чернотой заливает разум.

Восемь лет назад он точно так же уезжал из этого дома, с насмешкой. Воскрес, чтобы уничтожить всех. И теперь взялся за старое? Не надоело?

Сжав кулаки, Марк направляется в спальню – видел, как пташка юркнула к себе из гостевой ванной. Пташка стоит у зеркала в одном полотенце. Волосы скручены в косу. На острых плечиках застыли капли воды. И когда только успела душ принять? Она резко оборачивается, и Марк ловит ее растерянный взгляд. Румянец заливает щеки. Она машинально хватается за полотенце, плотнее укутывая обнаженное тело. Как трогательно. Если бы не одно «но»: в той треклятой ванной она была с Крисом. Злость затягивает тугую петлю на шее, не дает дышать.

В три шага он сокращает разделяющее их расстояние до одного выдоха, прихватив шелковый шарф, брошенный на кровати. Алиса пятится, задевает какие-то пузыречки, те с грохотом осыпаются на пол, мешаются под ногами, задерживают. Марк отбрасывает их носком туфли, один за одним. Алиса беззащитно вытягивает вперед руку, пытаясь его остановить. Но он ничего не видит на своем пути. С легкостью отбрасывает ее в сторону и со всей дури ударяет кулаком в стену. Она вскрикивает и зажмуривается.

– О чем ты говорила с ним? – хрипит Марк, перекрыв руками пташке все пути к отступлению.

А она смотрит растерянно. И синие глаза утягивают все дальше. Позволяют нырнуть в их небесную синь, увидеть круглое глянцевое озеро с земляничной поляной и маленькую белобрысую девчонку в лиловом платье. И еще дальше, глубже, погрузиться в ее отчаяние между жизнью и смертью, в ее борьбу на больничной койке, напомнить, что она – дар ему за все его мытарства.

Марк рычит, стряхивая наваждение. Он наклоняется ближе. Аромат земляники дразнит, ластится к нему, дурманит сладостью.

– О чем вы там шептались, а? – выдыхает зло. Пташка не шевелится. – О чем? Ну же, говори! Иначе…

– Иначе что? – она смотрит с вызовом.

– Тебе лучше не знать, – голос хрипнет. А руки сминают ее шарфик. И желание поцеловать ее сжатые в тонкую полоску губы затмевает злость и непонимание. Но он сдерживается из последних сил, понимая – сорвется и сломает ее. Раз и навсегда. И что больше не будет земляничной поляны. Не будет той счастливой девчонки, виснущей на его плечах. Девчонки, которую он кормил с ладони спелыми красными ягодами. Которая называла его принцем и мечтала выйти за него замуж. И все это в каких-то четыре года! И воспоминания отрезвляют. Он отталкивается от стены, отступает, отворачивается.

– Я запрещаю тебе выходить из поместья, – слова срываются сами. Холодные, как будто не он только что ярился злостью. – Я запрещаю тебе разговаривать с кем-то, кроме меня. Ослушаешься, и твой отец умрет.

– Марк, – зовет тихо. Он оборачивается, и она вся сжимается под его цепким взглядом. И смотрит так, что внутри все переворачивается от внезапной нежности, топящей его равнодушие и бешенство. – Я шла к тебе, – говорит, делая осторожный шаг к нему. – И мне стало плохо. Крис… – она спотыкается о его имя и о флакончик, чуть не падает, но Марк успевает подхватить ее, прижать, слыша ее рваное дыхание и запах, сладкий, манящий. Ощущая ее всю, будто перетекающую в его руках, каждый изгиб, каждую косточку, и делая неимоверные усилия, чтобы не поддаться искушению. И слова доходят до него с трудом. – Крис просто помог мне, Марк, – шепчет лихорадочно. Замирает ненадолго, и ее пальцы касаются чувствительного места под левой лопаткой. Марк дергается, перехватывает ее руку. А она вскидывает голову и в ее синих глазах слезы пополам с решимостью. – Я слышала ваш разговор в кабинете, – выдыхает, хотя Марк чувствует: хотела сказать другое. Спросить о клейме? Вспомнила? – Скажи, это правда? Все, что говорил Крис там, в кабинете, – это правда?

Он каменеет, и сердце будто останавливается, чтобы рвануть в новом ритме, разгоняя вновь нахлынувшую боль.

– Да, – отвечает Марк на все ее вопросы скопом: на высказанные и те, что так и не сорвались с губ. И слезы все же срываются с ресниц, катятся по щекам. – Мой брат переспал с моей женой практически на глазах у моей дочери.

И перед глазами картинки прошлого: Лилька, выгибающаяся дугой в оргазме, царапающая покрытую испариной мужскую спину, и ритмичные, грубые движения мужчины, и насмешка в стальных серых глазах брата без намека на удовольствие.

Ненависть мутной жижей затапливает разум, перед глазами расстилается алая пелена, его накрывает духота, и рука сжимается на тонкой шее.

– Марк! – голос доносится как сквозь вату. – Марк!

Тонкие пальчики царапают руку, рвут рубашку, и боль в паху вышибает дыхание, отбрасывая в реальность. К перепуганной насмерть пташке, сбегающей в ванную. Марк, согнувшись пополам, оседает на пол, рыча от боли в ушибленном месте и простреливающей ноге. Тяжело дышит, проклиная все на свете. Прижимается спиной к стене, восстанавливая дыхание и разгибая сведенную судорогой ногу. И хриплый смех дерет горло. Вот так девчонка ему досталась: замечательная, умопомрачительная и просто невероятно сильная. Страшно только представить, что произошло бы, не останови она его точным ударом в самое чувствительное место.

– Алиса, выходи! – кричит он, но голос срывается. – Выходи, пташка, я не трону тебя, обещаю.

Но она не слышит, прячется. А Марку хочется курить. До ломоты в зубах и звона в ушах. Он нащупывает в кармане брюк пачку сигарет, закуривает. Сизый дым заполняет легкие, горьким облаком скользит по комнате. Он выкуривает сигарету с темным фильтром, сидя на полу. Сминает окурок о набалдашник трости, прячет в карман. Прикрывает глаза, растирая ногу. Боль острыми зубами вгрызается в мышцы, надкусывает кости. Марк так и слышит, как хрустит бедро и судороги выворачивают ступню. А до таблеток далеко. Он прикрывает глаза, стискивая зубы. Дышит глубоко. Отсчитывает секунды. Полторы минуты – и боль откатывается, судороги растекаются колючими отголосками. Теперь можно встать. Подтянув больную ногу, отползает к кровати, упирается ладонями, подтягивается и встает на ноги. Ступню выкручивает, и он снова едва не падает, но удерживается, упершись в стену. Выдыхает.

Нужно уйти. Пока пташка прячется в ванной. Уйти и подумать о том, что он натворил. Как так вышло, что он сорвался? Как допустил, чтобы прошлое взяло верх? И что было бы, не ударь она его. Уйти. Но он подходит к двери ванной, стучит. Никто не отзывается. Вода шелестит струями душа.

– Алиса, я виноват, – он не знает, что говорить. Не умеет извиняться. Разучился давно, да и умел ли? А за дверью лишь шум льющейся воды, и становится вдруг страшно. Что с ней? Не навредил ли? – Алиса, просто скажи, как ты? Пожалуйста.

– Уходи, – хриплое в ответ. И сердце сжимается в кулак от боли и бессилия.

– Я уйду, только… – стискивает зубы от новой судороги. Растирает ногу и старательно выговаривает каждое слово, чтобы не напугать еще больше. И усмехается сам себе: куда уж больше. – Только ты не уходи, пожалуйста. Без тебя я подохну, пташка моя, – добавляет шепотом, прислонившись лбом к двери.

Алиса молчит. Услышала ли? Тяжело выдохнув, Марк уходит.

Мастерская встречает прохладой и полумраком. Терпким запахом дерева и камфоры с привкусом мела на кончике языка, завораживающим и неповторимым ароматом глины. Марк знает каждый аромат, как старого друга, вдыхает все тонкости. На столе находит брошенную фигурку, улыбающуюся ему большими синими глазищами. Смотрит с тоской, но пальцы дрожат. Впрочем, теперь Марк знает, как закончить. Пальцы до сих пор помнят каждый изгиб тела Алисы, цепочку позвонков, тонкие ключицы, распахнутые словно крылья, маленькую высокую грудь, закутанную в полотенце. Помнит ее чуть вздернутый носик и шелковые волосы, крупными локонами струящиеся до талии. И лучащиеся внутренним светом глаза, хранящие тайну. И она непременно должна быть, эта тайна, иначе он все испортит. И эта тайна прячется на дне синих озер, уносящих в прошлое.

И пальцы его творят точеную фигурку той, что теперь наверняка исчезнет из его жизни. И теперь будет иметь на это полное юридическое право. И от этого Марку становится тошно. Он ставит куклу на подставку, подставляет робким солнечным лучам. Мысль о прошлом не дает покоя. Марк пересекает мастерскую, проходит мимо зала с коллекциями. Там, на самой верхней полке, ютится рыжее чудо. Марк придвигает стремянку, с трудом взбирается на самый верх и достает из темного угла тряпичную куклу с ярко накрашенным лицом и длинными рыжими косами. Пеппи.

– Здравствуй, рыжуха, – треплет по волосам, поправляет пестрое платье. Приседает на нижнюю ступеньку, вытянув больную ногу, еще подергивающую отголосками судорог, всматривается в разноцветные глаза-бусинки. Она не изменилась, все та же смешная Пеппи из детства. Странно, но даже пыль не тронула ее, хотя Марк уже семь лет не видел ее: как забросил сюда после больницы, так и забыл. Алиса напомнила. Алиса. При мысли о пташке в груди холодеет и болезненно ноет за ребрами.

Марк вздыхает, рассматривает куклу. На спине находит маленький замочек – сам его придумывал – бегунок скользит легко, как будто и не было этих двадцати с лишним лет. Двумя пальцами Марк нащупывает маленький ободок, подцепляет и кладет на ладонь серебряное кольцо. Не нашла, значит, забыла. Впрочем, она и его забыть успела.

Стук в дверь отвлекает, но Марк не хочет никого видеть, да и никто не знает, что он здесь. Постучат и уйдут. Но он ошибся. Стук сменился мелодией телефона. Оказывается, мобильный телефон все это время лежал в кармане брюк. Марк смотрит на дисплей, и робкая улыбка касается кончиков губ. А когда в трубке слышит сердитый звонкий голосок, едва сдерживается, чтобы не рассмеяться от внезапно накатившего счастья. Неужели простила? Осталась? Не сбежит?

– Ямпольский, ты всю жизнь собрался от меня прятаться? – возмущается пташка. – Стемнеет скоро, а я хотела на лошадях покататься. Составишь компанию?

Конечно, он составит.

– Марк, – зовет пташка.

– Сейчас иду, – отвечает хрипло, сжимая в ладони старое бабушкино кольцо. Сегодня у него будет возможность кое-что исправить.

Часть 14

Алиса. Сейчас

Я умерла. Нет, мое тело существует и сердце бьется. Прикладываю руку к груди, ловлю слабые толчки где-то глубоко внутри. Живое. Сердце, тело. И кровь несется по венам, разгоняемая обжигающе горячими струями душа. А меня нет. Странно даже. Вроде вот они руки-ноги, голова, а я ничего не чувствую.

Сижу, подтянув к груди ноги, подставив спину колким каплям. Пар затопил душевую, затянул туманной дымкой зеркала ванной, окутал теплым покрывалом. И хочется остаться здесь как можно дольше.

Не видеть, не слышать, не встречаться с тем, кто окончательно разрушил все хорошее, за что я отчаянно цеплялась в нем. И даже не поступком – он никогда не был белым и пушистым, – а тем, кем был на самом деле.

Я пыталась его понять. Все это время пыталась. Когда он не обращал на меня внимания и отделывался сухими, ничего не значащими фразами. И когда вдруг оживал, делался человечным. И когда замыкался, ощеривался жестокостью и ненавистью. Я пыталась понять, когда он якобы пристрелил Джуна. Оправдывала его в ситуации с Антоном и кое-где была ему даже благодарна. Да, во многом есть и моя вина, но…

Сегодня казалось, что я докопалась до причины его такого странного поведения. Сегодня, когда нечаянно стала свидетельницей его прошлого. Особенно, когда нащупала маленькие камушки, вшитые под кожей. Тринадцать алмазов, сложенных в старославянскую букву «Я». Тринадцать алмазов, намертво вросшихся в поджарое тело еще двенадцатилетнего мальчишки. Родовая печать, которой он гордился. Я тогда не понимала, а теперь точно знала – гордился. А еще помнила свой восторг, когда маленькими пальчиками водила по странному узору. А он хохотал, будто боялся щекотки, и рассказывал что-то. И хвастался по секрету, что отец вот-вот должен наконец взять его в мастерскую, где творят настоящие ювелиры – художники.

А потом он подарил мне куклу. Смешную рыжеволосую Пеппи. Это была наша последняя встреча. А семь лет назад я отдала эту куклу юной скрипачке.

Вздыхаю, понимая, что я сама вычеркнула из памяти то светлое, что помогало мне бороться, когда умирала мама. Что не давало сойти с ума от ее агонии. Вычеркнула счастливое детство вместе с куклой, о которой мама неустанно напоминала, пока была здорова. А я до сих пор не знала, почему мы больше не виделись с Ямпольскими. Тогда, в детстве, папа говорил, что так надо. Кому надо? Спросить, что ли? Так много вопросов хочется ему задать. Так много, что это желание подстегивает подняться, выключить воду, закутаться в полотенце и добраться до телефона. На ходу вытираюсь, высушиваю волосы, натягиваю джинсы и водолазку, пряча под высоким воротом красные следы пальцев, забираюсь с ногами на кровать и набираю папу.

На маленьком экране телефона спустя некоторое время появляется лицо папы. Он улыбается, и в его карих глазах теплится счастье. И не заметно, что он болен.

Чувствую, как невольно расплываюсь в улыбке. И сердце щемит непрошеной нежностью.

– Привет, пап, – и голос дрожит.

– Что случилось, дочь? – папу не провести. С детства с первого взгляда мог угадать мое настроение. Только он.

– Я замуж вышла, – решаю начать с главного.

– Поздравляю, – на редкость спокойно отвечает папа. – Чего так долго молчала? Думал, не скажешь уже…

Я перестаю дышать. Смотрю на экран, на изменившееся лицо папы с немым укором, и не верю собственным ушам. Он знал? Знал! Но как? Кто?

Похоже, я спрашиваю вслух.

– Марк приезжал, – отвечает папа.

Он садится на кровати, и на мгновение в его чертах пролегает тень болезни. Выздоровление идет не так быстро, как хочется. Донорское сердце приживается плохо, без лекарств пока никак. Если бросить терапию – произойдет отторжение. Я знаю – Марк рассказал, хотя папа настойчиво просил этого не делать. Он сильный и гордый – ни за что не признается в собственной слабости. Не хочет быть обузой. До сих пор считает себя виноватым за мое потерянное детство.

– Он очень сильно тебя любит, – тихо говорит папа, будто боится быть подслушанным.

– Когда? – выдыхаю и тоже отчего-то шепотом. Его последние слова предпочитаю не слышать. Как не вспоминать последние слова Марка. – Когда приезжал?

– С неделю назад.

Это когда я сбежала с Антоном, получается? Ездил к папе, чтобы что? Искал?

А папа вновь улавливает мое настроение.

– Ну и чего ты там себе навыдумывала уже, дочь?

Мотаю головой. Ничего я не придумываю. Потому что уже не знаю, что придумывать.

– Марк рассказал мне о вашей свадьбе.

Интересно, что же он рассказал? Что придумал? Или, может, правду сказал?

– И знаешь, дочь, я рад, что вы вместе.

И на потрескавшихся губах играет улыбка, которая странным образом омолаживает его. Стирает следы болезни. Возвращает в то время, когда мама была здорова. Когда у нас была семья.

Я горько улыбаюсь. Чему радоваться? Если бы он только знал, что из этого вышло. Но я ничего никогда ему не скажу. Незачем ему знать, почему я вышла замуж. И каким монстром стал тот маленький мальчик, которого папа знал.

– О чем задумалась, дочь?

– Почему ты мне тогда не рассказал о Марке?

Папа задумывается, не понимает, о чем я. А я спешу ему объяснить.

– В тот день, когда Марк приехал за Катей. Помнишь?

Папа кивает.

– Марк попросил не говорить тебе.

– Почему? – не отстаю я. Ведь если бы я еще тогда знала, что Марк Ямпольский – это мой Мак из счастливого детства, все могло быть иначе. Наверное. Не знаю. Уже все равно. Но отчего-то важно понять, почему Марк не захотел, чтобы я вспоминала его.

– Ему тяжело, Алиса, – папа вздыхает, и я снова ощущаю себя маленькой девочкой, которой отчаянно не хотелось понимать, что мама заболела. Что мамы скоро не станет. – Я не знаю, как тебе объяснить.

Да уж как-нибудь. Словами. Я вздыхаю. Хотя нет, не надо мне ничего объяснять. Ничего не хочу знать – хватит с меня правды. Папа все понимает, но у него свое видение и своя правда. Поэтому он продолжает.

– Я даже не знаю, могу ли я тебе об этом рассказывать.

Пожимаю плечами. Не можешь – значит не надо. Не особо и знать хочется. Все равно обратного пути уже не будет. Сегодня я поставлю точку в наших бестолковых отношениях. До сих пор останавливало лишь одно.

– Папа…

Но папа не дает договорить.

– Послушай меня, дочь. Очень внимательно послушай.

– Я…

– И не перебивай отца. Я еще не совсем охилял – смогу и по заднице ремнем отходить.

Я фыркаю, но под папиным суровым взглядом вся подбираюсь.

– Я не знаю, что у вас там происходит, да и не мое это дело. Но я знаю одно – Марк тебя любит. Давно любит. Но Марк – упрямец с детства. Он и на Лиле женился наперекор отцу. Не любил и лучше бы развелся, но появилась Лиза. Он в дочери души не чаял. Пылинки сдувал. А потом она погибла. И Марк потерял смысл жизни.

Это я, кажется, уже слышала. И что? При чем здесь я? Прошлое. Это всего лишь чужое прошлое, и оно не имеет ко мне никакого отношения. Уже не имеет. Я пыталась все изменить, сегодня пыталась поговорить с ним, а он чуть не придушил меня. И мне просто страшно. Очень. Что однажды он не сдержится и тогда случится непоправимое.

По-моему я даже пытаюсь объяснить это папе, но он не слушает, перебивает.

– Марк не расскажет тебе. Сейчас так точно. Но ты надумала что-то нехорошее – я чувствую, – усмехаюсь. Нехорошее – это вряд ли. Я просто потребую то, на что имею право, – расторгнуть брачный контракт. С такими следами на шее – я могу. Это же так просто. И мы больше не будем друг друга мучить. Он справится, найдет себе другую игрушку, раз уж так дорожит своей мрачной громадиной. Да и я как-нибудь переживу и забуду. И начну жить сначала. – Поэтому ты должна знать, – папин тихий голос разрывает вязь мыслей. – Лизе было семь лет. Лиля уже тогда тяжело болела. У нее какое-то психическое расстройство было, я не совсем понимаю все эти врачебные термины. Но никто не замечал ее болезни, пока они с Марком были женаты. Может, Марк скрывал умело, потому что выглядели они вполне счастливой парой. Но после развода ей стало тяжело, она как-то справлялась из-за Лизы. А потом Марк отсудил у нее дочь. И она сошла с ума окончательно. Как она сумела выкрасть Лизу – не знаю. Многих подробностей не знаю. Но знаю, что в ту ночь Марк попал в аварию. Он едва выбрался. Получил сильные ожоги. А Лиля с Лизой погибли…

Папа молчит недолго, отпивает воды из стакана. И внутри все заледеневает.

– В коме он пробыл почти полгода. Потом еще полтора не вставал с инвалидного кресла. А сейчас… он очень изменился. Ты его изменила. Он говорит по-другому, смотрит иначе и хочет жить. Ты нужна ему.

Нужна? Становится горько. И эта пакостная горечь отравляет кровь. Никто ему не нужен, кроме прошлого, которое он до сих пор тянет за собой. Ему комфортно там, где он застрял. И он не хочет ничего менять. И я не хочу. Я не хочу стать его спасательной шлюпкой. Он говорит, что подохнет без меня, но сам едва не задушил. Не верю я ему, не хочу быть с ним. Я просто хочу, чтобы все от меня отстали и наконец дали жить самой. Без их нравоучений, их лжи и жалостливых взглядов. Без душевных травм и сумасшествия. Не хочу. Я больше такого не вынесу.

– Алиса, – зовет папа, вглядываясь в экран, – пообещай мне, что не оставишь его. По крайней мере сейчас. А там, со временем… Вы же когда-то дружили…

– О да, – протягиваю насмешливо. – Марк даже обещал на мне жениться и венчальный венок на голову надевал. Да только мне тогда всего четыре года было, папа! И для него это была лишь игра, чтобы не плакала маленькая Алиса.

– Пообещай, – настаивает папа. А я понимаю, что не смогу сдержать своего обещания, даже если сейчас его дам. Я не могу пообещать, потому что не смогу оставаться с Марком. И не пообещать не могу – папа еще слишком слаб.

И обещание само срывается с губ. Папа облегченно вздыхает, откинувшись на подушку. Мы говорим еще около получаса. Ни о чем. Но на душе – оказывается, она выжила, изорванная, кровоточащая, но живая – скребут кошки. И я спешу распрощаться, натянуто улыбаясь.

После разговора становится только хуже. Боль расползается колючими иголками по телу, прожигает огнем шею, наливающуюся багрянцем там, где смыкались сильные пальцы, ноги дрожат, и сердце отчаянно пытается разломить грудную клетку. А в сознание прокрадывается крамольная мысль – не могу я расторгнуть контракт. Как-никак, обязана я ему. Если бы не Марк – папа не выжил бы, а я, по сути, не выполнила условий договора. И он нарушил. И так ли велика разница между нашими поступками, если в итоге мы оба могли лишиться жизни?

Встаю с кровати, запираю на ключ дверь и подхожу к зеркалу. Отражение не радужное: влажные волосы спутались, губы потрескались, на шее красные отпечатки пальцев.

Неторопливо заплетаю еще влажные волосы в тугую косу, намеренно оттягивая момент встречи с Марком. Не знаю, как буду себя вести, что говорить и делать. Наверное, это не важно. Главное не забыть главное. Усмехаюсь. Натягиваю темную куртку, наглухо застегиваю и выхожу из комнаты. В коридоре сталкиваюсь с Регином.

– Вы в порядке? – спрашивает, внимательно всматриваясь в мое лицо. И я невольно касаюсь шеи, морщусь. И страх прокрадывается по оголенным нервам. И Регин, наверное, все понимает, потому что вдруг предлагает: – Позвольте, я вас провожу.

Я лишь пожимаю плечами. Пожалуй, присутствие Регина будет как нельзя кстати. Я понимаю, что боюсь оставаться с Марком наедине. И дрожь скользит по позвоночнику, разбегается мурашками по коже.

– На прогулку собрались?

Киваю.

– Мне сказали – здесь конюшни недалеко, – голос хрипит, и я откашливаюсь. – Хочу покататься на лошадях.

– Как я понимаю, с Марком Давидовичем?

Снова киваю.

– И ему вполне может понадобиться помощь, – не спрашивает, утверждает. И в его словах сквозит понимание ситуации.

В западном крыле царит мрак и тишина. И наши шаги разлетаются гулким эхом. Становится не по себе. Я прохожу мимо нескольких одинаковых дверей – запертых и безмолвных, пытаясь угадать, за какой прячется Марк. А в том, что он именно прячется, – не сомневаюсь.

Регин останавливается в самом конце коридора. На массивной стальной двери вырезаны причудливые узоры: лоза и роза. Эмблема ювелирного дома Ямпольских – теперь я знаю. Глубоко вдыхаю и на выдохе стучу. И тишина в ответ. Я снова стучу. И еще. Регин пробует меня сменить, но я останавливаю его. Достаю из кармана мобильный телефон и набираю единственный вбитый там номер.

Марк отвечает не сразу. А когда я слышу его хриплый и уставший голос, чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. И в груди колет тонкой иголкой так, что больно дышать.

– Ямпольский, ты всю жизнь собрался от меня прятаться? – злюсь на саму себя и надеюсь, что Марк не поймет по голосу моих чувств. – Стемнеет скоро, а я хотела на лошадях покататься. Составишь компанию? – заодно и поговорим, добавляю мысленно, и не знаю, что еще говорить. А Марк молчит. Я слышу его тяжелое дыхание, и мне кажется, что он улыбается. Странное ощущение, как будто увидела его перед собой: взъерошенного, сломленного и с робкой улыбкой на потрескавшихся губах. Стряхиваю глупые мысли.

– Марк, – зову в трубку, мельком глянув на Регина. Тот стоит за спиной, напряженный, готовый ко всему.

– Сейчас иду, – быстрый ответ и короткие гудки.

А через пару минут щелкает замок, в оглушающей тишине кажущийся грохотом, и на пороге появляется Марк. В одной руке трость, другая спрятана в кармане. На лице светлая улыбка, в одно мгновение преобразившая его лицо. Сгладились морщины и чужеродность маски, смягчился взгляд. И я понимаю вдруг, какую ошибку совершила, позволив Регину пойти со мной. И едва он делает шаг ко мне, как я отступаю, невольно оглядываясь на Регина, одними губами прося его уйти, но тот не понимает. И улыбка сползает с лица Марка.

– Защитника себе нашла, пташка? – на губах так хорошо знакомая мне презрительная усмешка. В черных глазах – лед. – Тогда советую сразу освидетельствование пройти, интервью дать нашим недавним гостям, – его холодные слова тяжелыми камнями ударяются о стены, содрогая их бездушным эхо, – и заявление написать, чтоб уж наверняка на нары. Покушение не шутка, не правда ли? Вдруг повезет, и меня там прикончат.

Я смотрю ошарашенно, не понимая, к чему он клонит.

Подходит совсем близко, и запах глины и гуаши обволакивает. Странный запах, не вяжущийся с человеком, оставившим багровые метки на моей шее. Регин подается ко мне – спиной чую, но Марк пресекает его попытку одним взглядом. Перехватывает мое запястье, кладет на ладонь что-то холодное и сжимает пальцы в кулак.

– А иначе я тебя не отпущу, даже не надейся, пташка, – выдыхает очень близко и уходит.

Едва дыша, я раскрываю пальцы. На ладони сверкает агатом серебряное кольцо.

Часть 15

Алиса. Сейчас

Кольцо красивое: серебряная лоза с крупной черной виноградиной. Изящное, и камень отливает алым в робких солнечных всполохах. Я завороженно смотрю на него, холодящего кожу ладони, не в силах пошевелиться. Пульс барабанит в висках, и жар краской заливает лицо.

– …Смотри, – жилистые мальчишечьи руки забрасывают беловолосую девочку на плечи, и они подходят ближе к огромному портрету в каменной гостиной. Девочка вцепляется пальчиками в чернющие густые волосы, всматривается в худощавое лицо женщины в длинном платье. Она сидит в кресле у камина и смотрит как-то так, что девочке хочется – я помню – спрятаться. И она прижимается к затылку мальчишки, обхватывает ручками его за шею. Он смеется. – Ты не туда смотришь.

Девочка кивает и смотрит ниже, на сухопарые пальцы женщины, на которых полыхает чернотой круглый камень.

– Это черный агат, – говорит ее спутник тихо, но с восхищением. – Очень редкий камень и очень дорогой.

– Обалдеть… – шепчет девочка, разглядывая тонкую лозу, обвившую палец и виноградными листьями укрывшую агат.

И картинка меняется, перенося меня на берег круглого, как монета, озера.

– Это кольцо носят все женщины нашей семьи. Традиция такая, понимаешь? Моя бабушка говорила, что женщины, которые носят это кольцо, – самые счастливые, – рассказывает он, уже лежа на берегу озера и жуя травинку.

– Мак, – девочка забирается на него, подпирает ладошками голову, а локти упирает мальчишке в грудь. Он притворно кряхтит и не обидно возмущается, что девочка стала тяжелая и пора бы перестать ее кормить пирожными тети Юли, – а мне ты тоже дашь такое кольцо, когда я выйду за тебя замуж?

Он смеется, легко подхватывает и тянет к озеру. Девочка верещит и брыкается, рождая снопы брызг. Но ему не увильнуть от ответа. И она требовательно повторяет свой вопрос, когда, обтерев ее полотенцем, мама все-таки отпускает.

Мак садится на траву, смотрит внимательно, как на равную. А ведь ему уже двенадцать! А ей всего четыре – и гордость распирает, что у нее такой замечательный друг.

Он объясняет, что она еще маленькая и когда вырастет, то обязательно встретит своего принца. А белокурая девчонка не слушает, упрямится, потому что ей никто не нужен, кроме него.

– Какая же ты еще глупая, пташка моя, – вздыхает, сгребая ее в охапку.

– Я умная и я тебя люблю, – бурчит, уткнувшись в его футболку, пропахшую земляникой.

– Говорю же, глупая, – улыбается он и ерошит волосы. – Давай я тебе куклу сделаю, хочешь?..

Какой девочке не хотелось куклу?! Мак делал ее три дня, и все дни я путалась у него под ногами, заглядывала, как он кроит платье или пришивает пуговицы. Как рисует глаза и смешные веснушки, как заплетает косы. Он и мне косы заплетал, с бирюзовыми лентами, как у Пеппи.

В то утро, когда я получила-таки Пеппи, мы уезжали. И Мак долго обнимал меня, говорил что-то, словно прощался навсегда. Тогда же он сказал, что у Пеппи агатовое сердце, теплое и доброе, как у меня. И я обязательно буду счастливой.

– Мы, наверное, не скоро увидимся, – говорил он, присев на корточки напротив. – Поэтому у меня есть для тебя подарок. Что-то особенное, как то кольцо, помнишь?

Киваю. Я обожала подарки.

– Но я хочу его подарить, когда ты станешь взрослой. Когда тебе исполнится восемнадцать, ты найдешь его и вспомнишь обо мне. А пока он побудет у Пеппи, ладно?

Я хмурилась, сомневаясь, стоит ли так долго ждать.

– А если я забуду?

– Ну ты же любишь меня, – подмигнул он.

– И не разлюблю, – отрезала, воспринимая всерьез его слова.

Только вряд ли он в свои двенадцать воспринимал всерьез меня. Да и я. Что я могла знать о любви в четыре года?

– Значит, не забудешь. Только пусть это будет нашей тайной, договорились?

Я кивнула и забралась в машину. И еще долго смотрела в заднее стекло на удаляющегося мальчишку, в котором заключался весь мой мир…

И этот мир рухнул в одночасье, когда папа заявил, что больше мы не будем бывать у Ямпольских и не будет в моей жизни земляничной поляны, посиделок у круглого озера, прогулок на рыжей пони и Мака. Помню, что даже сбежать пыталась. И ревела долго. А потом я пошла в школу, у меня появились друзья, новые заботы, и мальчик со странным именем Мак поблек в моей памяти, пока не исчез вовсе. Лишь редкие мамины истории выуживали из памяти последние слова Марка. А когда мама заболела – я обо всем забыла.

И теперь я смотрю на кольцо, которое он все-таки подарил мне, и ничего не понимаю.

Оборачиваюсь, но Регина и след простыл. А в памяти всплывают слова папы о давней любви Марка ко мне, и слова Марка об измене, и его странный взгляд, словно он не здесь. И я понимаю, что не меня он душил, не меня видел перед собой, если вообще кого-то видел.

Я сжимаю кольцо и тороплюсь найти Марка. Спросить, рассказать, вытрясти из него всю правду. Поговорить, наконец, нормально. Надоело домысливать и додумывать. На лестнице сталкиваюсь с юристом, весело насвистывающим что-то себе под нос.

И я вдруг вспоминаю, где видела его раньше: в больнице, у палаты папы, он поил меня кофе, а потом предложил помощь и вручил визитку Криса Ямпольского. Кто он? Почему сделал вид, что не узнал тогда в машине, когда я впервые ехала на встречу с Марком? Ведь не мог же он и правда меня не узнать? И почему дал визитку одного брата, а прислуживает другому? И ведет себя странно. Он поднимается вальяжно, как будто этот дом принадлежит ему. И я ловлю оценивающий взгляд на себе. Короткий, неосторожный, который юрист поспешно прячет за маской напускного равнодушия и профессиональной отстраненности. И мне очень хочется его ударить. До зуда в ладонях. Он отходит в сторону, пропуская меня, но я намеренно задеваю его под руку, он покачивается на краю ступени, лишь чудом удерживается – вот только папка его вылетает из рук, и бумаги веером разлетаются по ступеням.

– Ох, простите, ради бога, – приседаю, торопливо собирая документы, – я что-то такая неловкая в последнее время.

– Ничего-ничего, – Андрей присаживается напротив, пытается мне мешать, что-то бормочет, вроде того, что он сам.

Но я не даю ему отделаться от меня. Он мне не понравился уже в нашу вторую встречу. И мне очень интересно, что же за игру он ведет. А в том, что играет, – никаких сомнений. Во что? Но рассыпавшиеся фотографии заставляют забыть о желании что-то выяснять.

Девушка. Когда-то она была красивой: кудрявые русые волосы, правильные черты лица и идеальное тело, расчерченное багровыми полосами. После того раза, когда я впервые увидела ее в спальне Марка, она бывала в поместье еще несколько раз. Живая и вполне довольная этой самой жизнью. А с фотографий смотрели мертвые глаза небесной синевы. Вот значит, какие у нее были глаза, некогда завязанные шелковой лентой. Она и на снимках лежала на той самой кровати, к которой ее привязывал Марк и на которой теперь сплю я. И стены его спальни – смертельным антуражем. Спальни, где живу и я.

Что-то лопается внутри, и ядовитая боль плавит грудь.

– Алиса? – холодные пальцы обхватывают ладонь, с легкостью вынимают из пальцев фотографии. А тихий голос шепчет что-то – не разобрать. Скольжу взглядом по испуганному лицу Андрея. Он быстро и как-то лихорадочно запихивает снимки в папку и сбегает. Вот только нет в его взгляде ни капли сожаления. Рассчитал? Пожалел? Решил раскрыть глаза? А может, просто решил отомстить? Кому? Не все ли равно – монстр, так долго таившийся под неживой маской, лишь изредка показывающий свою морду, а все остальное время кажущийся человеком, наконец обрел свои черты. И все мои доводы в его оправдание рассыпаются как карточный домик.

«Бежать!» – острая мысль врывается в затуманенный мозг, и я спешу наверх. Телефонный звонок останавливает у дверей спальни. Незнакомый номер настораживает, и сердце замирает в груди.

– Фрау Ланская? – мужской голос звенит в ушах, ломаный, с сильным акцентом. И такой знакомый. Франц Гунберг, лечащий врач папы.

Сердце больно ударяется о ребра. А его голос эхом вязнет в звенящей пустоте. Я пытаюсь вычленить хоть слово, но отчего-то страшно его услышать.

– Мне очень жаль… – все-таки врывается в сознание.

– Как? – выдыхаю, удивляясь, что еще могу говорить.

– Пока неясно. Сердце просто остановилось, но не было никаких… предпосылок. Как только станут известны причины, я сообщу вашему супругу. До свидания.

И пустота в ответ. Гляжу на безмолвную трубку.

Супругу? Этому монстру? Как он мог? Как? Отомстил? Неужели решил, что так меня удержит? Когда он превратился в такое чудовище? Папа… И дыхание перекрывает. Как? Я же только говорила с ним. Он… казался здоровым… не совсем, но…он не умирал. И герр Гунберг всего пару дней назад утверждал, что состояние стабильное и волноваться не о чем. Действительно, не о чем – папы просто нет. Нет. Как же это… Как? Почему? Как он мог? Зачем? Он ведь… он… я думала… а он…

Сжимая в руке телефон, сползаю на пол. Глаза жжет, и стены расплываются, но слез нет. А в голове лишь одно: Марк виноват. И боль становится нестерпимой. Но я нахожу в себе силы набрать всего один номер.

– Я согласна, – выдыхаю, когда длинные гудки сменяются молчаливым ожиданием на той стороне. – Что нужно делать?

Часть 16

Алиса. Сейчас

Маленький ключ, потемневший от времени, ажурный, умещается на ладони и едва заметен. Он брошен в замочной скважине массивной двери. Запретной, за которую давно хочется заглянуть. А сегодня у меня есть повод. И я приоткрываю дверь, ступаю за порог. Закатный луч окрашивает комнату кровью, по полу скользят тени от высоких стеллажей. Стеклянные, сколоченные из дерева – они тянутся длинной вереницей, зовут, манят своей тайной. И я шагаю к ним. С узких полок на меня смотрят сотни, тысячи глаз-бусин. И под этим упорным и неживым взглядом становится неловко, будто я заглянула в чужую душу без спросу. А ведь так и есть. Заглянула. И вряд ли Марк будет рад этому. Но мне все равно. Он отнял у меня все самое дорогое. Даже отца. И сегодня я верну долг.

Я иду вдоль стеллажей. Туда, к белой резной двери, где спрятано самое ценное. Я просто заберу это и уйду. Навсегда исчезну из жизни этого монстра. Страх быть пойманной подстегивает, но ноги предательски плетутся медленно. Я оборачиваюсь, но за спиной лишь высокие стеллажи. И я невольно рассматриваю тех, кто смотрит на меня с полок. И вдруг понимаю, что здесь, в этой мастерской, вся жизнь Марка. Счастливая, улыбающаяся мне нарисованными улыбками тряпичных кукол. Проникновенная, танцующая фарфоровыми фигурками балерин. Безысходная, пропитанная болью и отчаянием замершей скрипачки. Здесь одни куклы: маленькие, большие, глиняные, фарфоровые, состряпанные из лоскутов. Их сотни, тысячи. Самых разных. Рисованных и вылепленных. Без лиц и будто живые. Примерившие чужие маски и одаренные собственной.

Отворачиваюсь и толкаю белую дверь. Заперто. Но маленький ключ идеально подходит. Щелкает замок. Открываю и замираю на пороге. Слезы скатываются по щекам. Теперь я понимаю, почему Марк так держится за этот дом. Не в мастерской его жизнь, а здесь, в этой белоснежной комнате, где будто застыла жизнь. Я переступаю порог, провожу пальцами по бильцу детской кроватки, встречаюсь с улыбками кукол, рассаженных на розовом диванчике, плюшевыми игрушками. На резном стульчике висит вельветовый пиджак с вышитыми цветами. На письменном столе – нотная тетрадь с недописанной мелодией. В шкафу – уйма нарядов, отутюженных и пахнущих чистотой. А по стенам – детские рисунки. И снова куклы. Как в мастерской, но среди них – белокурая скрипачка. А за ней – сейф. Трясущимися пальцами набираю код из четырех цифр, но пароль не подходит. Повторяю еще раз. Снова не то. Прикрываю глаза, вспоминая. Все правильно. Цифры и порядок – все именно так, как мне сказали. Но все бесполезно – сейф не поддается. Обида скручивается тугим узлом.

Всхлипываю, сжимая кулаки. И куклы летят на пол. Смотрят с укором, разбиваются. Плевать! Он украл у меня жизнь, так почему я не могу сделать тоже самое?! Могу. И балерины разлетаются на осколки. Могу! И принцессы теряют маски, белоснежной крошкой просыпаясь на пол. Могу! И…мою руку перехватывают сильные пальцы. И скрипачка остается на полке. Белокурая, с пронзительным синим взглядом. Живая как будто. Те же пальцы разворачивают, и я натыкаюсь на перекошенное болью лицо Марка. В его тяжелом взгляде слепая темнота. И в этой темноте звенит пустота.

– Уходи, – хрипит, разжав пальцы. Отворачивается. – Уходи… – повторяет, сжав кулаки. И пальцы дрожат. А я не могу сделать ни шагу, смотрю в кукольное личико скрипачки, сгорбленную спину Марка и… теряюсь.

– Убирайся! – рычит Марк, оттолкнув меня в сторону. Он хватает скрипачку и скрывается меж высоких стеллажей, уставленных куклами.

И я ухожу. Нет, убегаю. Пока не остановил. Пока есть шанс. Пока не задохнулась, не передумала, не нашла оправдание.

Вещи не нужны. Документы лишь. Джинсы, ветровка, кроссовки и маленький ключ в кармане. Улица встречает молочными сумерками и колким дождем. Накидываю на голову капюшон и тороплюсь убраться из этого мрачного места. Но уже у дороги задерживаюсь, обернувшись. Дом провожает меня молчаливыми окнами, качающимися на ветру куклами и саженцами яблонь. Там, где чернели обгоревшие ели. Яблони. Усмехаюсь и сливаюсь с сумерками.

Ветер гнет до земли разлапистые ветви, бросает за шиворот колючие капли. Ноги вязнут в придорожной грязи. До трассы всего ничего, и уже доносится гул машин. Здесь оживленно. Иду вдоль обочины. Голосую. Но хмурые машины проносятся мимо – им наплевать на меня, как и водителям, пассажирам автобусов. Катьке. Марку. Антону. Всем плевать. Никого больше не осталось.

Старый внедорожник едва не сбивает. Я отступаю в глубь подступившего к самой дороге леса.

– Эй, детка, запрыгивай – подброшу, – водитель скалится.

Я игнорирую его, шагаю дальше. Если не обращать внимания – отстанет. Но не тут-то было! Водитель, оказавшийся на поверку здоровенным детиной, выпрыгивает из машины. Подходит совсем близко.

– Садись, говорю, о цене сговоримся.

– Нам не по пути, – отвечаю как можно вежливее. Мимо с диким рычанием проносится черный мотоцикл, обдав меня снопом брызг. Чертыхаюсь, невольно отпрыгнув, и оказываюсь в цепких руках детины. Паника липкой волной окатывает с ног до головы, опутывает.

– Отпусти, – шиплю, взбрыкнув.

– Ну что ты ломаешься, детка, – он перехватывает меня за талию и тянет в машину. Я не сдерживаю крик, брыкаюсь. – Хуже же будет, – рявкает он у самой дверцы.

– По-моему, девушка не хочет никуда ехать, – тихий низкий мужской голос заставляет детину отпрянуть и меня выпустить.

Незнакомец, так вовремя появившийся, рывком прячет меня за спину.

– Мужик, – миролюбиво произносит тот, чей голос кажется до одури знакомым и таким же колючим и холодным, как этот чертов дождь, – езжай дальше, и разойдемся по-тихому. А то, не приведи господь, покалечу. А у меня совершенно нет на это времени.

Наверное, мужик понял, потому что сплевывает под ноги и садится в машину. А еще спустя пару ударов сердца внедорожник срывается с места и исчезает за пеленой дождя.

– Похоже, это становится традицией, – оборачивается мой спаситель, и я не сдерживаю усмешки. Крис Ямпольский собственной персоной.

Смотрит пристально, и в стальных серых глазах отражается дождь. Так странно и жутковато. Невольно делаю шаг назад.

А Крис хмурится.

– Далеко собралась, подруга? – злится. Желваки ходят и глаза прищурены. И от него всего так и веет неприкрытой яростью.

– К тебе, – передергиваю плечами, ощущая, как холод пробирается под куртку.

– Ко мне? – искренне изумляется Крис. – Ты ничего не перепутала?

Отрицательно качаю головой и вытаскиваю из кармана маленький ключ от мастерской Марка. Протягиваю его Крису. Тот смотрит странно.

– И что это?

– Ключ, – отвечаю, слегка запнувшись, и добавляю поспешно: – Ключ от мастерской. Код не подошел. Так что дальше сами как-нибудь.

– Сами что?

– Сами вскрывайте сейф. А с меня хватит. Я больше туда не вернусь, – и с силой вкладываю в ладонь Криса ключик.

– Ты так в этом уверена? – он кивает в сторону затормозившего джипа, из которого выскакивает Дима. Но, завидев меня и Криса, усаживается обратно в машину, кому-то звонит и не уезжает. – Хозяину докладывает, – усмехается Крис.

Я отворачиваюсь, засунув руки в карманы. Трудно с ним разговаривать. Он так похож на Марка. Крис сейчас невероятно походил на того мальчишку, которого я боготворила в детстве. Такой же упрямый и злой. А вот говорить, не видя…

– Он убил моего отца, – говорю тихо, страшась собственных слов. Потому что, произнеся их, я облекаю в реальность случившееся. И если еще минуту назад можно было убедить себя, что ничего не произошло, что все в порядке и все живы, то сейчас отступать некуда. И боль скручивает в судорогах нутро.

– Марк? – хриплый смех разгоняет сумерки, сплетается с ветром.

Оборачиваюсь. Крис подходит близко.

– Да у вас тут полный алес капут, – усмехается, отсмеявшись. Вот только ярость никуда не исчезла, притаилась в уголках обветренных губ, на дне стальных глаз. И ему все труднее сдерживать ее. Что-то произошло. И то, что он не может это исправить, – приводит его в бешенство, которое ему удается удерживать на коротком поводке. Пока удается. – Но мне глубоко начхать на ваши заморочки, – теперь ярость клубится в голосе, стряхивая наваждение, заставляя цепенеть. – Меня куда больше волнует вот этот ключик. И почему ты решила, что он мне нужен?

– А разве нет? – теперь удивлена я.

Он отрицательно качает головой.

– Рассказывай, – приказывает и мрачно скалится. А по позвоночнику пробегает холодок иррационального страха. Теперь я понимаю, почему так быстро ретировался тот детина.

Я подхожу к краю дороги, всматриваясь в серую ленту шоссе, неожиданно опустевшую. Дима наблюдает за мной через лобовое стекло. И заговариваю.

О странном звонке и о встрече с поверенным Криса, который предложил мне сделку. Моего поспешного отказа он не принял, загадочно проговорив, что в жизни всякое случается. Случилось: папа умер.

Крис молчит.

А я продолжаю говорить. О том, что сама позвонила тому поверенному и он рассказал мне, что нужно сделать. О детской, спрятанной от чужих глаз. О сейфе. И о том, что названный поверенным код не подошел. О разбитых куклах и о том, как Марк застал меня. О побеге…

– Как-то так, – выдыхаю, вдруг ощутив себя неимоверно уставшей.

– Занятно, – хмыкает Крис. – Дай-ка свой телефончик.

– Зачем?

– Давай, некогда сейчас все объяснять.

Я достаю из кармана телефон, протягиваю Крису. А он смотрит что-то. Потом кому-то звонит со своего, просит «пробить» номер и возвращает мне мой телефон. Садись, поехали.

– Куда? – спрашиваю машинально.

– Каяться, – хмуро бросает Крис и буквально силой усаживает на поблескивающий каплями дождя мотоцикл.

Часть 17

Алиса. Сейчас

Крис приволакивает меня в дом, матерясь вполголоса. Ищет Марка, таща меня за собой, как нашкодившего котенка, и тихо звереет. И пальцы его сжимают мои едва ли не до хруста. Мне больно, но я молчу, закусив губу. Страх перевешивает все. Я боюсь. Марка. Криса. Но больше Марка, потому что знаю – он убьет меня. И я никак не ожидаю, что, когда Крис находит его на кухне, – Марк спокойно пьет кофе. Но Криса это, похоже, нисколько не смущает. Он выволакивает меня из-за спины, усаживает на стул.

– Вы чего творите, придурки? – рычит Крис, кулаками упершись в деревянную столешницу.

– И тебе добрый вечер, – лениво протягивает Марк. Похоже, Дима уже поставил его в известность о моей встрече с Крисом, потому что Марк и бровью не ведет, увидев нас вместе. – Чай, кофе?

Он говорит спокойно, даже нехотя, но, когда я перехватываю его взгляд, озноб сковывает позвоночник и я невольно вжимаюсь в стул, жалея, что Крис перекрыл выход и я не могу сбежать. Там клокочет столько чувств, что моя смерть не кажется мне далекой.

– Марк, мне абсолютно плевать, что у вас с женушкой за игры, – он криво усмехается, – хоть убейте друг друга. Но какого лешего вы втягиваете меня во все это дерьмо? – и швыряет на стол маленький ключик.

Марк переводит взгляд на Криса, а я вжимаюсь в стул, мечтая только об одном – исчезнуть.

– Откуда у тебя это?

– От твоей благоверной. Она утверждает, что я заказал ей выкрасть у тебя из сейфа что-то сверхважное. Не подскажешь, что же меня так заинтересовало?

– Понятия не имею, – говорит, темнея лицом. И не сводит с меня пристального взгляда.

– Серьезно? – похоже, Крис ему не верит.

Но Марк лишь пожимает плечами, отвернувшись.

– Знаешь что, братец, похоже, нам пора кое-что обсудить.

Он переводит внимание на меня. И по его взгляду я понимаю, что мне пора убраться. Ну и ладно. Не особо и хочется тут сидеть и бояться. Надоело. Но не успеваю я встать, как на пороге появляется Регин.

– Святослав, – говорит Марк, – побудь немного с Алисой. Ей сейчас нельзя оставаться одной.

В недоумении я смотрю на Марка и не верю собственным ушам. Марк не приказал, а попросил Регина побыть со мной. И в его голосе столько эмоций, но ни холодности, ни ярости, а только что-то отдаленно похожее на… сочувствие? Быть того не может! После всего, что я сделала?

– Идемте, Алиса, – отвлекает Регин.

И я покоряюсь. И не знаю, когда уезжает Крис и почему не приходит Марк. Мне все равно. Внутри – пусто. Марьяна смотрит нежно, как мать на ребенка, у которого беда. Да, у меня беда. И хочется сбежать. Хочется хоть что-то сделать, а не сидеть на диване и пить чай с мелиссой, заботливо подсовываемый Марьяной. Выручает Регин. Приносит скрипку в новеньком футляре. Он все-таки ее починил.

– Спасибо, – шепчу одними губами.

Открываю защелку. Глажу гриф кончиками пальцев, слегка задевая струны. Бережно беру скрипку: теплая и изящная, она удобно ложится на руку, словно только и ждала этого момента. Смычок касается струн, слегка дрожа. Вдох. Прикрыть глаза. Смычок трогает струны, рождая мелодию. Она льется по венам, скользит под кожей, рассыпает мурашки. Нежно. Как журчание ручья. Проникает в душу трелью соловья и рвет сердце громовым раскатом. Кружит голову, проясняет мысли. И перед глазами рождается образ. Легкая улыбка, темные волосы, растрепанные ветром, низкий с придыханием голос, черные, как ночное небо, глаза и лицо. Идеальное. Без маски.

– Марк, – говорит он, всматриваясь в мое лицо.

– Алиса, – отвечаю. И сожаление мелькает в его взгляде, когда рядом оказывается Антон, обнимая.

Мимолетная встреча на студенческой вечеринке. Один взгляд, одно слово, легкое касание пальцев и сожаление. Это чертово сожаление. Опускаю скрипку. А я ведь и тогда не узнала его. И приходил он к Катьке. А она так и не объяснила, что их связывает.

Выдыхаю. Открываю глаза. Марк стоит, подперев плечом дверной откос. Интересно, как долго он здесь?

– Ты красиво играешь, – голос охрип, но он даже не пытается скрыть свои чувства. – Почему ты бросила музыкальную школу?

Я теряюсь. Мне казалось, он сразу потребует моей исповеди о дневном поступке и встрече с Крисом. А он…

Я подхожу к окну, возвращаю скрипку в футляр, оставленный на подоконнике, старательно укладывая ее и оттягивая момент ответа. Провожу пальцами по ее изгибам, поправляю смычок, трогаю гриф.

– Успокойся, – тяжелые ладони ложатся на плечи. Я вздрагиваю, замираю. – Не нужно меня бояться, пташка. Я не собираюсь тебя убивать.

– Я не…

– Боишься, – он проводит ладонями по рукам: вверх-вниз, тыльной стороной касается шеи, прочерчивает путь пульсирующей жилки на шее, вниз по позвонкам, талии и сцепляет пальцы в замок на моем животе, притягивая меня ближе. Я тяжело выдыхаю, чувствуя, как жар разгорается где-то внутри, растекается по телу, плавит, отгоняя страх. Спиной ощущаю его тяжело вздымающуюся грудь. – Так лучше, – он не спрашивает, но я киваю, пытаясь хоть немного отстраниться, а он лишь сильнее прижимает к себе, носом трется о макушку, глубоко вдыхает. – И пахнешь вкусно. Земляникой.

– Не говори глупости, – возражаю я, ощущая, как холод пронизывает насквозь, как будто где-то распахнули окно.

– Это ты говоришь и делаешь глупости, – шепчет, продолжая обнюхивать меня: за ухом, шею, ниже. Я все-таки подаюсь вперед, упершись ладонями в широкий подоконник, и он выпускает меня, отступает на шаг. – Так почему?

– А ты не хочешь…

– Хочу, – перебивает, вот только говорит совсем не о том, о чем я хочу спросить. Страх похолодил пальцы, острой иголкой засел в груди. – Очень хочу. Рассказывай.

– Я не могу… – шепчу тихо. Озноб сковывает тело, ворует дыхание. И боль скользит под кожей, туманит разум. От этой боли хочется свернуться клубочком и спрятаться. Сбежать. Забиться в темный угол. Чтобы никто не нашел. Чтобы не было так страшно стоять здесь, чувствуя тяжелый взгляд и успокаивающее дыхание того, кого считаю убийцей. Чтобы перестать думать. Чтобы забыться. И не мучиться больше, потому что никого не осталось на этом свете.

– Алиса… – мягкий голос совсем рядом. Горячие ладони на животе. Сильное, рвано бьющееся сердце за спиной. – Поговори со мной, пожалуйста, – и горечь в словах. – Я знаю, тебе сейчас плохо. Не держи это в себе. Не надо.

– В психологи заделался? – резко оборачиваюсь в его руках. Смотрю в его черные непроницаемые глаза. – А не ты ли все это устроил, а? Ты же только и делал, что угрожал мне! Говорил, что убьешь папу! И убил! Ты!

И отталкиваю его. Но Марк не выпускает, прижимает к себе так крепко, что еще немного и сломает.

– Отпусти! – рычу ему в плечо. Но он непрошибаемый, как скала. Я вырываюсь, брыкаюсь, но это все равно, что биться головой о стену: толку ноль, но больно. Моя боль выкручивает, ломает, прорывается злыми словами и тягостными воспоминаниями. И я задыхаюсь, цепляюсь за Марка, заходясь в истерике. Не замечаю, как начинаю реветь, подвывая. А Марк гладит волосы, спину вверх-вниз. Как маленькую девочку, убаюкивая, заражая своим каменным спокойствием.

И только когда меня немного отпускает, Марк заговаривает тихо, и я слышу, как дрожит его голос.

– Я никогда не понимал, как наши отцы могли дружить. Знаешь, мне всегда казалось, что у моего отца просто не может быть друзей. Он всегда был суровым, холодным. Со всеми, кроме мамы. Маму он любил. Она странным образом его меняла. Только рядом с ней он улыбался. И это было сродни чуду. А с дядей Борей… Дядя Боря был единственным человеком, кто мог дать моему отцу затрещину и тот лишь покаянно понурится, – я ощущаю, как Марк усмехается мне в макушку. – Из-за меня у них все разладилось. Мне нравилось бывать в мастерской у дяди Бори. Мальчишкой я его боготворил, потому что то, что творил он, – подвластно только Богу. А он творил немыслимые для меня вещи. Из кучи металлолома он однажды собрал невероятный телескоп, а потом показывал и рассказывал мне о созвездиях. Я со школы несся к нему на всех парах, предвкушая, что сегодня мы будем делать? Мне нравилось пропадать с ним в мастерской или на конюшнях. Я учился у него всему, что знаю и умею. И я не убивал дядю Борю.

Я вздрагиваю, поднимаю голову.

– Я не мог, понимаешь? Он всегда в меня верил. Только он. Понимаешь? У него я находил то, чего не хватало дома. Отца. И я совершенно не знаю, что мне сделать, чтобы ты поверила, – заключает он мрачно.

– Я хочу знать правду, – говорю как можно спокойнее, хотя хочется реветь навзрыд. Он не спрашивает, какую правду. Просто не сводит с меня черного, поблескивающего взгляда. И сейчас он вовсе не холодный: в нем ярится злость, боль и что-то мягкое, нежное, совершенно ему не свойственное. Делаю глубокий вдох. Я очень надеюсь, что пойму, если Марк соврет. – Та девушка. Помнишь, что я… застала… – голос сбивается, и горло будто наждаком дерут: больно до слез. Но Марк все понимает и кивает хмуро. – Я видела фотографии…

Но он снова не дает мне закончить.

– Поехали.

– Куда? – спрашиваю, не надеясь на ответ.

– За правдой, – следует ответ.

Он привозит меня в салон эскорт-услуг. Где и знакомит с Лолой, мертвой девушкой с фотографий юриста. Вот только она очень даже живая. И я узнаю ее сразу. И мир меркнет и расплывается. Все вокруг кажется ненастоящим, будто чей-то удачно разыгранный спектакль. Жуткий. Где люди лишь куклы, ведомые безжалостным кукловодом.

Марк сразу меня уводит. Свежий воздух приносит облегчение. Я вдыхаю прохладу улицы, но тут же оказываюсь в крепких объятиях.

– Марк, что это? Как? – стуча зубами, шепчу в его пальто. Меня колотит, и комок в горле, а живот скручивает тошнотой.

– Тебя обманули, пташка, – он гладит мои волосы, спину, и странным образом становится легче.

– Зачем? – я заглянула в его напряженное лицо.

– Разберемся, – обещает он.

– Как? Как разберемся, Марк?

– Ты выполнишь уговор, – выдыхает он тихо.

– Но…

Он берет мою ладонь, переплетает пальцы с моими.

– Крис рассказал мне. И ты выполнишь все условия этого поверенного, – настойчиво повторяет он. – И еще. Я хочу, чтобы ты разговаривала со мной. Если тебя что-то волнует – просто спроси. Я всегда отвечу на любые твои вопросы. Я хочу слышать тебя, пташка. Просто расскажи мне. Даже если тебе просто приснится страшный сон. Разговаривай со мной, слышишь? – он обхватывает мои плечи, встряхивает. – Алиса!

Я киваю, совершенно сбитая с толку. Марк молча соглашается и усаживает меня в машину. Сам садится за руль. Уезжаем, как и приехали, – вдвоем, в полной тишине. И я не выдерживаю, скидываю туфли, забираюсь с ногами на сиденье и всхлипываю. Воспоминания о папе стирают все пережитое за день, раскачивают боль, проникающую в каждую клеточку тела. И не замечаю, как по щекам текут слезы. Как Марк останавливает машину и притягивает меня к себе, закрывая от всего мира, забирая боль. Пусть ненадолго, но это помогает провалиться в беспокойный сон.

Часть 18

Марк. Сейчас

Пташка молчит уже двое суток. И страшно от этой ее немоты. Страшно до тошноты. Только поэтому Марк берет ее с собой в стылый Берлин. Не хотел втягивать ее в рутину похорон, но, боясь оставлять ее одну, силой, почти безвольную, забрал с собой. И нервничает весь перелет, глядя в ее спокойное, почти равнодушное лицо. И ему хочется встряхнуть ее, наорать. Сделать хоть что-то, чтобы она ожила. Чтобы выплеснула свое горе слезами, криком, словами, болью. Лучше бы снова обвиняла его, ненавидела, чем вот так, молча переживать боль. А та тревожит пташку постоянно. Алиса пьет таблетки. И чем дальше, тем чаще. И Марк прячет их и дает только, когда видит ее боль. За два дня он научился чувствовать, когда ей плохо. Не так, как сейчас: тягостно, горько, – а когда к душевному горю присасывается физическое. Марк видел, какой заторможенной она становится, как втягивает плечи при резких звуках, щурится от яркого света и все время трогает шрам за ухом. А раньше не обращал внимания. Раньше он вообще на многое закрывал глаза. Например, на то, как ей плохо без работы. Как она тайком сбегает на отчетные концерты своих учеников. Сбегала. Пока в конце концов не сбежала и от него. Он бы нашел ее все равно, но Катя ускорила процесс, рассказав о звонке. Вычислить их оказалось легко, дружок-то ее не прятался вовсе. Наоборот, ждал денег. Наивный, решил, что Марк примет какую-то девицу за Алису. Ошибся. А Марку стоило большого труда отпустить его живым. Если бы не пташка, плачущая в машине, он бы придушил урода собственными руками. Он не смог из-за нее, потому что отчетливо понял: убьет Антона – потеряет ее навсегда. А он не имел права потерять ее снова. Хватило той жуткой недели пять лет назад.

Марк прогоняет воспоминания, не позволяет им оформиться и захватить его память, как бывало раньше. Сейчас рядом с ним потускневшая пташка, которую надо как-то возвращать к жизни, а он совершенно не знает как. Несколько раз порывается даже Крису позвонить, просить совета, но останавливается в последний момент каждый раз. Знает, как брат не любит общаться с Марком. С трудом терпит его присутствие на переговорах, когда того требуют дела. А в последнее время они требуют этого все чаще. И Марк все чаще появляется на людях, и его это тяготит. Но Крис заявил, что бизнес требует и его присутствия как совладельца и человека, без чьей подписи не действителен ни один контракт. И иногда Марку даже кажется, что Крису легче от его присутствия. И от того, что есть с кем разделить тяжелую ношу семейного бизнеса Ямпольских.

Марк усмехается. Что-то слишком много он думает о брате в последнее время. Особенно после их разговора два дня назад. Крис ехал к нему, когда на дороге встретил Алису. Пересказал их разговор. Злился. Потребовал объяснений. И, не получив их, отдал Марку то, зачем ехал, – заключение экспертизы его машины, пропавшее из его дела семь лет назад. И, больше ничего не сказав, уехал. Марк заключение не прочел до сих пор. Как-то не до того стало.

Он смотрит на безучастную ко всему Алису и после посадки решает запереть ее в гостиничном номере под охраной Регина. А сам едет в клинику.

Франц Гунберг, худощавый, юркий, с тяжелым взглядом, встречает Марка мрачно. Ему самому не нравится произошедшее. Но больше всего именитого кардиолога, обладателя всех мыслимых и немыслимых медицинских наград, раздражает непонимание ситуации.

– Этого просто не могло случиться, – говорит он на немецком, злясь и прикуривая уже третью сигарету. – Я выучил заключение наизусть и совершенно ничего не понимаю.

Марк тоже читает это самое заключение, путаясь в медицинских терминах. И понимает гораздо меньше герра Гунберга. Пролистывает историю болезни. Хорошо хоть все набрано печатным шрифтом и не приходится разбирать врачебные каракули. Операция на сердце прошла успешно. Никаких осложнений. Послеоперационный период протекал тоже без осложнений. Как по учебнику, с учетом немолодого возраста дяди Бори, насколько Марк понял из пояснений Франца. Последние анализы – прекрасные. Дядя Боря уверенно шел на поправку. А потом внезапно – обширный инфаркт и мгновенная смерть. Его даже до операционной довезти не успели. Два дня назад. Что случилось в тот день?

– А посетители у него были?

Франц отрицательно качает головой и напоминает Марку, что тот сам запретил пускать к больному кого-то, кроме дочери. Сам он прилетал раньше, и тогда дядя Боря не выглядел умирающим, хотя восстанавливался все равно не так быстро, как хотелось бы.

– Ему дочь звонила по скайпу, – вспоминает Франц.

Марк напрягается. Нет, Алиса не могла стать причиной.

– И что? – все-таки спрашивает.

– После разговора Борис был в хорошем настроении, хоть и вымотан немного. А потом вот…

И что же случилось потом? Марк откладывает историю вместе с заключением и просит личные вещи дяди Бори. Ему отдают. Но планшет запаролен, и Марк не решается его взламывать – зная дядю Борю, можно ожидать любого сюрприза, вплоть до уничтожения всей информации. А что-то подсказывает Марку, что ответы скрыты в этом гаджете. Распрощавшись с Францем, Марк не ждет, пока подготовят тело, а едет к пташке. Ей нужно попрощаться с отцом именно здесь, чтобы никакие призраки не преследовали. И он привозит ее в морг. Она идет за ним, как послушная кукла и Марку не по себе. Он подводит ее к столу, где лежит дядя Боря. Сейчас он даже в мыслях не может назвать его трупом, не получается. Патологоанатом что-то говорит, предупреждает, спрашивает, готова ли Алиса. Она кивает в ответ, вся сжавшись. Марк обнимает ее за плечи. И когда Алиса оседает на пол, успевает сориентироваться в последний момент. Поймать. Подхватить на руки. Вынести на свежий воздух. Привести в чувства и увезти к чертовой матери. В номере он набирает горячую пенную ванну и силой впихивает туда пташку. Сидит рядом, пока она отмокает и немного приходит в себя. Потом мокрую закутывает в халат, насильно отпаивает сладким чаем со снотворным и укладывает спать. И когда Марк ложится рядом, прижав ее к себе, она не сопротивляется, а спустя несколько минут уже крепко спит.

Алиса спит почти сутки, и все это время Марк не отходит от нее: лежит рядом, слушает стук ее сердца, встает, ходит по комнате или сидит на самом краешке, гладя ее волосы, а потом снова ложится, дышит ей в макушку, согревая дыханием, и целует побелевший шрам за ухом.

А через два дня они возвращаются обратно. Дядю Борю хоронят в тот же день. Без суматохи и толчеи. На кладбище только самые близкие: Марк с Алисой, Катя, Крис и высокая худощавая женщина в черном, с теплотой обнимающая Алису, выражающая соболезнования и холодно смотрящая на Марка. Эту женщину он помнит и никогда не забудет их встречу пять лет назад.

Но он отводит взгляд, отрешается от молитвы священника и концентрируется на стоящей рядом пташке. Она близко, но как будто не здесь. И так девять дней до поминок. И снова только самые близкие, тихие разговоры и фотография в черной рамке на столе. И Алиса не сводит с нее глаз. Она дрожит. По бледным щекам текут слезы. И пульс рвется, теряется и снова стучит как бешеный. И Марк понимает: еще немного – и она либо в обморок грохнется, либо закатит истерику.

И он уводит ее, наплевав на все правила и нормы приличия. А она и не сопротивляется – вцепляется в его руку, словно боится, что он исчезнет. А может, и правда боится. Всю дорогу сжимает его ладонь и молчит.

А когда видит лошадей, глаза ее загораются, лицо светлеет. И Марк понимает, что угадал.

– О, Марк! – из административного здания появляется Плаха. – Давненько не заглядывал, – он пожимает руку Марку. – Какими судьбами? Последовал-таки моему совету?

– Что-то вроде того, – усмехается Марк, кивая в сторону Алисы. – Она отца похоронила.

Плаха кивает, ничего не спрашивая.

– Я подготовлю Бель и Зевса.

И уходит. А через несколько минут две девушки приводят лошадей. Бель. Гнедая кобыла с белоснежной гривой и рыжими глазами, норовливая и дерзкая, она так походит на его строптивую пташку. Поэтому Марк совершенно не удивляется, когда кобылу подводят к нему и та приветствует его недовольным фырканьем. А Алиса улыбается, широко и открыто. Марк даже забывает, как дышать, пошевелиться боится, чтобы не спугнуть эту ее улыбку. Она мрачнеет сама, когда видит Зевса. Марк не сомневался, что он ее очарует. А Плаха, хитрый сукин сын, сидит на ступенях и наблюдает за ними. За Алисой и Зевсом. Вороной жеребец с пронзительным черным взглядом и белым пятном на шее – печатью рода. Такое же пятно некогда красовалось на мощной шее его отца – чемпиона Грома. Марк знает, как Алиса любила Грома. Похоже, Плаха тоже был в курсе ее привязанности.

– Гром? – выдыхает пташка ошеломленно. Марк с наслаждением впитывает ее охрипший от волнения голос – за несколько дней успел отвыкнуть от его звучания.

– Нет, родная, – он приобнимает жену за плечи, и она не отстраняется. Рукой гладит морду жеребца. – Это его наследник. Зевс.

Тот одобрительно фыркает и лижет ее ладонь. Марк улыбается, ощутив, как расслабляется Алиса.

– Я хочу прокатиться, – шепчет и поворачивается к Марку. – Нам ведь можно на них прокатиться?

И глядит с надеждой. А Марку до одури захотелось сгрести ее в охапку, сжать до хруста и не отпускать. Но он лишь заправляет за ухо золотистую прядку, легко касаясь тонкого шрама, и кивает.

– Конечно, можно. Плаха будет только рад. Давно мечтает усадить меня на коня.

– Плаха? – переспрашивает пташка, с легкостью взлетев на Зевса.

– Егор Плахотский – хозяин всего этого безобразия, – отдышавшись, отвечает Марк, поморщившись от волны судорожной боли.

А Бель неожиданно слушается его и понимает с полукасания. Спасибо Плахе, иначе Марк бы не справился – давно не ездил верхом, очень давно. Думал, разучился.

А пташка держится уверенно: идеально ровная осанка, уверенные команды и незамутненный горем взгляд. И пусть это ненадолго, но Марк знает – она запомнит этот день.

Но запоминать пришлось ему. Запоминать, что пташка такая отчаянная. Потому что, едва они оказываются на ромашковом лугу, осенью лоснящемся высокой травой, Алиса пришпоривает Зевса и срывается галопом. Туда, куда не следовало бы, – к обрыву.

Марк перепугался так, как не боялся очень давно. Страх холодным комком застрял где-то в груди, заморозив сердце, мысли, кроме одной: «Она разобьется». Разобьется к чертовой матери и даже не поймет ничего. А он потеряет ее.

Он орет! Зовет ее. Отзывает Зевса. Пытается перехватить поводья, когда нагоняет ее. Но она ничего не слышит. Лицо ее заострилось, на губах – шальная улыбка. И Марк остро пожалел, что привез ее сюда.

– Алиса! Алиса, твою мать! – кричит, пытаясь переорать гул ветра в ушах.

И она услышала, бегло глянула, на несколько бесконечно долгих мгновений задержав на нем свой помутневший взгляд, и сворачивает в сторону всего в сотне шагов от обрыва. А потом и вовсе натягивает поводья, останавливаясь.

Он спрыгивает с Бель, не ощутив боли, только клокотавшую внутри ярость.

– Дура! Идиотка! – орет он, сжимая и разжимая кулаки. – Ты что творишь? Жить надоело?! – пытается унять дрожь и спрятать за криком свой страх за нее.

Он рывком стаскивает ее с Зевса. Она буквально падает ему в объятия, и Марк чувствует, как волна облегчения растапливает лед и разгоняет страх, который уже никогда не исчезнет, как не исчезнет из его жизни и эта строптивая девчонка. Она рядом, дышит часто. Марк чует, как бешено колотится ее сердечко. Видит ту самую шальную улыбку. И злость накатывает с новой силой. Он знает, каково это, когда нечего терять. Слишком хорошо понимает ее сейчас. Но у него никого не было, кроме боли и отчаяния. А нее есть он.

Марк разворачивает Алису лицом к себе и целует, вымещая злость и страх, стирая ее ненастоящую улыбку. А она кусает его! Марк отрывается от ее губ, а она тут же тянется к нему. Большим пальцем стирает выступившую на его нижней губе кровь.

– Прости… – шепчет и добавляет с тяжким вздохом: – Мне плохо, Марк. Мне так плохо, – и поднимает на него полный слез взгляд.

– Идем, – он сжимает ее руку, увлекая за собой. На ходу снимает небольшую сумку с седла Зевса. – Я покажу тебе одно место.

Они идут недолго. С поля сворачивают в пролесок, на узкую тропинку, и через несколько метров выходят на круглую поляну. Алиса озадаченно осматривается вокруг и застывает, когда Марк просит:

– Закрой глаза.

Она не спрашивает – зачем. Зажмуривается. И вся как будто сжимается, ожидая… Чего? Марк вздыхает, отгоняя самые мрачные предположения. Достает из сумки бумажный пакет с земляникой, выуживает самую крупную и подносит ягоду к чуть приоткрытым губам пташки.

– Не подглядывай, – грозит он, когда Алиса порывается открыть глаза. И осторожно скользит земляникой по ее губам. Чуть глубже, проникая в рот, заставляя откусить кусочек. И когда она это делает, алый сок растекается по губам. А она улыбается робко, облизывается. И от этого простого жеста Марк едва слышно стонет, а она ловко перехватывает его запястье и смыкает губы на сладкой ягоде, слизывает сок с его пальцев, даже не подозревая, что в эти мгновения творится с ним и как он едва сдерживается, чтобы не повалить ее на траву, сорвать этот проклятый траурный наряд и… Додумать он себе не дает, ощущая, как жар приливает к паху. И становится невыносимо жарко и тесно в одежде. А пташка насладилась ягодой и вдруг шепчет:

– Неужели ты не забыл?

Как он мог забыть об их тайном месте? О том, как Алиса обожала землянику, которой здесь пруд пруди в сезон. И о том, как он кормил ее крупными красными ягодами, а она жмурилась от удовольствия, как сейчас. Не мог он этого забыть. Эти воспоминания помогли ему выкарабкаться из комы, запах земляники и ее образ, преследуемый его столько лет, пока он издалека следил за ее жизнью, подняли его на ноги, когда врачи лишь разводили руками и опускали глаза, уверенные, что он не встанет никогда. Эти воспоминания помогли выдрать из комы и саму пташку. Он не мог забыть, даже если бы захотел.

А он хотел. Когда она не узнала его. Не в ночь подписания контракта, раньше, много раньше. Хотел вычеркнуть ее из своей жизни, так цепко устроившуюся в его рваном сердце. Хотел. И вырывал. А она упорно появлялась в его жизни вновь и вновь. И даже успела влюбить в себя его дочь.

– Марк? – тихий взволнованный голос возвращает из воспоминаний.

– Разве я мог забыть, пташка…

И отступает. Знает, если подойдет ближе – сорвется и снова напугает ее, оттолкнет. А он не хочет.

Поэтому он сосредоточенно расстилает на стылой земле теплое покрывало, водружает в самом центре корзину с едой, о чем успел позаботиться неугомонный Плаха. Марк разделяет их этой корзиной, и они молчат долго.

– Алиса, – зовет он, когда она снова замыкается в себе. – Позволь мне быть рядом с тобой. Просто быть рядом. Я большего не прошу.

Она слабо кивает в ответ и вдруг заговаривает тихо. И Марк притаивается, страшась спугнуть ее откровение.

Она вспоминает о маленькой девочке, влюбившейся в мальчика по имени Мак…

– Я долго «эр» не выговаривала, – говорит, не сводя взгляда с круглого озера, – поэтому Марк трансформировался в Мака.

Марк улыбается, вспоминая.

А пташка говорит о рыжеволосой кукле Пеппи и о том, что ради нее она пожертвовала свое любимое платье, потому что только оно идеально подходило для наряда. А Марк помнит, как она принеслась, довольная, и протянула ему белое в маках платье. И переступала ногами в нетерпении, пока он проверял, подойдет ли ткань. И как держала лекала, пока он раскраивал детали.

– Мама потом меня ругала, – говорит пташка, – а я прижимала к себе Пеппи и нисколечко не боялась. И в углу было не страшно стоять. Теперь я понимаю, что мама тогда просто пыталась показать, что ничего не изменилось, – она вздыхает. – Но изменилось все. У меня украли детство.

А у Марка снова украли сестру. Тогда он не думал о ней иначе. Не представлял то, о чем говорил, прощаясь, пока не побывал на ее выпускном. Пока не увидел ее в бирюзовом платье, танцующей вальс с одноклассником. Пока не понял, что если дождется финала – выкрадет ее к чертям.

– Я сбежала через неделю, – ее нежный голос отвлекает от собственных воспоминаний. И Марк ловит каждое слово, чтобы не рухнуть в свое прошлое. – Ночью. И заблудилась. Меня нашел папа, а так хотелось, чтобы Мак пришел. Глупая была, прав ты.

– Маленькая просто, – хрипло говорит Марк. – Просто хотела, чтобы я был твоим принцем. А я не мог. И сейчас не могу, – боль прорывается в его низком голосе, ярость скользит в простых словах. – Потому что не принц. Я идиот.

Алиса фыркает от его умозаключения. И снова молчит, теребя в пальцах красную ягоду.

– А потом заболела мама, и я в один момент выросла, – с тоской. – Стало не до глупых детских грез, – она сидит вполоборота, но Марк видит, как она распрямила плечи, напряглась. И не прикоснуться. Не забрать ее боль, потому что самого выкручивает накатывающими судорогами. – Меня в другой класс переводили из жалости, потому что все знали о нашей… ситуации. А я… я научилась готовить в десять лет, а делать уколы в двенадцать. Ставила капельницы и радовалась, когда маме становилось лучше. Тогда я спала сутками. Это было невероятное счастье, – на щеке появляется ямочка от легкой улыбки. – А еще бродить по городу. Бездумно. И есть мороженое. А в один день маме стало легче настолько, что мне показалось – она выздоровела. Тот вечер был сказочный. Пирог, сказка на ночь о добром мальчике, сшившем рыжую Пеппи. Я забыла о нем… о тебе, – вдыхает влажный воздух. Выдыхает: – А утром мамы не стало. И знаешь, я ощутила облегчение. В то ослепительно-яркое осеннее утро я села на пол у ее кровати и прошептала лишь одно: «Спасибо».

И Марк слышит горечь в ее словах, вину за то детское счастье. А она говорит без устали. Об отце, научившем ее ездить верхом. О папе, с которым она ездила на рыбалку и играла в футбол с дворовыми мальчишками. Она рассказывает о дяде Боре, которого не знал Марк и который любил свою белокурую принцессу.

Рассказывает и об Антоне, который появился в десятом классе. Первая любовь. Первый поцелуй. Первый мужчина. И ярость сжимает в тиски сердце. И хочется перебить, чтобы больше ни слова об этом подонке, но Марк молчит, загоняя вглубь свои чувства.

Слушает о тете Ане, заменившей Алисе мать. И о том, как эта самая тетя Аня нашла отца Алисы в мастерской, когда у него случился приступ. И о Катьке, которая выдвинула нелепую идею замужества. И о своем согласии.

А потом она молчит. И всю обратную дорогу не произносит ни слова, как будто иссякла. Но сейчас Марка не тревожит ее молчание. Сейчас он верит, что больше Алиса не замкнется в себе.

В поместье они возвращаются затемно. Марк укладывает уже сонную Алису в кровать, укутывает одеялом.

– Останься, – просит пташка едва слышно.

И Марк не уходит, садится в ее ногах и стережет ее сон. А следующим вечером звонит Крис: пропала Катя.

Часть 19

Алиса. Сейчас

Сорок дней. Теплый сентябрь уступает место ноябрю. Мир сбрасывает пестрые одежды, наряжается в белое. И редкие снежинки кружат в промозглом воздухе. Сорок дней, как не стало папы.

И все эти сорок дней со мной рядом был Марк.

Пока я сходила с ума от воспоминаний, он выслушивал мои истории. Ездил со мной в опустевший без папы дом, забирался на чердак и сидел часами, рассматривая старые альбомы. И тоже рассказывал. О том, как редко хвалил его отец, а мама, наоборот, называла самым лучшим. О том, как я стала частью его мира, стала той, о ком он мог заботиться вместо пропавшей сестры.

– У тебя была сестра? – изумлялась я, поражаясь собственным ярким эмоциям.

– Почему была? Она и сейчас есть. Только вот снова пропала, – и отчаяние горьким осадком.

– Катька, – догадалась, потрясенная. – Но как? Она же Вишневская и отчество… И Крис? – я не смогла озвучить предположения о неправильных отношениях Кати и Криса.

– Так сложилось, – отвечал Марк тихо, – что в детстве Катя некоторое время жила в приюте. Там ей дали ее имя и там же она познакомилась с Крисом. Они сдружились, а потом Крис вернул ее домой. И отец предложил ему войти в семью. Не сразу, но Крис согласился взять нашу фамилию и продолжить семейное дело.

– Но вы с Крисом называете друг друга братьями? Почему?

– Потому что так и есть.

Несмотря на то что Крис сделал, Марк считает его своим братом до сих пор. И это странно, потому что не простил, не отпустил прошлое. Но я не спрашивала его ни о чем. А он не тяготел к откровениям. Только возился со мной: гулял, пересматривал семейные альбомы, подставлял плечо для моих слез; искал, когда я заблудилась в парке и попала под дождь, и злился, когда нашел, а после ухаживал за мной, заболевшей воспалением легких. Он переживал за Катю, но оставался со мной. А Катю искал Крис.

Она пропала после девяти дней папе. Марк себе места не находил. Пытался помочь Крису, но тот сказал лишь, что сам разберется. Я видела его всего раз, но мне хватило, чтобы понять – он найдет Катю во что бы то ни стало. И он нашел через две недели в каком-то подвале, измученную и накачанную наркотиками. Я помню, как Марк переживал, что она не выкарабкается. Как я не находила себе места, готовая сорваться на поиски в любую минуту. Плакала и, кажется, даже разбила часы в гостиной. А Марк до сих пор ездит к Кате в больницу и злится каждый раз на Криса. Меня не пускает, хотя я просилась не единожды. Подслушивала его разговоры, пытаясь выяснить, где лежит Катя. Я не знала, что с ней, но понимала – ей плохо там. Ей некому помочь. И нет у нее никого. Крис и тот бросил.

О Крисе писала пресса: о его успешных сделках за границей, о его новом романе и скорой свадьбе. Марк сжигал газеты в камине, упорно пытаясь связаться с братом. Тот не отвечал. А я спрашиваю у Марка о Кате: как она, что с ней, где? И он все время пытается меня успокоить, что она сильная, выкарабкается. А меня от этого слова потряхивать начинает. Из чего она должна выкарабкаться? Что с ней сделали? Но ни один вопрос так и не нашел ответа.

От воспоминаний ноет затылок и хочется спрятать голову куда-нибудь, чтобы прекратить эту бесконечную стрелянину в черепной коробке. Закусив губу, вдыхаю морозный воздух и наблюдаю, как робкий ветер треплет шелковые лепестки алых роз, норовя сбросить их с мраморного надгробия. Сдувает с раскрасневшихся щек слезы, гладит спину. Нет, это не ветер. Я оборачиваюсь и оказываюсь в кольце сильных рук. Нос утыкается в пропахшее снегом и мужским парфюмом пальто. Такой родной запах, что я не сдерживаюсь – всхлипываю. Моя выдержка трещит по швам, и я тихо плачу.

Ловкие пальцы вынимают шпильки, распускают волосы.

– Вот так лучше, – хриплый голос над головой. – А то заковалась, как в броню.

Я отлепляюсь от мужской груди и смотрю на широкую ладонь, полную острых шпилек. А он сжимает их в кулак, замахивается и выбрасывает. Странно, но становится немного легче, и стрельба в затылке притихает. Как будто Марк сжал ее в кулаке и выбросил одним махом.

Поднимаю взгляд, всматриваясь в задумчивое лицо, наполовину скрытое маской. Марк смотрит куда-то поверх моей головы, а пальцами играет с моими локонами. И впервые не хочется, чтобы он отстранялся, чтобы перестал трогать. Впервые хочется прижаться к нему, раствориться в его надежных объятиях и чтобы он никуда не отпускал.

Усмехаюсь, опуская глаза. Он ведь и так не отпускал все это время. И, похоже, я уже к этому привыкла.

– Это хорошо, – соглашается Марк. А я снова произношу мысли вслух. Ну и пусть. Со мной так лучше, потому что многие вещи я вряд ли когда-нибудь скажу ему сама.

И он прижимает меня к себе так крепко, что дышать трудно. Но я лишь зажмуриваюсь, наслаждаясь его близостью, и губы растягиваются в улыбке.

– Ты улыбаешься, – Марк не может видеть моего лица, но он прав – я улыбаюсь. – Почему?

Он растерян и удивлен. Но, когда я отвечаю, он тоже не сдерживает улыбки.

– Потому что ты рядом.

И это единственно правильный ответ. Единственно правильное ощущение необходимости в нем, которое он взрастил за эти непростые сорок дней.

– Я всегда буду рядом, обещаю. И еще… – он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо. Он хмурится, и между бровей пролегает морщинка. Я пытаюсь стереть ее большим пальцем, но Марк перехватывает мою ладонь, прикасается к ней губами. Я вздрагиваю. – Прости меня. Прости за все. Я просто…

– Я знаю, – перебиваю его на полуслове. Становится страшно услышать то, с чем я не смогу справиться. Не сейчас. Я еще не готова.

Он кивает, но взгляда не отводит.

– Я найду виновных, Алиса. Я обещаю.

Неделю назад Марк рассказал, что спровоцировало приступ. Наш контракт. Кто-то прислал папе копию брачного контракта и фотографии девушек, с которыми спал Марк. И короткое послание: «Из-за тебя твоя дочь продала себя монстру». В тот вечер я разбила зеркало и, кажется, еще часы. Я кричала, снова обвиняла Марка, пока он не уволок меня в спальню, не прижал к кровати и не вкатил успокоительное.

– Я во всем разберусь. Ты мне веришь?

– Верю, – отвечаю легко, обнимая Марка. Я действительно ему верю. Потому что он не мог прислать того письма, потому что ненавидел фотографироваться. Потому что скрывал и, похоже, стыдился своих пристрастий. Он не мог, потому что за эти сорок дней я поняла, как сильно он любил папу.

А еще я поняла, что вела себя как полная идиотка, ни разу не задумавшись над своими поступками. Может, подумай я сперва – не наделала бы столько ошибок. Папа всегда говорил, что я очень эмоциональная и это мешает мне мыслить здраво. Похоже, в последние полгода мне вообще мозги отшибло. Впрочем, может это случилось гораздо раньше. Может, когда я решила жить на полную катушку. Жить для себя, не жалея ни о чем. Так упорно пыталась убить в себе ту наивную девочку, влюбившуюся во взрослого парня, что не заметила, как сама себя привела к Антону. Какой же слепой надо быть, чтобы не разглядеть в нем мерзавца. И ладно, если бы любила, но… теперь я понимаю, что мне так хотелось быть нужной кому-то, быть любимой, что я выдумала себе любовь и счастливую жизнь. Много лет я убеждала себя, что так правильно. Что это и есть любовь: секс по расписанию, дежурные комплименты, стремление угодить тому, кто был вечно всем недоволен, и щенячья радость в редкие моменты его лирического настроения. Но стоило случиться беде, как он пропал. Его не оказалось рядом, когда он был нужен мне сильнее всего. А потом появился Марк…

– Прости…

Я с удивлением смотрю на Марка.

– Я снова думала вслух?

Он кивает.

– Нет, – качаю головой. – Тебе не за что извиняться. Ты показал мне все, как есть на самом деле. Просто…

Просто мне стало страшно, когда мои иллюзии рассыпались. Когда Марк так настойчиво вторгся в мою жизнь, сломал мой идеальный мир. Жизнь сломал. Я не понимала, как жить дальше? И зачем Марку это? Ведь у нас просто контракт – фиктивный брак. Мне нужны были деньги на операцию, а Марку…

– А мне дом, – мрачно договаривает он.

Да, наверное. Дом. Твои мастерские. Мир, который ты выстраивал по крупицам, пока я наслаждалась жизнью. Мир, который я так же легко сломала.

– Но это уже не важно, пташка, – целует макушку.

– Нет, важно, – настаиваю я, впервые зная, что поступаю правильно.

В конце концов, я дочка своего отца. А мой отец был гениальным мастером.

Попрощавшись с отцом, улыбающимся мне с черно-белого фото: такой молодой и счастливый, – и с мамой, похороненной рядом, хватаю Марка за руку и увлекаю за собой.

– Я знаю, что нужно делать.

Марк не спрашивает ни о чем всю дорогу домой, просто обнимает, зарывшись лицом в моих волосах. Дышит тяжело: я слышу, как гулко бьется его сердце. Неправильно, сбиваясь с ритма. И мой собственный пульс отражается эхом в висках. Ему в унисон. Странно все. Как будто за эти сорок дней жизнь перевернулась вверх тормашками снова.

– Марк, – заговариваю я, когда машина сворачивает к особняку, – я хочу увидеть Катю. Я должна, понимаешь?

Но Марк не спорит.

– Хорошо. Если разрешат, но…

Он отрывается от меня на расстояние вытянутой руки, и это расстояние кажется пропастью.

– Я должен завтра уехать.

Уехать? Завтра? Зачем? Куда? Столько вопросов, и лишь одно понимание – если он что-то решил, его не остановить. Вот только отпускать его не хочется. Кажется, если он уедет сейчас – все рухнет. И мир, наспех скроенный за эти сорок дней, окажется очередной иллюзией. И близость идет трещинами. И от этого звука, застрявшего в голове, не спрятаться.

– Алиса, – голос Марка стирает гул, разбивает странные мысли. – Не надо ничего себе выдумывать, ладно?

Он гладит мою спину, и от его прикосновений по коже рассыпаются мурашки. Зарывается пальцами в волосах, легко массирует. И под его ласками утихает боль.

– Я должен увидеть Криса, поговорить с ним, – в голосе сквозит злость. – В конце концов, только он может вытащить Катю.

Все правильно. Катю нужно спасать. Ей сейчас хуже всех. Быть может, и я смогу чем-то помочь.

– А у нас впереди целая ночь, – он вновь оказывается совсем рядом, шепчет на ухо, опаляя шею горячим дыханием. – И ты, кажется, что-то уже придумала. Не так ли?

Так. И я не сдерживаю смеха, когда вижу изумление Марка, когда мы оказываемся у двери его мастерской.

– Доверься мне, – шепчу, видя замешательство Марка.

– Все равно больше некому, – добавляет с насмешкой, напоминая о его «позоре» в ванной.

Я киваю, не сдерживая улыбки.

И Марк открывает дверь. Сам впускает меня в собственную душу. И я вижу, как непросто ему это сделать. Но он не пожалеет, я уверена. А я…наверное, я еще способна его удивить.

В мастерской прохладно, и свежий запах лака и глины становится второй кожей, роднится с каждым, кто переступает порог. Я стягиваю пальто, бросаю, не глядя, куда-то на пол. Прохожу мимо стеллажей, любуясь куклами, в неверном свете угасающего дня кажущимися живыми.

Осколки так и остались на полу. Приседаю рядом, спиной чуя пристальный взгляд Марка. И по позвоночнику пробегает холодок, от которого дрожат пальцы и голос срывается. Но я глубоко вдыхаю и на выдохе говорю, не оборачиваясь:

– Мне нужна коробка, чтобы собрать осколки. Глина, гипс, клей. Или гипсополимер, но его, в принципе, можно сделать самим, – задумываюсь ненадолго, вспоминая, что использовал для реставрации папа. Кажется, он все успел переделать в своей жизни. И от мысли о папе в груди кольнуло ощутимо, но уже не так больно, как раньше. И не хочется реветь или выть при одной мысли, что его больше нет. Да, мне его не хватает, и порой накатывает такая глухая тоска, что дышать почти невыносимо. Но я справляюсь. Теперь это делать легче, когда рядом Марк. – Кисти, краски акриловые, чистые тряпки, вода, лак и…

Встаю, оборачиваюсь к Марку. Он стоит, плечом подперев один из стеллажей, скрестив на груди руки. И в его черных глазах светятся золотые искорки интереса.

– И… эскизы, – запнувшись, добавляю я, – если такие есть. Ты ведь помнишь, кого я… я разбила?

И смотрю выжидающе.

Марк кивает.

– В конце выставочного зала вход в мастерскую, – кивает он в дальний край комнаты, по размерам напоминающую зал какого-нибудь музея. – Там тебе будет удобно работать. Не заблудишься?

– Я постараюсь, – улыбнувшись, отвечаю я.

– А я пока принесу все необходимое и соберу осколки.

Я киваю и двигаюсь в сторону мастерской. Пожалуй, Марк был прав, спрашивая, не заблужусь ли я. В этом месте легко потеряться: зачитаться книгами, раскрытыми в фарфоровых ручках; закружиться в танце с глиняными балеринами; заслушаться тонкой музыкой, рвущейся из-под смычка обворожительной скрипачки, или заиграться с тряпичной малышней.

На одной из полок я встречаюсь со старой знакомой. Рыжая Пеппи смотрит весело, слегка склонив головку. Она улыбается, радуясь встрече.

– Как ты сюда попала, Пеппи? – спрашиваю, заглядывая в озорные глазищи в половину лица.

– Ты подарила ее маленькой девочке в парке, помнишь?

Марк стоит напротив с картонной коробкой в руках. Я киваю, все еще не понимая, как кукла попала в его коллекцию.

– А потом я раз в неделю привозил Лизу в тот парк гулять. Мы кормили уток на пруду и ждали тебя. Когда ты приходила, меня сменяла Юля, и вы гуляли втроем. А я наблюдал за вами и понимал, что…

Он осекается, сжимая кулаки. И взгляд мрачнеет.

Он так много знает о девочке. О том парке. О женщине Юле, которую маленькая Лиза называла бабушкой. О… Осознание приходит спонтанно. Но я боюсь озвучить догадку, и Марк сам подтверждает ее.

– Лиза погибла год спустя, – и голос его дрожит. – Ее опознали по этой кукле. Она – единственное, что осталось от моей дочери. Еще комната и скрипка…

Та самая, которую я нашла на подоконнике гостиной в ночь своего возвращения в этот дом. Та самая, на которой я порвала струны.

– Марк… – тихо выдыхаю и делаю то, что считаю самым правильным: сокращаю расстояние между нами и обнимаю его, вжимаюсь всем телом в надежде хоть так разделить его боль.

Какое-то время он стоит как каменный и кажется, даже сердце его перестает биться. А потом… коробка со звоном падает на пол. Сильные руки обжигают объятиями. Марк тяжело, со свистом выдыхает. А я заглядываю в его каменное лицо, наполовину скрытое маской, и вдруг понимаю, что рядом мой любимый Мак. Мой принц. И я несмело касаюсь губами уголка его рта, скулы и снова губ. А он прижимает меня к себе и не двигается. Даже глаза прикрыл. А я просто хочу, чтобы он знал – я рядом. И больше никуда не сбегу. Утыкаюсь носом в его плечо.

– Спасибо, – судорожно выдыхает Марк мне в макушку, и в одном слове понимание того, что я так хотела сказать и не нашла подходящих слов. Мы стоим так недолго. Марк обнимает мое лицо, целует кончик носа и уводит в мастерскую.

Эта комната гораздо меньше предыдущей, но Марк показывает мне еще несколько залов. Я не сдерживаю восторга, осматривая станки, гончарные круги, вдыхая ароматы красок и тканей.

– Это… это… – я не знаю, что говорить. А Марк улыбается, и ему так идет. А еще хочется его поцеловать. И я едва касаюсь его улыбки губами и снова кружу по цехам, заглядывая в печи, поглаживая ткани, пробуя на прочность фарфоровые заготовки. – Марк, это восхитительно! – наконец подбираю слова, хотя никакого словарного запаса не хватит, чтобы передать мои ощущения. – Но почему это все здесь?

Его бровь изгибается в немом вопросе.

– Можно же производство наладить или на крайний случай устраивать аукционы, – спешу объяснить. – Сейчас столько возможностей. И ты ведь всегда мечтал об этом?

– Я мечтал, – он задумчиво проводит кончиками пальцев по панели станка, – чтобы отец мной гордился. А он посчитал меня недостойным продолжать его дело, – Марк усмехается, а я молчу, не сводя глаз с такого близкого, но такого далекого мне мужчины. – То ли дело Крис. Вот только Крис никогда не хотел быть Ямпольским.

– Странно, если учесть, что ваша фамилия известна благодаря Крису.

– Просто он очень любил маму и не смог отказать ей в последнем желании. Идем?

Мы возвращаемся в мастерскую, где на рабочем столе я замечаю фарфоровую куклу в вечернем платье – собственную копию. Вот это да! И когда только успел? Видно, что кукла сделана недавно и даже слегка не завершен образ. Но спрашивать, что его вдохновило, – не стала. Расчищаю себе рабочее место. Скручиваю волосы на затылке и закалываю кисточкой. И только тогда понимаю, что коробки с осколками нет.

Смотрю на Марка, рассматривающего эскизы.

– Разбитое нельзя клеить, – говорит он, поймав мой взгляд. – Особенно кукол. Это как труп оживить. А вот создать заново…

И он раскладывает на столе эскизы цыганки, замершей в пируэте.

– Дядя Боря заставлял меня делать чертежи всего, что возникает в голове, – говорит Марк задумчиво. – Привык вот.

– Значит, начнем с Эсмеральды.

– Почему Эсмеральда?

– Ну это единственная цыганка, которую я знаю, – пожимаю плечами. – А без имени как-то нехорошо. Неправильно, что ли. Поможешь?

Бросаю беглый взгляд на сосредоточенного Марка. Вот только смотрит он совсем не на эскизы. И под его цепким взглядом становится неловко и жарко. И это сбивает с толку, но без него я не справлюсь.

– Конечно, помогу. Командуй.

И понеслось. Мы творим Эсмеральду по деталям. Изящные босые ножки, алое платье, выгнутые руки, смоляные волосы. Вылепить, обжечь, сгладить неровности, подарить цвета. Каждую деталь осторожно, на кончиках пальцев, будто целуя, чтобы не лопнула, не упала, потому что делать заново – немыслимо. И я завороженно наблюдаю за руками Марка, вычерчивающими точные изгибы, слушаю его наставления, следую за его пальцами. И вдвоем творить настолько легко, что я не замечаю, как пролетает время. Как рядом возникают чашки с ароматным кофе, всегда горячим и невероятно сладким, и необыкновенно вкусные булочки, как утро подкрадывается серым рассветом и как Эсмеральда оживает.

Как она пляшет возле костра на мостовой в окружении зевак, как очаровывает своей необузданной красотой. И я не могу оторвать глаз от ее завораживающего танца, стремлюсь пробраться сквозь толпу. Ближе к цыганке, кружащей вокруг костра. И я почти дохожу, как осторожное прикосновение возвращает меня в мастерскую. Оказывается, солнце уже настырно светит в окна, Эсмеральда замерла в пируэте под лампой, а я успела заснуть.

– Спи-спи, – шепчет Марк, подхватывая меня на руки. И я обнимаю его за шею, склонив голову ему на плечо, и выполняю его приказ – сплю.

Уже оказавшись в кровати, снова открываю глаза. Марк сидит рядом и прощается молча. По глазам вижу, как он пытается запомнить меня в этот момент.

– Уже пора?

– Самолет через три часа, – в голосе сожаление. – Спи. Я вернусь.

Легкий поцелуй в кончик носа.

– Марк, – зову на грани яви и сна, – обещаешь?

– Обещаю, – тихое в ответ.

Часть 20

Марк. Сейчас

Перед вылетом Марк приезжает на кладбище. Снег валит крупными хлопьями, укрывает темные надгробия девственно-белым покрывалом. Он идет не спеша. От центральных ворот мимо часовни и старых деревьев, петляя между новыми и покосившимися памятниками, с силой опираясь на трость и сжимая букет роз. В нескольких шагах от беседки с мраморными стелами он останавливается. С черного мрамора на него смотрит его дочь, а на снегу – букет свежих белоснежных лилий. Марк подходит ближе, кладет свой букет рядом с братовым. И смотрит. Долго смотрит в синие глаза Лизы. И сердце сжимается от глухой тоски.

– Прости, – произносит с трудом. Впервые за семь лет. И ветер скрипит ветками чуть наклонившейся березки. Дышит в лицо морозом. Марк прикрывает глаза, внимая ветру. – И его прости, – снова срывается с губ. – Он не со зла, принцесса моя. Ему тоже очень плохо, – и ветер бросает горсть снега, растрепывает нежные цветы, и затихает, забирая с собой снежную круговерть. – Спасибо, – едва слышно.

Марк еще долго стоит у могилы дочери и больше не говорит ни слова. А после уходит, сильно хромая. На надгробие рядом он даже не глянет, как и не поедет к Лиле. Тоже впервые за семь лет.

В Копенгаген Марк прилетает ближе к вечеру, но Криса не застает. Секретарь назначает встречу на утро, которое выдается странным.

Ему снится Алиса. Она играла ему Паганини. Сидя на коленях посреди гостиной. Солнце шалило солнечными зайчиками в ее золотистых волосах, рассыпало по щекам веснушки. Марк не видел ее лица – стоял за спиной, но знал о веснушках и поджатых губах от волнения, о трепещущих ресницах на прикрытых глазах. Знал, что она каждую ноту пропускает через себя, каждое движение смычка рождается уже из ее души, ее восприятия мелодии. Она не доигрывает, обрывает мелодию, когда финал уже близок. Откладывает скрипку, нежно проводя ладонью по грифу, словно целуя. Поднимается, подходит совсем близко. Марк слышит ее дыхание, ощущает аромат ее тела: без духов и шампуней. От нее пахло земляникой, ветром и серебром. Марк не знал, почему так. Странный запах. Ни одна из его женщин не пахла так живо. Летом. Озером с ледяными ключами. Жизнью. А потом она его поцеловала, и он обо всем забыл. Остался только ее аромат, въевшийся под кожу, оставшийся на ладонях, и ее теплые губы на его.

Марк просыпается на рассвете, сгорая от дикого желания.

А потом она позвонила. И напряжение ночи возвращается с утроенной силой. Ее голос, хриплый спросонья, без намека на игривость сводит с ума, горячей волной растекается по венам и звериным желанием бьет в пах. Твою ж мать, мысленно ругается он на себя и собственную несвоевременную реакцию. Злится, но Алиса будто и не слышит его злости, а может…

– Знаешь, я вспомнила, – говорит она неуверенно, и Марк прикрывает глаза, представляя, как она смешно морщит нос и на щеках проступают веснушки. Так красиво. – Как мы катались на лошадях.

Марк тоже помнит. И не забудет уже.

– Ты сильно испугался, да?

Он вспоминает ее полный безумия взгляд, и холодок скользит по позвонкам.

– Конечно, испугался, – соглашается и говорит то, что давно следовало ей сказать: – Потому что ты нужна мне. Я хочу, чтобы ты всегда знала – ты мне нужна. И никогда не думай, что это не так. Что бы ни случилось. Ты нужна мне.

– Даже после того видео? – спрашивает и затихает. Боится? Зря.

– Алиса, я, конечно, монстр и калека, – с сарказмом, а в ответ – возмущенное фырканье, – но я не слепой. И я знаю, что на видео – не ты.

– Откуда такая уверенность, не слепой монстр и калека? – с издевкой.

Марк усмехается. Язвит – это хорошо.

– Дорогая, если мы не занимаемся сексом, это вовсе не означает, что я не видел тебя голой.

Она лишь хмыкает в ответ.

– Лучше расскажи, откуда татуировка?

– Набила, – обидчиво. – Но это неинтересно, – добавляет после короткой паузы.

И снова молчит. И Марк уже знает, что она ничего не расскажет. Хотя он знает, что татуировкой она просто спрятала некрасивый шрам пятилетней давности. И он разрывает тишину, расспрашивая о ее планах. И Алиса отвечает легко, что хочет съездить к Кате, выслушивает его приказ, чтобы не ездила одна. И соглашается она нехотя, а Марк сворачивает разговор, потому что слушать ее голос становится просто невыносимо.

Спать уже не имеет смысла. И он принимает душ, пьет кофе в баре отеля и едет к брату. Разыскать Криса труда не составило. Да тот особо и не таился. Даже странно. Всю свою жизнь выставил напоказ. И это при том, что Крис всегда избегал разговоров обо всем, что не касалось бизнеса. А тут такое рвение всем показать, как он счастлив. Чувствовалась за всем этим фальшь, но зачем?

Марк так и спрашивает у брата.

Но Крис не отвечает. Наливает в стакан коньяк, подходит к панорамному окну, за которым весь Копенгаген как на ладони.

– Не стоило тебе приезжать, – устало отвечает Крис, но это лишь минутная слабость. В два глотка он выпивает коньяк и становится прежним: жестоким циником. Марк усмехается своим мыслям. Так его всегда называла Алиса. Вот только он и в подметки не годился своему брату.

Крис возвращается за стол, усаживается в кресло напротив Марка, скрещивает на столе ладони и слегка подается вперед.

– Уезжай. Возвращайся к жене и не лезь в мою жизнь.

– С удовольствием, – ухмыляется Марк, – но это не только твоя жизнь. Есть еще Катя. Или ты забыл о ней? Спас… А может, ты и не ее спасал вовсе? А вот это, – и окидывает взглядом кабинет.

Крис сжимает кулаки, суживает глаза, и Марк видит, как ходят желваки от злости.

– Убирайся, – рычит, а весь пышет яростью, как готовый к атаке хищник.

– А то что? – спокойно парирует Марк. Он не боится, хотя знает, что Крис с легкостью не только покалечит, но и убьет, когда дело касается Кати. Значит, не ошибся в своих догадках. Одного не понимал: к чему весь этот спектакль, для кого? Но спрашивать бесполезно – не признается.

Крис молчит, прожигая взглядом. Марк молча кивает, поднимается, тяжело опираясь на трость. Плохо дался ему перелет – старые боли вылезли наружу и не дают покоя ни днем, ни ночью. Рядом с пташкой легче. Марк даже ловил себя на мысли, что его боли боятся Алисы. Глупо, конечно, но ведь рядом с ней действительно становилось легче. При мысли о пташке внутри разливается тепло и даже дышать становится легче.

Уже в дверях кабинета Марк произносит задумчиво.

– Я надеюсь, это стоит того.

– Я надеюсь, – ответ, как эхо собственных слов.

Марк больше не задерживается в офисе. Внизу его ждет машина. Сейчас в самолет и домой, к пташке.

Телефонный звонок останавливает Марка у машины. Марк выуживает из кармана разрывающийся телефон. Регин.

– Марк, – напряженный голос Святослава заставляет замереть. И ногу скручивает боль. Марк стискивает зубы, чуя – случилось плохое. – Твоя жена пропала.

Он не устоял, сползает по горячему боку машины на холодную брусчатку. Сверху падает острая капля. Дрожащими пальцами Марк набирает номер, который успел выучить наизусть, хотя звонил по нему крайне редко. Зачем, если пташка всегда рядом?

Одиннадцать цифр, которые даются с большим трудом. Одиннадцать цифр, за которыми тишина и немой крик отчаяния.

Часть 21

Алиса. Сейчас

Я не могу уснуть. Так странно. Вроде не спала всю ночь, а стоило Марку уйти – сон как рукой сняло. Отбрасываю одеяло и плетусь в ванную. Прохладный душ приносит облегчение и слегка бодрит. Закутываюсь в махровый халат, пропахший Марком, и возвращаюсь в спальню. Ощущение разбитости ломит мышцы, будто накануне марафон пробежала. Усмехаюсь. Марафон длиною в сорок дней. Усаживаюсь на кровати, раздумывая, чем бы заняться. И взгляд натыкается на маленький ключик, отливающий золотом в робком ноябрьском солнце. Ключ от мастерской и записка: «Делай все, как скажут, и ничего не бойся. Марк». Не веря собственным глазам, осторожно кладу ключ на ладонь. Вскакиваю с кровати и несусь к заветной двери, убеждая себя, что он не мог… не мог пойти на это. Он слишком дорожит своими творениями. Руки дрожат, и ключ выпадает из пальцев. Поднимаю, с трудом попадаю в замочную скважину. Замок щелкает.

– Нет, – тихо шепчу, потянув на себя дверь. Та открывается легко, будто приглашая. И я принимаю приглашение. Побыть здесь, проникнуться особой атмосферой и, быть может, – попрощаться. А иначе зачем чужаку проникать сюда? Разрушить самое ценное. Разбить. Растоптать Марка. Выбить из колеи. И он поддался на это. Почему?

Я обхожу выставочный зал – а иначе не назвать это громадное помещение, уставленное стеллажами под самый потолок с самыми разнообразными куклами. И хочется познакомиться с каждой, заглянуть в жизнь Марка. Какой он был, когда творил этого грустного клоуна в несуразных штанах и пестром колпаке? Что чувствовал, когда под его пальцами рождалась белокурая золушка или зеленоглазая русалка? О ком думал, когда вылепливал лицо скрипачки? Впрочем, последнее как раз не было тайной – эта юная белокурая скрипачка была точной копией той храброй девочки Лизы. Я не сдерживаюсь, снимаю скрипачку с полки, куда ее перенес Марк. Попутно забираю Пеппи и еще не до конца высохшую Эсмеральду. Теперь они будут жить в спальне.

Я ухожу с тяжелым сердцем, чувствуя, что больше не увижу этих чудных маленьких людей. Запираю дверь на три оборота, в спальне расставляю кукол. Пеппи кладу на подушку. Выдыхаю и набираю номер.

Мужской голос отвечает не сразу, заставляет понервничать и сто раз обдумать свое решение, но мне не отступить.

– У меня есть то, что вам нужно.

– Через два часа в кафе на набережной у старого моста. Передашь курьеру. Через полчаса заберешь там же.

Курьером оказывается самый обычный подросток. Я отдаю ему бумажный конверт, в котором спрятан ключ. Заказываю чай. На улице падают хлопья снега, припорашивают мостовую. Черные воды реки волнуются от порывов ветра. А в кафе тепло и уютно. Большая чашка удобно ложится в ладони, греет. Вот только все равно зябко как-то. Невольно тянусь к мобильному телефону, набрать номер Марка, услышать его голос. Как же быстро мне стало не хватать его. Странно. Набираю номер, но сбрасываю вызов – возвращается курьер. Молча отдает запечатанный конверт. Усмехаюсь, пряча его в сумку.

Выхожу на улицу. Холодный ветер швыряет в лицо горсть снега. Зажмуриваюсь, вдыхая морозный воздух. Поднимаю воротник пальто, перехожу дорогу. Река подернулась тонкой ледяной пленкой, кое-где растрескавшейся от напора неуемных волн. Им не хочется быть закованными. Они хотят свободы. Вырваться из холодного плена.

Совсем недавно я тоже этого хотела. Останавливаюсь на переброшенном через реку висячем мосту. Старый, он скрипит и раскачивается на ветру. Всматриваюсь в норовливую реку.

И как теперь все изменилось. Марк все изменил, прочно застряв в моей жизни.

С мыслями о муже возвращаюсь в поместье. Навещаю Зевса на конюшне. Меня встречает Егор. Вместе мы кормим Зевса. Он показывает, как его мыть. И это доставляет мне неимоверное удовольствие.

– А вы давно знакомы с Марком? – не удерживаюсь от шанса узнать что-то большее о муже.

– Лет двадцать, наверное, – немного подумав, отвечает Егор, смывая пену с холки Зевса. – Нас его брат познакомил. Мы с Крисом выросли вместе.

– Вы тоже сирота?

Егор улыбается мрачно.

– Хотелось бы, но, увы. А Марк меня приютил, можно сказать, когда я оказался в трудном положении. Дал кров и работу, – он разводит руками, будто хочет обнять всю конюшню.

Он много рассказывает о лошадях, проводит экскурсию, а потом я еще долго гуляю по парку. И день проходит незаметно. Уставшая, падаю на кровать, желая только одного – уснуть.

Но сон не идет. И мысли странные лезут в голову.

Я так и не съездила к Кате, не позвонила Марку, а стоило. День провела на конюшнях, а вечером долго бродила по парку. Теперь я не сходила с тропинки и все время не выпускала из виду серую глыбу поместья. А то в прошлый раз так догулялась, что заблудилась, попала под дождь, промокла. А потом неделю провалялась в горячке с воспалением легких. Помню, как открыла глаза и первое, что увидела – стены больничной палаты. В тот же вечер Марк забрал меня домой.

Подхожу к окну, за которым искрится в лунном свете снег.

Марьяна рассказывала, сколько времени Марк проводил в больнице. Переживал. Похудел. Потому что волновался за меня и за Катю. Оказалось – ее похитили.

Крис сходил с ума. Я видела его лишь однажды за то время. Марк встречался с ним, чтобы выяснить, как движутся поиски. Он осунулся и стал еще злее. В серых глазах – лихорадочный блеск и щетина на лице. Еще недавно отутюженный и выхоленный, сейчас он походил на бродягу, даже брендовая одежда не спасала от этого ощущения. Помятый, он все равно оставался хищником, только его загнали в угол и опрокинули на спину. А он выцарапывал свое право на жизнь.

Крис был недоволен нашим появлением, много курил и без конца повторял какие-то стишки, пытаясь уловить в них смысл. Этими детскими стишками были исписаны горы листов – я видела их. В них не было ничего опасного, обычные считалочки. Кроме одной. Ее Катька очень часто повторяла. Вклинивала удачно в разговорах по фразочке. Раньше. В студенческие годы. А потом я написала на них музыку. И она пела эту странную песенку про грустного клоуна. Говорила, что когда-то сочинила ее для близкого человека. Я спрашивала, но она все время отшучивалась. И я рассказала Крису. А через несколько дней он нашел Катю. Нашел и запер в клинике, а сам уехал. Я просила Марка забрать ее в самый первый день, убеждала, что ей не станет там лучше, но Марк решил, что Кате нужна медицинская помощь.

А теперь сам захотел ее забрать. Пытался. Но врачи не отдавали. Марк считал, что Крис запретил. Не понимал только – зачем, если бросил.

Я вздыхаю, забираюсь на подоконник. Укутавшись в плед, так и просиживаю, пока не начинает сереть.

С первыми робкими лучами солнца набираю номер Марка. Он отвечает сразу, будто только и ждал моего звонка.

– Привет. Что делаешь? – спрашиваю на одном дыхании и тут же понимаю, какую глупость сказала. Что можно делать в шесть утра? А у него сейчас так вообще четыре, если я правильно помню разницу во времени: утром специально нашла в Интернете, чтобы знать, когда звонить. И все равно не угадала.

– Ну… – протягивает Марк странно бодрым голосом, – учитывая, что сейчас четыре утра – лежу в постели и разговариваю с тобой.

– А почему не спишь?

– А ты?

– Я первая спросила!

Он хрипло смеется.

– Сон приснился, – вздыхает и замолкает, не желая развивать тему.

– Плохой? – не отстаю я. Мне нужно с ним говорить – сам же просил. Ну вот.

– В моем состоянии не особо хороший, – снова вздыхает, а у меня закрадывается чувство, что он смеется надо мной. Вот только где подвох – не могу уловить.

– В каком твоем состоянии? – не унимаюсь, пытаясь понять, в чем уловка.

– Неудовлетворенном, – легко отвечает Марк, а я понимаю, что попалась-таки на его уловку.

– А если бы лежала рядышком? – и откуда только смелость для таких слов взялась.

– Провоцируешь? – слышу, как он улыбается. – Это хорошо, пташка. Очень хорошо. Но будь ты рядом – вряд ли лежала бы, дорогая.

– Ну ты же не всегда будешь торчать в своем Копенгагене.

– Ты доиграешься, пташка, – выдыхает угрожающе, но вот не страшно только. Уже не страшно. И порой я даже ловлю себя на мысли, что мне хочется чего-то большего, чем разговоры и робкие поцелуи. Хочется ощутить, каков Марк Ямпольский в постели. Попробовать на вкус его желания. – А Копенгаген – красивый город, – перебивает он мои мысли, не видя, как щеки горят стыдом. – Игрушечный. Уверен – ты влюбишься в него. И я обязательно покажу тебе его. Обязательно.

– Ты нашел Криса? – пользуюсь моментом перевести разговор в другое русло.

– Почти.

– А я отдала ключ. Все как ты и говорил. Сделали слепок. Оригинал вернули. Марк.

– Ммм?

– Зачем ты согласился? А если они все разрушат?

– Все будет хорошо, не переживай. Но… мне приятно, что ты волнуешься.

Разве я могу иначе? Он хоть и хорохорится, но я не забыла его взгляд, когда я разбила всего несколько кукол. Что же с ним будет, если уничтожить всю коллекцию?

– Все будет хорошо, – повторяет он, словно мысли подслушивает.

Я киваю, будто он может меня видеть. Прикрываю глаза.

– Знаешь, а я вспомнила, – говорю неуверенно, сомневаясь, стоит ли. – Как мы катались на лошадях. Ты сильно испугался, да?

Он вздыхает и не отвечает долго. Но тишина не угнетает. Дает передышку. Вспомнить его выражение лица, когда я пустила в галоп Зевса. И иррациональный страх на дне черных, как бездна, глаз. И этот взгляд заставил натянуть поводья. Резкий рывок и злость, разбивающая вдребезги эйфорию. Его злость. От отчаяния и бессилия что-то изменить. Наверное. А может, я вновь себе напридумывала невесть что.

– Конечно, испугался, – все-таки отвечает Марк. – Потому что ты нужна мне. Я хочу, чтобы ты всегда знала – ты мне нужна. И никогда не думай, что это не так. Что бы ни случилось. Ты нужна мне.

И ты мне. Очень нужен. Но я не скажу об этом. Не сейчас. Потому что не знаю, когда случилось так, что без тебя стало невыносимо тяжело. И что я чувствую на самом деле, тоже не знаю. Слишком часто я путала одни чувства с другими, подменяла реальность вымыслом. И вместо признания совсем другие слова, едкие, язвительные. Но Марк легко парирует, и от его неожиданной веселости становится тепло. Настолько, что я чуть не попадаюсь на его расспросы о ласточке на талии. И воспоминания оживают, от которых мороз по коже. И Марк как будто понимает, не настаивает.

– Какие планы на сегодня?

– Хочу к Кате съездить, – спрыгиваю с подоконника, плетусь в ванную.

– Регин тебя отвезет, – как приказ. – И пожалуйста, будь осторожна.

– Буду.

Он поспешно сворачивает разговор, говоря, что со мной невыносимо разговаривать и не видеть. И что вообще глупо было не позвонить ему по «скайпу». И еще что-то напутствующее говорил, пока я не рассмеялась.

Просит передать Кате привет и купить ей цветные мелки и бумагу.

Я выполняю просьбу, осторожно кладу на кровать упаковку мелков и бумагу. Катя даже не оборачивается. Не отвечает на мое «привет». Смотрит в зарешеченное окно. В темных волосах, остриженных короткими неровными прядями, блестит седина. И слезы наворачиваются на глаза.

– Катя… – голос срывается, и слезы катятся по щекам. И боль сжимает сердце. – Прости меня, пожалуйста.

Осторожно шагаю к ней, но замираю в середине палаты, обращая взгляд на разбросанные по полу рисунки. Черным углем на девственно белых листах она рисовала его: острый взгляд, широкая улыбка, легкий прищур и сигарета в кулаке. Такой разный. И такой настоящий.

– Катька, – выдыхаю с восторгом и приседаю на корточки. – Ты снова рисуешь.

Собираю рисунки, краем глаза улавливая, как обернулась подруга. Смотрит внимательно, вот только… сглатываю комок. Глаза ее как будто выцвели: безжизненные, блеклые. И ни капли жизни в заострившихся чертах бледного лица. Она всю жизнь отдала ему. На бумаге жизнь ярилась и бурлила эмоциями, даже в черных линиях. В нем. И пальцы дрожат, невольно сминают край стопки. Вздрагиваю, расправляю загнутый край.

– Прости… – шепчу, откладывая листы на кровать.

Под ними обнаруживается газета с фотографией Криса на первой полосе. Яркая такая и неживая. Поднимаюсь, перевожу взгляд на портрет, где он смеется чему-то, запрокинув голову. И снова на газетный снимок. Будто два разных человека. И если на Катькиных портретах он настоящий, то в газете – фальшивка.

– Не верь, – говорю решительно, с непонятной злостью сминаю газету, заталкиваю в сумочку. – Он любит тебя, Катя. Слышишь?

– Любит? – голос ее хрустит и крошится, как лед. Я вздрагиваю. А она смотрит холодно в самую душу. – Что ты знаешь о любви, пташка? – ухмыляется и бросает слова, словно плевок. – Ты же не видишь ничего дальше своего носа? Тебя же не волнует никто, кроме тебя самой? Ты же… ты… Уходи.

И отворачивается, сжав кулаки.

– Катя, я…

– Убирайся, – рычит, уткнувшись лбом в решетку. – И Марку передай, чтобы не приходил больше.

– Ты права, Катя, – соглашаюсь. – Я отвратительная подруга. Но я знаю, что Крис любит тебя. И он отомстит.

– К черту его месть вместе с ним, – бросает устало, и кажется, злость немного откатилась в сторонку. – Не нужна мне его любовь. Ничего не нужно. И жизнь эта гребаная! – кричит, саданув кулаками по решетке.

– Катя! – оказываюсь рядом, но она разворачивается резко, отталкивает меня. Наступает.

– Я сказала – убирайся, – подхватывает рисунки с кровати, швыряет в меня. Я зажмуриваюсь, вжавшись в дверь. – И его с собой забери. Ненавижу!

Прижимаю рисунки и выскальзываю за дверь. Санитар запирает ее за моей спиной.

– Кто вас просил лезть в мою жизнь?! Ненавижу! – доносится из-за двери крик, переходящий во всхлипы.

Отчаяние душит. Устало останавливаюсь у окна в коридоре. Машинально складываю рисунки, которые расплываются перед глазами. Санитар проявляет участие, но я отмахиваюсь – все в порядке. И Катька права. Во всем.

Выхожу на улицу и замираю в проходе. А этот что здесь делает? Проворно ныряю за колонну недалеко от входа. Юрист оборачивается, но не замечает меня вроде. Осторожно выглядываю, рассматривая женщину рядом. Худая, нескладная какая-то. Но красивая, несмотря на болезненную худобу и бледность. Андрей держит ее за руку, что-то говорит, а она улыбается рассеянно.

Врач пожимает ему руку, и юрист уводит женщину. Но в конце аллеи она оборачивается, окидывает взглядом здание клиники и кажется мне знакомой. Где-то я определенно видела ее. Но где? А Андрей тем временем усаживает ее в свою машину, оставленную со стороны реки, в то время как я заехала через центральные ворота. А в той стороне, насколько я успела узнать от таксиста по дороге, – небольшой поселок в три двора. Любопытно. Что же это за женщина такая интересная и где я ее видела?

– Наконец-то я тебя нашел, – вкрадчивый голос заставляет вздрогнуть. Рисунки выпадают из рук, разлетаются.

Я оборачиваюсь, сталкиваюсь с синим взглядом.

– Ты? – выдыхаю, пытаясь отступить, но сильная рука хватает запястье, притягивает.

– Малышка, – улыбается Антон. – Как же долго я тебя искал. Родная.

Он пытается поцеловать, но я уворачиваюсь. Смотрю растерянно, не понимая, что делать. И необъяснимый страх размывает реальность. И воздуха не хватает.

– Малыш, ты чего?

Он теребит меня, целует в щеки. А меня будто парализует: ни пошевелиться, ни слова сказать. И мое молчание подталкивает Антона: он подхватывает меня на руки и сбегает по ступеням.

Часть 22

Алиса. Сейчас

С неба сыплется снег. Лопатый, как насмешка зимы дождливой осени. На больничной аллее пусто. Антон ставит меня на землю, и я задираю голову в сизое небо. Из головы не выходит та женщина.

– Идем, – он тянет меня за руку. Я усмехаюсь. Идти. Куда? Зачем?

– Нет, – опускаю взгляд, всматриваясь в лицо мужчины, которого еще недавно считала самым близким и родным. А теперь? – Никуда я с тобой не пойду. Потащишь силой – закричу.

– И кто тебя услышит? – усмехается он, слегка наклонив голову и засунув руки в карманы куртки. – Ты же приехала одна.

Да. И уже жалею об этом. Если Марк узнает, что я ослушалась его и поехала к Катьке без Регина, придушит. И будет прав. При мысли о Марке становится легче.

– А что, по-твоему, здесь пустыня? Странный ты. На мой крик кто-нибудь да отзовется.

Антон хмурится.

– Идем, Алиса. Не глупи, – он перехватывает меня за запястье. – Я так долго тебя искал. Идем со мной, – он касается ладонью щеки, но я дергаюсь, как от удара. – Идем, пожалуйста.

– А то что? – пытаюсь вырвать руку, но Антон держит крепко. – Похитишь? Не страшно. Да пусти ты!

Без толку. Он держит крепко. Оказывается совсем рядом, заводит руки за спину. Я шиплю, делаю попытку вырваться.

– Я не собираюсь с тобой препираться, – шипит в самое ухо. – Истерить потом будешь, малыш. А я знаю верный способ от твоих истерик. Тебе нравится, я знаю, – и прихватывает зубами мочку уха.

Я вздрагиваю. Злость скрипит на зубах.

– Пошел к черту, малыш, – рычу в ответ. – Что тебе от меня нужно?

– Ты. Мне нужна ты. Неужели неясно?

Он тащит меня прочь от больницы. Туда, где исчез юрист с женщиной.

– Зачем? Чтобы в очередной раз продать? Или выложить видео на ютуб?

Антон останавливается, разворачивает меня лицом к себе.

– Надеешься еще денег срубить? – злость не дает мыслить здраво. – Или что, бизнес пошел на убыль? Не так хорош для…

От пощечины звенит в ушах и темнеет перед глазами. Отшатываюсь, едва не падая. Боль разламывает голову, по щекам катятся слезы, смешиваясь с кровью.

– Прости… Алиса, прости… – кидается он ко мне.

Отступаю на шаг. Губа пульсирует, кровит. Отираю двумя пальцами.

– Что? – хватает за плечи, встряхивает. – Что он тебе про меня наговорил? Что? Ну же, скажи!

– Пошел к черту.

Что он мог наговорить? Даже если бы Марк не показал мне те видео, не рассказал о бизнесе Антона – я бы сейчас все поняла о нем. Тот Антон, которого я знала, не будет бить по лицу девушку. Меня. Этого человека с пустым взглядом я не знаю.

– Твой Марк заплатил мне деньги, чтобы я оставил тебя в покое. Отдал ему, – говорит Антон зло, тяжело дыша и старательно избегая моего взгляда. – Сказал, если я не сделаю это – он сделает так, что ты возненавидишь меня. Сказал, что превратит нашу жизнь в ад. Похоже, он исполнил свое обещание. Ты не понимаешь, что он за человек. Он жену собственную похоронил, а она жива. И загибается здесь, пока он…

– И ты так легко отказался от меня? – перебиваю я, не желая выслушивать это. Разбитую губу дергает, и кровь проступает крупными каплями, едва я слизываю ее.

Он качает головой.

– Я искал тебя. Осторожно. Но ты же нигде не бываешь без охраны.

В этом он прав – Регин всегда сопровождает меня, если Марк не может.

– Сегодня повезло. Я уже и не надеялся.

Да уж, повезло. Кому только?

– Я был на похоронах дяди Бори. И я знаю, кто виноват в его смерти.

Слова как обухом по голове. Медленно оборачиваюсь, прожигая взглядом коротко остриженный затылок и сгорбленную спину.

– Кто? – голос срывается.

– А ты поверишь? – он смотрит через плечо, и в его синих глазах вспыхивает жизнь. – Думаю, что, если я скажу, что это дело рук твоего мужа, ты пошлешь меня к черту, – в его тоне слышатся насмешка и горечь. Странное сочетание.

Я пожимаю плечами, но он улавливает мое движение. Верить? А что такое вера? Катя вот тоже верила. Мужу, мне, Крису. А что в итоге? Одна. Заперта в психушке. Жена Марка тоже во что-то верила, а оказалась… Мысль кажется такой ясной, что не верится. Взгляд, черты, улыбка… Она так походила на маленькую девочку Лизу.

– Алиса… – не замечаю, как Антон оказывается совсем близко. – Я прошу тебя, поехали со мной. Начнем все сначала.

– Нет, – отвечаю машинально, а думаю о другом.

Нужно позвонить Марку. Тянусь к сумочке на плече, но ее нет. Потеряла? Где? Когда? Нужно найти. Оглядываюсь по сторонам в надежде отыскать сумочку.

– Алиса, послушай, – Антон снова сжимает мои плечи. Невольно смотрю на него. Он красивый: лицо правильное, плавные черты, веснушки и большие синие глаза. Очень красивый. Вот только красота его неживая, холодная. И взгляд не рубахи-парня, каким он был со мной, а жестокого и бездушного существа. От него коробит, и я невольно сжимаюсь в его руках. Он скалится, будто хищник. И волна дрожи прокатывается по телу, что не остается не замеченным. А я еще Марка монстром считала. Нет, Марк теплый, хоть и жестокий порой. А Антон… кроме холода, в нем ничего. Пустота. – Противен, да?

А я до одури хочу домой, а еще лучше в игрушечный Копенгаген к Марку. И мне плевать, что хочет Антон от меня. Важно лишь, какую правду о смерти папы он скрывает и есть ли эта правда? Но если она касается Марка, я не хочу ее знать. Я не хочу его потерять. И эта мысль кажется такой правильной и естественной, как и желание увидеть его, потрогать, ощутить его близость. Просто быть рядом. И стою, пораженная собственными эмоциями. И не верится, что такое может быть. Прислушиваюсь к себе. Все верно. Я больше не боюсь Марка. Я хочу домой. К Марку. Теперь он – мой дом. Насовсем.

– Только я не отдам тебя ему, слышишь? – голос Антона вытряхивает в промозглую реальность, а потом застилает снежной пеленой перед глазами.

– Отпусти, – вкладываю в голос всю силу и злость. – Я не хочу с тобой, понимаешь? Я не люблю тебя. Все просто.

– Просто, говоришь? Ладно.

Он отпускает меня и достает из внутреннего кармана флешку.

– Посмотри на досуге, – вкладывает в мою ладонь, сжимает пальцы. – Не бойся, это не фальшивка, – говорит, видя мое сомнение. – Любая экспертиза подтвердит. Можешь проверить. А теперь вали отсюда. Но помни – ты все равно не будешь с ним. Я обещаю.

И это обещание холодит спину, сводит позвоночник, но я не оборачиваюсь. Убегаю. Оскальзываясь и спотыкаясь. Сжимая в кулаке флешку. У ворот замираю. Выдыхаю. Нужно найти сумочку и позвонить Марку. Разворачиваюсь на каблуках, возвращаюсь к клинике. По пустой аллее. Ловлю себя на мысли, что все будто намеренно подстроено, как в кино, удачно так никого нет вокруг. Даже странно.

– Алиса! – голос Регина звучит встревоженно. Смотрю, как он приближается ко мне. Прячу в карман флешку. – Вы в порядке, леди? – заглядывает в лицо, и взгляд его становится острым, как кинжал. Я морщусь, соображая, что он увидел. Но спасибо ему – не спрашивает ничего.

– Все нормально, Святослав, – и киваю для убедительности, а Регин делает вид, что верит. Вот и хорошо.

– Мне нужно позвонить. У вас есть телефон? А то я свой потеряла где-то.

Но вместо ответа Регин протягивает мне мою сумку. И снова ничего не спрашивает, только выглядит озадаченно и растерянно.

В сумке нахожу свой телефон, но тот как назло разрядился. Ругаюсь вполголоса. И смотрю на Регина. Он протягивает мне свой мобильный.

– А что вы здесь делаете? – я помню, что не говорила ему, куда еду. – Как вы здесь?

– Вас искали, леди, – логичный ответ, вот только вранье чистой воды. Но меня устраивает вполне. Хотя…

– Святослав, скажите, а Лиля тоже находится здесь?

Вопрос загоняет Регина в тупик. Он не знает, что отвечать да и стоит ли.

– А впрочем, не важно, – отмахиваюсь я. – Можете не отвечать.

Отхожу от него на несколько шагов, но, едва отыскиваю в телефонной книге номер Марка, телефон оживает. Входящий от Марка. Легок на помине.

– Регин, объясни что происходит? – ледяной тон Марка заставляет поежиться и осознать, как я замерзла.

– А что происходит? – спрашиваю, и в трубке повисает пауза.

– Алиса? – Марк удивлен или мне кажется?

– Да. Я как раз тебе звонить собиралась. Мне нужно…

– Ты где? Почему звонишь с телефона Регина? Что с твоим телефоном? И что у вас там, черт подери, происходит?!

Выслушав рев Ямпольского, выдыхаю.

– Андрей увез Лилю.

Регин останавливается рядом, вслушиваясь в разговор, и смотрит внимательно.

– Не понял? – напрягся Марк.

– Андрей увез Лилю, – повторяю.

– Это я понял. Откуда ты знаешь?

– О Лиле узнала из вашего с Крисом разговора, – вновь смотрю в хмурое небо, сыплющее хлопья снега.

– Подслушивала, я помню.

– Ага, – соглашаюсь.

На лицо падает снег, холодит, забирает тянущую боль.

– Дальше, – в голосе металл. Или снова кажется?

– А что дальше? Я была у Кати. И случайно увидела Андрея с девушкой. Я не сразу поняла, кто это. А потом… – осекаюсь, решая, что не стоит рассказывать про Антона. Не по телефону. – Она очень на Лизу похожа. А потом появился Регин. И врать он не умеет.

– Ты что, ездила к Кате одна?

Вдох-выдох.

– Алиса?!

– Да, я не сказала Святославу, куда еду. И вообще… прости.

– Алиса, – вздыхает он, попутно витиевато выругавшись. А я смеюсь.

– Что смешного? – спрашивает Марк, но по голосу слышу облегчение.

– Не думала, что ты умеешь так… материться. Шикарно, – и снова взрываюсь приступом смеха, но тут же мычу от боли в разбитой губе.

– Тебе просто повезло, что я далеко, пташка, – шепчет вкрадчиво. – Все. Дай трубку Регину.

Что я и делаю. И совершенно не вслушиваюсь в разговор. Хочется домой. Залезть в кровать с чашкой чая и включить какой-нибудь слезливый фильм, а потом рыдать, обнимая Джуна и ощущать себя самой счастливой.

Вот только флешка жжет руку. И Джун куда-то запропастился. Я зову его, обхожу дом, но пса нет. Принимаю душ, оттягивая момент просмотра. Сомневаясь. Марьяна заваривает травяной чай.

– А где Джун? – спрашиваю, забирая разнос с чаем и свежими булочками.

– Ой, – Марьяна смущается, – Алисочка, прости, я не сказала.

Смотрю выжидающе.

– Ко мне внучка приехала. А она такая беспокойная, плохо спит. А с Джуном…

– Я поняла, – улыбаюсь и не достаю Марьяну расспросами, отпускаю к внучке.

Возвращаюсь в спальню. Забираюсь под одеяло, поставив перед собой ноутбук из кабинета Марка. С экрана на меня смотрит серьезная девочка Лиза. В ее глазах отражается счастье. И на этом снимке она так похожа на Марка, что сердце щемит от нежности. Выдергиваю из ноутбука флешку, швыряю на пол.

– Пошел к черту, – бросаю вслед флешке и включаю первую попавшуюся мелодраму.

Часть 23

Марк. Сейчас

Водитель появляется сразу, бросается к Марку, что-то выспрашивает. Но Марк не слышит – в голове гудит. И тишина эхом бьет по ушам. А пальцы сами по себе нажимают кнопку повторного набора номера. Вот только ее телефон по-прежнему вне доступа. И холод сковывает позвоночник, судорогой выкручивает ногу, сжимает легкие, воруя кислород. И воздух превращается в отраву, горечью затапливая все внутри.

– Мистер Ямпольский, – водитель сильной хваткой поднимает Марка, – вы в порядке?

В порядке ли он? Да какое к черту в порядке, когда он понятия не имеет, где его жена? Марк спиной опирается на бок машины, отмахивается от водителя. Тот отступает в сторону, подав трость, но совсем не уходит. В телефонной книге ищет номер Регина, но цифры расплываются перед глазами, а в памяти зияет дыра.

– Твою мать, – рычит Марк, одной рукой растирая сведенное судорогой бедро. И находит-таки номер Регина.

Боль немного отступает, пока длятся длинные гудки.

– Регин, объясни, что происходит? – ледяным тоном спрашивает Марк, с трудом скрывая клокотавшую внутри ярость. Как так могло выйти, что Регин оставил Алису одну? Почему он допустил, что она пропала? Как?

Но он вмещает всю свою злость в один холодный вопрос и на мгновение опешивает, услышав в трубке встречный вопрос:

– А что происходит? – мягкий, слегка встревоженный голос заставляет сердце сбиться с ритма.

– Алиса? – горло пересыхает, и каждый звук, будто наждаком по живому.

– Да, – легко и беззаботно отвечает Алиса. И сердце с силой врезается в ребра. – Я как раз тебе звонить собиралась, – продолжает трещать она. А Марк ощущает, как возвращается способность нормально мыслить, как облегчение растекается по напряженному телу теплой волной, но уже спустя мгновение сменяется новым витком злости. На этот раз уже на легкомысленную и спокойную пташку. И это в то время, как он сходит с ума от мысли, что она пропала. А она…

– Ты где? – ревет он, глотая рвущиеся маты. – Ты почему звонишь с телефона Регина? Что с твоим телефоном?! И что у вас там, черт подери, происходит?!

Алиса вздыхает, словно с мыслями собирается, и Марк чувствует – она скажет что-то плохое.

– Андрей увез Лилю.

Что было дальше и суть разговора Марк не уловил. Помнит, что не сдержался и таки выматерился, чем вызвал приступ смеха у пташки. А потом Регин просветил его, что пташка все же умудрилась удрать от него, а Лиля действительно пропала. И странное дело – врач убедил Регина, что человек, забравший Лилю, приехал от Марка. Он и все документы предоставил, подписанные Марком. Вот только Марк точно знал, что ничего такого не подписывал. Любопытно. Зачем Андрею Лиля? И есть только один человек, способный пролить свет на это.

Марк возвращается в офис к Крису. Тот сидит за столом, сосредоточенно вчитываясь в документы. Очки съехали на кончик носа, глаза сощурены, а пальцы задумчиво постукивают карандашом по столешнице.

– Конец света уже наступил? – спрашивает, не отрывая взгляд от бумаг. Марк усмехается.

– Смотря что ты мне расскажешь.

– А я должен что-то рассказать? – смотрит исподлобья.

– Где ты нашел Андрея? – Марк обходит овальный стол, садится на стул рядом с Крисом, вытянув больную ногу.

Крис не отвечает, встает, стучит ящиками стола, достает из самого нижнего упаковку таблеток, подает Марку и ставит рядом стакан с водой. Марк выпивает сразу две.

– Андрей… Да случайно познакомились, – говорит Крис после небольшой паузы. – Но мы его проверяли, Марк. А в чем дело?

– В том и странность, что вы проверяли, – Марк растирает ногу. Ему охренительно больно. – Ты сам проверял?

– Да в чем дело?! – злится Крис. Незнание приводит его в бешенство. И еще бессилие.

– Только не говори, что после нашего разговора ты не навел о нем справки?

И по взгляду брата понимает, что не наводил он никаких справок да и вообще забыл о существовании Андрея. Впрочем, его можно было понять.

– Полчаса назад Андрей забрал Лилю из клиники, – выдыхает Марк, не сводя глаз с брата. Тот смотрит с сомнением. – Я не знаю, как он узнал про нее. Но я догадываюсь, зачем она ему.

Крис обходит стол, подходит к стене, клацает выключателем, и перед ним открывается дверь в другую комнату. Возвращается оттуда спустя пару минут в наглухо застегнутом пальто.

– Пойдем, воздухом подышим.

Марк понимает с полуслова. В приемной Крис предупреждает секретаря – молодую девушку в деловом костюме, – что не появится до завтра. И «случайно» оставляет на ее столе свой мобильный телефон.

Да уж, не слабо прижали братца обстоятельства, что ему приходится бежать из офиса, чтобы поговорить. Раньше было наоборот – только в его офисе решались все вопросы, особенно касающиеся чьей-либо жизни или смерти.

На улице закуривает, с наслаждением втягивая сигаретный дым, слегка прикрыв глаза.

– Думаешь, оживить хочет?

Марк кивает. Крис засовывает руки в карманы пальто, спускается по ступеням. Марк идет медленней. Таблетки хоть и сильные, но подействуют еще нескоро. Но возражать он не собирается, даже если ему сложно и шаг ступить.

– Все так серьезно? – на этот раз спрашивает Марк. И Крис молча соглашается, но развивать тему не намерен.

– Почему ты приехал ко мне? – Крис идет чуть впереди, выкуривая уже третью сигарету. – Ты же ненавидишь меня? Почему за помощью приехал ко мне?

– А мне казалось, что это ты ненавидишь, – Марк останавливается на круглой площадке моста, опирается о красные перила, всматривается в темные воды канала. Мимо проходят люди. – Отца, меня, Катю…

– Чушь, – Крис останавливается рядом. – Кроме твоего отца. Я рад, что он сдох. Вдвойне рад, что от моих слов. Возможно, его доканала его проснувшаяся совесть, – зло скалится. – Пусть так. Надеюсь, на том свете с него возьмут по полной. За все то дерьмо, в какое он превратил наши жизни. И не надейся, – перехватывает внимательный взгляд Марка, – больше каяться не стану. Так что все, закрыли тему, – отталкивается руками от ограды. – Андрея я пробью. К вечеру будешь знать о нем все. И да. Думаю, тебе хватит здесь отсвечивать. Все карты мне спутаешь, братец. Так что вали домой, к жене. И мой тебе совет, – добавляет, сжав ладонь Марка, – будь мужиком, в конце концов, и надери уже своей женушке ее хорошенькую задницу, – и резко притягивает Марка, крепко стиснув в братских объятиях.

– Ты так и не познакомил меня со своей невестой, – не удерживается Марк, поддевает, но Крис будто не замечает его издевки. Пожимает плечами. – Как она?

– Невеста? Замечательно, – добавляет с усмешкой.

И хочет спросить что-то еще, но снова прикуривает. В молчании скуривает сигарету до фильтра и разворачивается, чтобы уйти, но Марк останавливает.

– Я хотел… – начинает Марк. – В общем, – выдыхает. Оказывается, признавать свою неправоту очень непросто. – Прости меня, брат.

– Все нормально, – улыбается устало. – Ты же не знал.

Что именно?

О том, что Лиля собиралась замуж за Криса? Знал. Но когда Марк с ней сблизился, она была подавлена и потеряна. Как будто заблудилась после смерти Криса. Лиле была нужна поддержка, как и Марку, любившему брата. Они нашли ее друг в друге. Спустя год Марк и Лиля расписались, а еще через полгода родилась Лиза. Вот такое стечение обстоятельств. И единственное, о чем Марк действительно не знал – Крис выжил.

А вечером в аэропорт Марку привозят досье Андрея Верещаки. И Марк сразу вспоминает эту фамилию, набившую ему оскомину много лет назад. Но он все равно читает материалы и не замечает, как самолет приземляется на родной земле. Теперь он знает о брате, его давнишней обиде, которая, он надеялся, отпустила их из многолетней войны. Знает, зачем Андрей познакомился с Крисом, зачем стал едва ли не правой рукой Марка. Остается выяснить, чем его так зацепила Лиля, что предпримет юрист дальше, и найти его раньше.

Город встречает ночной пургой. А поместье – сонной тишиной.

Марк тихо идет по коридору, заглядывает в кухню, где включен свет. На столе еще теплый пирог. Марк отламывает кусок, откусывает, зажмурившись от яркого вкуса земляники. На пороге гостиной на минуту замирает, всматриваясь в темные окна, за которыми кружит снег. Улыбается своим мыслям, предвкушая встречу с женщиной, перевернувшей весь его мир. Медленно поднимается на второй этаж. Дверь в спальню приоткрыта. Изнутри льется тихая музыка. Что-то современное и грустное. Марк усмехается, толкает дверь. Горит ночник голубоватым отсветом, рождая на потолке причудливые тени. На полу у кровати стоит раскрытый ноутбук. Рядом кучей валяется одеяло. Марк входит в комнату, тихо прикрывает за собой дверь. Расстегивает пальто, не сводя глаз со спящей на кровати жены. Свернувшись клубком, она обнимает подушку. Простыня сбита, еще одна подушка зажата коленками. Тонкое кружево трусиков ничего не скрывает. На пояснице дремлет рисованная ласточка, а на голой спине проступили бисерины пота. И кончики заплетенных в косу волос увлажнились. Марк втягивает носом воздух, вдыхая ее запах, пропитавший спальню. Земляника, ветер и серебро. Голова идет кругом, и легкие сжимаются от невозможности нормально дышать. Горячая волна растекается по венам, вспенивая кровь, и скатывается в пах. Медленно стянув пальто, Марк отшвыривает его в сторону. Обходит ноутбук. Шаг. Что-то хрустит под ногой. Марк замирает. Отступает. Черная флешка треснула. Марк поднимает ее. Любопытная вещица с красным пауком на черном теле. В его доме нет таких, с печатью Криса. Вертит в пальцах, соображая, откуда она здесь и можно ли посмотреть, что на ней, и радуется временной передышке. А то еще немного, прикоснись он к пташке, и уже никто его бы не остановил. И тогда сбежала бы от него пташка наверняка.

В кабинете есть компьютер. Марк усаживается в кресло.

На мониторе его собственный кабинет и он, стоящий у окна. За столом напротив сидит женщина. Точеный профиль, идеальная осанка и паутинка морщин на строгом лице. Марк помнит эту женщину, пришедшую к нему за помощью пять лет назад. Ему больше незачем смотреть видео – он знает каждое произнесенное слово, каждое движение. И ее оброненное: «Жизнь как бумеранг, мальчик. Что запустишь вдаль, то и вернется». И собственную адскую боль, глушимую водкой. Ему было плевать на ее боль. На то, что близкий ей человек нуждался в помощи. Плевать на то, что ему ничего не стоило ей помочь. И что Алиса, оказавшаяся в коме, могла умереть. Тогда он даже не понял, что речь шла о его пташке. И он до сих пор не знал, где та чопорная женщина нашла деньги. Он просто выгнал ее.

– Я разве похож на благодетеля? – его насмешливые слова эхом в голове.

– Скорее, на темного рыцаря, – голос пташки заставляет вздрогнуть. Монитор давно погас, а он не заметил. Как не понял, что произнес последние слова вслух. – Сам с собой болтаешь? – закутанная в одеяло, она прислонилась к дверному откосу. Качает головой. – Так и до психушки недалеко.

Марк лишь усмехается в ответ, не сводя взгляда со своей жены. А она медленно отлепляется от двери, подходит ближе, садится на угол стола.

– Ты давно вернулся? – спрашивает тихо, и в голосе чудится дрожь.

– Нет, – скользит взглядом по ее обнаженной щиколотке, выглянувшей из одеяла, выше, обрисовывая ее фигурку, спрятанную в пуховой громадине. Захотелось отчаянно вытрясти ее из этого пухового кокона.

Она кивает и отводит взгляд, слегка передернув плечами.

– А… ты спать собираешься или…

– Или, – выдыхает он, обхватив щиколотку и стянув-таки пташку со стола. Она взвизгивает и оказывается у него на коленях, в его крепких объятиях.

– Ты… – тяжело дыша, пытается возразить она, но Марк запечатывает ее рот поцелуем.

Он соскучился до одури, а она пришла к нему вся такая теплая и разморенная ото сна и разговоры разговаривать решила. К черту болтовню! Но Алиса упирается кулачками ему в грудь, отталкивает. Он с неохотой отрывается от ее сладких, со вкусом земляники, губ, смотрит рассеянно. Одеяло сползло с плеч, обнажив аккуратную грудь. И этого вида достаточно, чтобы снести крышу. Ладонью гладит ее шею, пальцами обрисовывая пульсирующую жилку на шее, ниже, сжимает грудь, которая умещается в его ладони.

– Марк… – не то шепчет, не то стонет пташка, когда Марк пальцем кружит вокруг темно-розового соска. Перехватывает его руку.

Марк отрывает взгляд от ее тяжело вздымающейся груди, смотрит в лицо. Губа закушена, брови сведены к переносице, а в больших синих глазах мольба пополам со страхом.

Твою мать!

Он одним движением прижимает Алису к себе. Она тихо всхлипывает. И он чувствует ее всю, живую и горячую, так близко, что хочется наплевать на ее страх и все предрассудки, их разделяющие. Хочется получить свое. Ее. Всю.

– Иди спать, пташка, – хрипит, крепче прижимая к себе, гладя спину, щекоча шею. А пальцы сами разбирают ее косу, поглаживают шрам за ухом, запутываются в белых локонах. Она немного отстраняется, долю секунды смотрит в его глаза потемневшим взглядом, и вскакивает, забыв об одеяле.

Марк выпускает ее. Смотрит, улыбаясь. Под одеялом она оказывается в тех самых кружевных трусиках, что и спала. От вида ее обнаженной желание горячей волной обжигает пах. Марк глубоко вдыхает и протяжно выдыхает. Алиса замирает на середине кабинета, не пытаясь скрыть свою наготу. Смотрит через плечо, откинув волосы на другую сторону. Марк поднимается с кресла. Она следит за ним, не выпуская из виду каждое его ленивое движение. Приближается так близко, что ощущает ее частое дыхание и тепло ее возбужденного тела. Он чует ее желание и собственное рвет запреты, лишает осторожности. Но Марк старательно контролирует каждый шаг, взгляд, жест. Накидывает на плечи одеяло и притягивает к себе, закутывая ее, создавая мнимые стены. Отступает. Просит ее уйти, потому что, если она задержится еще хоть на мгновение, он уже не сможет сдерживать себя. Он хочет ее до одури, до темных кругов перед глазами, и она не сможет его остановить. Да даже конец света не сможет остановить его. Он уже сам едва сдерживается, чтобы…

– Марк, – а пташка не понимает, намеренно тянет время и становится все ближе. Касается пальчиками его волос, скулы, маски.

– Уйди, – хрипит Марк, но не останавливает, когда она расстегивает верхнюю пуговичку его рубашки.

– А ты? Что будешь делать ты? – ее пальчики ныряют под рубашку, легко касаясь шрамов на груди, и по коже разбегаются мурашки. Она смотрит внимательно. Ждет ответа, даже замерла, затаив дыхание. Марк усмехается.

У него есть проверенный способ снять напряжение, забыться. И проверенные девушки, принимающие его желания и прихоти. Пусть ради денег – плевать. Но он получит свое удовольствие и забудет ненадолго, что в его постели будет вновь не та.

Алиса понимает без слов.

– Не надо, – невидимым движением плеч сбрасывает на пол одеяло. Марк тяжело выдыхает. – Больше не надо других женщин. Пожалуйста.

Марк проводит ладонью по ее бедру, выше, глубже, едва касаясь кружева трусиков. Алиса дышит часто, и синие глаза темнеют до чернильных. Ее кожа такая мягкая, почти шелковая. И нет возможности оторваться. Марк кружит пальцами по ее животу, то опускаясь до линии белого кружева, то поднимаясь выше, лаская грудь и вырывая тихие стоны.

– Только если ты хочешь, – заставляет себя произнести эти слова.

– А ты? – настораживается Алиса.

– Я хочу… – ухмыляется он своей идее. Давно хотел увидеть, как алая веревка будет смотреться на ее идеальном теле. Но сейчас, пожалуй, рановато. – Хочу любить тебя. Как тебе идея?

Ни страха, ни непонимания, только неистовое желание в каждом взгляде, стоне, слове.

– Мне нравится, – хрипло выдыхает Алиса, прильнув к нему в неудержимом поцелуе.

Часть 24

Алиса. Сейчас

Я просыпаюсь от того, что дико хочется пить и есть и что-то влажное тычется мне в нос и дышит часто. И это явно не Марк. Приоткрываю один глаз, и он тут же встречается с мокрым языком.

– Джун! – фырчу, зажмурившись и схватив пса за уши. Но этот рыжий засранец и не думает останавливаться, облизывая щеки, нос, запястья. – Фу, Джун! Фу, я сказала! Да отстань уже, собака бестолковая.

Мне кажется или он обиделся? Но то, что лизаться прекращает и даже с кровати спрыгивает, – это факт. Однозначно обиделся. Вздыхаю, простыней обтерев лицо. От рук пахнет псиной. Теперь точно придется вставать. Потягиваюсь, одним движением сбрасывая простыню, и замираю, только сейчас осознав, что совершенно одна в постели. Марка нет. И судя по тому, что подушка его идеально гладкая, без единого намека, что ночью на ней лежала смоляная головушка моего супруга, Марк ушел давно. Хотелось бы знать, насколько и вообще, сколько сейчас времени. Вот только желания не всегда совпадают с возможностями. В чем я, собственно, и убеждаюсь уже спустя пару мгновений. Вместо того чтобы все-таки оторвать свою пятую точку от постели, перекатываюсь на бок, глухо застонав от ноющей боли во всем теле, и подгребаю под себя подушку Марка. Она до сих пор хранит его запах: дерзкий, как пламя, и стремительный, как ветер. Вдыхаю осторожно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Мне нравится. Этот аромат вьется по горлу, проникает в кровь, разносится по телу, становясь единым целым со мной, моей частью. Прикрываю глаза, не сдерживая протяжный стон. Вот и влюбилась.

И ночью позволила ему… все позволила. И что самое отвратительное – мне все понравилось. Особенно его взгляд, когда, слегка поостыв после сводящей с ума близости и умопомрачительной волны наслаждения, он предложил попробовать кое-что интересное, и я согласилась.

Тело тут же отзывается истомой и легким покалыванием в тех местах, где была веревка. Шелковая. Мягкая.

Марк укладывает меня на кровать. Сбрасывает все лишнее, оставляя лишь меня на черной атласной простыне. Застывает, слегка склонив голову, лаская взглядом. И кожа покрывается мурашками. Он проводит ладонью по лицу и тут же отдергивает, наткнувшись на маску. Уходит и возвращается через бесконечно долгое мгновение с алой веревкой в руках. Забирается на кровать, удобно устроившись у меня между ног.

– Не бойся, – шепчет едва слышно. – Только не бойся…

А я и не боюсь. Ну разве что самую малость, ведь я еще ничего подобного не проделывала и не ощущала. И эти ощущения выносили мозг. Сбивали дыхание, разгоняли сердце в бешеном ритме.

А Марк не сводит с меня темного, пронизывающего взгляда и очень нежно заводит веревку сзади, спускает вниз по телу и крестом обворачивает спереди и сзади. Опутывает вокруг моей руки и протягивает обратно по груди к другой руке, проделывая тоже самое. Легко фиксирует их вдоль бедер, не давая ни единого шанса коснуться его. А так хотелось снова зарыться пальцами в его черные волосы и снять все-таки к черту его ужасную маску. Не позволил, связав концы веревки на животе красивым и причудливым узлом. И проделывает это настолько сосредоточенно, будто нет в жизни ничего важнее, чем связывание меня. И судя по его взгляду – так оно и есть. Для него в эти минуты нет ничего важнее и кайфовее. По его глубокому взгляду и тяжелому дыханию я точно знаю, что ему все это нравится.

Он проводит ладонями по моим бедрам, животу, груди, шее. Я предполагала, что ему нравится такое – еще не забылась связанная девица в его спальне. Но я никак не догадывалась, что это понравится мне.

– Не слишком туго? – спрашивает заботливо, кружа пальцем по животу. Я прислушиваюсь к себе. Веревка мягкая, но крепкая, давит на кожу, но нет, не туго. Вот только голос подводит, и я лишь отрицательно мотаю головой.

– Все хорошо? – слабый кивок. – Точно?

– Да, – выдавливаю хрипло. – Только…

– М? – скользит руками по бедрам, ниже, глубже, туда, где пульсирует желанием, пальцем очерчивает путь вдоль веревки. Я проглатываю вдох.

А Марк поднимает на меня совершенно ошалелый взгляд, и нет ничего прекраснее, чем видеть, как мужчина сходит с ума от желания. И что причиной этому – я.

А я напрочь забываю, что хотела спросить. Марк выдыхает, склонившись надо мной, слегка прикусывая нижнюю губу, дразня.

– Ты прекрасна. И я без ума от тебя, – улыбается, целуя шею, грудь, живот. Я слегка подрагиваю от его приятно-дразнящих ласк. Но что-то определенно мешает, смазывает ощущения. Марк понимает. Кивает. И завязывает мне глаза снова.

– Прости, – шепчет в очередной раз, поглаживая бедро.

Касается губами моих, и эти ощущения его губ, его кожи, слегка шершавой от многочисленных шрамов – я помню их, пусть и не вижу – вызывают дикий восторг. И я совершенно не представляю, как жила раньше. И… Додумать Марк мне не дал, унося в неземное наслаждение…

Я тяжело выдыхаю, открываю глаза. По телу расползается противная дрожь, которую сейчас совершенно некому унять. И запах, оставшийся на подушке, дразнит. Я сжимаю ее со всей силы, напоследок вдыхая мужской аромат, и швыряю на пол. Злюсь. На саму себя. На это утро, укравшее ночное удовольствие. И на ночь, так некстати показавшую мне собственные эмоции. На все! От злости сбиваю простыню и отправляю вслед за подушкой. Следом отправляется одеяло. И моя подушка. Джун взметается ввысь, на лету хватая подушку. Рычит радостно, тряся башкой, разрывая наволочку. И перья разлетаются по комнате, сыплются на нос Джуну, мне на лицо. Я смеюсь, а Джун фырчит и чихает. Но не прекращает трепать подушку, устраивая перьевой дождь.

– Все, Джун, – через смех говорю я, отплевываясь от перьев. – Хватит устраивать тарарам, – и, вскочив, выхватываю у него тряпку – все, что остается от подушки. Он пытается отобрать, приседает на передних лапах, рычит, но я приказываю, и он успокаивается, обиженно поскуливая.

Впрочем, его обида длится недолго. И уже через минуту обиженного сопения Джун тянет меня к двери, вернее, подпихивает сзади, потому что ухватить меня не за что.

– Отстань, Джун, – сперва нужно принять душ и одеться, а уж потом появляться на людях.

В ванной осматриваю свое тело со следами легких укусов.

– Заклеймил все-таки, – усмехаюсь своему отражению, касаясь пальцами овальных следов. Семейное это у них, что ли. Впрочем, вспоминая сказочное удовольствие от легкого покалывания, когда Марк все-таки снял веревку, и его ласкающих поцелуев, ничего не имею против его отметин.

Но странная тоска вдруг накатывает, и я спиной опираюсь на стенку душевой кабинки, пытаясь хоть немного трезво подумать над всем, что произошло. Как же быстро!

Наскоро приняв душ, стараясь не намочить волосы, натягиваю джинсы, вязаный свитер и возвращаюсь в спальню. Джун торчит у окна, поставив передние лапы на стекло и завороженно смотря на улицу, радостно виляя хвостом. Интересно, что он там такое увидел. Подхожу к окну, одним движением отдергиваю занавеску и замираю. Внизу Марк сосредоточенно расчищает снег. И странная тоска вдруг накатывает ощутимо, давит, и я лбом упираюсь в стекло. Глубоко дышу, пытаясь хоть немного трезво подумать над всем, что произошло.

Ночью Марк был откровенен, как никогда. Не разговорами, когда соврать легче легкого. А живыми эмоциями, проникновенным шепотом и сносящими крышу ласками. Ночью он не врал – я знаю точно. Но где-то на грани сознания заворочался червячок сомнений: а в остальное время?

Усмехаюсь. Поздно же появились эти сомнения. Прикрываю глаза, вспоминая все, что произошло за это время. Нашу близость. Его откровенность. Его боль. Он не врал в самом страшном о своем прошлом, так почему я не должна верить ему в остальном? Трясу головой, отгоняя неправильные сейчас мысли.

Открываю глаза и встречаюсь с внимательным и хмурым взглядом Марка. Сердце пропускает удар. Я улыбаюсь робко и машу ему рукой. Но Марк вдруг отворачивается, снова берет лопату, загребает снега и отбрасывает в сторону. Да что это такое? Что случилось? И не дожидаясь Джуна, срываюсь вниз.

Наскоро обуваюсь, надеваю куртку и выхожу на улицу с другой стороны. Обхожу, пытаясь сообразить, с какой стороны видела Марка. Выруливаю из-за угла и замираю. Дорожка к дому расчищена, лопата воткнута в снег, а Марка нигде нет. Но только я решаю вернуться к дому, чтобы отыскать-таки своего супруга, сильные руки обхватывают за талию, а горячее дыхание обжигает шею.

– Привет, – хриплый голос Марка заставляет дрожать, и воспоминания о прошедшей ночи оживают теплом по телу и горячим комком внизу живота. Я вздыхаю, прикрывая глаза. Наслаждаясь его близостью. Его запахом.

Но руки Марка вдруг напрягаются и разворачивают лицом к нему. Он растерян и напуган. Это что-то новенькое в палитре эмоций Марка Ямпольского. И это завораживает. Коснуться его лица, колючего от отросшей щетины, ощутить, как сумасшедше бьется пульс на шее, запустить руку под куртку, свитер, чувствуя его сильное и горячее тело.

– Алиса?! – смотрит внимательно и явно чего-то ждет. Похоже, он что-то спросил, а я не услышала, увлеченная им настолько, что все вокруг потерялось.

– Прости, я… – встряхиваю головой и пытаюсь убрать руку, но Марк перехватывает запястье, показывая, что ему приятны мои прикосновения. Улыбка невольно растягивает мои губы. – Ты, кажется, что-то спросил? – продолжаю пальчиками изучать его шрамы.

– Я спросил, как ты себя чувствуешь? – он делает глубокий вдох и выдыхает протяжно. – Но уже вижу, что ты в порядке, – усмехается, притянув меня еще ближе. Так, что я слышу стук его сердца и сбившееся дыхание. Вздыхаю, уткнувшись в его свитер, пахнущий морозом и ветром.

– А почему я должна быть не в порядке? – удивляюсь, заглядывая в его черные глаза. И вижу, как он… смущается. Да не может быть!

– Ну… после того, как я связывал тебя ночью… и вообще… – он с трудом подбирает слова. И я перебиваю.

– Марк, все хорошо.

– Правда? – в его глазах вспыхивает надежда. Да уж, похоже, я совсем не знаю этого мужчину.

– Правда, только…

– Что? – и снова беспокойство и крепко стиснутые пальцы.

– Что-то случилось, да? Ты напряжен. Почему?

А он кивает в сторону, где на площадке резвится Джун с маленькой девочкой. И я ощущаю, как напрягается Марк. Как глухо бьется сердце в груди.

– Это Полина – внучка Марьяны, – отвечает он на не высказанный мной вопрос.

Точно. Марьяна же говорила накануне, что к ней внучка приехала, и Джун спал с ней.

– Тебе неприятно, что она здесь? – догадываюсь и вдруг ощущаю, как продрогла.

– Нет, – отвечает слишком поспешно. Выдыхает. – Мне неприятно, что нужно присмотреть за ней, а я не могу с детьми… Я…

– А где Марьяна? – и предчувствие опасности стягивает внутри ноющей болью.

– В больнице Марьяна, – выдыхает Марк. – Ночью плохо стало, пока мы… – и сжимает кулаки.

– Марк… Не вини себя. Не надо, пожалуйста. Пожалуйста.

Он смотрит как-то странно и совершенно не слышит меня. А мне становится страшно, что он вновь закроется от меня. Во дворе появляется Регин, зовет Полину. Та, расстроенная, возвращается в дом. А у Марка звонит телефон. Он отвечает. Короткий разговор, а после облегченный выдох и поднятый в небо взгляд.

– Марк… – зову осторожно.

– Все хорошо, – отвечает он. – Все хорошо, – и прижимает меня к себе. – Идем в дом, замерзла ведь.

Но, развернувшись, оскальзывается, и мы валимся в снег. Он лежит подо мной, тяжело дыша и гладя мои волосы.

– Больно? – спрашиваю, попутно ощупывая его. А он лишь улыбается странно. – Ты – сумасшедший, – заключаю хмуро.

– Даже не спорю, – и касается губами моих. Едва. Но этого хватает, чтобы голова пошла кругом. И захотелось прижаться сильнее, почувствовать тяжесть его тела, прикосновения. И его всего. Везде. А он целует. Медленно, мучая и даря наслаждение. Разве такое возможно? Я выдыхаю его имя, и он отрывается. Его глаза стали еще темнее. Пальцами обвел родинку на щеке и ранку на губе.

– Откуда? – спрашивает хрипло. А мне становится стыдно. Пытаюсь высвободиться из его рук, но он не выпускает.

– Холодно же, – чуть не плача, говорю, – потом будет плохо. Тебе.

– А тебе?

А мне сейчас плохо. Потому что неотвратимо рушится то светлое и счастливое, что зарождается между нами. И если я скажу, что вчера видела Антона, то… что будет? Марк возненавидит меня? А если не расскажу?

А он снова целует. Бережно. Языком слизывая кровь с лопнувшей ранки. А я даже не почувствовала. И не спешит отпускать. А я тяну время, хоть и понимаю, что нельзя. Ему нельзя разлеживаться на снегу, потому что ночью будет плохо. И я сдаюсь. Ради него. И ради этого солнечного утра, согревшего нашу жизнь.

– Там был Антон, – Марк напрягается, а я шепчу лихорадочно: – Он появился ниоткуда, забрать меня хотел, но я… я не хочу. Трусом его назвала, ничтожеством. И он… он ударил… и тогда я поняла, что ничего не чувствую. К нему… и домой хочу… а еще лучше к тебе в твой Копенгаген…

– Ко мне? – не веря, переспрашивает.

Киваю. Но не даю ему додумать.

– А потом он отдал мне флешку. Она где-то там, в спальне, – машу рукой за спину, – я не стала ее смотреть.

– Почему? – и он даже дышать перестает, как мне кажется. И я вдруг понимаю, что ему важно услышать ответ.

– Потому что я верю тебе, – выдыхаю и понимаю, что это правда. Та единственная и правильная. И ничто не в силах ее изменить. Никогда.

Часть 25

Марк. Сейчас

Марк бросает беглый взгляд на задремавших на заднем сиденье девчонок и невольно улыбается. Впервые за много лет ему спокойно. И впервые за много лет он сам ведет машину. И это невероятное ощущение свободы, которое ему подарила Алиса, заполняет его всего, балует. И он не понимает, почему? Да и страшно задумываться. А вдруг все это исчезнет, стоит только закрыть глаза? Вдруг ему все это только снится? И утром он снова обнаружит себя в мастерской, уснувшим прямо за рабочим столом. Нет, нельзя об этом думать. Но мысли сами лезут в голову, напоминая, что еще ничего не закончилось. Четыре дня назад отзвонился врач, сказал, что с Марьяной все будет в порядке. И звонит ежедневно, отчитывается о состоянии особенной больной, которая медленно, но идет на поправку. Это радует. А вот что ей внезапно стало нехорошо – это настораживает.

Марк встряхивает головой, сворачивает на обочину. Передохнуть немного. Сжимает и разжимает дрожащие пальцы. А по бедру ползут судороги. Медленно стягивая колючей болью мышцы. Белые хлопья снега липнут к лобовому стеклу, сплетаясь в причудливый узор. Марк откидывается на спинку, в зеркало заднего вида глядя на девчонок. Полина растянулась на все сиденье, голову положив на колени Алисы, и чему-то улыбалась во сне. Наверное, представляет даже там скорую встречу с мамой – та обещала прилететь через два дня.

Ему бы такую легкость. И братец спокойствия не добавлял. Спасибо ему, конечно, что разрешил пожить у него, пока дела с Андреем не решатся, но настрой его Марку не понравился. Он приехал позавчера ночью, уставший, злой. Ему бы выспаться, но отказался. Торопился. И разговор их короткий, полночный, Марк помнит отчетливо.

– Я должен, понимаешь? – сказал он на пороге. И было в его голосе что-то… что Марку стало страшно. Ему стало страшно, потому что Крис боялся. Боялся, что у него ничего не получится.

– Крис, ты боишься? Ты? Не верю, – Марк был потрясен, наблюдая, как брат пытается прикурить дрожащими пальцами. – Ты же боец, Крис!

На этих словах он вздрогнул, как от удара, и усмехнулся криво.

– А еще я убийца, – холодно в ответ. – Но ты прав, я боюсь. Да разве это что-то изменит? Я все равно не отступлю.

Марк понял, а Крис уехал.

А вчера случился пожар. Алиса примчалась к нему в мастерскую, задыхаясь и не в силах произнести и слова. Только указывала рукой на окно. И Марк, встревоженный не на шутку, посмотрел на улицу. Среди темноты ночи в небо взмывал огненный столб там, где были конюшни.

Он рванул вниз, на ходу крича: «Регин!» – и приказывая Алисе оставаться дома. Попутно вызывал пожарных и «Скорую». Когда Марк добрался до конюшен, пожар уже тушили, в машину «Скорой помощи» грузили Плаху, а рядом сидела перепачканная сажей Катя. Марк не задерживал врачей, только спросил, куда их везут, и рванул следом. По дороге отзвонился Крису, и тот примчал, едва закрылась за врачами дверь операционной. Просидел до появления врача, баюкая Катю, а после забрал ее и уехал. Марк провел в больнице всю ночь, ожидая пробуждения Плахи после наркоза и разговаривая по телефону с пташкой. Утром он забрал Алису и Полину и уехал из поместья.

– Марк? – встревоженный шепот вытряхивает Марка из воспоминаний. Поворачивается. Алиса смотрит растерянно, и в голубых глазах беспокойство. – Почему мы стоим? Тебе плохо?

– Я подремал чуток, – и даже улыбнуться получается. – Ухайдакала ты меня, пташка, – не смог не понежиться утром рядом с ней, не поцеловать, а стоило коснуться губ, как все остальное отошло на второй план. Ему стоило больших усилий удержаться от желания не выбираться из постели несколько суток.

На припухших губах Алисы расцветает улыбка, а по щекам разливается румянец. А Марк позволяет себе вспомнить ее губы на своих, вкус земляники. Вспомнить, как отзывается ее тело на его ласки. И то нереальное чувство восторга, когда он понял – ей нравится. Ей нравится все, что он с ней делает. Как связывает, как целует и ласкает там, где она нуждалась больше всего. И собственное восхищение, когда увидел ее лишь в алой веревке. Она действительно прекрасна. Восхитительна. Необыкновенна. И только его. В этом, наверное, и весь смысл. Чтобы они были вместе. Потому что такой, как она, – у него никогда не было. И не будет, когда она уйдет. А она уйдет – Марк знает. И он позволит, потому что так будет нужно. Но это будет потом. А пока. Пока он позволит себе улыбнуться и представить, что это никогда не кончится. Что ему, наконец, подарили прощение. За все.

– Марк? – снова Алиса. – Может, я поведу?

– Нет, – он проводит по лицу ладонью, слегка задевая маску. Снять бы ее к чертовой матери, да только нельзя. Страшно почему-то. – А ты умеешь водить? – спрашивает, изображая удивление.

Алиса фыркает.

– А то ты не знаешь…

Он изгибает бровь, требуя разъяснений. А она не спешит ничего объяснять. Бережно перекладывает голову Полинки на сиденье. Та недовольно мычит сквозь сон, переворачивается на другой бок. Алиса укрывает ее пледом и выбирается из машины. Марк внимательно наблюдает, как она поддевает носком сапога сноп снега, ловит на ладошку одинокую снежинку и усаживается рядом на пассажирское сиденье. На черной перчатке все еще блестят снежинки. Она сдувает их и неожиданно придвигается совсем близко, заглядывает в глаза. И в ее синих-синих омутах вьются снежинки. Марк зачарованно смотрит на этот диковинный танец, как вдруг… Холодная ладошка касается шеи, вверх, ероша волосы на затылке. Ее губы тоже холодные, но мягкие и по-прежнему пахнут земляникой. А еще снегом. Земляника под снегом. А язычок настойчиво проникает внутрь, сплетается с его в их персональном танго, лаская и дразня.

– Аля, – выдыхает ей в губы. – Родная моя… – зарывается носом в ее волосы, глотая такие нужные и такие правильные сейчас слова. Он не может. Не имеет права. Так будет еще больней. И закусывает губу до крови, прижимает ее к себе. Чтобы она поняла. Без слов поняла, как нужна ему. Вся. До кончиков волос. Со всеми своими заморочками. С задорной улыбкой и дикой болью. С горькими слезами и отчаянием. С криком и нежностью. Вся. Настоящая. Живая. Только его. И она понимает, потому что целует часто. Его скулу, нос, глаз. Там, где нет маски. И слезы душат. А боль рвет мышцу, сводит судорогой не только бедро, но и лицо. Ту половину, что казалось, давно умерла. Жжет и нарывает. От ее нежности. И глубокого синего взгляда, полного…

И он отворачивается. Потому что смотреть в такие глаза невыносимо. И потому что боль становится нестерпимой, а сказать те самые слова – все легче. Так легко, что он до онемения стискивает кулаки. Молча заводит машину и едва не рвет с места, удерживаемый в последнюю секунду. Легким прикосновением тонких пальчиков. И осознанием, что на заднем сиденье спит ребенок, а рядом та, что стала смыслом его серой и пустой жизни. Давно стала.

Марк выворачивает руль, набирает скорость и только тогда выдыхает. Потому что вот-вот задохнется от мыслей и чувств. Бросает беглый взгляд на Алису и ловит ее, чуть смущенный. И в нем лишь понимание и нежность. Такая необходимая сейчас, сносящая к черту все барьеры. И как же хорошо, что Полина спит на заднем сиденье. Иначе не доехали они бы сейчас до места. Ничего, он еще все успеет.

Дом встречает тишиной и теплом, а еще ароматом пирога с черникой. А еще вычищенными от снега дорожками, улыбчивым охранником и ледяными статуями у заснеженных клумб. Только сонной Полине, уткнувшейся носом в пальто Марка, не до красоты, устроенной во дворе. В громадном стеклянном доме, в котором, на чудо, уютно и комфортно, Марк безошибочно находит детскую, где осторожно раздевает Полину и укладывает спать. Осматривается: просторная комната с минимумом мебели и максимумом техники, книг, дисков и постеров на стенах.

– Добрых снов, – шепчет Марк, поправляя кудрявые локоны. Полина улыбается во сне. А Марк прикрывает дверь и уходит. На поиски Алисы, потерявшейся в недрах этого стеклянного чуда, на запах черничного пирога. Находит домработницу: худощавую женщину средних лет.

– Добрый вечер, – Марк прислоняется плечом к стене у входа, окидывает взглядом напичканную техникой кухню, просторную и очень светлую, с огромными от пола до потолка окнами, выходящими на террасу.

– Здравствуйте, Марк Давидович, – женщина торопливо вытирает руки о полотенце. На плите жарится мясо, в духовке тоже что-то запекается. А на столе красуется тот самый пирог, чей запах разносится по всему дому. – Сэр Ямпольский уже распорядился, – отвечает на невысказанный вопрос. – Еще пять минут – и можно будет подавать ужин.

– Я думаю, мы поужинаем позже, – Марк переступает с ноги на ногу, морщится от накатывающей боли. Горло стискивает противная тошнота. Ему сейчас точно не до еды.

Женщина кивает.

– Я все приготовлю и оставлю. Поужинаете, когда захотите. Но теплое оно гораздо вкуснее.

– Спасибо, – Марк старается улыбнуться и, наверное, даже получается, потому что женщина улыбается в ответ. А он даже не спросил ее имени.

– Простите…

– Алла Матвеевна я.

– Алла Матвеевна, – повторяет Марк, – а вы, часом мою спутницу не встречали?

– Алиса Борисовна в гостиной, – не отвлекаясь от плиты, отвечает Алла Матвеевна. А Марк ловит себя на мысли, что хорошо выдрессировал сэр Ямпольский свою прислугу. Марк благодарит и отправляется в гостиную. По просторному коридору с расписанными стенами. Черно-белая графика…тонкие линии, в которых столько нежности и ни единой четкой грани. И в каждой угадывается рука одного художника.

Кофейная гостиная расписана алыми мазками закатного солнца. И в робких его лучах нежится его пташка, задремавшая на угловом диване. Волосы слегка растрепались, на щеках румянец, и ручки сложены под щекой. Ресницы слегка подрагивают, а на губах слабая улыбка. Сон? Или же спит чутко и чувствует его рядом?

Марк переступает порог гостиной и медленно по стене оседает на пол. Вой застревает в горле, вырывается хриплым кашлем. Ноги выкручивает, и позвоночник превращается в раскаленный штырь. Нет ничего, кроме этого штыря. И дикой, выворачивающей наизнанку боли. Перед глазами расползается багровая пелена, и дыхание срывается, а на губах привкус металла. Марк пытается подняться, но боль выкручивает судорогами тело. Он заваливается на бок, пытается сгруппироваться, подтянуть ноги к животу. Должно получиться. Но ступни выворачивает, мышцы каменеют. И боль становится нестерпимой. А из пересохшего горла вырывается хрип. И чьи-то руки касаются лица. Теплые, бережные. Тревожный голос врывается в сознание.

– Марк…

Зовет.

– Марк!

И руки пытаются поднять его. Рвут рубашку. Поворачивают голову, омывают холодной водой. Что-то нашептывают. Марк не различает слов. Но голос – нежный, звонкий – вытягивает из ада боли. И еще запах. Земляники и серебра. Алиса.

– Да, я здесь.

Он смотрит в ее напряженное и побелевшее лицо. В глазах паника пополам со страхом. И жалость. Только ее не хватает. Он пытается сесть. Отбрасывает ее руки. Алиса отпрянула, села на пятки. Спина ровная, в глазах – непонимание и обида. А ему плевать. Ему не нужна ее жалость. Все что угодно, только не жалость. А что еще он может вызывать сейчас? Калека и урод. Разве может она чувствовать что-то другое? Прислоняется спиной к стене. Снова прикрывает глаза. Выдыхает. Но воздуха по-прежнему не хватает. И огонь из спины расползается по всему телу, выжигает.

– Марк, где лекарства? – снова ее настойчивый голос. Лекарства? Он тихо стонет. Идиот. Напряжение последних дней плохо на нем сказывается. А вся его аптечка осталась в поместье. А ему нужен укол. Похоже, Алиса понимает без слов.

– Дурак, – выдыхает, придвигаясь ближе. Марк ощущает ее частое дыхание совсем рядом. – Разве можно было так себя вести, а?

Ее пальчики ловко избавляют его от верхней одежды. Прохлада окутывает вспотевшее тело. И дышать становится легче. Но боль не отпускает, резвится мелкими судорогами и огнем в позвоночнике.

– Надо «Скорую» вызвать, – Алиса аккуратно обтирает его влажным полотенцем. Лоб, лицо. Касается маски. Хмурится. Марк наблюдает за ней из полуопущенных ресниц. А Алиса делает то, что Марк не ожидает, – снимает маску. Он и среагировать не успевает. Она глухо выдыхает, закусив губу. Но не отворачивается. Смотрит внимательно. И не позволяет Марку прикрыть свое уродство. Да и на что там смотреть? Скелет, обтянутый кожей, сморщенной, омертвевшей. Ни ресниц, ни бровей. Не на что там смотреть!

– Ну как? – хрипит, сглатывая боль. – Нравлюсь? Красавец, да? – заходится кашлем.

И Алиса сбегает. Марку становится тошно. И сил нет хотя бы перебраться на диван. Боль вгрызается в мышцы, срывает с губ вой. А перед глазами расползается мрак, но ему снова не дают туда рухнуть. Голос пташки что-то шепчет, плечо неприятно стягивает. Он смотрит помутневшим взглядом, как Алиса вводит ему лекарство.

– Сейчас… сейчас отпустит. Потерпи, миленький.

Шепчет она, как заклинание. И когда его действительно отпускает, Алиса берет его лицо в ладони и целует. Едва касаясь губами, словно боится причинить боль. Ее губы нежные, мягкие. От них не может быть больно. Но где-то там, внутри, что-то глухо отзывается на ее касания. То ли мука, то ли наслаждение. И отголоски боли прячутся под новым чувством, будто укрытые спасительным покрывалом. А пташка не останавливается. Покрывает поцелуями каждый шрам, лоскут кожи, натянутый на кости, каждый росчерк мышцы, неумело залатанный, каждый натянутый до предела нерв.

– Это все… – шепчет, тихо всхлипывая, – все, что я могу… вот так… любить…

Марк замирает. А она прижимается щекой к его обугленной. И он ощущает, как по его коже скатывается ее слеза. Не может быть! Напрягается. Алиса слегка отстраняется. А он касается кончиками пальцев влажной дорожки. Давно мертвая кожа отзывается легким покалыванием. Давно обугленные нервы оживают нервным тиком и ощущением ее теплого дыхания. А он смотрит растерянно на влажные пальцы. Ощупывает, не веря. Семь лет он прятался под маской. Семь лет позволял себе умирать. Семь лет никакой чувствительности. И ненависть к собственному отражению. А сейчас… поднимает взгляд на раскрасневшуюся пташку. На ее припухших губах – неуверенная улыбка. Синие глаза искрятся золотом и нежностью.

И то чувство, что глухо отзывалось где-то внутри еще мгновение назад, прорывается сквозь покрывало боли и собственной черствости, сквозь отмершую душу и россыпь затихающих судорог. Затапливает нежностью, перекрывает дыхание и вырывается хриплым «Люблю» в ее губы.

И все остальное теряет смысл под лавиной новых чувств. Марк притягивает Алису к себе, усаживает на колени. Целует губы, наслаждаясь их вкусом. Скользит губами по шее, там, где пульсирует жилка. Слизывает капельки пота. Распускает волосы, зарывается в них пальцами. Ловит каждое мгновение. Жадно. Не пропуская ни единого кусочка ее идеального тела. И она поддается ему. Выгибается навстречу. Отдается так же неистово и жадно, как и он сам. Торопится. Как будто может опоздать. Спешит ему навстречу. И он не останавливает, когда она касается губами его залатанного тела, когда целует каждый шрам и как выдыхает: «Люблю», – ему в ухо. И прижимается теснее, тихо постанывая, и позволяет ему разорвать на ней блузку. Поторапливает. И ловко справляется с его джинсами. Она не дает ему шанса на передышку, а он не оставляет ей возможности передумать. Сходит с ума. От того, какая она страстная, мягкая и податливая в его руках. Как горит желанием и выгибается навстречу от каждого движения в ней. И как выдыхает его имя на пике наслаждения, унося его за собой. А потом лежит на нем, блаженно улыбаясь. И он чувствует, как у самого расплываются губы в идиотской улыбке. И как счастье уселось на подоконнике, а за окном давно стемнело.

– Марк, – они так и лежат на полу, только Алиса притянула откуда-то подушки и большое теплое одеяло.

– Ммм? – ему не хочется разговаривать. А хочется повторить все снова. И он подтягивает ее повыше, не давая задать вопрос. Целует. И все повторяется. Жадные поцелуи. Легкие укусы. Погоня. И волна наслаждения, затопившая обоих.

– Ты – маньяк, – смеясь, выдыхает Алиса, когда они оба уже могут разговаривать. – Маньяк и извращенец.

– Это точно, – тоже смеется. Он согласится на все, лишь бы продлить эти мгновения их близости. Лишь бы ее дыхание щекотало его шею, а ее пальчики гуляли по груди, очерчивая каждый шрам. – Полина спит?

– Угу, – она привстает на локте, заглядывает ему в лицо. Серьезная. – Марк… – она нервничает.

– Ты чего, пташка? Что случилось? Я сделал тебе больно? – он ощупывает взглядом ее напряженное лицо, закушенную губу, нахмурившиеся брови. И ни черта не понимает.

Вместо ответа она отрицательно мотает головой.

– А тебе не больно? – переспрашивает так же обеспокоенно, как он только что. Марк прислушивается. Ему хорошо. Невероятно. Так, как не было никогда. Он так и отвечает, обхватывает ладонью ее затылок, притягивает, но она уворачивается от поцелуя. Вздыхает, обхватив себя за плечи.

– Алиса, в чем дело? – он осторожно садится, разворачивает ее лицом к себе. И снова в синих глазах страх. Что за напасть? – Да что я из тебя все клещами должен вытягивать?! – рявкает, сам не понимая, откуда взялась злость. А он злится. И держит крепко. Так, что Алиса морщится, но не пытается высвободиться из его хватки.

– Скажи, – заговаривает после нескольких долгих и мучительных мгновений, – ты больше не бросишь меня? Ведь не бросишь? – и вцепляется коготками в его плечи.

Марк выдыхает с облегчением и прижимает Алису, зарываясь лицом в ее волосах.

– Никогда.

– Обещаешь? – тихо и с надеждой.

– Конечно…

Часть 26

Марк. Сейчас

– Ты же не бросишь меня, Марк? – бархатный голос дрожал. – Не бросишь, как Крис?

– Конечно, не брошу, – он прижал к себе подрагивающую Лилю, погладил растрепанные волосы, напряженную спину. – Не брошу.

А она лишь кивнула в ответ, поверила…

Обещания давать легко, особенно когда не собираешься умирать. Марк не собирался. Он тогда собирался жить долго и счастливо. Впрочем, со вторым как повезет. Но то, что долго, – определенно. И он жил. Вникал в отцовские дела: тот наконец доверил ему кое-какие дела, – учился, растил дочь. И рушил собственную жизнь. И сам не заметил, как изменилась Лиля. Как она стала пропадать по ночам и приходить утром, затраханная до невменяемости. Он не понимал, что с ней происходит. Хотел помочь, но кому поможешь насильно? Она смеялась ему в лицо, говорила, что имеет право. Так же как и он. Помогали угрозы развода и лишения родительских прав. Пока она не стала уходить вместе с Лизой.

– Ты чего не спишь? – горячие ладони ложатся на его живот, теплое дыхание щекочет спину. Пташка.

Марк стряхивает пепел, но от воспоминаний не так просто отделаться.

– Вспоминаю, – отвечает мрачно, давно приняв решение. Час назад отзвонился на редкость быстро выздоравливающий Плаха. Сказал, что их ловушка сработала. И теперь у них есть доказательства, кому понадобились документы из сейфа. Осталось разыграть последний дубль, чтоб не спугнуть. Полину вчера забрала мама, Марьяна уже разговаривает и поделилась, с кем она пила чай накануне своего инфаркта. Марк так и предполагал, но не думал, что юрист зайдет так далеко. Все становится слишком опасным, чтобы рисковать Алисой. Но вот прошлое так некстати напомнило о себе. Марк смотрит на порозовевшее на самом горизонте небо. Как же быстро пролетела ночь. Марк вздыхает и говорит, но совсем не то, что собирался. Слова сами рвутся с языка. Может, потому, что слишком долго молчал? Он пожимает плечами на собственный вопрос. Усмехается.

– Я не был примерным семьянином. Да что там, скотиной я был. И Лиля правильно поступила бы, разведясь со мной. Но она не могла…

…Лиля не могла просто подать на развод. Марк сделал все, чтобы она понимала: его измены – не повод для развода. Его измены – его личное дело и ее вина. А когда она попыталась показать характер, снова забрав Лизу и уйдя из дому, Марк ее чуть не убил. Он нашел ее у какой-то подруги по детдому в старой, провонявшей сыростью халупе. Хозяйка квартиры, молодая беременная девица, пыталась его не пустить. Грозила полицией и мужем-боксером. Ее спасло, что живот уже был отчетливо виден под цветастым халатом. Он просто отодвинул ее плечом с дороги. Прошерстил все комнаты и в одной обнаружил жену. Увидев Марка, Лиля подскочила с дивана, где спала Лиза, спиной загораживая дочь. Шепча, что не позволит ему забрать дочь. Совершенно забыв о том, как оставляла ее в том чертовом парке, где ее однажды нашла Алиса. Ее в тот парк тянуло всегда, и Марк уже от Криса узнал – почему. Это было их излюбленное место для свиданий. Видимо, она искала его там всю жизнь.

Марк сделал всего два шага, схватил жену за горло, прижал к стене. Она хрипела, царапала его запястье, синела, хватая ртом воздух. А он просто ее душил.

– Папа, ты приехал, – сонный голос Лизы привел его в чувства. Он обернулся, ослабив хватку. Подошел к дочери, в один момент осознавший, что она все видела. Его маленькая принцесса видела его таким. И от этого воздух в легких закончился. Он присел напротив Лизы, которая кинулась ему на шею с радостным воплем. Тогда его отпустило. В тот вечер он забрал дочь и уехал. Лиля вернулась утром и больше не уходила.

Он выгнал ее сам, когда застал в постели с Крисом. В собственном доме, в его спальне, его кровати, с его братом. Он бы ничего не делал, не затевал тот гребаный суд, если бы не Лиза в соседней комнате. Она все видела и слышала. Пьяную мать и незнакомого мужика.

– Я до сих пор помню взгляд Криса, когда он увидел Лизу на пороге и понял, что она все слышала, – Марк выбрасывает скуренную до фильтра сигарету. Прикуривает новую. – И дикий смех Лили. Крис не просил прощения. Ни тогда, ни спустя много лет. Знаешь, мне иногда кажется, что, если бы тогда я захотел его ударить, он бы позволил. Из-за Лизы. Перед ней вот извиняется до сих пор. На могилу к ней ходит.

– А Катя думает, что он к Лиле ходит, – тихо говорит Алиса, пользуясь его паузой. – Ревнует, даже зная, что она умерла. Странно, да?

Марк не отвечает. Что ему сказать на это? Не в его праве судить сестру, когда он сам не знает, что делать дальше.

– Суд был омерзительным. Столько грязи, – он морщится и снова прикуривает. Алиса прижимается к нему теснее, гладит живот, словно успокаивает. – И я был готов пойти на мировую, чтобы не страдала Лиза, если бы не ее новый роман. Моя служба безопасности отследила ее с любовником. И меня это разозлило, – он сжимает кулак, рвано выдыхает клуб дыма. – Суд я выиграл. Но Лиле позволили видеться с дочерью. В одну из таких встреч Лиля и сбежала с дочерью…

…Духота давила после дождя, ночь сгущалась вокруг его машины. Марк вынес спящую Лизу из старенького дома, уложил на заднее сиденье. Лиля стояла в дверях, подозрительно молчаливая, и тихонько всхлипывала. Она позвонила сама, извинялась и продиктовала адрес где-то за городом. Марк домчал быстро по пустеющей трассе. Но Лиля так просто его не отпустила, долго уговаривала выслушать, много говорила, пыталась напоить чаем – Марк отказался, но выслушал. А она снова просила прощения за свои измены, за то, что так и не смогла стать ему хорошей женой. Он ей мужем тоже не стал. А потом он уехал. Но на душе росла тревога, и Марк то и дело оглядывался на дочь. Она мирно спала и даже чему-то улыбалась во сне. И его отпускало. Паника прокралась, когда не сработали тормоза и вопреки сбросу скорости на спуске стрелка спидометра беспощадно ползла вверх. Он влетел в слепой поворот, выворачивая до упора руль, отпустив педаль газа. На мокрой от прошедшего накануне дождя дороге машину вынесло на встречку под колеса фуре с цистерной. Последнее, что он запомнил, – свет фар, осколки и дочь на заднем сиденье.

Он пришел в себя лишь через полгода. А когда очухался – потребовал эксгумировать тело дочери. Только тогда поверил. А Лиля пропала. Марк искал ее и нашел. Тогда она и призналась, что намеренно заманила Марка в тот дом, на той опасной трассе. И тормозные шланги ему перерезали. Она хотела его убить. Хотела от него освободиться. А Марк запер ее в психушке. И каждый день рождения Лизы навещал ее, напоминая, что она сделала…

– Марк… – тихо зовет Алиса и пытается заглянуть ему в глаза. – Но ты же не виноват, слышишь? Ты же не виноват. Не ты убил Лизу. Не ты.

Он знает. Он убеждал себя в этом каждый день, но не выходило. Он был за рулем. Он не уберег. И Алиса позволила ненадолго забыть о вине: своими откровениями, воспоминаниями о нем, добрыми и светлыми. Тем, что была рядом, несмотря ни на что. Даже называя его убийцей – она спасала его. И переворачивала его жизнь. А теперь должна узнать о нем всю правду и помочь ему снова.

Марк молчит, а Алиса ждет его откровений. Выдыхает, открыв глаза. Он ей расскажет все сегодня. Он должен, а она сама примет решение.

– Пять лет назад ко мне пришла женщина. Анна Литвинская. – Алиса напрягается, заглядывает Марку в глаза. Он смотрит, как удивленно взлетают ее брови, как глаза расширяются от удивления.

– Тетя Аня? – все-таки выдыхает она. – Зачем? – спрашивает почти шепотом, когда Марк кивает.

– За деньгами, – Марк ухмыляется, – на твое лечение. А я не дал. Мог, но отказал.

Алиса отстраняется. Спина натянута, как струна. Вот-вот лопнет. Марку смотреть больно. Слишком. И обнять бы, но внутри все словно онемело: не пошевелиться.

– Я не понимаю, – перебивает Алиса, мотнув головой. И Марк видит – она не хочет его слушать. Порывается уйти, но он не отпускает. Не сейчас. Он не даст ей сбежать.

– Пять лет назад я не дал ей денег, потому что даже не попытался вникнуть в ее проблему. Не хотел слышать. Не знал, что эти деньги для тебя. Я тогда пил и подыхал, потому что с моим коктейлем лекарств – алкоголь смертелен. Тогда я был уверен, что ты умерла.

Алиса смотрит на него, и из глаз ее катятся слезы. У Марка самого что-то лопается внутри от собственного равнодушного голоса.

– Я видел, как ты сорвалась с парапета…

Она дергается, как от удара. Сжимается вся. А у него перед глазами тот теплый летний вечер. И шумная компания на мосту. И Алиса на парапете, смеющаяся. И его крик. Ее падение. И темная кровь, растекающаяся по светлым волосам. И его страх холодным потом по спине. А потом алкоголь и судороги, выкручивающие нутро.

После ухода Литвинской его откачивал Регин. Он же потом и вдолбил Марку, что Алиса – жива, только в коме. Но он не расскажет ей, как выдирал ее у смерти, пока она лежала в коме. Как злился, когда она не приходила в себя. Как просил прощения, что струсил и сбежал.

Он выдыхает и повторяет:

– Я думал, ты умерла…

– Марк… – шепот сорванным голосом. Тонкие пальчики на его коже. Она не собирается уходить. И отпускать его не намерена. А он не может ей врать.

– А потом кто-то решил воскресить старую легенду о доме. Кто-то настойчиво искал архивы, вскрывал прошлое. Этой легенде уже куча лет, но она давно уже не действительна. Но кто-то решил воспользоваться ею. Я не знал, кто.

– И поэтому ты решил подыграть, – договаривает все понимающая пташка. – Устроить свадьбу. Зачем?

– Мне нужна была наживка.

Алиса снова отстраняется. Тихо вздыхает. Марк видит, как дрожат ее руки, вцепившиеся в перила балкона. Видит, как ровна ее спина. И как ей тяжело.

– Почему я? – спрашивает и сама вздрагивает, будто боится этого вопроса. Или ответа? Но она не дает Марку и шанса: – Ты знал, зачем тебе жена. Ты играл. Но все равно выбрал меня. Ты знал, зачем мне это брак. И все равно рискнул… мной. Впрочем, – она усмехается, – не я, так кто-то другой, верно?

Верно. Все верно, кроме одного.

– Алиса, – он разворачивает ее за плечи лицом к себе, – я…

– Не надо, – и тонкие пальчики на его губах. И поцелуй, легкий, с привкусом слез. – Я знаю все, что ты скажешь. Не надо. Это не имеет значения. Ничто не имеет значения.

– Имеет, – возражает Марк. – Ты имеешь значение. И я хочу, чтобы ты была в безопасности. Поэтому…

– Я должна уйти, верно? – и снова понимание в ее голосе.

Марк лишь кивает. А потом берет ее лицо в ладони.

– Я не знаю, чем все закончится. Но я должен быть уверен, что ты будешь жить. Понимаешь?

– А если я откажусь?

Он качает головой. А пташка кивает.

– Твоя взяла. Я уйду. Но если ты не хочешь, чтобы я была рядом сейчас, то… Не возвращайся. Никогда не возвращайся в мою жизнь.

И сбегает. За воротами ее ждет водитель. Марк наблюдает, как она садится в машину. И только когда серебристая «Ауди» скрывается из виду, закусывает кулак, сдерживая крик.

Часть 27

Алиса. Сейчас

Просыпаюсь от того, что мне плохо. Тошнота душит – еще немного, и меня вырвет прямо на постель. Пытаюсь встать, но голова кружится, темнеет перед глазами. Согнувшись пополам, дышу часто. Но становится только хуже, спазмы скручивают желудок и, зажав ладонью рот, бегу в ванную. Меня рвет долго. А потом я сажусь на пол, прислонившись виском к холодному кафелю стены, и не знаю, что делать. Я сейчас и до кровати не дойду, не то что до аптеки: руки-ноги трясутся, в голове серая муть. Посидев немного и умывшись холодной водой, кое-как добираюсь до постели. Неторопливо переодеваюсь, в аптечке нахожу активированный уголь в пожелтевшей упаковке. Даже если просрочен – хуже не будет. Выпиваю сразу пять таблеток, с трудом сдерживаю очередной позыв к встрече с умывальником, завариваю крепкий и сладкий чай. После второй чашки становится немного легче, и заставляю себя сходить в аптеку. По дороге перебираю все варианты причин моего состояния. Отравление отметаю сразу: накануне я не ела ничего, чем могла бы отравиться. И понимаю, что пять таблеток «угля» были лишними. Ну и черт с ними. А если не отравление, тогда что? Нервное истощение? Может быть. К тому же страдала уже чем-то подобным. Врач еще тогда решил, что я беременна. К счастью, не оправдалось. Моя вовремя случившаяся пневмония и, как результат, всевозможные анализы – развеяли сомнения врача. Зато прописанные им лекарства после обследования моей многострадальной головы избавили от головных болей.

Кое-как добравшись до аптеки, я вспоминаю, что скоро должны быть критические дни, а у меня нет ничего на этой случай, и меня вдруг осеняет, что все сроки уже вышли. И у меня банальная задержка. Задыхаясь морозным воздухом, вхожу в аптеку, выстаиваю в очереди и, дождавшись, пока в помещении не останется ни одного покупателя, покупаю штук пять разных тестов. Дома все как один показывают две полоски. А мне становится смешно. До слез и истерики, до новых приступов рвоты. А потом захотелось позвонить Марку, сообщить радостную новость. Останавливает одно: я выставила его из своей жизни. Впрочем, ему сейчас наверняка не до меня. Ловит своего преступника на живца.

Он сделал все, чтобы я ушла сама. И даже не попытался меня остановить, потому что по правилам его игры я должна была уйти. Чтобы жить, кажется, так он сказал. И я не стала его разочаровывать: ушла, старательно вымеряя каждый шаг, чтобы не упасть. Не сойти с ума. Потому что стоило остановиться, стоило обернуться и увидеть его глаза – я бы не смогла. Наверное, умерла бы на месте от той боли, что разрывала в клочья только склеенную душу. Он сшил ее из лоскутов, разгоняя страхи и уничтожая все мои предрассудки. Сшил как куклу, чтобы одним махом сжечь в пламени своих слов.

В то утро я слонялась по выстывшему дому, не находя себе места. Даже растопить печь и то не хватало ни сил, ни желания. Проще было тулуп натянуть да валенки обуть. Ничего не ела и почти не пила. А если и выпивала стакан ледяной воды, то едва удерживала его в себе. Впрочем, именно эта ледяная вода, колыхающаяся в желудке, напоминала, что я еще жива. А хотелось просто исчезнуть. Чтобы не было меня никогда, чтобы и не рождалась вовсе. Зачем, если никому оказалась не нужна? Мама умерла. И хоть я испытала тогда неимоверное облегчение, потом мне ее до жути не хватало. И я долго считала, что она меня бросила, что ей легче было сдаться, чем бороться ради меня. Отец тогда дома почти не бывал: уходил с петухами, возвращался за полночь, пропадал в своих мастерских. Теперь вот умер и папа. Антон, за отношения с которым я хваталась как за соломинку, предал. Мне казалось, я ему нужна. Вышло, что нет. И Марку я оказалась нужна лишь наживкой. И слова о его любви, и беспокойство в черном взгляде ничего не значили. Он больше не вернется в мою жизнь. Я больше его не пущу. Так и убеждала себя, раз за разом прокручивая в голове его последние слова. Вспоминая его взгляд, в котором читалось так много эмоций и ни единой, за которую я могла бы зацепиться и не поверить ему. Он говорил правду, каждым словом воздвигая между нами бетонную стену и режа и без того кровоточащее сердце. И эта правда убивала меня медленно.

И вот спустя чертову кучу времени я сижу у камина, который я все-таки заставила себя разжечь, пью горячий чай с сушками и рассказываю всю эту чушь маленькому человечку в своем животе, и вдруг в голове отчетливо слышу голос Марка: «Я хочу, чтобы ты всегда знала – ты мне нужна. И никогда не думай, что это не так. Что бы ни случилось. Ты нужна мне».

Слова как спусковой крючок. Я выхожу из дома, за калитку, в соседний двор, где наконец появилась хозяйка и горит свет. Дверь открывают сразу, словно ждали.

– Алиса? Ты вернулась? – женщина на пороге подслеповато щурится. – А я только от сестры вернулась, гляжу, у тебя свет горит. Как раз собиралась с гостинцами…

– Я хочу знать, зачем ты приходила к Марку пять лет назад, – спрашиваю в лоб, оборвав на полуслове. – Тетя Аня! – окрикиваю, переступая ногами, в ответ на ее молчание.

– Проходи.

В ее небольшом доме тепло и уютно, но одиноко. Только сейчас замечаю ее сгорбленную спину, поседевшую голову и испещренное морщинами усталое лицо. А еще грусть в ее зеленых глазах, обычно таких веселых и задорных. Сколько себя помню, она была рядом. Лучшая мамина подруга и, как оказалось, безответно влюбленная в папу. Вот только она никогда не пыталась его отбить. Просто любила. Маму, папу и меня. Всегда была неотъемлемой частью нашей семьи.

Она выглядит подавленной. Вздыхает устало.

– Я приходила за деньгами. И нисколько не стыжусь этого. Я готова была на коленях ползать, но…

– Ему это не нужно, – перебиваю. – Ему плевать на людей. И он не дал денег, верно?

Тетя Аня кивает.

– Но не совсем, – добавляет, усаживаясь напротив. – Деньги бы все равно не помогли. Они были… потом. Но ты все равно умирала.

– Откуда? Деньги потом появились откуда?

Я однажды спросила об этом у папы, а он лишь отмахнулся: «Добрые люди помогли». Кто именно, он так и не ответил. А еще все старательно избегали темы моей травмы. Особенно Антон. Он чувствовал свою вину как будто. Приходил ненадолго, избегал смотреть мне в глаза. Пока в одно утро я не взяла его за руку и не сказала: «Ты не виноват. Хватит меня избегать». И все стало как прежде.

А он и правда не был виноват. Только я, что повелась на провокацию однокурсников, в пьяном веселье балансирующих на парапете моста. Мы отмечали выпускной, и парни бахвалились своей смелостью, красовались перед девчонками. Те восторженно замирали, испуганно ахали, когда кто-то зависал над черной гладью реки, и льнули к герою. К Антону тоже льнули подвыпившие девчонки, говоря, какой он смелый. И меня словно подтолкнуло что-то: глотнув шампанского для храбрости, скинула босоножки и вспорхнула на узкий парапет. Все замерли. А я смеялась, крича, какая я крутая у Антона. Он почти подошел, пытаясь меня снять. Но кто-то закричал: «Алиса!» – нога дрогнула, и я повалилась на асфальт. Меня накрыла боль и сизая пустота, в которой я провалялась, как потом сказал папа, двадцать восемь дней.

Тетя Аня выдергивает из воспоминаний.

– Катя нашла, но разве это важно? – горькая усмешка трогает губы.

Моя подруга нашла деньги на мое лечение и ни разу и словом не обмолвилась об этом. А теперь она ни видеть меня не желает, ни слышать. Действительно, разве это важно. Усмехаюсь.

– А что важно?

– Важно, что этот мальчик спас тебя. Он пришел, когда надежды уже не осталось. Врачи уговаривали Борю отключить тебя, а он пришел. Месяц ходил. Каждую ночь, когда тебя оставляли одну. И разговаривал с тобой. Так, будто ты отвечала. И сам оживал. Ведь когда я приходила к нему, он был мертвый. Внутри у него ничего не было, кроме боли. Вы спасли друг друга.

– А он говорит, что чуть не убил меня. Что видел, как я упала, а потом струсил, уехал.

Тетя Аня качает головой.

– Но он же вернулся.

– А я не понимаю, зачем? – спрашиваю обо всем сразу, и вряд ли тетя Аня поймет.

– В любви не бывает причин, Алиса, – отвечает она тихо, как будто понимает все, что я вложила в одно свое «зачем?». – Ты или любишь или нет. Без всяких почему.

Или любишь, или нет. Выходит, что уже тогда Марк любил меня. Но почему не признался еще тогда? И ответ напрашивается сам: в моей жизни был другой мужчина.

Уже на пороге я останавливаюсь.

– Почему мы перестали общаться с семьей Ямпольских? Ты знаешь, теть Ань?

– Отец боялся за тебя после пропажи Кати. Он принял решение уехать из поместья.

– А потом?

– Твой отец был хорошим отцом, а Ямпольский слишком занятым.

– И он ревновал к папе Марка…

Не спрашиваю, но кивок – мне ответом.

Я ухожу. На чердаке нахожу старые альбомы с фотографиями. И наши детские с Марком. Слезы катятся по щекам, а я вспоминаю наше детство. И родителей. И сердце сжимается в кулак от тоски.

А через неделю звонит однокурсница и предлагает мне работу. Я не отказываюсь и после зимних каникул возвращаюсь в школу. Работа отвлекает. Оказывается, я успела отвыкнуть от шумных детей, рассказывающих наперебой о весело проведенных каникулах. И от того, какими восторженными взглядами они смотрят на меня, когда я играю. А еще я отвыкла от скрипки. Но я привыкаю. И мне нравится моя жизнь. В холодильнике наконец появляются продукты. Я навожу порядок в доме: выметаю всю пыль, разгоняю пауков и даже осиливаю небольшую перестановку.

И еще возвращается Джун. Его привез Регин в канун Нового года. И мы втроем пили шампанское под бой курантов и закусывали мандаринами. А я смеялась, наблюдая, как Джун уплетает оранжевые плоды. И Регину понравилась тетя Аня, ведь неспроста он, заприметив ее, согласился-таки остаться на праздник, а потом весь вечер не сводил с нее глаз. А мне впервые за это паршивое время было тепло и уютно.

На Рождество приезжала Катя, привезла журнал с моим интервью. Я дала его через два дня после ухода от Марка: брачный контракт расторгнут, мы с Ямпольским теперь чужие люди и близкими никогда не были. И мы долго разговаривали, сидя у камина. Болтали обо всем, кроме важного.

– Прости меня, Кать, – всхлипнула я, уткнувшись носом ей в плечо.

– Хорош рюмсать, – ответила она преувеличенно бодро. – Все будет хорошо.

И уехала, оставив мне подарок. Карандашный рисунок, где я и Марк стоим на балконе. Он за моей спиной, обняв за талию, а я откинула голову ему на грудь. Красивый рисунок, а в самом углу подпись художника. Катькина. Она снова рисует. И от этого тепло становится на душе, а еще от того, что из ее взгляда исчезла обреченность. И я поняла, что ничего не имеет значения. Ни слова Марка, ни мои собственные. Только Катькин рисунок и взгляд, дающие надежду, что все может измениться.

Рисунок я приколотила на потолок над кроватью. Он давал силы жить и ждать.

И я дождалась. Она звонит воскресным утром. Приглашает на встречу. Женщина Лиля выглядит изможденной, но тем не менее красивой. Русые волосы крупными локонами ложатся на затянутые глухим платьем плечи. Синие глаза на кукольном лице смотрят с интересом. А на выкрашенных в броский алый губах играет легкая полуулыбка.

– Надо же, я оказалась права, – вместо приветствия произносит она, когда я останавливаюсь у столика кафе.

Подмывает спросить, в чем, но лишь вопросительно изгибаю бровь, понимая – сама ответит. Но Лиля отвечать не спешит, а я не выспрашиваю. Не дожидаясь приглашения, сажусь напротив. Заказываю зеленый чай. Лиля молчит. И меня как-то не тянет говорить, хотя понимаю, она не просто так пригласила меня чайку попить. И я не ошибаюсь. Лиля заговаривает, когда я почти допиваю чай.

– Я не хотела выходить замуж за Марка, но не стало Криса, и я потерялась, – в ее тонких пальцах появляется сигарета. Но она не прикуривает, задумчиво вертит ее. – Я без него потерялась. А Марк просто оказался рядом. Такой же потерянный. Он был очень похож на Криса, – улыбается странно, смотрит в окно. За ним льет дождь вперемешку со снегом. Паршивая погода. – У меня – зависимость. Врачи назвали ее умным словом «аддикция», – она с трудом выговаривает слово, несколько раз коверкая, как маленькая. – Моей зависимостью был Крис.

Она замолкает надолго, а я пытаюсь понять эту женщину. Ее слова. Она не так много и рассказала, но звучало все очень болезненно.

– Любовь тоже зависимость, – произношу я тихо, чтобы хоть как-то нарушить затянувшееся молчание.

– Нет, – в ее глазах блестят слезы. – Любовь – это дар. Но порой люди получают его незаслуженно. А порой этот дар оборачивается проклятием. У меня все гораздо хуже. Я не знаю, что такое любовь. Я никогда никого не любила. Зависимость – не любовь. Я пыталась заменить Криса Марком. Искала в нем похожие черты, слова, поступки. Я пыталась сделать из Марка Криса. Но у меня не получалось. Особо остро я поняла это, когда он впервые меня связал.

Я прикрываю глаза, вспоминая. Пока Лиля рассказывает, как билась в истерике, а потом называла Марка извращенцем и уродом, я вспоминаю нежность шелковой веревки и ласку его поцелуев. Вспоминаю собственные ощущения и восхищение в его черных глазах. Разве что-то может быть прекрасней?

– Я все-таки оказалась права, – повторяется Лиля. – Он нашел свою женщину. Я рада.

Вот только слова ее звучат неубедительно. Не верю я ее радости. Не может она радоваться за человека, мучившего ее столько лет.

– У Марка появились другие женщины. А я искала свою зависимость в других мужчинах.

Она говорит, как пропадала на сутки или двое, а потом приходила в себя то на улице, то в каком-то притоне. Не помнила ничего. Обычно после таких поисков Лиля притихала на некоторое время. Но все повторялось.

Она говорит тихо, иногда замолкая, иногда возвращаясь к самому началу. Я слушаю и ловлю себя на мысли, что что-то не так в ее словах. Не хватает чего-то. И я понимаю. За все время она ни разу не упомянула о дочери.

– А Лиза? – перебиваю на полуслове. – Где все это время была твоя дочь?

– Лиза? – спрашивает растерянно, будто впервые слышит это имя. И в светлом взгляде – пустота. Она действительно не понимает, о ком я спрашиваю. – Разве у меня есть дочь?

– Была, – киваю, отпив последний глоток давно остывшего чая.

– Она погибла? – и столько боли в простом вопросе, что нет сил сказать правду. Я отмалчиваюсь, глядя на дождь за окном.

– Ты ее убила, – отвечаю тихо. Потому что так и есть. Пусть не своими руками, но она позволила это сделать.

Лиля отшатывается, выпускает из рук стакан. Тот падает на пол, разлетается на осколки. Вода забрызгивает ее туфли. А когда я поднимаю взгляд, то сталкиваюсь с осознанным синим взглядом. Руки ее дрожат, когда она прикуривает сигарету. И голос дрожит, когда заговаривает снова.

– Она была слишком похожа на тебя. И Марк любил ее. Тебя любил. Не меня. И даже моя дочь не любила меня. А потом вернулся Крис… Я не помню, как согласилась. Не помню. Помню только сверток в клетчатом пледе на руках у Марка. У него не было Лизы. Он не забирал ее. Ее не было в его машине. Лизы там не было. Я не убивала ее! Не убивала!

Она зажмуривается и сжимается. Сигарета выпадает на скатерть. Я сминаю ее в пустой чашке. Отворачиваюсь. Я не испытываю к ней жалости. Ничего не испытываю. И никого не берусь судить. Только вот Лизу уже не вернешь, а она была замечательной девочкой.

По стеклу стекают кривые дорожки от снега и дождя, а на перекрестке останавливается черный джип. В сердце больно колет, и тошнота подкатывает к горлу. Я льну к окну, всматриваясь в номера. И перед глазами плывет, когда я узнаю номер. Зачем он здесь? Оборачиваюсь к Лиле. За несколько секунд она изменилась: вновь ровная спина, надменный взгляд и уравновешенность. Словно не она только что разрывалась болью и отчаянием. Действительно больна или настолько прекрасная актриса? Мне стало все равно. Главное: зачем приехал Марк? Я чувствую беду, холодящую затылок.

– Ты позвала Марка, – выдыхаю как можно спокойнее. – Зачем?

– Когда все только началось… моя болезнь… у меня был любовник. Он был первым. Я тогда напилась после… связывания, а он был нежен и внимателен. И я рассказала ему о Марке, о том, какое он чудовище. Тогда он пообещал, что отомстит за меня.

Я ничегошеньки не понимала из ее речи. Кто отомстит? Какой любовник?

– Кто отомстит? Андрей?

Она усмехается, глядит в окно.

– Андрей просто хотел денег. Говорил о каком-то завещании, – она отмахивается. – Но мне не нужны деньги.

– А что тебе нужно? – и голос все-таки срывается. – И зачем здесь Марк?

Но она молчит. А я перегибаюсь через столик, хватаю Лилю за ворот платья, притягиваю к себе.

– Говори! Ну же!

А джип тем временем прорезает перекресток, сворачивает на стоянку.

Лиля смеется. Громко, привлекая внимание других посетителей.

– Попробуй спасти, – шепчет, отсмеявшись. – Попробуй, когда он под прицелом. Сможешь? Спаси!

Доносится в спину. А я уже бегу. Забыв обо всем, не видя никого. Кто-то пытается перехватить, отталкиваю. Мимо гардеробщика, толкаю стеклянную дверь. На ступеньках оскальзываюсь, едва не падаю. Я вижу, как Марк выходит из машины, захлопывает дверцу и замирает вполоборота ко мне, задрав голову. Вижу, как на той стороне улицы идет мне навстречу Антон. Мимолетно удивляюсь, что он здесь делает. И понимаю, увидев, как он достает из-под куртки пистолет. И в ушах лишь одно: «Спаси». Я должна. Должна.

– Марк! – ору что есть мочи. Он опускает голову в тот момент, как я со всей силы толкаю его в бок. Он не теряет равновесие и валится на дорожку. Я выдыхаю, и жгучая боль разламывает грудь. Поскользнувшись, взмахиваю руками и падаю навзничь. И последнее, что я вижу – черные глаза, живые черные глаза.

– Живой… – выдыхаю, утопая в темноте.

Часть 28

Марк. Сейчас

– Марк, ты идиот, – хмурится Крис, выворачивая руль на повороте.

– Это коронная фраза Катерины, так что придумай что-нибудь пооригинальнее, – усмехается Марк.

– А на кой нарушать традиции? – идет на обгон автобуса.

Марк не отвечает. Брат прав, как и сестра. Он действительно идиот. Крис доказал еще две недели назад, когда приехал в гостиницу к Марку злой, как черт. Матерился. Они даже подрались. А потом сидели, курили и разговаривали. Всю ночь проговорили. И почему раньше не сделали этого? Марк не знает и сейчас.

– Скажи-ка мне лучше, чего ты до сих пор в гостинице торчишь? Ты же без своего поместья дышать не мог.

– Я его продал, – выдыхает. Наблюдать за реакцией Криса интересно. Все его лицо приобретает выразительную гримасу полнейшего шока. – Вернее, подарил.

– Охренеть, – хмыкает, совладав с собой. – И кому, если не секрет?

– Приюту, в котором выросла Катя.

– И в котором жил я, – добавляет Крис, воспользовавшись паузой.

Марк кивает.

– И на фига тогда вся эта катавасия со свадьбой? Хотел дом, а в итоге сам же и отдал.

– Это было нелегко, – возражает Марк как можно спокойнее, хотя сейчас ему меньше всего хочется разговаривать. Ему бы подумать, что делать дальше. А в голове полный бардак, а если и появляются здравые мысли, то все о пташке. Как она там? Крис говорит: нормально. В истерике не бьется, убиться тоже не пытается. Живет. На работу вернулась в школу, активничает. Его ребята за ней присматривают. Крис даже приносил ему газету с разоблачающим интервью от Алисы Ямпольской. Сенсация, которая обратила в прах их брак. Ничего нет, сплошная фикция. Она все правильно сделала. И вроде должно наступить облегчение, но его нет. Вообще ничего нет. Пустота. Черная, безнадежная. И Марк не знает, как из нее выбраться. И стоит ли?

– Мастерские-то когда успел вывезти? – не унимается Крис.

– Было время, – неопределенно отвечает Марк. – Сейчас вот обдумываю некоторые детали нового бизнеса. Потом, когда все закончится. Ты бы лучше рассказал Кате о Лиле. Мучится же.

– Да брось, Марк, – очередной поворот, шорох грунтовки под колесами, и вот уже вдали замаячили смутные очертания полуразвалившегося дома. – Мы оба знаем, что Лиля перестала существовать для меня еще до всего… А все, что было, – совсем не из ревности, а по дурости. И мы же уже разобрались, кажется, – морщится Крис.

Марк соглашается и о Кате больше не заговаривает. Они вообще больше не говорят. Тихо подъезжают к покосившейся двери. Двое ребят в черном провожают их по полутемным коридорам, пропахшим сыростью и обросшим паутинами. Марк сильно хромает и поздно спохватывается, что забыл трость в машине. Но не возвращается.

Через пару сотен метров они останавливаются у темной камеры, забранной решеткой. Один из охранников открывает навесной замок, включает свет. Марк невольно прикрывает глаза, а когда привыкает, то видит забившегося в угол Андрея, прикованного цепью к массивному кольцу в стене. Марк смотрит на это кольцо и не понимает, как здесь может быть такая камера. Откуда? Что это за место? И тут же понимает, что плевать ему на это место, как и на человека, закованного цепью.

Марк не знает, почему этот юрист, семь лет назад защищавший его жену в суде, вдруг решился на все это дерьмо, и знать не желает. Ему не важны причины. Важно лишь одно: этот сукин сын виноват в смерти дяди Бори. Это он убил Лизу. И найденные Крисом пропавшие из дела документы – тому доказательства. Все остальное не имеет значения.

Марк поворачивается к одному из охранников: черная тень с автоматом наперевес.

– Пистолет есть? – спрашивает, удивляясь тому, как равнодушно звучит его голос. Совсем недавно Крис называл себя убийцей. Сегодня Марк узнает, каково это. Охранник, поколебавшись, все-таки извлекает из кобуры пистолет и протягивает Марку. Тот снимает с предохранителя, загоняет патрон в ствол. Он знает, как обращаться с оружием – отец научил в юности. А он потом частенько ходил в тир, чтобы не растерять навык. Но Марк никогда не думал, что ему это пригодится в жизни. Ошибался.

А еще отец рассказывал ему, куда нужно выстрелить, чтобы убить человека быстро или заставить жертву мучиться. Марк знал и попадал всегда. Пусть в мишень – не важно. Сейчас перед ним тоже мишень. И он не раздумывает. И не слышит, что говорит ему Андрей, вжавшийся в стену. Только видит, как шевелятся его губы. А потом звук выстрела и изумление – Марк так и не нажал на курок.

– Зачем? – спрашивает Марк уже на улице. – Я мог и сам.

– Мог, – соглашается Крис, прикуривая сигарету. – Но эта гнида не стоит того, поверь.

– Он не заслужил, – Марк качает головой, вспоминая труп юриста с простреленной головой.

– Зато мы заслужили спокойно спать по ночам, братишка. А не ждать, пока эта тварь будет здесь медленно подыхать. Я устал, Марк. И я знаю, что и ты.

Марк пожимает плечами. За спиной повеяло жаром. Из нутра развалин появляются охранники, только молчаливо кивают на немой вопрос Криса.

– Вы тут приберитесь после, – Крис выбрасывает окурок, – а мы поедем.

Марк обходит машину, залезает внутрь и сразу чувствует, что замерз. И ногу выкручивает судорогой. В бардачке находит спасительное лекарство и минералку, глотает сразу две капсулы. Выдыхает, ощущая, как по телу растекаются волны тепла от нагревающегося салона. И боль понемногу затихает. Теперь нужно найти Лилю и можно будет забирать пташку домой. Устал, прав Крис.

И телефонный звонок, как облегчение. Марк знает, кто звонит.

– Здравствуй, Марк, – низкий женский голос в трубке звучит уверенно и твердо. Давно он не слышал его. Как эхо из прошлого.

– Здравствуй, Лиля.

Краем глаза улавливает, как напрягается Крис. Медленно трогает машину, вслушиваясь в разговор.

– Мне кажется, пришло время нам поговорить, – на заднем фоне слышатся голоса. Откуда она звонит?

– О чем? Ты получила свободу. Считай, это твой шанс начать все сначала. Живи.

– Приезжай, Марк, – настаивает Лиля. – Я расскажу тебе… все расскажу. А ты отпустишь меня. Приезжай.

Она называет адрес кафе в центре города. Марк соглашается и повторяет Крису.

Середина января шокирует проливным дождем и промерзшей дорогой. Машину заносит на поворотах, но Крис даже не пытается сбавить скорость. Но в городе приходится. Слишком много машин. Слишком велика опасность навредить кому-то, кроме себя. А еще Марк чувствует: едут они прямиком в ловушку. Что-то подсказывает – Лиля не просто так позвонила и не ради праздных разговоров. Не нужно ей его прощение. А ему? Алиса говорила, что ему нужно простить Лилю. Простить и отпустить. И тогда станет легче. Знать бы еще, как это сделать. Как простить женщину, убившую собственную дочь. Его дочь. Лиля… Как же так вышло? Много лет он искал причину. И все сходилось на нем самом. Он погубил жену и дочь. Из-за него Лиза погибла. Из-за его эгоизма, непонятной злости. На кого злился? Знал же, всегда знал, что Лиля любит Криса. Тогда откуда эта глухая, не проходящая боль? Потому что не приняла? Не поняла, что он не Крис, другой. Он это он. И ничего не изменить. А она… она сломалась, когда Крис вернулся. Озлобившийся, искалеченный, с черной душой, но живой. И все рухнуло. Вся их тщательно создаваемая иллюзия счастливой семьи. А потом в его жизни появилась Алиса. Впорхнула в его мысли и устроилась на краешке сердца. Нет, он и раньше следил за ее жизнью издалека. Оберегал, как мог. А тут столкнулся на вечеринке, куда они с Крисом заехали за Катериной. Алиса его не узнала, а он так и не решился ей рассказать. Катя сразу же окрестила его идиотом, а он лишь попросил сестру молчать. Наверное, если бы ей было плохо, если бы она была одна и если бы не чертово чувство вины – он бы позволил прошлому воскреснуть. Но она сияла счастьем. Улыбалась. И притягивала странным внутренним светом. Она была счастлива. И Марк исчез из ее жизни.

А потом заявилась Катерина и сказала, что ему просто необходимо развестись с Лилей и жениться на Алисе. Он лишь рассмеялся. Но очень скоро его затянула тьма горя. И слова Лили: «Ты убил Лизу!» – ее смех, полный ненависти взгляд, запертый в мягких стенах психушки, и призрак Лизы во снах, просящий о помощи. Алкоголь не спасал. Его было много. Любого другого убило бы от убойной дозы таблеток и спиртного. А Марк просто сходил с ума. Сдохнуть хотелось, но как-то не выходило. Спасла Алиса. Через два дня после того, как Алиса сорвалась с парапета, к нему пришла Анна. Он не слушал ее, выгнал, потому что боль выворачивала наизнанку, потому что в голове звучали слова бывшей жены, а перед глазами – бледное неживое лицо его пташки. Он пришел к ней через неделю, когда смог твердо стоять на ногах. Но в палату так и не вошел. Стоял и смотрел через стекло на ее недвижимое тело, подключенное к куче мониторов, и ненавидел себя. И помощь его уже была не нужна. Помогли. Он не знал, кто. Тогда не знал. А сейчас. Сейчас он был благодарен сестре за жизнь его пташки.

– Я просто пришла к Крису и попросила, – сказала она ему давно.

Просто пришла и попросила. Марк ухмыляется. Анна тоже приходила, только к нему. А он выгнал. И что было бы, если бы Крис тоже выгнал Катю? Не было бы сейчас его пташки. Да и он вряд ли бы выжил без нее.

Марк приходил к ней каждую ночь, когда она оставалась одна. Закусывая боль таблетками, он читал ей. Ничего другого не мог. Пытался рассказывать о себе, но всякий раз горло сдавливал ком от боли и бессилия. И он перестал. Только читал, тягая книги из своей давно забытой им библиотеки. Иногда ругался, требовал, чтобы она вернулась. Она и вернулась. На рассвете, когда он почти ушел. Открыла глаза и слабо улыбнулась.

Почти месяц таких посиделок свалил его – и две недели он лежал пластом, воя от адской боли. Еще две пытался встать, а когда сумел – поехал на могилу к дочери. Впервые за два года. Хотел многое сказать, но не проронил ни слова. Только положил букет у памятника: свои черные розы рядом с белыми лилиями брата…

…Сигналы машин встряхивают. Марк смотрит на светофор: зеленый. Крис трогается с места, а на следующем перекрестке поворачивает. Еще квартал – и они на месте. Паркуются у кафе. Марк открывает дверцу. Ветер швыряет горсть дождя в лицо. Марк морщится. Непривычно ощущать так остро. Отирает изуродованную щеку. Сегодня он снова без маски. После той ночи, когда Алиса сняла ее, – Марк так и не смог надеть ее.

Он обходит машину, через пешеходный переход. Ненадолго останавливается, подставляет лицо колючему дождю, набираясь смелости.

И тут дикий вопль рвет барабанные перепонки:

– Марк!

Он опускает голову слишком медленно, потому что в тот момент, как его взгляд сталкивается с синими глазами, полными страха, сильные руки сшибают его с ног. Он падает на землю, а рядом на спину опрокидывается белокурая девушка в изумрудном платье.

– Алиса! – срывается с губ прежде понимания, что произошло.

Кто-то кричит рядом. Какой-то незнакомец оказывается между ним и Алисой. А Марк ни черта не понимает и не видит. С трудом он встает на колени, отталкивает мужика.

– Марк, нельзя, – его пытаются остановить, но он сбрасывает руку.

– Крис, я взял его, – слышит за спиной, но Марк видит ее.

И все звуки исчезают в один момент. Весь мир исчезает, кроме нее, лежащей в грязной луже в тоненьком платье. Ее глаза закрыты, а лицо выбелилось как будто. Она не должна так лежать. Это неправильно. Нужно забрать ее отсюда. Она же замерзнет.

– Алиса, – зовет он, подхватывая на руки, прижимая к себе. Пальцам становится горячо. Марк смотрит на них. Они в крови. А Алиса не отзывается, не реагирует на его слова. Безвольная кукла. Нет, нет, нет! Он трясет ее, повторяя лихорадочно ее имя.

– Марк, давай в машину, – кто-то отвлекает, мешает ему поговорить с Алисой, дозваться ее. И ледяной ветер швыряет в лицо дождь, вышибает дыхание. – Ей в больницу нужно, слышишь?

Он кивает. В больницу – это хорошо. В больницу – значит, жива. Он прикладывает непослушные пальцы к тонкой шее, туда, где слабо, на грани фола, бьется пульс.

Прикрытый с двух сторон широкими спинами, усаживается на заднее сиденье. Прижимает Алису к себе, закутав в собственное пальто и повторяя про себя проклятия, которые приходят на ум. Немало, надо сказать. А Крис гонит, как бешеный. На такой скорости и по таким улочкам, о существовании которых Марк и не подозревал раньше. А она медленно умирала. Марк позвоночником чувствует, как эта самая гребаная жизнь оставляет ее безвольное тело. Лицо сереет, кожа холодеет.

Собственное бессилие бесит. И он ничего не может сделать, чтобы спасти. Чтобы хоть ненадолго задержать в ее теле жизнь. Пока не доедут до больницы. А там врачи, они помогут. Должны.

В приемном Марк, не церемонясь, расталкивает всех, кто попадается на пути. Орет. Зовет врача, которого Крис приволакивает едва ли не за шиворот. Тот оценивает ситуацию мгновенно. Алису кладут на каталку и увозят. И остается лишь ожидание. Мучительное, выворачивающее наизнанку.

Марк меряет шагами коридор, не находя себе места. А время неумолимо ускользает, секунда за секундой воруя надежду. Крис приносит кофе. Марк не хочет кофе, но пьет.

– Кто? – спрашивает у Криса, когда тот заканчивает говорить по телефону. Тот хмурится.

– Антон.

– Живой?

– В полиции показания дает. Плаха успел.

А у Марка злость покалывает пальцы. Какой же он дурак, что отпустил этого урода тогда. Испугался, что Алису потеряет. А теперь действительно может потерять. И отчаяние душит, выламывает ребра, выжигает внутренности. И дышать невозможно, но Марк судорожно вдыхает. Через обжигающую боль и неукротимую ярость. Заставляет себя жить и верить, что она справится, потому что не может его бросить.

– А Лиля? – спрашивает только потому, что задохнется в молчании.

– Ее ищут, – отвечает Крис мрачно. – Я найду ее, слышишь?

Марк кивает и снова уходит. Ждет. А время беспощадно: тянется медленно, скручивается тугим узлом в груди, растекается короткими шагами по коридору. И оно не хочет давать ответ…

И когда появляется хирург, Марк уже обессилел от ожидания. Смотрит устало.

– Вы кто? – спрашивает врач.

– Муж, – и голос хрипнет. – Что?

– Вы же понимаете, что я должен сообщить об этом, – в его голосе решимость, а в глазах нечто похожее на сожаление. И это чувство обрывает сердце, больно бьющее в ребра.

– Как она? Не молчите! Я прошу!

– Ваша жена жива, – поспешно отвечает врач. – Есть, конечно, угроза выкидыша, поэтому…

Жива. Облегчение разжимает тиски отчаяния, пульсом стучит в висках. И Марк не сразу вникает в суть последней фразы.

– Что? Я не понял. Какого выкидыша?

Но врач ничему не удивляется.

– Ваша жена беременна, но плод не пострадал. Сейчас все в норме.

– Но вы же сказали – есть угроза?

Кивок.

– Это естественно после такого потрясения. Мы понаблюдаем вашу жену здесь, а когда ее состояние стабилизируется, переведем в гинекологию.

– Сколько? – Марк задерживает врача. Беременна. Этого просто не может быть. Это… Тот оборачивается, смотрит вопросительно. – Срок какой?

– Восемь-девять недель, но точнее скажет гинеколог.

Слова ударом под дых. Марк сжимает кулаки. Она уходила от него уже беременная. От мысли, что могло с ней случиться за это время, и что в итоге случилось страшное, и она едва не потеряла его ребенка, – Марк приходит в ярость. А от понимания, что она не могла не знать и пожертвовала его ребенком ради него, едва не убила, как…

– Нет, – выдыхает с хрипом. Он не может думать об этом. Алиса не Лиля. Она не могла так поступить. Не могла.

– Мне нужно к ней, – говорит, когда врач уже уходит. Крис хлопает по плечу и исчезает. А возвращается с халатом и бахилами.

В реанимации до ужаса тихо, даже пиканье аппаратов странным образом вписывается в эту удручающую тишину.

Марк заходит тихо и прикрывает за собой дверь. Врач сказал, что она еще не отошла от наркоза и что операция была сложная. На грани. И эта грань отчетливо пролегла на ее бледном, с синевой, лице. В сердце больно кольнуло, коротко, но остро и ощутимо. Так, что в глазах на мгновение заплясали радужные круги.

Вдох-выдох. И Марк садится на неудобный стул и ждет. Сейчас главное, чтобы Алиса пришла в себя. А он подождет сколько нужно. Врач сказал, что опасность уже миновала. Вот только внутри все равно осталось поганое давящее чувство, не дающее нормально дышать.

А еще он злится. На себя. Что дал ей уйти. Что позволил себе так изувечить их жизни. На Алису, что едва не угробила себя и их ребенка. Что бы он делал, если бы она умерла? Как бы жил без нее? Не жил бы.

Он говорит все это ей. Выплескивает свою ярость, просит прощения и раскрывает душу. Пока не видит его боли и не слышит его слов.

– Марк, – тихий надломленный голос вынуждает замолчать на полуслове. Дрожат ресницы, когда она открывает глаза. Еще затуманенные после наркоза. Но когда она смотрит на него, взгляд проясняется. Слабая улыбка трогает губы. – Живой, – выдыхает едва слышно. И в ее глазах он видит то, чего так боялся. Она не сожалеет о своем поступке: о том, что едва не убила их не родившегося ребенка. Не жалеет и снова поступила бы так же, не задумываясь. Потому что спасала его. Потому что нет ничего важнее его.

– Дура, – бросает зло, наклоняется над ней, всматриваясь в ее бледное лицо. – Как ты могла? Ты?

Он не знает, как объяснить ей свою боль. Как донести всю нелепость ее поступка. Всю опасность, которая хоть и миновала, но была. Как сказать, что он не сможет так? Жить, зная, что в любой момент она может пожертвовать его ребенком.

Он просто уходит, проклиная все на свете.

И только короткое, едва слышное: «Живой», – ему ответом.

Эпилог

Марк. Два месяца спустя

Самолет приземляется поздним вечером.

Перелет дался Марку легко. Домой всегда возвращаться легко. Марк же возвращался туда, где его ждут. Это радовало. Он спускается по трапу, подставляя лицо мартовскому ветру, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке. Оказывается, он успел соскучиться. По родному городу, по родному воздуху. Здесь, на родной земле, даже дышится иначе. Или дело в другом?

Лилю нашли через два дня после покушения в каком-то борделе снова. Отправили обратно на лечение, но тем же вечером она покончила с собой.

Тогда у Марка как будто камень сняли с души. Теперь он мог дышать свободно. Жить, не оглядываясь на прошлое. Теперь он мог отпустить Лилю и, наверное, все-таки заслужил прощение дочери. А ведь он мог снова потерять все. Он ведь когда узнал, что Алиса беременна, думал – свихнется. Он чуть не лишился смысла жизни в один момент. Потому что без Алисы его жизнь – ничто. Еще тогда, пять лет назад, он понял, что, если потеряет ее, не выживет. Он жил, зная, что где-то дышит его пташка, что сердце ее бьется. И пусть она не с ним, но она счастлива. Тогда он думал, что не заслужил ее. Не заработал счастья.

А потом начались эти непонятки с домом и бизнесом. Кто-то настойчиво влезал в его дела, сталкивал лбами с братом. Играл в давнюю историю, которая давно имела силу лишь на бумагах, пылящихся в семейном архиве. Марк думал, что Крис снова решил мстить, как тогда с Лилей. Но все время что-то не сходилось, и он проверял раз за разом, наблюдал за реакцией Криса. Тому было плевать. А потом умер дядя Боря, и Алиса рассказала о звонке, ключике и документах. Тогда и родилась идея с женитьбой и невестой, как наживкой: выманить злодея, заставить его переманить невесту на свою сторону и поймать. Марку ничего не оставалось, как обратиться к Катерине. К кому еще, как не к родной сестре – владелице брачного агентства? Она его идею не поддержала, но согласилась. А на следующее утро приперлась к нему с идеальной кандидаткой. И положила перед ним фотографию Алисы. У него тогда дыхание перехватило, когда увидел снимок. Катя до сих пор не знает, что даже без ее доводов он был готов жениться на пташке. А сестра заявила, что Алиса всегда будет на его стороне. Останавливало одно – вся затея была опасной, а невеста – наживкой. Он не соврал, когда говорил об этом Алисе в то проклятое утро, когда заставил ее уйти. Об одном умолчал. Уже тогда он хотел ее до одури. И не только в свою постель, хотя и это тоже, но и в свою жизнь. Хотел и боялся, что она перевернет весь его привычный мир вверх тормашками. А она не просто перевернула, но и вывернула наизнанку всю его душу. Перекроила его залатанное сердце. И приняла его таким, какой он есть.

Он приручал ее к себе осторожно: теплом, подарками, поддержкой на свадьбе. И она переставала его бояться, улыбалась ему и даже смеялась. Пока не застала в его постели Лолу. И было в ее глазах тогда что-то муторное и похожее на жалость, что Марку стало противно. Она ослушалась его, вторглась в его личное пространство и застала его практически с обнаженной душой, а потом еще и пожалела. Что он слетел с катушек и наказал ее самым больным – лишил работы. А она все равно бегала к своим ученикам, а потом в ее жизни снова нарисовался бывший бойфренд. И Марк совсем слетел с катушек. Тогда он и проделал банальный киношный трюк с краской, снотворным и дрессированной собакой, так похожей на Джуна. Но совершенно не ожидал, что она сбежит, рискнув жизнью отца. А когда все-таки сбежала – едва не рехнулся. И прошлое напомнило о себе сбегающей с другими мужиками Лилей. И мутная ненависть вылезла наружу, затмила все. Даже то, что ему не хватало Алисы: улыбки, запаха, тихих шагов и таких все понимающих синих глаз. И он рванул на ее поиски. Катерина помогла. Плаха отследил входящие на ее телефон и пробил, из какого города ей звонила пташка. Все остальное – дело техники. А вскрыть квартиру вообще труда не составило. Он нашел в себе силы дождаться, когда она примет душ. Ему нужно было увидеть, понять – было или нет. Не здесь, в квартире, здесь точно не было ничего, кроме сна в одной постели. А накануне, пока сбегали и заметали следы, или еще раньше, когда встречались. Он был уверен, что поймет, когда увидит ее. Он понял. Только поэтому забрал. Только поэтому нашел в себе силы бороться с мраком прошлого, переиграть журналюг, пронюхавших о ее тайных встречах с Антоном, и отпустить Антона. Зато в его квартире нашли любопытный архив из порновидео и кое-каких любопытных записей. Когда Плаха со своими бывшими коллегами расшифровали его записи, поняли, что отпустили банального шантажиста. Вот только Марк не рассчитал, что Алиса действительно окажется нужна Антону. Настолько, что он решит убить ее.

Врач объяснил Марку, что покушались именно на Алису. Об этом говорила траектория пули и разница в росте между ней и Марком. Если бы стреляли в него – пуля не задела бы Алису, так как она ниже его. А пуля прошла аккурат рядом с сердцем. Из этого следовало, что объектом была именно пташка.

Марк думал, разнесет ординаторскую к чертовой матери. И что самое поразительное – его никто не останавливал в желании разгромить или сломать что-нибудь. Только когда он успокоился, врач позволил ему вернуться к Алисе.

Она спала и улыбалась. И от этой улыбки по телу разливалось странно приятное тепло. У него было время все обдумать и пожалеть о своих брошенных в пылу злости словах. Было время понять причины ее поступка и ощутить себя самым счастливым, потому что у него есть такая женщина. Ради него готовая на все. И как он мог раньше думать, что его никто и никогда так не полюбит? Она полюбила. И она носила под сердцем его детей. Сразу двоих. И все меркло перед этим невероятным ощущением восторга. Даже не растаявший холодок страха за ее… их жизнь. Просто теперь он знал, что этот холодок не исчезнет никогда. Он всегда будет за них бояться. И это нормально, потому что так должно быть. Только так и должно быть.

Утро подкралось незаметно. Утро, которое должно было развести их снова. Просто Марку нужно было закончить последнее дело. Он бы с удовольствием взял пташку с собой, но, во-первых, он должен сделать это сам, а во-вторых, перелет сейчас она не перенесет.

Алиса выслушала его внимательно, ни единым словом не возразив, ни единым жестом.

– Я думала, ты до сих пор злишься, – произнесла тихо в ответ на его объяснения. А он ждал шквала вопросов, куда и зачем он едет и что за дело такое неотложное. Важнее ее. А она всего лишь переживала, что он злится.

– Злюсь, – кивнул он.

– Почему?

Он растерялся на мгновение, изогнув в изумлении бровь. Она издевается, что ли?

– А ты не понимаешь?

– С трудом. Но я… если все, как я думаю… это не может быть правдой…

Знать бы еще, что она уже себе напридумывала. Но он не стал спрашивать – себе дороже. Просто сел рядом, взял ее руку в свою, поцеловал нежно в ладонь и улыбнулся.

– Я злюсь, потому что едва не потерял все. Потому что ты – мое все. Понимаешь? Потому что я люблю тебя так, что дышать больно. Потому что успел представить себе, что тебя нет. А я не выживу без тебя… без вас, понимаешь?

– Я тоже… не выживу, – выдохнула, не отводя взгляда. – И я очень хочу, чтобы ты вернулся в мою жизнь, ко мне.

– Я и вернулся, – ответил с улыбкой.

А потом он уехал.

Он наконец нашел пластического хирурга, согласившегося поправить его лицо без общего наркоза. Марк с трудом представлял себе, как это будет. Но отступать было некуда. Да и хватит уже, набегался.

Сидней встретил его проливным дождем и гудением паромов. А потом началось: анализы, пробы, изучение его медкарт. И так по кругу. Доктор Мартин готовился со всей тщательностью. И через две недели была назначена первая операция.

Марк не говорил ничего Алисе, ссылаясь на проблемы в бизнесе. Не хотел ее волновать. А вдруг все сорвется или что-то пойдет не так? Ей нельзя было нервничать. Но перед операцией она вдруг позвонила.

– Как ты мог?! – накинулась пташка, едва Марк ответил. – Ты говорил, что любишь. Что теперь мы все будем делать вместе. Что теперь мы семья. А сам обманул! А я дура… А если бы ты… А я… Я же волнуюсь… Я же люблю…

Он ничего не понимал из ее бессвязной речи, но она его пугала, как и ее редкие всхлипы.

– Катя сказала, что ничего страшного. Но у тебя ведь непереносимость наркоза. Как же ты…

И тут он сообразил, что Алиса узнала об операции.

– Ох, мартышка, прибью, когда вернусь, – процедил сердито.

– Катя совершенно ни при чем, – возразила Алиса. – Она мне ничего не говорила. Да и не важно, кто рассказал. Важно, что этого не сделал ты. Почему?

Он молчал. Она ждала ответа, он слышал ее дыхание, но молчал. Потому что совершенно не знал, что говорить.

– Все будет хорошо, пташка моя, – улыбнулся.

– Обещаешь?

– Конечно, родная.

– А это… это очень опасно?

Риск был: у Марка в любой момент могло остановиться сердце даже от маленькой дозы анестезии. И хоть Мартин все сто раз перепроверил – риск оставался.

– Не опаснее, чем поцелуй на морозе.

Она рассмеялась. Коротко, словно боялась этого своего смеха.

– Марк, я хочу быть рядом.

Он бы тоже хотел, но их разделял океан.

– Боюсь, это невозможно. Операция через двадцать минут. Ты никак…

– А телефон? – перебила пташка. – Возьми с собой телефон. Я буду с тобой разговаривать.

Пришлось и ему разговаривать. Доктор Мартин оказался не против. А Марк рассказал Алисе о Сиднее: о мостах и паромах. И о том, что хотел бы покататься с ней на пароме и побродить по сонным улочкам города. И он обязательно это сделает – покажет ей с виду неприветливый город, но потом, когда родятся дети. А когда Марк не смог разговаривать – болтала Алиса. Обо всем: о Кате, разрисовавшей ей всю палату, о влюбленных Регине и Анне и о Крисе, который уже завалил ее фруктами и витаминами, что она стала их раздавать по всем палатам и что она сильно скучает и больше не может находиться в этой больнице. И когда у Марка все-таки остановилось сердце, ее голос вытянул его из вязкого тумана…

А теперь он спускается по трапу, подставляя себя пронзающему ветру, и не верит, что все закончилось и он наконец сможет обнять свою пташку. У выхода из терминала его ждет такси. Он так и не сел за руль. Его никто не встречает, потому что он должен приехать только через неделю, аккурат за день до выписки Алисы. А у него получилось вырваться раньше, потому что уже с ума сходил – так хотелось домой, к жене. В салоне играет радио, вещая, что время давно перекатилось за полночь, а город вокруг бурлит ночной жизнью. А Марк мечтает, как приедет домой, отоспится, а утром сделает сюрприз. Он даже успел представить, как обрадуется пташка, как повиснет у него на шее, расцеловывая его лицо. Ему бы очень этого хотелось. И он с большим трудом удерживается от порыва рвануть к Алисе прямо сейчас.

Через полчаса на редкость молчаливый таксист высаживает Марка у подъезда, где он купил квартиру после переезда из поместья. В тихом спальном районе, большую и просторную. Сюда он привезет Алису через неделю. А потом обязательно построит дом, где не будет призраков прошлого. Их дом.

Выбравшись из машины, входит в теплый после мартовского ветра холл. Кивком приветствует консьержа и, не дожидаясь лифта, поднимается на третий этаж. Мартин сказал: Марку нужно как можно больше ходить, чтобы разрабатывать мышцы ноги, и заниматься по особой методике, рекомендованной его другом-ортопедом. Марк и занимался все два месяца, пока отлеживался в Сиднее. И не собирался прекращать ставшие уже нормой упражнения.

Привычным движением открывает входную дверь и замирает на пороге. Что-то не так в его квартире. Осторожно закрывает дверь, готовясь к худшему. Нащупывает в кармане телефон. Кто мог проникнуть в его квартиру ночью, мимо консьержа? Воры? Он делает шаг по коридору. Принюхивается на ходу и непроизвольно улыбается, ощущая, как откатывается тревога. В коридоре пахнет ветром и серебром, а еще клубникой. Пахнет его пташкой. Сбросив с себя куртку и ботинки, тихо проходит к гостиной, где на диване, укрывшись пледом, спит его счастье.

Приседает на корточки рядом. Двумя пальцами убирает упавшую на щеку белокурую прядку, любуясь ее прекрасным личиком. А пташка вдруг распахивает глаза. Смотрит, не веря.

– Марк?

– Привет, – хрипло здоровается он.

– Ты приехал? Ты приехал, – сама же и отвечает и тут же обвивает его шею руками и прижимается так крепко, что Марку становится нечем дышать от нахлынувшего снежным комом желания.

– Нет, пташка, я прилетел, – шепчет, целуя ее шею, – на самолете.

– А я из больницы сбежала, – признается она куда-то ему в плечо. Ее дыхание обжигает даже сквозь рубашку. И мурашки ползут по телу. И жарко становится невыносимо.

Он шутливо ругает ее, а потом спрашивает совершенно серьезно:

– Как ты себя чувствуешь?

– Все хорошо, Марк. И с малышами все в порядке, – отвечает, опережая его следующий вопрос. – Не волнуйся, – она кладет его руку на свой живот, а потом опускает ниже. – И еще, – шепчет жарко на ухо, – врач прописал мне активную сексуальную жизнь с любимым мужем.

Он не сразу понимает, что она говорит, сосредоточенный на своей руке между ее бедер. Хочется опрокинуть ее на диван и не выпускать до самого утра, вытворяя с ней все, что душа пожелает.

– Марк, – тонкие пальчики касаются его лица. Он смотрит на нее ошалело, только теперь соображая, что она говорила минуту назад.

– Точно можно?

– Можно, – серьезно кивает, едва сдерживая улыбку, – только осторожно.

– Я буду очень осторожным, – соглашается он и наконец опрокидывает ее на спину, нависает сверху, всматриваясь в ее лицо. Взглядом скользя по раскрасневшимся щекам, задерживаясь на чуть приоткрытых губах.

А она дышит тяжело, кончиками пальцев касаясь его шрамов за ухом и на скуле. Там, где еще два месяца назад вообще лица не было.

– Ты прекрасен, – выдыхает ему в губы, прижимаясь теснее, обвивая его ногами.

Марк смеется, целуя уголки рта, шею и ниже.

– Это ты правильно сделала, что сбежала, – бормочет, перемежая слова поцелуями и легкими укусами.

– Определенно, – хрипло смеется в ответ пташка, выгибаясь ему навстречу.

Content

Лана Черная
В плену

Зачин Алиса. Сейчас

Часть 1 Алиса. Раньше

Часть 2 Алиса. Раньше

Часть 3 Марк. Сейчас

Часть 4 Алиса. Сейчас

Часть 5 Марк. Сейчас

Часть 6 Алиса. Сейчас

Часть 7 Алиса. Сейчас

Часть 8 Марк. Сейчас

Часть 9 Алиса. Сейчас

Часть 10 Марк. Сейчас

Часть 11 Алиса. Сейчас

Часть 12 Алиса. Сейчас

Часть 13 Марк. Сейчас

Часть 14 Алиса. Сейчас

Часть 15 Алиса. Сейчас

Часть 16 Алиса. Сейчас

Часть 17 Алиса. Сейчас

Часть 18 Марк. Сейчас

Часть 19 Алиса. Сейчас

Часть 20 Марк. Сейчас

Часть 21 Алиса. Сейчас

Часть 22 Алиса. Сейчас

Часть 23 Марк. Сейчас

Часть 24 Алиса. Сейчас

Часть 25 Марк. Сейчас

Часть 26 Марк. Сейчас

Часть 27 Алиса. Сейчас

Часть 28 Марк. Сейчас

Эпилог Марк. Два месяца спустя