Александр Лапин

Святые грешники

© Лапин А.А., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

* * *

Дорогие друзья, я искренне рад нашей новой встрече!

Перед вами моя новая книга. Ее герои вам хорошо знакомы, а для многих они даже успели стать близкими, почти родными людьми. Но это не продолжение эпопеи «Русский крест». Не новый рассказ о поколении, к которому мне выпало принадлежать.

«Святые грешники» — совершенно особая, отдельная история. История поиска, который так или иначе ведет каждый мыслящий человек. Ведь в каждом из нас есть и частицы Мрака, и искорки Света.

Мои герои возмужали. Нашли свое место в жизни и многого достигли на избранном поприще. Но останавливаться — не в их характере. Когда земные вершины покорены, такие, как они, отложив повседневные дела и заботы, отправляются на поиски вечных истин.

Этот путь не бывает прямым и легким. Его маршрут нельзя проложить заранее, предусмотрительно вычислив все опасные места. Тому, кто следует по нему, не избежать горьких сомнений, трагических разочарований, ошибок, которые так легко совершить и так трудно исправить. Но наградой за упорство и стойкость будут озарения, кардинально изменяющие жизнь, вносящие в нее гармонию и ясность.

Надеюсь, что вслед за моими героями этот Путь увлечет и вас.

Часть I. Русская йога

I

Ему часто снился один и тот же странный сон…

…Мальчик был маленький. И времени для него еще не было. Было только непостижимое пространство зеленой лужайки. А в центре светилась прекрасная и таинственная планета — алая, только что распустившаяся роза. Тугая спираль ее лепестков переливалась оттенками огненного, ярко-красного, бордового.

Цветок завораживал и манил.

Над розой сейчас летал крохотный полосатый монстр. Его прозрачные крылья гудели, а мохнатые, рахитично полусогнутые ножки с острыми коготками нащупывали опору. Наконец он зацепился за упругий лепесток и повис на нем. Хрустальные глаза, словно зеркала, отразили голубую траву и сидящего перед цветком ребенка.

Ребенок был мир.

Оса тоже была мир.

Блестящие расширенные зрачки мальчика с интересом следили за ней.

Затем ребенок протянул руку и взял летающего тигра пальчиками.

Два мира встретились.

Оса повернула голову. Обидчиво поджала хоботок. Предупреждающе, как бы примериваясь, выпустила и снова втянула в брюшко зазубренное жало. Ребенок в ответ крепче сжал пальцы на плотном полосатом панцире.

Тогда оса, резко подгибая брюшко, ударила черным стилетом в розовый пальчик.

Крик боли и ужаса огласил вселенную лужайки…

На этот крик первой прибегает сестра Настя. Круглолицая девочка, очень резвая и лукавая. Она сначала дует на пальчик и пытается утешить, успокоить одетого в белую матроску с галстучком трехлетнего кудрявого Алексея. Но это ей не удается. Следом за нею, как птички, подлетают и старшие сестры. Рассудительная Ольга, осторожная, спокойная Татьяна и красивая Мария. Они хлопочут вокруг плачущего мальчика до тех пор, пока из противоположного, заросшего кустарником угла парка к ним не приближается одетый в белую рубашку и морскую фуражку дядька. Его усатая украинская физиономия выражает высшую степень озабоченности и беспокойства. Он видит уже начавший синеть и вспухать пальчик, хватает Алексея в охапку и, бережно прижимая его к широкой груди, уносит в желто-белое здание…

II

Прошло-пролетело уже больше десятка лет с тех пор, как преуспевающий топ-менеджер крупнейшей газеты страны покинул столицу и перебрался в российскую глубинку. Здесь он поднял с нуля собственный издательский холдинг, обрел новую семью, восстановил с соратниками церковь в селе. И построил свой дом.

Стоит этот дом первый в уличном ряду. Рядом никто не строится, потому что метров через сто пятьдесят — высокий, заросший деревьями берег. А под ним течет прозрачная плавная река.

Напротив дома, на левом пологом берегу, расположился заповедник с бесчисленными озерами, камышовыми зарослями и протоками.

Прямо за новенькой улицей — старое село Луговое, за огородами и садами которого бескрайнее поле русской равнины, перемежающееся перелесками и лесными полосами.

Большой трехэтажный бело-розовый дом Дубравиных внешне стилизован под усадьбу девятнадцатого века. Стоит независимо и горделиво — с колоннами, огромными окнами и балконами — среди садовых деревьев.

Красивый дом, в котором живет хорошая, дружная семья.

В подвале теснятся на полках домашние консервы: банки с помидорами, огурцами, вареньем. В особом отсеке аккуратно сложена в ящики картошка, яблоки, морковь, свекла. Морозильный ларь хранит мясо.

Первый этаж занимает столовая и большая парадная гостиная с неизменным камином. Тут частенько собираются гости.

На втором — три спальни и два санузла с теплыми полами.

На широкий задний двор выходят ворота гаража. В боксе на четыре места стоят: черный «Мерседес» хозяина, «Лексус» его жены и красный «конек-горбунок» — американский багги, на котором Дубравин иногда рассекает по окрестностям.

А над гаражом так называемая игровая комната. Просторное помещение с огромным, просто-таки гигантским диваном и зеленым бильярдным столом.

На третьем этаже безраздельно властвует сам хозяин. Тут его мир. Как в отсеке подводной лодки, здесь все предназначено для автономного существования. Кабинет, библиотека и что-то похожее на спортзал — со штангой, беговым тренажером и шведской стенкой.

По утрам Дубравин уединяется в этом своем мирке и колдует над бумагами.

Сегодня он спит на широком балконе. Эта привычка ночевать в теплое время года на открытом воздухе осталась у него с детских лет.

Александр просыпается от луча солнца, который, проникнув через застекленную дверь широченного балкона, начинает греть ему лицо, светить в глаза.

Он проснулся. Но глаз не открывает. Переваривает этот давнишний и часто повторяющийся сон: маленький мальчик в матроске, которого укусила оса. Он знает, что его зовут Алексей. Но кто он? Откуда этот сон? На этот вопрос, который Дубравин задает сам себе уже много лет, ответа нет.

«Кто? Что?» К чему задавать себе эти праздные вопросы, когда дел невпроворот. И надо срочно ехать в столицу, с которой у него связан целый кусок жизни.

В Москве предстоит решить несколько вопросов. И встретиться с двумя не совсем обычными людьми. Так что понежился в кровати с десяток минут, и — срочно одеваться. Тем более что его ждут.

Дубравин выглянул в окно спальни, выходящее во двор. Так и есть — Витька Палахов, бывший прапорщик-десантник, седо власый, в рубашке навыпуск, уже подогнал к парадному входу черного «мерина».

Значит, пора…

* * *

Дорога от города Ч. до Москвы теперь новая, четырехполосная. И идет мимо городов и сел. Быстрая дорога, но скучная. Раньше каждая поездка была приключением. Теперь — просто работа. Теперь приключения начинаются на кольцевой. Когда попадаешь в чудовищную пробку.

Езда по Москве — это отдельная песня. Грустная и полная драматизма. Но в конце концов после посещения двух офисов они оказываются в последней точке. Возле белого каменного забора, за которым видны блестящие маковки храма. Это московское подворье одного известного в России монастыря.

Дубравину сюда и надо.

Он покидает уютный салон «Мерседеса» и вылезает на пронизывающий ветер. Зябко. Поеживаясь и осматриваясь по сторонам, он идет вдоль белокаменной ограды до тех пор, пока не натыкается на металлическую калитку. Возле нее стоит женщина-побирушка. Из тех, что ходят по городам и весям в черных, якобы монашеских, одеждах с ящичками в руках. Она гнусавит: «Подайте на строительство храма!»

Александр останавливается. Бросает в узкую щель деревянного ящичка купюру. Затем неуверенно переступает металлический порожек. Дубравин не знает монастырских порядков. И думает, что где-то здесь, на входе, должен стоять суровый привратник. Но такового не оказывается. И приятно удивленный, Александр ступает на дорожку, ведущую к храму.

По пути достает телефон и набирает заветный номер.

— Алло! Петр Андреевич! Я приехал. Нахожусь во дворе монастыря. Куда дальше идти?

Слышит в ответ:

— Стой на месте! Я сейчас подойду!

Дубравин опять останавливается. Снимает черную кепку с козырьком. Складывает три пальца в щепоть. И, как говорится, «обмахивается» на купола.

Через секунду на выложенной плиткой дорожке появляется тот, кого он ждал. Худощавый человек небольшого роста в темном плаще. На сухом, с правильными тонкими чертами, значительном лице — внимательные, усталые глаза. Аккуратные усы.

Подходит. Подает тонкую кисть с длинными пальцами.

— Ну, здравствуй! Как добрался?

— Здравствуйте, Петр Андреевич! Едва нашел это подворье! Но нашел. И вовремя!

— Пойдем! Нас уже ждут!

И они быстро зашагали мимо старинного маленького храма к виднеющемуся за мокрыми после дождя деревьями белому братскому корпусу.

На пороге их встретил молодой симпатичный послушник и повел вглубь помещения. Дубравин, ожидавший здесь встретить что угодно: вериги, рясы, кресты, иконостасы, — увидел просто хорошо отделанный офис.

Еще пара дверей. И они со спутником оказались, судя по всему, в кабинете настоятеля.

Большая комната в два окна. Хорошая мебель. Кресло. Стол с приставным столиком. На столике накрыт обед в изящной посуде.

Глянув на креветки, белорыбицу и котлеты с овощами, Дубравин сглотнул слюну.

Они сняли верхнюю одежду. И служка куда-то ее унес.

Пока хозяина не было, Александр принялся оглядываться, оценивать место: «Если бы не многочисленные иконы, то можно подумать, что здесь расположился модный адвокат или директор солидного музея!»

Его внимание привлекла небольшая изящная Библия с бронзовой резной застежкой и такими же бронзовыми прелестными изображениями крылатых серафимов по углам. Он долго вглядывался в лик Христа в центре переплета. И даже рискнул взять в руки этот маленький шедевр книгоиздания.

Хозяин кабинета вошел неожиданно. Молодой, рыжебородый, волосы расчесаны на прямой пробор. Ряса тонкого, хорошего сукна. Видно, что человек грамотный и интеллигентный.

Поздоровались. Рюриков представил их друг другу:

— Александр Алексеевич — наш сторонник, медиамагнат! Я вам о нем рассказывал. Хочет поучаствовать в великом деле отрезвления русского народа! — И к нему: — Игумен Фотий, настоятель этого подворья, мой духовник, председатель церковной комиссии по борьбе с пьянством и алкоголизмом.

— Скорее не по борьбе, а за трезвый образ жизни мы ратуем. Пришло время выступить… Впрочем, что я вас держу на ногах? Прошу к столу.

Настоятель прочитал короткую молитву.

Все расселись.

Дубравин сразу потянулся за хлебом, начал мазать корочку маслицем. Отец Фотий, кивнув на стоящую на столе бутылку красного чилийского вина, чинно предложил:

— Может быть, по бокальчику? За знакомство! За почин!

Дубравину стало неловко:

— Как-то не очень здорово будет. Дело, ради которого мы собрались, благое. Бороться с повсеместной пьянкой. И начинать его с бокалом в руках как-то не того…

Его поддержал и Петр Андреевич:

— Н-да! Наверное, не очень!

Игумен — человек интеллигентный, не настаивал:

— Ну конечно! Но поесть не помешает. Разговор долгий.

«Хлеб да каша — пища наша». Монахи в еде толк знают. И креветки прямо тают во рту.

Наконец губернатор, отставив в сторону прибор, заговорил о том, для чего они и собрались:

— Вот мы с Александром Алексеевичем затеваем дело. У него возможности в прессе. А область готова организовать общественность на поддержку. Все вроде готово. Ждем отмашки от церкви. Почина!

— Вот это здорово! Это хорошо! Тогда вы вступайте в нашу организацию — «Общее дело»! — предложил настоятель.

— Мы хотим назвать нашу областную организацию не «Общее дело», а «Трезвое дело». Но, в принципе, задачи те же! — заметил Рюриков.

— Ну что ж, пусть так! Важно не название. Пьют много! И как будто напрочь забыли, что даже в годы горбачевской антиалкогольной кампании, при всех ее перегибах и переломах, у нас резко упала смертность. И поднялась рождаемость — так, что Россия тогда получила дополнительно полтора миллиона ребятишек. А что сейчас? Сами знаете! Пьянка опять повальная! Надо переломить этот тренд! — горячо произнес свою тираду отец Фотий.

Пока он говорил, Дубравин чувствовал, с одной стороны, радость оттого, что теперь он не один, что есть еще люди, которые готовы вместе с ним побороться за свой народ. А с другой — он ощущал скорбь и тяжесть в сердце. И появилось это недавно. С вестью о том, что старший брат его Иван «допился до чертиков». И умер, не дожив даже до пенсии.

Он и до этого размышлял обо всем происходящем на Руси великой. Несколько раз разговаривал с разными людьми на тему о том, что надо «пьянку прекращать». Иначе быть беде. Но натыкался на явное непонимание. Один очень большой человек так и заявил ему в сердцах:

— Вы что, сдурели?! Да наш народ на вилы поднимет того, кто попытается запретить ему пить! Забыли о Горбачеве?

На что Дубравин, как ему тогда казалось, резонно ответил:

— Народ уже устал пить! Надо, чтобы кто-то просто сказал ему: «Хватит!»

…И сейчас, вспомнив эти сомнения, он заметил:

— Нашего человека пока палкой не огреешь — не пошевельнется!

На что игумен Фотий резко возразил:

— Как палкой? Вот вас же палкой никто не гонит! Сами дошли!

Дубравина даже передернуло от его тона. Однако смирением тут и не пахнет. Суровенький поп.

Но оказалось, что поп не только суровенький, но и талантливый.

После не слишком длительного застолья он повел своих гостей в просторный зал, где стояло десятка два стульев и был громадный телевизор.

Здесь отец Фотий стал показывать свое творение. Несколько впечатляющих роликов.

Дубравин, словно завороженный, смотрел, как по дороге в никуда течет огромная человеческая река. Течет и тонет. Исчезает в пучине. Проваливается в бездну, в океан из пивных и водочных бутылок, банок, упаковок. Жуткое и захватывающее зрелище, проиллюстрированное в конце словами о сотнях тысяч ежегодно погибающих от пристрастия к зеленому змию…

— Я пришлю вам эти ролики, — сказал на прощание своим гостям настоятель обители.

— А я начну с сентября кампанию в прессе!

— Ну что ж, вот и договорились! Удачно съездили. В ближайшее время откроем новую организацию «Трезвое дело»! — подвел итог «встречи в верхах» Рюриков. И добавил жестко: — Мы будем дегтем метить те ворота и двери, за которыми будут продавать паленую водку, особенно молодежи!

* * *

А началась эта история несколькими месяцами раньше.

Сначала, как водится, пошли слухи. А на Руси слухи — самый точный и достоверный источник информации.

Слухи были такие.

Мол, прежний губернатор выходит в отставку, так как высшие власти не хотят продлевать ему срок полномочий.

Как обычно, чиновный люд взволновался! Кто будет хозяином области? К кому бежать? Кому кланяться? Кому присягать на верность?

В общем, гадали недолго. Слухи начали фокусироваться на одной фигуре. На московском госте.

Якобы один большой московский государственный человек не угодил «самому». И теперь его ждет «дальняя дорога» и славный город Ч.

Через некоторое время из столицы прибыл небритый морщинистый человечек по фамилии Хмелёв. И стал рыскать по области. Разузнавать разные разности. Выпытывать всякую всячину. Вникать в тонкости и хитросплетения местной политики.

Народ зашептался: «Изучает обстановку».

Покрутившись и побеседовав с разными фигурами, посланец отбыл восвояси.

Прошла пара месяцев. И в область приехал «сам». Поселился в санатории недалеко от города. И стал оттуда наезжать на работу. Набирать себе команду.

Неожиданно для всех в ней оказалась и Марина Сорокаумова — депутат, продвинутый издательской группой Дубравина. Пришлась, видно, по душе бывшая комсомольская деваха. Бойкая, речистая, сердцем чистая.

В этот самый период Дубравин, занятый «Русским вопросом», решил, что неплохо было бы встретиться и поручкаться с Рюриковым.

Встреча состоялась. И оказалось, что у них похожие взгляды, привычки, видение обстановки. И вообще, они люди, что называется, одной крови.

Дубравин рассказал свою историю появления в этих краях. Устройство местной жизни. Посетовал на то, что «по большому счету не с кем поговорить».

Свела их не только взаимная симпатия, но и идея, которая давно бродила у обоих в голове. Она была проста, как колумбово яйцо. И заключалась в том, что для спасения русских нужно произвести их отрезвление.

И вот теперь в столице идея обрела окончательную форму. Власть в лице губернатора Рюрикова, церковь, представленная игуменом Фотием, и медиа с Дубравиным во главе — решили попробовать изменить отношение народа к пьянке.

А для этого к народу надо с чем-то выйти.

III

В сельском клубе не протолкнуться. Заняты все места. Мужики в тяжелых куртках и сапогах. Мнут в руках шапки. Краснолицые — то ли от мороза, то ли от принятых «на грудь» двухсот граммов. Сидят, перешептываются. Похохатывают.

Женщины неопределенного возраста. В тяжелых пальто и куртках. Лица усталые, угасшие.

Молодняк — в первых рядах. Юные цветущие девчонки с румянцем во всю щеку. Неловкие парни, неоперившиеся, холостые — жмутся по углам.

И пока глава района, хитроглазый Чигиков, представляет его, Дубравин думает о том, чем можно пронять народ. Аудитория трудная. Деревня — одно слово.

Наконец Чигиков торжественно провозглашает:

— Президент организации «Трезвое дело» Александр Дубравин! — и садится на свое место.

Дубравин прилаживает черный микрофон поудобнее. И без долгих околичностей, что называется, берет быка за рога.

— Я сам из деревни! — размеренно, но с такой силой и чувством говорит он, что зал, до этого шелестевший, сразу притихает. Видят, что этот — свой. — И из семьи, где пили. Брат мой Иван, здоровенный мужик двухметрового роста, умер в возрасте пятидесяти четырех лет! Угорел от водки. Брат умер. Пусть земля ему будет пухом! — Он помолчал. — Но что я обнаружил, когда приехал его хоронить? Я обнаружил племянников, его сыновей, которые пошли по той же стежке-дорожке. На следующий день после похорон увидел: племянник Серега сидит с молодыми дружками на том же самом месте под гаражами, на котором начинал свои посиделки Иван! И там же распивает. Значит, история повторяется? Значит, все идет по кругу? Так вот, я оставил всё и потому пришел к вам, чтобы мы все вместе наконец прервали этот порочный круг.

Дубравин сделал паузу и продолжил:

— Что говорить о людях пьющих, тех, кто уже втянулся в это дело? Бог им судья! Они уже свою судьбу определили. Я сегодня говорю о молодежи, о тех, кто только вступает в жизнь. Вот их мы должны спасти, оградить от водки, научить жить в трезвости. А иначе так и будем вымирать! Вы посмотрите, что творится с мужиками! Когда я оканчивал школу, нас в выпускном классе было двадцать восемь человек. А сейчас осталось только двенадцать. Остальные уже умерли. От чего? Да понятное дело — от чего. От пьянки! Так давайте же вместе остановим эту эпидемию, этот мор! Мы — северная страна. Такая же, как Финляндия, Норвегия, Швеция. И вы думаете, они не пьют? Пьют. И еще как! Но там давно поняли, что так дело не пойдет. И приняли соответствующие ограничительные меры. И поверьте — не зря! Если у нас средняя продолжительность жизни мужика пятьдесят девять лет, то у них — семьдесят три. И это не предел. Поэтому и нам надо сделать так, чтобы молодежь нашла себе другие занятия. А не сидела, как их деды и отцы, пропивая свою жизнь, под гаражами!

По тому, как закивали головами женщины, как опустили глаза мужчины, он понял, что попал в больное место. Все они думают о судьбе своих детей. О том будущем, которое ожидает их. И все они, как и он сам, понимают, что так жить и так пить, как пьют сегодня, нельзя.

* * *

Уже несколько месяцев он посвящал свое время и свои силы этому, казалось бы, безнадежному делу — заставить людей задуматься, изменить свои взгляды на пьяные застолья. Сделать то, что пошло прахом в середине восьмидесятых.

Начали с организации. Губернатор собрал форум, на котором присутствовали все, включая полицию, прокуратуру, здравоохранение, образование. В общем, каждой твари по паре. Разработали программу. Дубравина избрали президентом.

И пошло-поехало. Народ оживился. Открыли горячую линию, на которую стали звонить неравнодушные граждане, возмущенные подпольной торговлей паленой водкой. Подтянулись молодые волонтеры. Начали проводить фестивали, конкурсы, концерты на тему трезвого образа жизни. Дубравинские каратисты двинулись по городам и весям показывать деревенской молодежи чудеса восточных единоборств. Другие неравнодушные «большие» люди стали проводить спортивные турниры, устраивать во дворах спортплощадки.

Дубравин знал: можно делать все, что угодно и где угодно, но если об этих делах не пишет пресса, не трещит телевидение, то их как бы и нет вовсе. Поэтому он жестко следил за тем, чтобы любое мероприятие сразу же освещалось на телевидении и в газетах.

Он давно понял, что народ нуждается в примере. И если идея здравая, то ее подхватят. Ведь так уже было. Те идеи, которые он высказывал в телевизионном проекте «Русский вопрос», который вел много лет, все-таки воплотились в дела. Сначала они попали в программу так называемой Партии жизни. А потом перекочевали в тезисы главной партии. И в конце концов их озвучил «преемник».

Так и теперь, на встрече. Идея трезвости молодежи постепенно овладевала сельской массой, собравшейся в клубе. А он продолжал:

— Был я в Норвегии. Изучал их нравы. И очень удивился. Страна — как картинка с туристического буклета. Но имеет некоторые особенности. Нет там, например, придорожного общепита, где вам нальют или продадут спиртное. Алкоголь продается в городе и только в одном специализированном магазине. А цены заоблачные…

В общем, пронял он селян своим рассказом. Долго благодарили. Но уезжал он с той встречи все равно задумчивым. Потому что сколько ни говори халва-халва — слаще не станет. И простые сельские люди популярно объяснили ему, в чем дело.

— Валька-магазинщица, — торопливо толковала ему бабуля с трясущейся головой и слезящимися глазами, — с ранья открывает свою лавку. И наши алкаши к семи уже подтягиваются. Надо бы ей запретить торговать. А никто не может. К кому только не обращались!..

— Ученики идут в школу, по пути берут эти энергетические баночки, — говорила озабоченно сельская учительница. — А этому киоскеру наплевать! Бесстыжая морда!

Дубравин и сам замечал, что при всей его бурной деятельности «пар уходит в свисток». Сотни мероприятий проведены. Встречи, беседы, статьи. Люди вроде бы все понимают. А меняться — ничего не меняется. «Вот опять начальник милиции прислал письмо с приветом. “Десять торговцев оштрафовали на пятьсот рублей. Кого-то пожурили…” Эх, да разве это меры? Шуму много. А дела с гулькин нос. Почему? Да потому, что нет законов, по которым можно было бы серьезно вдарить по водочной мафии. Вон в одной Кабарде двадцать два водочных завода! Да в Осетии. И не остановить этот поток, идущий в Центральную Россию. Нужно, чтобы вся государственная машина озаботилась. Но там желающих прижать бутлегеров нету. И что делать в таком случае? Мы тут пыхтим, стараемся изо всех сил. А толку чуть. Такое ощущение, будто уперлись в стенку», — размышлял Александр.

* * *

В офисе на работе он взялся читать отчет любопытной молодежной организации под названием «Папа, не пей!». Но тут на пороге его кабинета появилась помощница. Подтянутая, полногрудая молодая женщина Наина. Работает она с ним еще с тех времен, когда он баллотировался в Думу. Приглянулась тем, что ведет дела четко, аккуратно, собранно.

— Ну, ты с чем? — оторвавшись от отчета, спросил Дубравин.

— Александр Алексеевич! Есть потрясающая идея!

— Какая?

— Наши волонтеры будут менять сигареты на цветы!

— Это как?

— А мы уже пробовали! Представляете, идет парочка. Наши в фартучках «Трезвое дело» подходят с букетом цветов и предлагают: «Молодой человек! Не хотите ли подарить своей девушке цветок?» А кто же не хочет? Наши — ему: «Тогда давайте меняться! Мы вам цветок — а вы нам свои сигареты!»

— И отдают?

— Еще как! Мы насобирали уже полмешка. Завтра будем их сжигать на телекамеру. И покажем в новостях.

Дубравин оживился:

— Молодцы! Прет инициатива снизу. А от меня что надо?

— Денег на цветы!

— Сколько?

…Когда она вышла с деньгами, он вспомнил свой прежний поход в законодательную власть. И понял, что это знак:

— В Думу надо идти! Самому инициировать законы против пьянки. Идти с этой программой. И добиваться ее реализации. По-другому ничего не получится! В этом сегодня правда! А где правда, там и сила!

IV

Дуня собиралась в школу. И хотела надеть розовые туфли к серенькой школьной форме. Увидев дочку в таком «прикиде», Людмила сначала слегка опешила, а потом по этому поводу весьма категорично высказалась. Двенадцатилетняя Дуня, рослая круглолицая блондинка с голубыми глазами, и похожая, и не похожая на саму Людку в молодости, психанула и, хлопнув дверью в своей комнате, заявила, что в таком случае в школу вообще не пойдет. Телом — девушка, душой — ребенок, она задает сейчас матери столько вопросов, что у Крыловой периодически пропадает дар речи. И голова идет кругом. Новое поколение с его странными, с точки зрения старших, воззрениями на жизнь приходит в этот мир, ничуть не отягощенное комплексами советского человека, которые несут через года их родители. Для них сытая, комфортная жизнь — не награда за годы бедствий, труда и борьбы, а данная реальность. И Людмила, глядя на дочь, частенько ловит себя на мысли: «А что будет, если эта, с таким трудом налаженная и устроенная жизнь в один прекрасный момент рухнет? Смогут ли эти дети, выросшие в беззаботной обстановке более-менее сытого нефтяного благополучия, выдержать такой удар?»

Мир вокруг стремительно меняется — гаджеты, Интернет, автомобили как-то незаметно вошли в их быт. И жизнь без них уже представляется невозможной.

Вот и сейчас, провожая дочку в школу, Людка напоминает Дуняше:

— Не забудь взять айфон! А то вчера оставила в машине. А я беспокоилась.

Без связи — никуда. Как только ребенок войдет в школьную дверь, на телефон Крыловой придет СМС-сообщение. И если выйдет из здания — электроника скажет ей об этом.

Ну вот, всех выпроводила. Дубравин — тот уехал еще раньше. Ему сегодня надо в областную думу. На заседание комитета. Теперь можно посидеть. Выпить кофейку с сыром. Побаловать себя. Подумать о чем-то приятном. Даже как-то взгрустнуть, вспоминая первые годы совместной жизни.

Кажется, встретились они только вчера. А уже неумолимое время отсчитало дюжину лет. Чего только не было за эти годы! Такая любовь, пронесенная через всю жизнь, обещала, что все будет без сучка и задоринки. Ан нет! Они знали друг друга со школы, Дубравин был ее первой любовью, но по-настоящему сошлись они уже взрослыми самостоятельными людьми, прошедшими до этого большой и тернистый путь в тяжелое время. И на этом пути было много всего. Хорошего и плохого. Так что «притирка» шла непросто. И трудно ей было найти свое место в этой новой жизни.

Конечно, первое время, пока дочка была маленькой, она полностью отдавала себя ее воспитанию. А потом Дуня пошла в сад, в школу. Начались вопросы. И главный из них: куда себя деть?

До этого она выживала сама. И поэтому приходилось крутиться. Теперь за выживание семьи отвечал муж. Но эта новая роль — роль домохозяйки, матери — была ей явно узка.

Наверное, понимал это и Дубравин. Но поначалу не придавал значения. Рассуждал в своем мужском эгоизме просто: «Деньги есть, ребенок есть. Живи да радуйся. Чего еще надо?» Это чуть позднее, когда появились проблемы, начал задумываться. А все ли так хорошо, как ему кажется? Ведь Людка, может быть, не удовлетворена такой жизнью «в золотой клетке». Это с одной стороны. А с другой — помнил опыт предыдущей семейной жизни, когда жена ничем не интересовалась, и считал это нормой.

А Людмила интересовалась. Еще как интересовалась. Знала: хочешь остаться любимой, надо быть нужной. Ненужная женщина так же, как и ненужная вещь, обременяет.

Началась ее борьба за самостоятельность. Чтобы не раствориться полностью в муже, а тоже иметь какое-то свое дело, свой угол, свои интересы. Но в его жизни.

И к счастью, в обширной деятельности Дубравина такое место нашлось. Уже много лет он вел на телевидении собственную передачу, периодически меняя ее формат. Сначала она была просветительской. «Русский вопрос» рассказывал русскому народу о нем самом. Кто такие русские? Откуда они произошли? Какое место занимают в мире? Их отношения с другими народами. И многое другое.

По мере того как менялась обстановка, происходили перемены и в содержании. Оно стало острым, публицистичным. Во время активной фазы кампании за трезвость молодежи «Русский вопрос» был настоящим застрельщиком этого дела.

Боролись и с игровыми автоматами. Курением. Нецензурщиной.

Прошло время, и Дубравин опять сменил формат. Передача стала рассказывать о культуре, быте народа, обычаях и других интересных вещах. Вот этим и занялась Людмила. Как человек, проработавший всю жизнь на телевидении, она с интересом взялась за дело и постепенно «въехала в тему». Дубравин поощрял ее. Но боялся, что она может пуститься по стопам Галины Озеровой, которая запряглась, как конь, и тянет лямку за всех. За себя и «за того парня». Но Крыловой нужен был какой-то средний вариант. Чтобы и в семье все было в порядке, и в деле реализоваться.

Она попила кофейку и стала собираться.

В ванной, накладывая макияж, она с удовольствием заметила, что выглядит моложе своих лет. Это хорошо, что рядом с работой находится фитнес-клуб. И два-три раза в неделю она оказывается в умелых руках массажиста. Но возраст все равно чувствуется. В налитых бедрах. В округлости щек. И постепенно набирающей размер груди. Она с годами все больше становится похожей на настоящую падмини — женщину-шик по древней индийской классификации. И еще одно заметно. Раньше ее красота была дерзкой, вызывающей. А теперь в ней есть какое-то спокойствие, мудрость, проверенность временем и терпением. Проступает внутренняя сила. Духовная сила.

Давно уже ее отношения с Марьей Степановной Бобриной, ее первым духовным гуру, переросли в дружеские. Мастер рейки, Бобрина продолжает заниматься руколечением, сплетает японское искусство рейки с православием и стала превращаться одновременно в бизнесвумен, гадалку и ясновидящую.

А вот Людмила от рейки ушла. Во-первых, у нее нет времени. А во-вторых, ей кажется, что это дело не дает ей чего-то нужного для дальнейшего роста.

Внешне она живет спокойно. Но непрестанный внутренний поиск заставляет ее штудировать множество самой разнообразной эзотерической литературы. И ее пока не удовлетворяет ни одно из тех многочисленных учений, с которыми она знакомится. Пробовала заняться хатха-йогой, йогой тела, но ей скоро наскучили бесконечные нудные асаны. Пыталась повторять аффирмации — изменять установки сознания по методу Луизы Хей — и разочаровалась. Одно время ее увлекала дианетика Рона Хаббарда. Но люди, с которыми она столкнулась на этом пути очищения сознания с помощью так называемых одитингов, и вовсе не внушили ей доверия…

И недавно Людка подружилась с женщиной, разделявшей ее поиски с точки зрения науки. Новую подругу звали Мария Бархатова. Она была сотрудницей санкт-петербургского Музея истории религии.

Так что Людкины духовные поиски не закончились совсем, а приостановились на распутье — между религией, эзотерикой и наукой. Как у того богатыря из сказки: «Налево пойдешь — коня потеряешь… Направо… Прямо…» И она колебалась, чувствуя, что где-то рядом находится самый нужный именно для ее природы путь. «Только вот где?» — часто думала Людка, открывая по вечерам очередное сочинение по новой методике жизни. И читая опус некой вспыхнувшей на горизонте «звезды», какого-нибудь Петрова-Козлова-Свияша, она думала про себя: «Все вроде так. Но я знаю, что все настоящее делается просто. И где-то должен быть ключ к внутренней гармонии».

Наконец она собралась и вышла на улицу, где стоял ее симпатичный новый «Лексус».

С машинами была целая история. Начинала она ездить на «Ниве». Дубравин объяснил ситуацию просто: «Не жалко, если ударишь!» Ну а потом, когда уже выучилась, по очереди пересаживалась с «Киа» на «Хонду», затем на «Мазду» и вот теперь ездит на «Лексусе». Хорошая, комфортная машина. После полуспортивной «Мазды» идет мягко. Дорогу держит. И полна всяких разных штучек, которые делают езду очень комфортной.

* * *

На четвертом этаже в большом зале, где раньше была газетная верстка, построена студия и размещено оборудование. Тут и расположилась она со своим монтажером и оператором одновременно. Зовут этого малого Сергей. Несмотря на свой простоватый вид, парень интеллигентный, а самое главное — классный специалист, профессионал. Умеет работать и с камерой, и с компьютером. Знает, как выстроить кадр и сюжет.

Третий в их группе — водитель Петрович, человек тихий и безотказный. Готов ехать когда угодно и куда угодно.

Сегодня у них съемка. Людка быстро поднимается на этаж, где уже сидят ее шустрые помощники. Делает пару звонков. И командует: «На выход!»

Дело не ждет. А ждет их заведующая этнографическим музеем, в котором есть замечательная действующая русская печь-матушка. И рассказ о ней кажется Людке Крыловой чрезвычайно интересным.

На заре своей телевизионной карьеры она безоговорочно верила тем гуру, которые когда-то посвятили ее в профессию. Верила в рейтинги, в необходимость искать жареные факты. Снимать такое, отчего бы люди ужасались и переживали. Но потом, когда она переехала в провинцию, внимательнее присмотрелась к жизни, ей стала очевидна масса вещей, которые уже давным-давно проповедовал Дубравин. Она стала ясно понимать, что нашему народу не нужна вся та шелуха, которой его пичкает «зомбоящик». Что весь этот мусор из каких-то «звезд», скандалов и сплетен абсолютно бесполезен для людей. Это пена, которая дает рейтинг. А рейтинг, он как мертвая вода в сказках. Не оживляет народ, которому нужно другое. Найти себя. Свои корни.

* * *

Автомобиль «Логан» с синей табличкой «Телевидение» на лобовом стекле остановился у небольшого старинного здания. На его парадной двери красовалась надпись «Музей этнографии».

Они дружно вывалились на улицу со своими камерами, кофрами, штативами, светильниками и переходниками. Прямо на пороге дорогих «мастеров телевизионных искусств» встретила моложавая румяная женщина с озорными глазами, одетая так, как одевались в деревнях лет сто тому назад. То есть в расшитый сарафан, цветастый платок, ленты и мониста. Она живо представилась:

— Паулина Петровна, старший научный сотрудник. И ваш гид на сегодня!

Людка смотрела на ее раскрасневшиеся щеки, крепкую грудь, и ей самой захотелось быть вот такой вот хозяюшкой-хлопотуньей.

Но мечтать было некогда. Надо было браться за дело.

Договорились быстро: снимать будем вживую, в процессе. Нынче это модно, когда журналист сам пробует печь хлеб, ковать железо, запрягать лошадей или «бить баклуши».

И вот уже дружненько улеглись в поддувало поленья. Разгорелась, шурша и чуть коптя, береста. Пять минут, и печь загудела.

— Запела! — заметила улыбчивая хозяйка.

Пока печь нагревалась, набиралась жаром, Паулина Петровна, которую так и тянуло назвать тепло, по-домашнему тетей Пашей, пригласила гостей «попить чайку — разогнать тоску» из давно уже поспевшего пузатого медного, начищенного до блеска самовара.

Присели. Хозяйка засыпала в чайник ложечку скрученных зеленых лепестков, залила кипяточком. Насытившись водой, развернувшись, листья дали густой аромат хорошей душистой заварки. Струей полился кипяток в разноцветные китайские фарфоровые чашки без ручек — пиалы. В вазочках объявилось на столе варенье разных сортов. Вишневое, клубничное, черничное и земляничное. Одно слово — пир горой.

И так им хорошо посиделось втроем! И такой интересный раскатился разговор, что Серега не выдержал и встал из-за стола. Начал снимать беседу.

— Мне мама рассказывала, как пекли хлеб в послевоенные годы, — в порыве откровенности говорила Крылова. — Домов люди лишились. Жили в бараке, где у каждой семьи было по комнатушке. Поэтому никаких собственных печей ни у кого не было. Тогда женщины решили, что на пустыре за бараком надо построить одну большую общую печь. На всех. И по очереди ею пользоваться. Так и сделали. Моей маме выпало ее топить по пятницам. С утра она ставила тесто. И уже к вечеру хлеб выпекался. Да какой хлеб! Не хлеб, а хлебушко. Настоящий, румяный, с корочкой хрустящей. Она доставала его, смазывала сверху топленым маслом, заворачивала караваи — круглые булки — в полотенца. И так он остывал. Томился. А потом мы всю неделю его ели. Я тогда совсем мелкой была. Но запах этого хлеба прекрасно помню. И ожидание чуда…

Людка расчувствовалась. И даже раскраснелась от детских воспоминаний.

Мудрая Паулина Петровна внимательно слушала Крылову, не перебивая. Только подливала душистый чай в цветастую пиалу.

— А еще мама делала так. Когда я простужалась, она вытащит хлеба, выгребет золу, застелет печку изнутри соломою и пустит меня туда — посидеть, погреться. А там такой жар! Такой непередаваемый жар! В минуту пропотеваешь. Вся простуда убегала. Я помню. Так вот лечили, без таблеток. Да и не было их тогда…

Но вот пришло время действовать. Паулина-Паша достала поднявшееся тесто. Замесила его. Обмяла. Заложила в формы… А по ходу дела шел рассказ:

— Надо дождаться, когда прогорят дрова. И останутся угли. А пока мы с тобою украсим караваи разными узорами из теста. Пропекутся — будут на хлебе и цветочки, и петушки, и солнышко. Давай, действуй!

Почему бы не попробовать? Крылова взялась за дело. И главное — у нее получалось. Видно, заложено это в генах. В тысячах тысяч поколений русских женщин, что пекли свой хлеб, качали колыбели и пели народные песни.

Загремела металлическая лопата, на которой отправились в огнедышащее жерло формы с батюшкой-хлебом.

— В наших краях, конечно, пекли в основном ржаной. А вот южнее, там предпочитают белый хлебушко. Там мука, что и говорить, лучше, — лился плавный рассказ Паулины-хозяйки. — Печь, вообще, была центром жизни в избе. На ней обычно спали старики и дети. У каждого было свое место: у кого на печи, у кого на полатях, рядом. Зимою возле печи всегда собиралась вся семья. Женщины пряли. Мужики что-нибудь чинили. В печи и парились по банным дням. Раньше знаешь, какие они огромные были! О-го-го! Два мужика в печь залезали! С тазиками. Это уж потом бани появились. После купания ложились на печь. Чтобы не простужаться… Печь всегда ассоциировалась с женщиной. С женской жизнью. И судьбой. С печью столько обрядов связано…

— Да? — Людке действительно было интересно. И она только успевала задавать вопросы, искренне удивляться и радоваться этим новым знаниям.

— С печи начиналась женская жизнь! — рассказывала дальше Паулина. — Когда приходило время сватать девушку, в доме появлялась сваха. Заходит и начинает прикладывать руки к печи. То есть греть. Это был сигнал. Значит, пришла она с разговором. В ответ девушка, если ей этот разговор нужен, начинала ковырять глину из печи. Так вот, пальчиком. Это сигнал для свахи. Можно начинать выполнять миссию. Сваха заводит свою песню, мол, у вас товар, люди дорогие, а у нас купец! Нахваливает. Если купец девушке был не по душе, то она залезала на печь… Вот так вот дела делались. Деликатно. И не надо было особо ничего говорить… Печь, она была живая. В ней всегда горел огонь. И детей рожали на печи. Считалось, что ребенок, рожденный на печи, будет обладать здоровьем и благами… Гадали по пламени. Если во время родов хорошо горит, не чадит — значит, все будет в порядке. Даже у самого нерадивого хозяина всегда у печи лежали сухие поленья. На всякий такой вот случай. По чурбачкам девушки гадали на суженого-ряженого. Закроют глаза. Достают из поленницы полешек. Если толстый, то и муж такой будет. Если корявый — то и…

— Может быть, уже готов хлеб наш насущный? — заметил оператор Серега, которому, кроме рассказов и басен, были нужны еще и живые кадры.

— Счас посмотрим! — ответила от печи хозяйка. И загремела заслонкой. — Ах, хорошо подошел твой хлеб. Поднялся! — сказала она Людке. — Видно, любит тебя мужик твой. Крепко любит!

Людка покраснела, как девушка. А Паулина заметила:

— Минут через пять будем доставать хлебушок-то! — И опять потек ее рассказ: — За печью в доме жил хозяин избы. Домовой. Ему всегда в уголке тут ставили кашу. Чтобы добрым был. Помогал. Бывает, хозяин уедет на торжище и загуляет. Тогда хозяйка берет в руки полено и кочергу. Встает вот здесь. И просит домового: «Дым-домовой! Верни хозяина домой!» Печь — это было сердце дома. Вокруг нее все вертелось. Ну, давай доставать будем. Ух, хорош! — подхватывая на противень румяные буханки и караваи, приговаривала Паулина-Паша.

— А дух-то какой! — сказала Людка, отламывая кусок от каравая.

Хлеб удался. Удалась и передача.

Прощались с хозяйкой музея уже как-то по-другому. Душевно, по-родственному. С подаренными Паулиной караваем и булкой вернулись в студию — монтировать, писать авторский текст, искать и накладывать подходящую мелодию. В общем, работать.

Все дни, пока доводили передачу до ума, ломали хлеба, отрезали по кусочку. Ели духовитую мякоть. Наслаждались.

V

Серый, ребристый фасад пятиэтажного здания областной думы, нового места его работы, отлит из бетона и стали и вряд ли может называться шедевром архитектуры. Да и стоит само здание как-то так, притулившись боками к двум параллельным улицам.

То ли дело — стоящее недалеко здание областного правительства. Самый центр. Впереди большая площадь с черно-чугунным памятником Ленину. Вокруг скверы, зелень.

Перед думой, правда, тоже есть небольшое пространство. Но оно, конечно, не тянет на гордое звание площади. Так, расширенная проезжая часть улицы. И это расположение много говорит о месте законодательной власти в стране. Сбоку припека.

Вот на этой самой проезжей части частенько появляются люди. С плакатами. Сегодня тоже стоят. Это бабушки и дедушки, а также две молоденькие девушки. В общем, пикет. На плакатах лозунги: «Льготы детям войны!», «Достойные пенсии детям войны!» Рядом ходят сборщики подписей в фирменных красных фартуках с надписями и коробками в руках. Для пожертвований.

Дубравин давно знает, откуда у этой инициативы растут ноги. Мысль проста, как валенок. Тех, кто родился с сорок первого по сорок пятый, они предлагают уравнять по статусу с ветеранами войны. У них, мол, было трудное детство. Дубравин эту идею не воспринимает. Ветераны бились за страну, за народ, заслужили почет, уважение и льготы кровью и потом. А среди тех, кто родился в годы войны, много разных. Вон, его братец Иван, царство ему небесное, тоже народился тогда. Всю жизнь только и делал, что водку жрал ведрами. Таким тоже льготы и почести?

Впрочем, коммунякам не важно, кто да что. Главное — прозвучать. Поймать волну. И они прекрасно понимают, что люди наши халяву обожают…

На входе в здание — металлодетектор. Прошел. Показал красное удостоверение. Вежливый круглолицый полицейский в новой элегантной форме козырнул ему в ответ.

Кабинет открыт. Ключ торчит в двери. Значит, помощник уже пришел. Только бродит по этажу. Так оно и есть.

Дубравин уселся в кресло, и Олег появился в дверях с заварным чайником в руках. Чернявый, худощавый, улыбчивый паренек, приехавший недавно вместе с родителями из Казахстана. Из тех, что знают, чего хотят. И строят свою жизнь, не растекаясь мыслью по древу, а деловито и осмысленно. Шаг за шагом. Кирпичик за кирпичиком. Он юрист. В его обязанности входит отслеживание всех особенностей законодательного процесса. А пока он заваривает утренний чай и подает шефу аналитическую записку о повестке дня. В повестке обычно около сорока вопросов. И без Олега вникнуть в каждый из них на ходу практически невозможно. Тем более что продраться сквозь дебри параграфов и специальных терминов может только профессиональный правовед.

— Пришли ответы из правительства, комитета по охране природы. И из облсовпрофа, — осторожно говорит помощник.

— И что? — отрываясь от чтения, спрашивает Дубравин.

— Две отписки. Один положительный.

— И то хорошо! — замечает шеф. — Подготовь письмо с нашими предложениями по ужесточению антиалкогольного законодательства. И отправь его в юридический отдел на экспертизу.

— Сделаю! А когда подпишете?

— Как сделаешь, так и подпишу. В нем надо предложить ограничения по времени, возрасту, поднять штрафы за продажу алкоголя несовершеннолетним… И не забудь про энергетические коктейли указать. Надо же такое выдумать! Сволочи! Мешают водку с кофе и сахаром и называют это пойло энергетиком. И впаривают детям! Надо сформулировать эти предложения грамотно. Со ссылками на законодательства других стран. У нас это любят. Как, мол, в цивилизованных государствах.

Олег уселся напротив и начал разбираться по существу в вопросах, внесенных в повестку дня.

Для большинства наших людей процесс появления того или иного закона является тайной за семью печатями. Они чаще всего видят заключительный этап процесса. Сидят в большом зале хорошо одетые, сытые люди. И нажимают на кнопки. Но на самом деле главные события разворачиваются совсем в других местах. Сначала появляется так называемая законодательная инициатива. Или идея. Вот как в данном случае. Отрезвить молодежь. Садятся юристы, знакомятся с чьим-то опытом. И пишут свои предложения. Направляют их на рассмотрение экспертов. Те покумекают. Предложат что-то свое. Или отвергнут инициативу. Скажут, например, что закон неисполним. Или противоречит Конституции.

Но, предположим, эксперты дадут положительный отзыв. И предложение пойдет по инстанциям. Например, в правительство. Там прочтут, поправят. И спустят в Думу. Там предложения рассмотрят на профильном комитете. Комитет даст свое заключение. Принять. Отклонить. Или отправить на доработку.

И только в том случае, если думские инстанции согласятся, закон попадает в повестку дня сессии. И депутаты решат — быть по сему. Или не быть ничему.

Иногда в ходе таких похождений от предложения ничего не остается. Например, хороший по сути закон о техосмотре автомобилей так «доработали», что коррупция при его исполнении возросла во много раз. Только взятки теперь берут не гаишники, а страховщики. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

— Александр Алексеевич! Обратите внимание вот на эти пункты, — говорит Олег. — Речь идет об увеличении площадей, сдаваемых в аренду предпринимателям. Похоже, это многоходовая комбинация по приватизации городских гостиниц. Схема здесь такая. Люди, приближенные к нынешнему мэру Хокину, взяли в аренду за смешные деньги городские гостиницы. И сдают их в субаренду коммерсантам, зарабатывая по миллиону евро в год на этих операциях. В ближайшее время гостиницы будут приватизироваться. И первоочередное право на получение их в собственность получат так называемые арендаторы. Но по закону город имеет право сдавать в аренду только до пятисот метров одному арендатору. Вот они и хотят его изменить. Увеличить площадь до двух тысяч. Чтобы успеть до приватизации прихватить эти куски городской собственности для себя. А потом проглотить их «по-честному».

Дубравин даже присвистнул. Его прямо-таки поражает способность наших чиновников извлекать выгоду из своего положения. «Ну ладно, посмотрим! — думает он. — Вынесут ли они этот вопрос на голосование… Еще не вечер!»

Наконец Олег огласил весь список. И они, попив чайку, отправляются дальше. Теперь следующий этап подготовки — заседание фракции.

* * *

По слегка запутанным ходам и лестницам он спустился в большой зал с огромным столом посередине. Зал этот уже почти полон солидными «пиджаками», которые пожимают друг другу руки и рассаживаются в черные кресла.

На сегодня в думе заседают четыре фракции. И та, в которой работает Дубравин, самая многочисленная из них. Через несколько минут в дверях появляются члены совета. Впереди председатель. Небольшого роста, седой, лысоватый мужчина по фамилии Ручников. За ним следуют заместители.

История политической карьеры Ивана Ивановича Ручникова весьма длинная, как и эволюция его взглядов. Начинал он ее при коммунистах. В областном комитете партии, где заведовал сельскохозяйственным отделом. Затем попеременно побывал в разных партийных объединениях, был при делах у губернаторов-коммунистов и теперь вот востребован при государственнике и реформаторе.

Дубравин Ручникова уважает за то, что он профессионал. И еще потому, что в самом начале двухтысячных о нем хорошо отзывался Николай Болгов, тот самый директор совхоза, который помогал ему во время его первой выборной кампании.

А Дубравин добра не забывает.

Марина Сорокаумова — давний боевой товарищ — за прошедшие годы высоко взлетела. Сегодня она и председатель отделения самой главной партии России, и заместитель Ручникова по думе. Вросла, так сказать, в элиту. Но не загордилась. И помогает Дубравину, чем может. Хорошим советом. Тонким аппаратным подходом.

Загадкой для Дубравина остается второй зам — Молчалин. Говорит он тихо, без эмоций. Вперед не вылезает. Аккуратный такой персонаж.

«Святая троица» уселась во главе большого стола. И заседание фракции главной партии пошло-поехало по накатанной колее.

Иван Иванович начал его с разговора о дисциплине труда. Стараясь никого не обижать, так как среди депутатов были очень влиятельные люди, он с некоторой долей возмущения произнес:

— Понимаете, многие депутаты не ходят на заседания комитетов, к которым они приписаны. Спрашивается, зачем избирались, если работать не собирались? Вчера на комитете мы не могли принять очень важный вопрос из повестки дня. А почему? А потому, что было от комитета четыре человека. Правильно я говорю, Татьяна Ивановна? — обратился он к полной черноволосой женщине, председателю комитета по здравоохранению. Та величаво кивнула большой, красивой головой:

— Да, было четыре человека. Два проголосовали за. Один воздержался. Один Кувалдин против. Поэтому нам все-таки удалось провести все решения!

— Ну хорошо, что так, — заметил примирительно председатель.

Дубравин вспомнил, что даже на пленарных заседаниях думы обычно отсутствует человек пятнадцать — двадцать. Были и такие, которых он вообще никогда не видел в этих стенах. «Видимо, думские мандаты им нужны совсем для других целей. Как Борисову, которому, чтобы не сесть в тюрьму, пришлось бежать за границу. Но в думе он все равно остается».

А в это время Ручников уже поднял другую тему:

— Сейчас у нас у всех вырастает огромная проблема. Это никель! Вот мы должны, я вас прошу, этот вопрос о разработке месторождения принять к сведению. И как-то помогать. Разъяснять! Это государственная задача! И решать ее должна федеральная власть. А они, понимаешь, приняли решение о разработке и все оставили на нас. Вы тут разбирайтесь с протестами населения… Сейчас идет такая работа по подготовке заявления… По никелю. Сейчас коммунисты начнут этот вопрос будировать. Но мы не будем включать его в повестку дня… Я вас прошу голосовать консолидированно…

Вся фракция приняла к сведению установку председателя.

«Действительно, — думает Александр, — по закону все, что находится в недрах, принадлежит государству. Оно и решает, что с ним делать, с этим добром. Ну а по совести? Кто-то там, в правительстве, принял решение разрабатывать месторождение в центре страны, где “золотые” черноземы, чистейшие реки и большой биосферный заповедник. Народ, конечно, возмутился. Но Москва далеко, а мы близко. И оказались между молотом и наковальней. И на кой хрен нам нужен этот никель, — думает он дальше, вслушиваясь в разгоравшуюся дискуссию. — Мы и так добываем сотни миллионов тонн разного рода полезных ископаемых. Ну, будут добывать еще. Кто-то продает этот никель за границу. В чьем-то кармане осядет очередной миллиард долларов. А что нам-то с этого? Что останется? Край с грязной водой, загубленной природой?»

Эту свою точку зрения он не скрывал. И как-то высказал в разговоре тет-а-тет с губернатором: «Хотите честно скажу, что я об этом думаю?» Тот кивнул. Ну, Дубравин и сказал. А где конь с копытом, там и рак с клешней. Такую же позицию поддерживали журналисты его газет. Уже не раз управление внутренней политики в лице улыбчивого, но чрезвычайно хитрого «молодого, да раннего» карьериста беседовало с ним на эту тему. Но Дубравин принимал удар на себя. И корреспондентов в обиду не давал.

Вот и сейчас на заседании фракции послышался очередной наезд на газетчиков. Один старый хрыч — партийный прилипала-функционер — высказался по этому поводу:

— Вы посмотрите, что тут пишут в городской газете. Они дали слово этим смутьянам. А ведь в нашей партии, в нашей фракции, работает владелец этой газеты. Надо бы ему повнимательнее следить за своими журналистами.

Пришлось на такие выпады ответить.

Помогало то, что членом партии он не являлся. (После КПСС решил, что в правящие партии — ни ногой.) И задачу свою в думе он знал точно. Поддерживать губернатора. И добиваться принятия законов, ограничивающих спаивание молодых.

Но «все хорошее» рано или поздно кончается. Закончилось и заседание фракции.

* * *

Зал общих заседаний — амфитеатр с большими удобными креслами в красной обивке. Перед рядами этих кресел деревянная стойка, разделенная на секции. А в эту стойку-стол вмонтированы микрофоны. И самое главное «орудие труда» — система голосования. В ней пять помеченных значками кнопок. На первой изображен говорящий рот. Это кнопка для включения микрофона. Вторая — «минус». Значит «против». Третья «0» — «воздержался». Четвертая «плюс» — «за». И одна кнопка для регистрации.

Первое время во всей этой кнопочной демократии разобраться было сложновато. А потом привык.

Процесс законотворчества начался с обычной традиционной фразы:

— Уважаемые депутаты! Начинаем сороковое заседание нашей думы!

В этот момент какой-то торопыга из зала напомнил:

— Надо зарегистрироваться!

Ручников по-отечески успокоил его:

— Подождите, не лезьте поперед батьки в пекло! — А затем так же просто обратился к техническим работникам: — Включите систему голосования!

Дубравин нажал на первую кнопку с двумя крестиками.

На экране за спиной президиума начали плясать значки. Они сложились в цифру 42. Столько человек сегодня соблаговолили выполнить свой долг.

«Сейчас в дело вступят коммунисты, — привычно думал Дубравин. — Ну вот, точно».

Встал глава коммунистической фракции, въедливый, серьезный мужик и произнес:

— Я бы попросил внести в повестку дня специальную резолюцию в поддержку незаконно арестованного главы Тачирского района товарища Питфеева.

Иван Иванович, однако, не поддержал эту инициативу и отклонил резолюцию. Его больше волновала чума свиней. Так что спикер предложил для начала заслушать доклад ветеринарного врача, который ожидал слова.

И незамедлительно на думской трибуне явился врач. Представительный и громкоголосый, он разложил свои бумаги и начал доклад:

— Уважаемые депутаты! Уважаемый Иван Иванович! У нас в сельскохозяйственных районах сложилась очень серьезная обстановка по африканской чуме свиней. В Н-ских районах на сегодняшний день уничтожено восемь тысяч голов. Буквально вчера зафиксировано заражение еще двадцати тысяч свиней в одном из крупнейших агрохолдингов. В связи с этим во многих районах на сегодняшний день запрещена реализация свинины. Установлен карантин. На границах выставлено более пятидесяти карантинных постов. Объявлена чрезвычайная ситуация. Чума идет с юга, из Краснодарского края, постепенно захватывая все новые и новые хозяйства. В общем и целом ситуация тяжелая не только в экономическом, но и в социальном плане. Для выявления путей заражения привлекаются ученые. Но понять, как такая напасть могла проникнуть на современные свинокомплексы, которые имеют четвертую степень защиты, не могут и они.

Слушая главного ветеринара, весь зал приуныл. Такая эпидемия, она ведь не только разоряет село, она еще и вызывает озлоб ление и обнищание населения. Дубравин, который баллотировался от пригородных районов, прекрасно понимал, о чем сегодня там говорят люди…

И словно в ответ на его мысли, оратор с трибуны продолжил:

— Огромные проблемы возникают с поголовьем, которое содержится на частных подворьях. Единственный способ остановить чуму — это ликвидация частных ферм, расположившихся в сельских катухах. — Он употребил слово из казачьего лексикона. И Дубравин живо представил свою деревню и эти самые сараи и катухи, в которых хрюкает благосостояние села.

Докладчик закончил речь. И народ принялся задавать вопросы.

— Вы можете гарантировать, что распространение болезни не экономическая диверсия? — задал вопрос владелец и главный менеджер большого мебельного холдинга.

— Да, многое кажется странным в нынешней эпидемии. Идет она с юга, с территории Грузии, Абхазии. Но к сожалению, доказать что-либо невозможно. Мы только вынуждены защищаться. Так, в Краснодарском крае проведена полная депопуляция стада.

«Экое он словечко ввернул. Научное», — подумал Дубравин. И представил себе, что кроется за этим словом — депопуляция. Это когда забиваются десятки тысяч живых существ. И когда он вообразил этот «свиной апокалипсис», ему стало слегка не по себе.

А в это время в зале заседаний уже начала разгораться дискуссия: кто-то из депутатов озвучил самую ходовую среди населения версию о происхождении эпидемии:

— На моем участке, а я там был только позавчера, люди прямо заявляют, что чума свиней запущена представителями больших аграрных холдингов. Так они расчищают поле от конкурентов. И люди требуют, чтобы правоохранительные органы разобрались в этом…

В дискуссию, как всегда, вступили радетели за народное дело — коммунисты:

— Мы уже инициировали запрос по компенсации населению за уничтожаемый скот. Почему до сих пор не принято решение, какая должна быть компенсация за уничтожаемых животных? Это диверсия…

С трибуны, которую еще не покинул представитель сельскохозяйственного начальства, донесся ответ:

— Решение о компенсации уже принято правительством области. Она составляет пятьдесят рублей за килограмм живого веса…

— А мы не знаем ни одного подворья в моем районе, где бы эту компенсацию уже получили…

Голоса с мест:

— С населением очень трудно работать. Население находится в шоковом состоянии.

Разгорелась бурная полемика.

— Коммунисты, — начал гасить страсти Ручников, — живут в другом измерении. При чем здесь диверсия? Дело-то идет о жизни крестьян. При советской власти было то же самое. Давайте закругляться. Спасибо вам за информацию о происходящем на сельскохозяйственном фронте. Будем переходить к другим вопросам. Нам еще предстоит утвердить мировых судей.

Дубравин полистал толстенный «гроссбух». Нашел нужную страницу со списком.

В это время к трибуне вышел областной судья — маленький, «замороженный» человечек с продолговатым, как у кузнечика, лицом. И фамилия у него подходящая — Богомол. Дубравин уже немало знал и о нем. О том, что он создал систему, в которой за любое решение суда — праведное и неправедное — надо давать на лапу. Но, как говорится, не пойман — не вор. Знать — одно. А вот доказать…

За этим судьей выплыли на сцену (или подиум) кандидаты. В основном — женщины. Иван Иванович начал процесс представления этих новых вершителей судеб по очереди:

— Калинина Елена Ивановна представляется на должность мирового судьи Пролетарского района.

На несколько шагов вперед вышла молодая статная женщина, одетая по такому торжественному случаю в брючный деловой костюм, но с выглядывающей из-под пиджака кружевной блузочкой.

Дубравин машинально отметил: «Это сколько же сил и времени она сегодня потратила, чтобы принарядиться. А делов-то всего на несколько секунд! Женщины есть женщины».

Ручников тем временем задал вопрос залу:

— По Елене Ивановне вопросы имеются? Нет? Тогда голосуем.

Дубравин, как и все депутаты, нажал кнопку «за». На экране загорелся результат: «Единогласно».

— Решение принято. Поздравляем вас со вступлением в должность.

Конвейер работал быстро и бесперебойно. Не прошло и четверти часа, как все кандидаты стали судьями. Как говорится, из гадких утят да в белых лебедей.

Теперь дума перешла к основным вопросам. К голосованию по предложенным законопроектам. Здесь тоже существовал свой, уже отлаженный годами порядок действий.

На трибуну поднялся хорошо и модно одетый, красивый и ухоженный седовласый немолодой мужчина. Дубравин знал его. Это был Иван Пичугин. Предприниматель, один из тех активных людей, кто в годы безвременья не дал загнуться делу. По молодости лет он был в рядах демократов. Участвовал во всех перипетиях политической борьбы. Не раз рассказывал Дубравину, какие баталии разворачивались тогда в думе: «Мы, бывало, по три дня с утра до позднего вечера согласовывали повестку заседания».

Но сейчас другие времена. И он дал информацию по простому и понятному всем депутатам изменению в бюджете:

— Уважаемые коллеги! Предлагается внести изменения в бюджет нашей области в доходной части. В связи с дополнительными средствами, которые поступают к нам из федерального бюджета, наши доходы увеличиваются на один миллиард двести двадцать восемь миллионов рублей. Из них получено на модернизацию школьного образования восемьсот семьдесят миллионов. Триста семьдесят восемь миллионов — на детские дома. А также средства на софинансирование федеральных программ. Но учтите, если мы их не используем по назначению, то эти средства будут изъяты из бюджета…

У оппозиции уже тут же возникли вопросы:

— Вот тут я вижу, что мы сокращаем расходы на сто тридцать шесть миллионов рублей. Это что значит? — спросил молодой и единственный в зале справедливоросс.

С трибуны ему пояснили:

— Это идет сокращение какой-то ненужной управленческой структуры в правительственном аппарате.

— А вот здесь, — возразил ему главный коммунист-оппозиционер, — новые деньги отпускаются на областной телеканал. А кто вообще смотрит этот телеканал? Мне кажется, надо рассмотреть вопрос о его существовании на профильной комиссии!

Его риторическое предложение повисло в воздухе. Все прекрасно понимали, что никто рассматривать его не будет. Потому как губернский информационный блок строился для того, чтобы освещать деятельность нового губернатора…

Зато когда разговор коснулся денег по онкоцентрам и больницам, дискуссия разгорелась с новой силой. Теперь уже в нее включился председатель думы:

— Валентин Петрович! Мы бабушкам ничего не сокращаем. Идет изменение структуры!

Перепалка затихла. Дальнейшее голосование прошло гладко. И повестка дня активно двигалась к концу. До тех пор, пока снова не всплыли поправки к закону об аренде городской собственности. Те самые, о которых Дубравина предупреждал его помощник. Чтобы перепроверить информацию, Александр обернулся к своему соседу, директору крупного предприятия и старейшему депутату, крепкому семидесятилетнему мужчине с жестким ежиком волос и железным рукопожатием тяжелоатлета. Спросил, притворяясь, что ничего не знает:

— А зачем увеличивать эти площади под аренду? Какая разница?

И старый зубр объяснил:

— Мэр и его шайка используют такую схему пользования городской собственностью.

— И кто же за этим стоит? — заинтересованно спросил Дубравин.

— Та группа людей, которая привела к власти нынешнего мэра. Это у них бизнес такой. Почему, думаешь, у нас в городе нет заправок ЛУКОЙЛа? Да потому что есть «свои» заправки. В которых бензин разбавляют чуть ли не ослиной мочой. Эти заправки принадлежат той же группе деятелей.

— Я голосовать за эти поправки не буду! — заявил Дубравин.

Но голосовать и не пришлось. Видно, кто-то уже все понял. И председатель просто не поставил этот вопрос. Пропустил со словами:

— Эти поправки не проработаны до конца. Мы вопрос снимаем.

Законодательная машина продолжала набирать обороты. На трибуну один за другим бодро поднимались то руководитель департамента финансов, то директор фонда обязательного медицинского страхования, то заместитель руководителя департамента агропромышленной политики…

В зале не умолкал голос «дирижера» Ручникова:

— Этот закон касается обманутых дольщиков. Он должен действовать один год. Надо закрыть тему. Просьба принять его в двух чтениях. Голосуем!.. В первом чтении закон принят! Голосуем во втором! Во втором чтении закон принят!..

На трибуне лысый импозантный мужчина в белом костюме. Заместитель начальника департамента. Дубравин уже имел с ним дело. Скользкий, лживый тип с наглыми бессовестными глазами.

О таких говорят: «Хоть ссы в глаза, ему все божья роса!»

Дубравин давно слышал от предпринимателей, что к нему без миллиона в сумке никто не заходит.

Сейчас он озвучивал план приватизации государственной собственности на будущий год. Ну что ж, план так план. Тут, как говорится, ничего не попишешь.

Все шло гладко. Но пару раз, несмотря на всю предварительную работу, законодательная «коса» все-таки натыкалась на «камни» — когда она задевала интересы бизнеса.

Рассматривали инвестиционную программу. И наткнулись на страусиную ферму. В России! Но пропустили. Хрен с ней. Прикольно, а денег требует чуть-чуть. А вот очередной транш на строительство элитной гостиницы не пропустили. Поднялся крик. Первым пошел в атаку владелец крупного мебельного холдинга. Человек резкий, откровенный. Он озвучил общую претензию депутатов, которая заключалась в том, что с деньгами вообще напряженно. А тут зачем-то уже несколько лет подряд область вкладывается в строительство элитной гостиницы. И задал совершенно закономерный вопрос:

— Кому нужно это строительство? Чей актив?

В зале поднялся шум. Вопрос сняли с голосования.

Дальше бучу поднял его сосед, «железный» пенсионер Преснянкин. Прочитав поправки, он заерзал в своем кресле. Речь шла о запрете содержания на первых этажах жилых домов кафе, ресторанов, распивочных и других общепитовских заведений. Дескать, они очень мешают спать жителям этих домов. Он включил микрофон:

— Предприниматели и так находятся под давлением. У них постоянно падают доходы, соответственно, и налоговая база. А если мы сейчас примем этот закон в таком виде, то потеряем дополнительно миллионы рублей. Надо ли нам это?

Предприниматели — это курочка, что несет золотые яйца. Их беречь надо.

И Дубравин был абсолютно согласен с тем, что Ручников снял и эти поправки с голосования:

— До последующего повторного рассмотрения и внесения с новыми правками на комитете.

Но Александр понимал, что при нынешней думе эти поправки света белого не увидят. Утрясутся под сукном.

Заседание закончилось. И депутатский люд, оживленно разговаривая, покинул свой амфитеатр.

* * *

По дороге в кабинет к Сорокаумовой Дубравина перехватил Алексей Пономаренко — председатель комитета, Герой России. Бывший спецназовец. Он потерял руку на второй чеченской, но не сдался. Активничал на общественном поприще, преподавал. Потом избрался в депутаты. И вот уже второй срок заседает в думе. С Дубравиным они шли по одному округу. Вместе выступали перед народом.

Пономаренко — круглолицый, полнеющий, но крепкий, ядреный мужик — завел разговор о помощи в одном деле. Чтобы Дубравин посодействовал ему через публикацию в прессе. Речь шла о крупном воровстве в том районе, от которого они прошли в думу.

— Распни ты их, Александр Алексеевич! Гадов этих!

— Ты ж говоришь, они ничего не боятся. Поможет ли?

— Даже те, кто ничего не боятся, все равно опасаются гласности, дурной славы. Каждый хочет выглядеть прилично.

— Ну, попробуем! — ответил Дубравин. — Давай материалы! — а сам в это время думал про себя, вспоминая толстомордого главу департамента в белом костюме: «Если чиновник не боится — он ворует. Если боится — тоже ворует. Но со страхом. В советское время их лозунгом было: “отнять и поделить”. Теперь у них новый: “украсть и убежать”»!

С такими оптимистичными мыслями он прошел в кабинет Марины Сорокаумовой. Так уж у них повелось: посидеть после заседания, чайку попить. В комнате отдыха уже стояли фарфоровые чашки. Немолодая секретарша заварила чай и принесла его сюда.

— Рюриков уехал на неделю в командировку, — рассказывала новости Марина. — У него такой вот ритм жизни… Дорожный…

Но, оборвав начало будничного разговора, вдруг сказала:

— Ксан Ксеич, вот сколько здесь лет уже обитаю, а привык нуть к здешним нравам не могу!

— А что случилось? — добывая из вазы пятого «Мишку на Севере», спросил Дубравин.

— Гады! — не выдержала она. — Выложили на меня в Интернете пасквиль. На мои личные дела. Узнали… Написали… Подгадили… Мол, я хожу на поводке, — всхлипнула она.

Дубравин никогда не интересовался тем, что про него выложили в Интернете. Он вообще заглядывал туда только в том случае, если ему нужна была какая-то деловая информация. Так что он был не в курсе. Да и относился к сплетням, даже выложенным в виртуальном пространстве, абсолютно равнодушно. А она, конечно, хотела с кем-то поделиться своей болью:

— И кто выложил?! Мои же товарищи по партии. По команде. Я думаю, это сделал Парнов. Говнюк такой. Он давно метит на мое место. В глаза заглядывает, лебезит. А за глаза вот такие вещи делает.

Дубравину, конечно, было жаль своего человека, Марину Сорокаумову, но он уже давно понял, что такое аппаратные интриги:

— Марин, ты как будто не поняла, в каком гадюшнике живешь! Я только попал сюда — сразу сообразил, что за люди обитают в здешнем аппарате. У тебя вроде бы не должно быть иллюзий по этому поводу.

— Трудно привыкнуть. В глаза улыбаются. Готовы прямо расцеловать тебя. А на деле… Как вспомню — прямо все закипает.

— Назвался груздем — полезай в кузов, — ответил Дубравин, откусывая свеженькую зефирку в шоколаде. А в голову лезли мысли «по теме»: «Уровень развития политической системы в стране определяется достаточно просто. На самом раннем этапе политических оппонентов просто убивают. На следующем — сажают в тюрьму. Это уже прогресс. Ходорковский тому пример. Очередная ступень — это когда своих политических противников с утра до вечера судят. В этом особенно поднаторел батька Лукашенко. А сейчас берут пример и наши. Вон того же “Нахального” таскают по судам. То по одному делу, то по другому. И ему не до политических прений. Он только успевает из КПЗ под домашний арест садиться. Это свидетельствует о некоей продвинутости системы. Но высший класс — это когда политического противника компрометируют, используя его слабости. Вываливают в грязи. А потом отпускают. Он теперь уже все равно не поднимется. Это знаменитая история с главой МВФ Домиником Стросс-Каном. Или с парнем этим из “Викиликса”. Это ж надо! Найти его бывшую подругу, с которой он жил. Уговорить ее подать заявление об изнасиловании. И просто за незащищенный секс завести дело. Вот это действительно мастерство! Нашим местным лапотникам еще до этого далеко. Они умеют либо взятки подсовывать. Либо вот так, как с Сорокаумовой. Потихоньку, по-подлому разместить в интернете какой-нибудь гнусный пасквиль. На большее ума не хватает. Ни ума, ни таланта. Впрочем, чего ждать от людей, которые никогда ничего не строили. Только вынюхивали, выслеживали, писали доносы…»

Так что «чаепитие в Мытищах», как называл Дубравин этот стандартный ритуал, закончилось на той же минорной ноте, что и началось.

Шагая по длинным «коридорам власти», он вспоминал и свои непростые отношения с приближенными губернатора, которые сейчас складывались по принципу: «Жалует царь, да не жалует псарь». Это его и удивляло, и расстраивало. Он привык относиться к людям доброжелательно, без предрассудков и задних мыслей. А тут… И он рассмеялся, вспомнив слова своего товарища, пришедшего из бизнеса в госаппарат и выдержавшего в нем всего три месяца. На вопрос Дубравина, что в этой работе главное, Мишка ответил:

— Там главное, кто первым донесет начальству плохие слова, которые о нем услышит.

VI

Сегодня праздник. Воскресенье. Он отслужил литургию в храме при монастыре. И теперь исповедует тех, кто остался после нее. Таких немного. Человек пять-шесть. В основном это женщины в платках и серых деревенских платьях. Они стоят в притворе храма. Ждут своей очереди. Тихо перешептываются, пока иеромонах Анатолий — весь белый (седая борода, седая голова), но в черном монашеском одеянии — неторопливо беседует с древней старушкой.

Бабушка с подслеповатыми глазами, чистенькая и опрятно одетая, торопливо рассказывает о грехах своей жизни. Видно, на пороге небытия ей надо хоть с кем-то поделиться своей неизжитой болью. При этом ее склонившаяся голова трясется в такт словам:

— Сразу после войны родила я сыночка. И уже потом, после родов, мне сказали, что младенчик умер. Но тело его мне не выдали. На него, мол, страшно глядеть… Я спросила у акушерки: а где он лежит? Она мне сказала: вон там. Я подошла. А там другой. Ну, я и ушла. Не стала больше узнавать, что да как. Такие мы были тогда. Забитые. Это сейчас все стали умные и настойчивые. А теперь вот я думаю, что его украли у меня. Мою кровиночку. И сейчас он где-то живет. И не знает даже, кто его родители…

Иеромонах, что в переводе с греческого значит «священник-монах», делает свою работу — накрывает ее голову епитрахилью, читает молитву, отпускающую бабульке ее невольный грех.

«И есть ли тут грех?» — думает он. Но произносит привычно:

— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Антония, вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!

Прочитал. Осенил ее крестным знамением. «Пусть идет спокойно. Наверное, скоро ей предстоит встать перед Господом», — думает он, ожидая следующего исповедующегося.

Еще одна женщина. Их всегда больше во много раз, чем мужчин. Бабуля. Толстая, рыхлая. Ноги отечны. Тоже вспоминает свою жизнь. Но по-другому:

— Я была в детстве инвалидом — руки не работали. Соседние дети надо мною издевались. Вы же знаете, дети, они, как бы это сказать, невинно жестокие. Они даже не понимают часто, что делают и говорят. Потом инвалидность моя ушла. Я поправилась. Было это лет пятьдесят назад. Годы прошли, дети выросли. И в семье этих выросших уже детей дочка сошла с ума. И меня охватило чувство такой радостной мести. Вот, мол, вам за все! Господь вас наказал. Я думала много раз над этим. И думаю, что это грех. И он вошел в меня. Прости меня, Господи…

Мужчина. Старенький, понурый, но еще крепкий. «Наверное, будет каяться в пьянстве». Ан нет. По другому поводу пришел:

— Тоскую я очень. Сын умер. И было ему двадцать пять лет. Как кого-то похожего на него увижу на улице, так сердце встрепенется, забьется. Даже руки начинают дрожать. Была у него язва желудка. Пошел он в армию. Там запустили. Переросло… Умер от рака желудка…

Опять женщина. Лет сорок — сорок пять. Лицо, ничего не выражающее. Как будто погружена сама в себя. Говорит монотонно, как сомнамбула. Не жалуясь, не осуждая никого. Но так, что самого отца Анатолия от ее рассказа потряхивает:

— Сосед меня взял насильно. Снасильничал надо мною прямо в огороде… Сначала бил. Потом повалил…

Его трясет от возмущения таким беспределом. По-хорошему ему надо эту информацию передать в органы. Но нельзя. Тайна исповеди. И он может только дать ей совет. Да ведь она в нем не нуждается. Позорище ей не нужно. Ну а вот кому рассказать, как не монаху? Обязан молчать.

Отец Анатолий выслушивает ее исповедь, не задавая лишних вопросов. Он не из тех страстолюбцев, что не так давно появились в церкви.

Есть такие, которые выдумывают так называемые генеральные исповеди и принуждают кающихся вспоминать самые невероятные грехи — как мысленные, так и плотские. Да, бывает, такие ставят наводящие вопросы, что бедные женщины сгорают от стыда. Потому что они даже и не знают о таких вещах, которые открывает им чернец. А сами исповедники, сладострастно копаясь в чужом грязном белье, испытывают, наверное, какое-то огромное удовольствие. Или, как бы это выразиться, сладострастие. Есть такие и у них в маленьком монастыре, где он теперь обитает.

Много лет прошло уже с тех пор, как майор Анатолий Казаков стал зваться просто отцом Анатолием. У монашествующих — фамилий нет. Начинал он свою церковную жизнь в знаменитой Псково-Печерской обители. Кажется, давным-давно он переступил порог того знаменитого места в надежде завязать со своим недугом и обрести наконец душевное успокоение в монастырских стенах. А теперь вот здесь. Но, видно, правду говорят. Куда бы ты ни пришел, в какую бы скорлупу ни спрятался, от себя не уйдешь. И все свои грехи и страсти принесешь с собою. Так и он. Пьянство он преодолел. Давно уже хмельного в рот не берет. Но вот женщины… Ох, эти женщины… Нет, он так себе ничего не позволяет. Но каждую ночь посещают они его в горячих и горячечных монастырских снах. Бабы эти.

Ольга. Вечно больная, замужняя. Лечил. Жалел. Маринка, которая развелась из-за него. А он ее отставил. Катерина — красавица, прелестница. Проститутка, которую он научил кончать. Машка — модель. Никак не могла найти верный подход к мужчинам. Не знала, как примоститься к мужику. Каким местом прилипнуть. Кларетта (так он про себя ее прозвал) — нимфоманка, готовая лечь под каждого. Ирина — лесбиянка, пытающаяся обрести свой женский статус. Катерина — сущий ребенок, хотя с вполне зрелыми женскими формами. Еще одна Ольга — хохотушка. Законница, помощник прокурора.

Всем он, чем мог, помогал. А имя им легион. Как бесам. И видно, желание это, сила мужская — последнее, что оставляет даже монаха.

Уж он и постится урочно и от себя. И молится на сон грядущий. А они словно смеются над ним. Будят, почитай, каждую ночь. Дразнят, бесовки. Может, мстят ему этим. За что? Да скорее всего за то, что имел он их. А не любил. А вот снайперша, та, с чеченской войны, что застрелил он тогда, ни разу не приснилась. Забылась, как сон.

Простила его Богородица. Отпустила.

А так-то проснешься ночью в горячечном сне в своей келейке. И на колени — молиться. Пока не отпустит. И утро. Вставать пора. На службу в храм. Потом послушание. Как говорит отец Парфений: «Лень — прародитель всех грехов. А если трудиться денно и нощно, то грешить некогда будет».

Хороший он человек, отец Парфений. Живет у источника. Доб рый, свойский. Улыбчивый. Но не все здесь такие. Люди разные. Есть и суровые. Есть просто несчастные. А главное — все одинокие. Душою одинокие.

Прежде чем попасть в эту тихую обитель, где и спасаются-то всего десятка два насельников, он кое-что повидал. И многому научился в этой новой для него церковной жизни. Одно время он даже трудился помощником у правящего архиерея. Но карьеры церковной не сделал. Хотя сначала хотел. Не сложилось. Может быть, потому, что здесь, в церкви, стал он много думать. А тут, как в органах, дан приказ — выполняй.

Но времени много. Жизнь течет однообразно. День похож на день. Вот и думается. Много думается. О разном. В том числе и о методах руководства.

«Беда архиерейская, — считал отец Анатолий, — видеть недостатки людей, искать их и принимать решения на основе этой информации. А нужно видеть и плюсы, и минусы человека. На плюсах строить работу и взаимоотношения, а не на минусах. Где-то поддержать, подстраховать и проконтролировать. Стратегия на минусах приводит к тому, что за одни и те же недостатки иных хвалят, а других гнобят».

В общем, люди есть люди. Делают ошибки, а потом исправляют. Ничто человеческое им не чуждо, отцам церкви.

В молодости его архиерей, когда был семинаристом, сильно любил одну девицу. И, в общем-то, не собирался быть монахом. А хотел стать священником, жениться, завести деток. Но девица не дождалась его. Выскочила замуж за другого. Вот с такого горя молодой парень и принял постриг. Ушел в монастырь. А теперь жалеет о том, что нет у него детей. Пресечется его род. И некому будет вспоминать о нем. Не будет его кровинушки на земле.

Так что в каждой избушке есть свои игрушки. И свои, как говорится, скелеты в шкафу.

Еще в тот период времени, когда он собирался делать церковную карьеру, отец Анатолий пошел учиться. И заочно окончил духовную семинарию. Тему дипломной работы избрал для себя достаточно близкую. Каким должен быть настоящий пастырь. И настоящий инок. Пришлось поусердствовать. Проштудировать отцов монашества, начиная от Василия Великого, Антония Великого и заканчивая нынешними. Особенно запомнилось ему наставление святителя, касающееся тех, кто уже ступает на путь иночества: «Прошу, пусть не делает (избравший этот путь жизни) сего без испытания, пусть не воображает себе жизни удобосносной, спасения без борьбы, а лучше пусть наперед упражняется в благоискусном терпении скорбей телесных и душевных, чтобы, ввергнув себя в неожиданные борения и потом не имея силы противостоять встретившимся испытаниям, опять со стыдом и посрамлением не устремился назад к тому, от чего бежал с осуждением души, возвращаясь в мир и делаясь для многих соблазном, подавая всем повод заключать о невозможности жить во Христе».

Диплом он тогда защитил. А карьеры не сделал. И может быть, потому, что кроме цитирования святых отцов древности он понял еще одну истину, не очень приятную, но зато точную: если в древней церкви пастыри выбирались самою общиной из своего состава, то теперь такого нет. И не представляется возможным. И церковь как иерархическая структура подвержена тем же недостаткам, что и обычные замкнутые корпорации такого рода. То есть, конечно, карьеры здесь делаются по-другому. Духовный рост и рост карьерный зачастую никак не связаны друг с другом. И, как говорится, соблюдение восьмидесяти основных нравственных правил, которые вывел еще Василий Великий, не гарантирует тебе, что ты станешь епископом.

Видно, такие вольнодумные замечания проскакивали у отца Анатолия не раз и не два. А может, кто донес. Что тоже не исключено. Но на посту помощника он не удержался. На прощание состоялась откровенная беседа с правящим архиереем:

— Твой уровень, Анатолий, — клирик многоштатного прихода! Поэтому тебе надо еще расти и расти…

На что новоиспеченный монах заметил:

— Владыка! Мы все условно пригодные в руках Господа. Ты, с точки зрения выборщиков, недостоин быть патриархом, а сам считаешь по-другому. Кто-то считает, что патриарх недостоин этого места. Наши мнения — это одно! А воля Божия — это другое!

Поговорили! Как чистой росой умылись. И родниковой воды напились.

После этого пробыл он какое-то время монахом в Оптиной пустыни. Но не прижился. Шумной она ему показалась. Не монастырь, а какая-то корпорация. Как наедет народишко на машинах. Заполонит всю гигантскую стоянку. И в храмах не протолкнуться. И во дворе у кладбища — как на торжище. Нет благоговения и тишины. Не понравилось отцу Анатолию и излишнее усердие при возвеличивании недавно убиенных насельников монастыря. Кто убил? За что? Не докопались! А часовню уже отстроили. И едва ли не святыми их сделали. Как-то не очень вяжется все это со смирением. И воздержанием, приличным в таком случае.

В конце концов оказался он здесь. Место тихое. Беленький монастырский корпус с зеленой металлической крышей. Ни стен, ни башен. Только купол над храмом да колокольня со звонницей выдают его принадлежность к церкви. А так — прямо санаторий в лесу. Кстати говоря, в советское время этот монастырь и был отдан сначала под санаторий. А потом долго служил турбазой, с которой делались длительные вылазки на природу.

Но пришли иные времена. И турбазу вернули церкви.

Вид отсюда, особенно с колокольни, великолепный. Сплошь лес и реки. Народ мирный. Обитель тут отвечает за все. Окрестные жители ходят в монастырский храм — молиться, причащаться, исповедоваться. И эта тихая, однообразно-монотонная жизнь убаюкала. Что в мирской жизни сущая мелочь, здесь — событие.

Закончив свои служебные дела, Анатолий направился в братское общежитие, чтобы проведать старичка-монаха, который доживал последние годы здесь в тишине.

Бывший капитан, во время войны разведчик, он мирно коротает остаток лет в этих краях. И беседы с ним для отца Анатолия важны в смысле понимания жизни и Божьей воли.

А старичок интересный. Такой, как будто откуда-то из русской народной сказки вынырнул — старичок-боровичок. По имени Лука. С очень умными и чрезвычайно глубокими глазами. И бесконечными историями и присказками, которые он неторопливо, слегка заикаясь, рассказывает отцу Анатолию или забредшим послушникам.

Всегда он всем доволен. Ни на что не ропщет. И как кажется Казакову, ведет жизнь уж слишком простую и какую-то, как определил для себя отец Анатолий, «травяную». Дадут поесть — поест. Скажет спасибо. Забудут — тоже не обидится.

И за все, за любое, даже малейшее для себя услужение все время благодарит Господа Бога. Повторяя раз за разом: «Слава Тебе, Господи!»

Отец Анатолий, примеряя на себя будущую, маячащую где-то там, далеко за горизонтом, старость, думает, что он таким вот божьим одуванчиком вряд ли будет. А будет, судя по всему, он дедом ворчливым и требовательным.

От этого старичок Лука кажется ему еще более притягательным. Хочется ему понять, таков ли он на самом деле — безропотный и смиренный. Или все-таки где-то там, в глубине души, не остыли еще желания. И, стало быть, не святой он человек. А притворяется.

Но такой «удачи» ему пока не выпадает. И сегодняшний разговор с дедушкой Лукой все о том же. О военных воспоминаниях и о жизни в церкви. Так как, судя по всему, других впечатлений у деда нет.

Анатолий вошел, присел на край кровати. Спросил:

— Как самочувствие, отец Лука?

— Да уж скорей бы Бог прибрал. Надоело коптить божий свет. Устал, — тихо так ответил тот. — Ну а у вас как дела? В монастыре что нового?

А надо сказать, что при замкнутой, практически казарменной жизни в тихой обители далеко от людей любое событие из внешнего мира подробно обсуждается и оценивается. Иногда даже пристрастно.

— Да вот позавчера умерла Ляля! — заметил монах.

— Это какая? Не цыганка?

— Ну да, она. В крещении Галина.

А разговор возник оттого, что в ближайшем от монастыря селе несколько лет назад пристроился на жительство цыганский табор. И многие цыгане оказались крещеными. Стали захаживать в храм. И конечно, стали темой для пересудов. Вот и сегодня о них вспомнили.

— Померла вот она, — говорит отец Анатолий тихо. — Сразу после службы. Была у меня на службе. Исповедалась, причастилась. Я причащал. Вышла из храма — стало плохо. Мой помощник — из мирских — посадил в машину и повез домой. У него на руках и умерла. В дороге. Почему умерла — точно не знаю. В прошлое воскресенье не приходила на службу, чувствовала себя плохо. А в это решила обязательно прийти. Кто-то говорит, что у нее астма и в баллончике кончилось лекарство. Иные говорят, что-то еще было. Как-то все по-русски — безалаберно… Но поразило меня другое. Не смерть. Когда я ее отпевал, мне показалось, что цыгане разыгрывают меня. Покойница лежала, как живая. И улыбалась. Я спросил у пономаря Саши…

— Это который семнадцать лет в тюрьме провел? — уточнил отец Лука.

— Ну да! Так я его спросил: «Смотри, она улыбается?!» «Да! — говорит он. — Она же после причастия, когда приняла в себя частичку Бога». Вот так вот. Отпел я почти сотню человек. Но улыбающуюся во гробе видел первый раз.

Старец покряхтел, подумал. Очевидно, о своем.

— Единственное, чем утешаюсь, что мы не можем прибавить себе ни одного дня жизни. Правда, и убавить не можем.

— Да!

— Хотя есть такие люди, которые могут знать, — продолжил свою мысль Лука.

— Это как? — вежливо поинтересовался отец Анатолий, понимая, что сейчас последует очередной нравоучительный рассказ о чудесном.

— Есть такие! — начал старичок. — В одном из крестьянских домов на хуторе нас троих во время войны расквартировали. На несколько дней. Хозяин жил один. Это был старик неопределенного возраста. Может, лет ему было за восемьдесят. Или около того. По вечерам он зажигал керосиновую лампу. И читал книги. Нам, бойцам молодым, было интересно, что он там все вычитывает. На наш вопрос он ответил вопросом: «Грамотные?» И дал мне книгу. Я стал читать, но не мог понять смысла. Слова по отдельности были понятны, но вместе они как-то не складывались. Я сказал деду, что ничего не понимаю. Старик ответил, что я и не пойму. А потом добавил: «Вот что, сынки, война закончится весной сорок пятого года!» Мы стали над ним смеяться. Как в сорок пятом году? Идет только сорок второй. Советская армия наступает. Великая битва под Москвой закончилась разгромом фашистов. Какой сорок пятый год?! У деда что-то не в порядке с головой! «Да нет, сынки, с головой у меня порядок. Война закончится весной сорок пятого. Один из вас троих останется в живых и про меня вспомнит». Так оно все и вышло. Война закончилась девятого мая сорок пятого. Один из троих, который остался в живых, это я. Что за книгу читал дед, я так и не узнал. Таких я больше не видел никогда. Только до сих пор интересно узнать бы, что это была за книга.

Чудеса, видения, совпадения — всего этого в монастырях много. Тут каждый день надо не зевать, а внимательно смотреть за неторопливым бегом времени. И каждое событие, каждый знак осмысливать.

Отец Анатолий вернулся к себе в келью. Присел на лежанку. Сейчас, с часу дня до четырех, у него выпало немного свободного времени. Посидел в раздумье: «Сходить, что ли, на источник искупаться? Водички святой попить. Нет, пожалуй, надо простирнуть бельишко».

Монастырь небольшой. Своей прачечной нет. Но машинка стоит импортная. Так что можно воспользоваться. А в голове все вертятся слова Луки: «В молодости я не понимал, что я молодой. А сейчас я не понимаю, что я старый!»

«Душа, она не стареет! — решает вопрос отец Анатолий. — Это тело изнашивается. Вот и не знаем мы — старые или молодые на самом деле. Это как душа себя чувствует. Вот я. Старый? Как это определить? Может, по способности любить? Где она, эта способность?»

Забрел в бытовую комнату с узелком белья. Заглянул в ванну. Мамочки мои! А там две мыши! И как они туда попали? Неизвестно. В мирской жизни он бы их пристукнул. Или выкинул. А тут событие. Стал изучать.

Мыши, видимо, просидели в холодной ванне всю ночь. Одна совсем придохла. Другая еще бегает. Она и крупнее, и подвижнее. Чтобы выжить и согреться, она придумала такой способ: становится передними лапами на более слабую и согревается ею.

Анатолий постоял, посмотрел. Чтобы не вступать самому в борьбу с мышами, пошел в столовую. Принес оттуда черную, как монашка, кошку. Она глянула через край ванны. И застыла в каком-то недоумении. Ступоре. Постояла. И ушла. Анатолий загнал обеих мышей в банку. И выпустил в огород. Та, что покрупнее, сразу бросилась бежать. А замерзшая уселась отогреваться. Он ушел. Минут через десять пришла в комнату кошка. Принесла ослабевшую мышь. Поиграла с ней. И съела.

Так и течет монастырская жизнь. С ее маленькими событиями. И большими человеческими проблемами.

VII

«Годы мои немаленькие! — думает Дубравин, доставая градусник из-под мышки. — Здоровья уже не прибавляется. Вот и новая напасть. Стал просыпаться среди ночи. И пялиться глазами в темноту… Ого, тридцать восемь. Поэтому и знобит. Надо все-таки принять таблетку и доспать».

Проглотил жаропонижающее и снова прилег в тишине. И поплыл.

Мысли тягучие, вялые. Текут одна за другою медленно-медленно, как облака на сером небе. А потом провал. В небытие. И откуда-то из глубины сознания выталкиваются картины. Прошлого? Будущего? Кто знает?

Горячий липкий туман окутывает его. Маленького мальчика. Он болен. Тело горит. Лихорадит. Бьет озноб. И нестерпимая дергающая боль. Нога превратилась в огромную, распухшую, огненную, сине-красную колоду. Все плывет перед мокрыми от слез глазами. И он тихо постанывает в те моменты, когда пульсирующая боль становится невыносимой… В спальной светлой комнате никого. Только он и дядька Андрей в своей неизменной бело-черной морской форменной робе. Красивый, с белым лицом и моржовыми усами.

Он ударился коленом, когда полез на полку за книгой. И теперь второй день лежит на кровати в спальне, украшенной по стенам картинами — «Иван-царевич на Сером Волке», «Курочка Ряба», «Илья Муромец». Лежит и просит Боженьку о помощи, обратив омытое слезами лицо к киоту, где развешены десятки икон с ликами святых. Маменька и папенька заняты. У них прием. Там, внизу, на первом этаже. Неотлучно в доме дежурит чернобородый доктор. Он уже сделал все, что мог. Поставил компрессы. Наложил повязки. Дал порошки. Но боль не отступает.

«Ну почему я не такой, как все другие мальчики?» — шепчет он про себя. А вслух просит дядьку:

— Поверни мне ножку!

Тот старательно, пытаясь не причинить новых страданий, перекладывает на подушках этот горящий комок боли. Слышны шаги по лестнице. Снизу поднимается встревоженная мама. Она в белом пышном платье. И в ослепительно сверкающих бриллиантах. По комнате разливается запах духов. Но лицо ее полно тревоги и страдания.

— Мама, — шепчет он, обнимая ее за шею. И вкладывает в это слово всю свою надежду и всю боль, которая терзает его.

— Потерпи, миленький! Потерпи, маленький! — в ответ шепчет она. — Скоро приедет наш друг. Он поможет.

День томительно тянется к вечеру. Тени в окнах удлиняются. В комнате загорается электрический свет.

Наконец на лестнице снова слышны чьи-то шаги.

На пороге спальни появляется высокий чернобородый человек с проницательными серо-голубыми глазами. Его длинные волосы и неухоженная борода контрастируют с голубой щегольской шелковой рубашкой, заправленной под ремешок, и блестящими высокими сапогами. За ним идет мама с лицом, полным одновременно тревоги и надежды.

— Дорогой мой, маленький! — говорит человек, становясь на колени у его кровати. — Посмотри на Боженьку. Какие у Него раночки. Он одно время терпел, а потом так стал силен и всемогущ! Так и с тобой будет!

Черный человек, склонившись у кровати, шепчет горячую безыскусную молитву. Потом берет мальчика на руки… Тот чувствует, как его окутывает неизвестно откуда появившаяся теплая сила… Она качает его, убаюкивает, уносит куда-то далеко-далеко. В небеса. Туда, где летают ангелы, где Боженька… Где живут спускающиеся с иконы на стене спальни Вера, Надежда, Любовь. И мать их София…

Дубравин просыпается как от толчка. Выплывает из сна, не понимая, кто он. И где он. Ведь сон этот ярче, чем сама жизнь.

А жизнь — вот она. Окружает. Заставляет думать о делах.

Пару минут он еще пытается бороться. Удержать видения. Но со всех сторон начинают проникать будничные мысли. О работе. О сегодняшнем приеме граждан. И никуда от этого не денешься.

* * *

Посетителей за день было немало. Последними пришли ребята-националисты. Двое. Один такой крепенький, спортивный. А второй, главный, интеллигентный, но видно, что упертый. Представляют некое объединение с расплывчатыми целями. На следующей неделе в Москве большой митинг. Хотят поехать. Нужны средства.

Дубравину они понравились. А вот руководители этого так называемого Народного союза — нет. Он доходчиво объяснил ребятам:

— Движение — это хорошо. И то, что вы выступаете против ювенальной юстиции — тоже здорово. Потому что для России такая юстиция не годится. Даже в Европе эти «детские инспектора» и то беспредельничают. Забирают детей из семьи, чтобы зарабатывать деньги. Люди есть люди, а не ангелы. Если есть структура, значит, она должна оправдывать свое существование, что-то делать. А если есть безграничное право отбирать детей у родителей, почему бы им не воспользоваться? У нас же эта ювенальная юстиция превратится в нечто чудовищное. Только Дума отобрала у наших чиновников возможность торговать детьми из детских домов на экспорт, как они нашли новый источник доходов. И уже наверняка потирают руки. Ведь это какой рычаг для выкачивания денег! Какие возможности для шантажа бедных родителей! Если что не так — отберем ребенка! Да любой при такой ситуации выложит сколько угодно, чтобы сына или дочку оставили дома! От ювенальной юстиции пойдет такая коррупция, что нам и не снилось. Вы думаете, чиновники о детях заботятся, требуя ее введения? Нет, конечно! О своем брюхе они заботятся! А вам, молодые, активные люди, надо выступить единым фронтом.

Но денег для поездки в Москву все-таки дал!

Вообще, представление наших людей о возможностях депутатов, в чем он не раз убеждался, странное и искаженное. Им кажется, что депутат — это о-го-го! Силища! Скажет! Позвонит! И все их проблемы решатся!

Но на самом деле если у депутатов нет собственного ресурса, то официальные возможности их весьма ограничены. Что он может сделать? Запрос. Звонок. Визит к начальству. Но сегодня все в конечном итоге решают только деньги. И Дубравин всю свою депутатскую зарплату и выделяемые фонды, а также часть доходов от бизнеса направляет на решение больших, а чаще всего маленьких проблем.

Пока идет прием людей, он записывает их нужды в блокнот. Потом анализирует эти записи. И решает — кому помочь.

До того, как стать народным избранником, он частенько удивлялся: люди идут с такими мелочами. Но во время выборов получил и усвоил один важный урок.

Дело было на встрече в каком-то селе. В маленькой сельской больничке. И беседа с персоналом была хорошей. Под конец народ, как обычно, разговорился, стал выкладывать свои проблемы.

— У нас тут бинтов не хватает! Халаты новые не выдают. А старые все износились! — наперебой жаловались сестры и нянечки.

Ну, Дубравин по ходу дела шепнул сидевшему рядом Алексею Пономаренко: «Тоже мне проблемы! Нашли с чем идти к депутату!»

Но тот не согласился:

— Ты что, Александр! Это нам их проблемы кажутся ничтожными. А для них это очень даже серьезно!

С тех пор для него маленьких проблем и маленьких людей нет.

Вот и сейчас, выпроводив последних посетителей, он с Олегом принялся читать записи. И решать, кому чем можно помочь.

— Так вот, давай, Олег, будем сортировать. Зачитывай весь список!

— Людмила Петровна Яковлева. Прежний мэр пообещал квартиру. Даже ордер смотровой показали. Потом обманули. Дали ордер в развалюхе.

— Направим запрос новому мэру. Проясним ситуацию до конца. Если надо, заострим дело через печать!

— Галина Михайловна Азарова. Умер брат. Отделил лицевой счет. Нет денег, чтобы платить по счетам. Малоимущая. Говорит, дайте сто тысяч, а то сожгу себя на площади.

— Это та, которая вся расфуфыренная и духами воняла?

— Ну да!

Дубравин уже много раз сталкивался с тем, что среди просителей немало таких, которые приходят к нему с выражением лица: «Вы мне должны!»

Но он не возмущается. Привык. Поэтому скомандовал Олегу:

— Напиши, что возможности помочь нет.

— Понял!

— Стёпкина Любовь Михайловна. Улица Полевая, дом семь, квартира семь. Дали квартиру в общежитии. Инвалид. После операции. Нет туалета. Просит помочь со строительством…

— А кто там начальник ЖКХ? Чей дом?

— Некто Брузанин.

— Давай обратимся к нему!

— Попробуем! Но сомнительно.

— За спрос не ударят в нос!

— Щеншина Тамара Васильевна. Десять лет мучается с соседями. На седьмом этаже, а она живет на шестом, расположился какой-то суррогатный цех. Разливают водку паленую. Гулянки, пьянки. Пьют вместе с милицией. Она уже все инстанции прошла… Помощи нет. Боится расправы.

— А мы чем можем помочь? Может, она сгущает краски?

— Направим запрос в прокуратуру!

— Ну давай попробуем.

— Наши старые знакомые — детский ансамбль «Родничок». Просят денег для поездки на фестиваль.

— Дадим!

— Из фонда?

— Из личных средств.

У Дубравина по зрелом размышлении установился некий порядок в благотворительности. Просителей много. А денег мало. В первую очередь он старается помогать детям. Потому, что их судьба еще не написана. И глядишь, с его помощью они обретут что-то новое. Что касается старших возрастов, то тут дело сложнее. Он спрашивает просителя: есть ли у него семья? дети? почему они не помогают? И чаще всего слышит один и тот же рассказ о том, что дети бессовестные уехали, нас бросили. Или еще более того: «Мы с ними разругались». А то и вовсе: «Да, что дети! У них своя семья. Своя жизнь!»

И тогда он понимает, что не все ладно с этим человеком. Что он сам заработал такую свою судьбу. Одинокую и печальную. В таком случае единовременная его помощь вряд ли что-то изменит.

Вот и сейчас он понимает, кому из длинного списка просителей надо помогать, а кому поможет только Бог.

* * *

Особая статья — лоббирование.

Дубравин передал управление делами в руки своих сподвижников. Они уже выросли в крупных руководителей. Черноземов с его подачи стал даже депутатом районного Совета. Уважаемым в издательском деле специалистом. Да и другие, что называется, подтянулись. Галя Калужская развернулась в своем небольшом по меркам страны городе, как дай бог каждому. Распространитель Тимашев тоже стал на крыло. Возит прессу в десяток областей.

Подросла и молодежь. Павел Корнев управляется сразу с двумя предприятиями. Серега Читков взял на себя издание «Молодежки» почти во всем Центральном регионе.

Ветераны, что называется, не стареют душой. Директор типографии, полковник в отставке Александр Павлович прямо ожил на новом месте, поднял производство с нуля. Радуют они все его своими успехами. Но иногда все равно приходится вмешиваться. Как сейчас.

Несколько дней назад пришел Тимашев. Принес плохие вести. После выборов нового-старого президента началась какая-то вакханалия. По всей стране местные власти принялись рубить сук, на котором сидят. Уничтожать киосковые сети, в которых продаются газеты и журналы.

Они словно в одночасье забыли о том, что именно традиционная пресса позволила выиграть выборы. И не будь ее, интернет-стихия размазала бы кандидата от партии власти, раскатала бы по бревнышкам его программу.

Дошла волна и до их мест. Мэр, которого с утра до вечера долбили газеты холдинга, принялся проявлять неуместное усердие. Тоже решил «упорядочить» торговлю периодикой.

Пришлось огрызаться.

Издатели собрали большой «курултай» в городе Ч., на который съехались серьезные люди из столицы нашей Родины города-героя Москвы и окрестностей — от Владивостока до Смоленска. Народ собрался на серьезный разговор. А из мэрии, которой этот разговор больше всего и касался, никто не изволил прийти.

С ним это редко, но бывает. Дубравин сорвался. И голосом, звенящим от ярости, высказался по этому поводу:

— Мочить надо! Они уже забыли, кто принес им победу! В соседней области тоже так было. Но когда газеты начали бучу, они задумались!

Ну и так далее. Причем в выражениях не стеснялся.

Конечно, «добрые люди» тут же побежали донести «нехорошие слова» Петру Андреевичу. Но номер не прошел. Сам затребовал запись речи. Принесли. Послушали. И губернатор так ввалил «добрым людям», что у них надолго отпала охота наушничать.

В общем, едва Дубравин отбился — тут новая напасть. Больше десяти лет поставлял Тимашев прессу в государственную сеть. А тут вдруг от его услуг отказались. И передали поставки конкурентам. Конечно, в отрасли все знают друг друга досконально. И конкуренты эти известны своими методами работы. Их основным аргументом во всех переговорах является «барашек в бумажке». Взятка наличными.

— Мои попытки выяснить, почему с нами так поступили, — рассказывал Дубравину молодой директор, — ни к чему не привели. Я знаю Степаныча много лет. У нас с ним доверительные отношения. Но сейчас он ушел в глухую несознанку. На все мои расспросы отвечает, что ему дали такие выгодные условия поставки, что он решил перейти к ним. Это, конечно, является полной ложью. Выгоднее условий, чем у нас, ему никто дать не сможет.

В России бизнес — это война без правил и пощады. Дубравин сразу понял, что дело здесь нечисто. Многолетний опыт ему подсказывал: конкуренты дали большую взятку. И директор рискнул, пошел на эту авантюру. Вопрос только в одном. На какой уровень они «занесли». Вряд ли самому Степанычу. Он слишком мелкая сошка, чтобы нарываться на скандал. Значит, выше. Либо заместителю начальника управления, либо самому.

В понимании Дубравина большая часть нашего чиновничества вышла из гоголевской «Шинели». Но сейчас эти Акакии Акакиевичи, так называемые маленькие люди, выросли, отъелись и превратились в монстров. Это не значит, что среди них нет нормальных людей. Таких он знал множество. Они тянут свою лямку, стараются, что-то делают. Но есть среди них и такие, которых Александр делит на виды и подвиды. Это «упыри», «вурдалаки», «гоблины», «вампиры» и «оборотни».

«Оборотни в погонах» — известный широкой публике бренд. Это в массе своей силовики различных ведомств. Чаще всего они «крышуют» — охраняют чужой бизнес.

А вот «вампиры» заняли место братков из лихих девяностых и обложили данью тех, кого смогли. Сосут кровь потихоньку.

«Вурдалаки» отличаются тем, что не стесняются ничего — рвут куски чужого бизнеса, участвуя в рэкете. И урча, пожирают жертву.

Поэтому, явившись в приемную начальника и дожидаясь хозяина, Дубравин пытался понять, с кем он имеет дело в данном случае. И попутно размышлял о том, какое влияние на наше чиновничество оказало монголо-татарское иго…

«Не от Византии и Третьего Рима ведут они свою родословную. А от ханских баскаков, так называемых бесерменов, наводивших ужас на жителей покоренной Руси. Поэтому и привычки, и манеры у них соответствующие. Никогда не утруждают себя такими понятиями, как точность. Чиновник изначально “велик” и всегда “занят”. Необязательность — это их нормальное состояние».

Но вот по коридору словно пронесся шорох. Задвигался, зашевелился рассекаемый воздух. И в дверях приемной появился ее хозяин. Увидев его, Дубравин непроизвольно подумал: «Неужели “упырь”?»

«Упыри» — самая тяжелая категория. Эти делают вид, что с утра до вечера радеют за дело. И их главная черта — постоянное и неизменное лицемерие. Кроме того, основной жизненный принцип прост до чрезвычайности — какое бы дело ни попадало к нему, какую бы бумагу он ни подписывал, первая его мысль: «А что с этого можно поиметь мне лично?»

Все опасения Дубравина полностью подтвердились во время разговора. По лицу начальника было видно, что он с огромной радостью послал бы депутатишку туда, куда Макар телят не гонял. Но так как перед ним «человек из команды», то приходилось терпеть, юлить и рассказывать сказки.

Он, явно показно, позвал своего заместителя. И тот незамедлительно явился с самым сокрушенным видом. Они некоторое время разыгрывали перед Дубравиным комедию в стиле «я начальник — ты дурак». В конце главный строго пообещал разобраться в ситуации и наказать виновных. Из кабинета Дубравин вышел полностью убежденный, что все они участвуют в деле. И куш, конечно, получили немалый.

«И что делать с этим “крапивным семенем”? Его сколько ни пропалывай, а оно все равно растет! Губернатор уж вроде всех поменял. Но и новые берутся за старые делишки. В крови у них, что ли, это? — крутилось в голове Александра. — Хотя, впрочем, в истории есть примеры, когда императоры и цари находили на них управу. Вот Иосиф Виссарионович — тот действовал террором. И у него аппарат работал. Конечно, не за совесть, а за страх. Но работал. Или взять Мао Цзэдуна. Тому пришлось этот аппарат просто разгромить, разнести во время культурной революции по камешкам. Так сказать, расчистить место для реформ. И уж Дэн Сяопин начал Китай успешно реформировать. Китайцы понимают, что на бюрократическую государственную машину можно воздействовать только террором. И у них успех налицо. А у нас? А у нас — как в той басне: “А Васька слушает да ест”. История, понимаешь! Аппарат, понимаешь! Без него никуда. Но и с ним Россия никуда не идет и не пойдет. Какие бы там наверху магические заклинания ни говорили. Хорошо, хоть губернатор — человек! Настоящий человек. Но и ему в одиночку с этим “крапивным семенем” не справиться!»

VIII

Его тюнингованный черный «Мерседес» бесшумно проскользнул в открытые ворота усадьбы и въехал на территорию. Дубравин с заднего сиденья привычно отметил про себя опрятность и вежливость дежурного полицейского в новенькой форме. И стал разглядывать открывающийся из окон машины парк: аккуратно подстриженный кустарник, зеленые лужайки, красивая, с позолоченными куполами церковь.

«Мерседес», ведомый твердой рукой бывшего разведчика-десантника Виктора Палахова, въехал на просторную стоянку, где уже стояло несколько дорогих блестящих иномарок.

Когда-то здесь, вдали от городского шума, в лесном массиве, на берегу притока большой речки, стояла усадьба. Дворян выжили, но коммунисты оказались тоже не дураки. Устроили в этом чудном месте свое «лежбище». Под названием «Обкомовские дачи».

В девяносто первом коммунисты «перекрасились» в демократов. И дачи благополучно дожили до наших дней. Хотя сильно обветшали и пришли в полный упадок.

Милиционеры на воротах стали пускать на эту закрытую территорию кого попало. И уже пошли разговоры о том, что надо бы отнять у номенклатуры эту зону и богатеям построить свои дома. Но этого не случилось. Пришел новый губернатор. Из центра. И в Заречном началась новая жизнь. Закипели реставрационные работы — восстановление по старинным чертежам дореволюционной дворянской усадьбы. С храмом, домом, гостиницей и прочими прелестями современной жизни.

Восстановленная усадьба стала местом сбора новой губернской элиты, которую Рюриков решил объединить в общественной организации под названием «Первые».

Дубравин как раз и приехал на очередное заседание в этот клуб.

Не торопясь и любуясь зелеными лужайками, шагает он к месту сбора — красивому бело-розовому зданию с площадкой перед входом. Вдоль засаженного деревьями берега речки, где он проходит, стоят несколько вполне современных коттеджей. Это элитная гостиница.

«Все-таки наше представление о красоте и комфорте неподвластно времени и моде. Так же, как и наши предки, мы строим усадьбы на берегах рек, сажаем вокруг них сады и парки. Из века в век».

Массивная дубовая дверь не заперта. И он, толкнув ее, оказывается в аккуратной прихожей.

Откуда-то сбоку, из смежной залы по паркету скользнул ему навстречу стройный темноволосый человек в черном строгом костюме с явной офицерской выправкой. Это главный распорядитель приемов. Приветливо поздоровался:

— Здравствуйте, Александр Алексеевич! Ваши внизу, в соседнем зале.

«Ваши» — это комитет по организации Дня российского предпринимательства.

Дубравин проходит пару залов. Во внутренних помещениях, конечно, уже не было возможности восстановить все, как было до революции. Но видно, что реставраторы старались — собрали здесь старинные предметы, мебель, гравюры. Конечно, это не жилая усадьба. Это дом приемов. Но живой дом. Дышащий, теплый.

Как ни странно, в комнате, где они обычно собираются, еще никого нет. И Дубравин, пока народ где-то прохлаждается, принимается разглядывать развешенные на стенах портреты тех, кто когда-то жил в этих краях, участвовал в великих войнах, любил, страдал и боролся. Кроме портретов на стене висит гравюра с генеалогическим древом местных дворян. Дубравин с интересом рассматривает густые ветви, от каждой из которых идет по пять-шесть побегов.

Рассмотрев гравюру, он заглядывает в соседнюю комнату, которая, по-видимому, кода-то была то ли гладильной, то ли буфетной. Здесь лежат и стоят немногочисленные, но характерные предметы быта того времени: утюги, кастрюли, поварешки, посуда, комоды.

Пока он любуется причудливым кокошником хозяйки этого царства, в соседней комнате раздаются оживленные голоса. Собрались на заседание члены комитета по празднованию Дня российского предпринимательства. Возглавляет их молодая миловидная женщина — владелица аптечной сети и многодетная мать.

«Нынешние женщины более активны в общественных делах, чем мужчины. Раньше сидели себе, занимались своим маленьким бизнесом, рожали детей. А тут вот взялись и хотят играть ведущую роль. Одно слово — феномен века», — размышляет Дубравин.

Дело идет быстро. Мужское жюри согласно кивает на все предложения председателя, видимо, действуя по принципу «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

Эта мысль как бы защищает достоинство мужчин, великодушно дающих дамам возможность участвовать в делах. Заседание напоминает Дубравину школу, где девочки более успешны, активны, лучше учатся, но в конце концов остаются в жизни на вторых ролях.

Рядом в зале слышны новые голоса. По зеленым дорожкам парка, мимо цветочных клумб и декоративных растений, сходятся в просторный холл особняка разные люди. В массе своей хорошо одетые — в дорогие и строгие костюмы. Но без галстуков. Таков устав общества — приходить сюда, в клуб, без этого аксессуара.

Слышны чьи-то восклицания. Видны рукопожатия. Иногда объятия. Дубравин, который еще не стал здесь своим, многих не знает. Но все равно приветливо здоровается со всеми. Это люди одной крови с ним. Те, на чьих плечах, собственно говоря, и держится сейчас страна.

Они, конечно, не сахар. Многие со сложным характером. И все с непростой биографией. Но их объединяет одно. Они обладают повышенной энергетикой. Так называемой пассионарностью, которая и позволяет им работать в новой России.

С некоторыми из них он знаком по общим делам. С другими заседает в думе.

Вот на пороге появляется молодой подтянутый человек с по движным нахмуренным лицом. Евгений Махин начал свой бизнес с создания сети фитнес-клубов и вырос до крупнейшего в регионе застройщика. Пожимая его тонкую ладонь, Дубравин чувствует его горячий, нервный характер, характер человека, душой болеющего за дело. Его конек — современный менеджмент.

Следом появляется сосед по думе Иван Лапугин — интеллигентнейший человек, тонкий ценитель прекрасного. Он одновременно директор и владелец завода, на котором производится современное оборудование для газовых и нефтяных месторождений.

А вот еще интересный типаж — Геннадий Чешуйкин — всегда улыбающийся знаток йоги и восточных практик. Молодой, энергичный предприниматель, занимающийся производством мебели на всю страну.

В дверях появляется вихрасто-кучерявый, очень позитивный немец Штефан Бур. Приехал в Россию несколько лет назад. Начал дело с нескольких коров на личном подворье. А теперь владелец стада в несколько тысяч голов. Кучерявый и румяный Штефан ведет дело по-немецки аккуратно и педантично. И такой подход дает очень даже приличный доход.

Входит худощавый, с морщинками на щеках, но живыми и озорными глазами банкир с интереснейшей биографией. Начав трудовую жизнь начальником цеха на механическом заводе, он заканчивает ее директором крупнейшего банка.

Как говорится, пути Господни неисповедимы. Особенно в такой стране, как Россия.

Подтягиваются и другие капитаны «бизнес-флота». Кабельщик Михаил Сапожков — добродушный парень с интересным взглядом на мир. Мостостроитель Иванов — молодой мужчина, унаследовавший дело от отца. Владелец гостиничной сети…

Уже перед самым приездом губернатора начинают мелькать в толпе лица, приближенные к высшей власти.

Длинный, смуглый, носатый начальник внутренней политики. Известный улыбчивый интриган. Дубравин в первое время пытался выстроить с ним отношения, но вовремя понял, что им не по пути. Следом является его антипод. Шумный, веселый — душа нараспашку — вице-губернатор. Он уже добрых два десятка лет крутится на орбите власти. То поднимаясь в высшие эшелоны, то возвращаясь в бизнес. Человек он хороший, это бесспорно. Но сегодня недостаточно быть просто деловым и умным. Надо еще и правильно подать себя. Такие времена. Если тебя нет в медиа то, что бы ты ни делал хорошего, для общественного мнения тебя как бы и нет.

Холл, который Дубравин про себя называет накопителем, постепенно заполняется. Разговоры в кулуарах разные. Но особенно длинных никто не заводит. Все ждут прихода Рюрикова.

Минута в минуту (Дубравин отмечает: «Точность — вежливость королей») появляется и он. Невысокий, сухощавый, элегантный. Но вытянутое лицо выглядит устало, под глазами мешки.

Народ выстраивается вдоль стен. Губернатор здоровается с каждым, успевая на ходу сказать пару слов.

Ожидая своей очереди, Дубравин в который раз отмечает про себя какое-то врожденное благородство Рюрикова. Чем-то он отдаленно напоминает ему последнего российского императора. Такой же спокойный, невозмутимый.

Одно слово — человек федерального уровня.

Только у него могла родиться и воплотиться идея собирать в одном месте, в одной организации всю элиту губернии, чтобы совместно решать возникающие вопросы и проблемы. И решают!

Много лет стоял в центре города недостроенный кафедральный собор. Но только с приходом нового главы стройка сдвинулась с места. И теперь все ждут патриарха на его освящение.

Два десятилетия ждал решения своей судьбы старинный театр. Сносить или восстанавливать? Хотя как восстанавливать руины? Но напряглись, скинулись. И Новый год справляли уже в отреставрированном здании театра, можно сказать, в новеньком, с иголочки.

На глазах менялись городские дороги, на которые удалось получить приличные деньги из центра. Воспряли фермеры. Сельское хозяйство прекратили называть черной дырой, в которой исчезают миллиарды. Совковый аэропорт, который много десятилетий пугал своим туалетом впечатлительных путешественников, наконец-таки тоже начал реставрироваться. «Руку» губернатора Дубравин периодически обнаруживает в самых неожиданных местах. Как-то разговаривал с начальником железнодорожников и похвалил их за то, что они пустили дневной поезд до столицы. И к своему удивлению, узнал, что на этом настоял Рюриков.

Отздоровавшись, все чинно тянутся по лестнице на второй этаж, где есть зал для заседаний. По ходу дела, пока рассаживались на аккуратных стульчиках, Александр вспоминал, что говорил ему Рюриков при знакомстве: «Я сюда пришел на десять лет. Почему на десять? Да потому, что за такой срок человек может полностью воплотить в жизнь все свои идеи. А если сидеть и дальше, то начинается застой, безвременье, закисание. Глаз замыливается. И пришел я сюда — не бизнесом своим заниматься. Не деньги зарабатывать. Не карьеру делать. Я просто хочу, чтобы люди обо мне вспоминали по-хорошему. Был, мол, такой человек». В тот момент Дубравин, в сущности, все и понял. Что перед ним человек живой, творческий.

А в напичканном техникой зальчике в это время уже разворачивается привычное действо. Сначала им раздают отчет о деятельности организации. Отчет вкратце комментирует председатель собрания Борис Александрович — сухощавый, но чрезвычайно живой старик:

— Два миллиона потрачено на пять развернутых столовых для бедных, три — на реставрацию храма в селе Перечун. Еще шесть мы направили на обучение молодежи в бизнес-семинарах…

Пока идет эта рутинная процедура, Дубравин приглядывается к гостям собрания. Сегодня их двое. Это ученый, директор одного из институтов Российской академии наук. И знаменитый музыкант, которого пригласила выступить перед высоким собранием супруга губернатора.

Профессор Шапошников из славного российского города Суздаля — настоящий типаж российского ученого, каким его изображают в советских кинофильмах. Со слегка растрепанными русыми кудрями, аккуратной бородкой и в очках. Одет в поношенный костюмчик и слегка стоптанные туфли. Одно слово — провинциал. Но вот тема его выступления вполне серьезная: «Есть ли у современной России настоящие союзники?»

Через полчаса и для Дубравина, и для всего зала становится ясно, что настоящих, серьезных, а главное, честных союзников у страны нет. Белорусский хитромудрый батька только и делает, что тянет из России на содержание своего режима кредиты, преференции и разные прочие нерыночные дотации. За годы независимости минский режим получил от нас не менее двухсот миллиардов долларов. И вернул их убаюкивающими рассказами о вечном славянском братстве и взаимной любви. При этом сам «последний диктатор Европы» в любой момент готов переметнуться на сторону Запада. Правда, при одном условии — что там будут давать больше.

Старый союзник на востоке, Назарбаев, тоже не слишком надежен. Но по другой причине. Он в любой момент может отойти от дел. Серьезного, толкового наследника у него нет, потому что куча детей и родственников хотят дорваться до власти. И попытки как-то выстроить претендентов по ранжиру натыкаются на их амбиции, в общем, кончаются ничем.

Так что партнеры наши вовсе не партнеры, а халявщики. А посмотрите, что на «ридной неньке» творится?..

Для Александра идеи профессора не новость. Но даже не в этом главный вывод для всех русских. Им пришло время понять, что борьба за ресурсы шла всегда. И такой кусок, как Россия, вечно будет манить всех жаждущих поживиться за наш счет. Новым было другое. О чем и вещал бородатый профессор со своей трибуны:

— Конечно, сегодня нападать на Россию в открытую — это дело самоубийственное. Теперь вряд ли будет так, как в прошлые века, когда каждые как минимум сто лет мы переживали нашествие. То из степи, то с Запада…

Из зала раздался то ли вопрос, то ли реплика:

— Ну, про монголо-татарское иго все понятно. А европейцы где?

Профессор, не останавливаясь и не сбиваясь, ответил:

— Первая попытка — в тысяча шестьсот двенадцатом году. Великая смута. Поляки хотели подчинить нас себе. Вторая — в тысяча семьсот девятом году. Поход Карла Двенадцатого. Третья — в тысяча восемьсот двенадцатом — вся Европа во главе с Наполеоном двинулась на Россию. Отбились. В тысяча девятьсот четырнадцатом опять половина Европы попыталась нас расчленить и уничтожить. И снова не вышло. С огромными потерями, но устояли. И тогда европейцы повторили попытку в тысяча девятьсот сорок первом. Дурак тот, кто сваливает все на Гитлера. За Гитлером и его ударными частями стояли все европейские страны. Одних итальянцев под Сталинградом и Воронежем мы уложили двести тысяч. А сколько было еще румын, венгров, поляков! Даже канадцы отметились. Даже братушки наши пёрли с немцами в надежде отхватить от России кусок. Попытки эти не кончились, и сейчас, в начале нового века, вполне возможен следующий накат. Но теперь они умнее и осторожнее. Как-никак у нас ядерных бомб на складах больше всех в мире… Думаю, они это понимают. И будут стараться действовать, как в девяностые. Снова вести информационные войны. Снова пытаться нас самих, дураков, побудить развалить собственную страну, которую мы с таким трудом на этот раз удержали… Поэтому в покое нас не оставят, постепенно шаг за шагом оттяпывая куски в виде ненадежных союзников и продажных друзей. Расчленить нас, раздробить, чтобы потом превратить в колонию и эксплуатировать наши богатства — вот вековая мечта наших соседей. И для них неважно, какой у нас общественный строй. Он для них всегда будет плох. Потому что единая Россия не устраивает никого.

Профессор сделал многозначительную паузу и продолжил:

— Я вот еще несколько лет назад был на одной конференции в Киеве. После заседаний мы с коллегами, чего уж греха таить, неплохо выпили и разговорились по душам. И я спросил украинцев: «Мы, мол, вам столько предлагали, чтобы вы вошли в Таможенный союз. Только что не готовы были назвать себя Украиной. А вы отказывались. Почему?» А они в ответ откровенно: «Да скоро вы распадетесь! И мы с европейцами придем и все даром у вас заберем». Вот такая вот картина маслом. Такие вот мечты у наших «братьев». И это новая реальность. Может быть, главное открытие для нас самих…

«Да! — подумал Дубравин. — Поневоле тут вспомнишь Александра Третьего, который говорил, что у России только два союзника. Ее армия и флот…»

После официальной части все двинулись вниз. К фуршетным столам. И как-то так получилось, что Дубравин оказался на этом пути рядом с Рюриковым. И они, как обычно, перекинулись парой слов:

— Ну как дела, Александр Алексеевич?

На что Дубравин коротко обрисовал состояние дел:

— Работаем, Петр Андреевич. Готовим очередную акцию.

— Привет тебе от отца Фотия. Я недавно был в Москве, с ним виделся.

— Ну и как он там?

— Процветает. Занят сейчас подготовкой выставки в московском Манеже. Выставка по истории России. Будет касаться царской династии…

— Надо взглянуть, когда откроется!

В этот момент уже вниз, в зал для фуршета, начал подтягиваться остальной народ. И к губернатору по делам подошли другие участники «пленэра». Дубравин понял, что у Рюрикова идет работа и здесь, и отошел к большому столу, где уже были разложены привычные закуски. Набор их был известен и почти не менялся — ни в зависимости от времени года, ни от места, где проходили собрания. Была фаршированная рыба, креветки на шпажках, рыбные котлеты, разного рода фрукты, овощи.

Появился вышколенный черно-белый официант. На руке у него балансировал целый поднос самых разнообразных благородных напитков. Дубравин уже давно прошел через искушения и слабости, встречающиеся на пути достаточно обеспеченного человека, и от молодого здорового питья водки в армейскую и корреспондентскую молодость он сначала перешел на якобы полезные красные вина. А теперь находился на стадии «бокальчик белого сухого», но каждый раз, поднимая этот самый бокальчик с белым, он с сожалением думал: «Если бы молодость знала».

У столика была привычная компания: директор атомной станции, владелец гостиничной сети, глава большого агрохолдинга.

Какое-то время ели и выпивали молча. Пока у Дубравина, которого прямо-таки трясло от полученного утром известия, не вырвалось:

— Вот гниды эти чиновники! Я уже год не могу передать имущество из одного предприятия в другое. Чтобы упорядочить их деятельность и прекратить перекрестное финансирование…

Все стоящие за фуршетным столиком слегка потупились и смутились. Привыкли, что разговоры в усадьбе идут благообразные, спокойные, как бы ни о чем. А он нарушил традицию.

Но Александр уже закипел, как самовар:

— А главное, все по закону. Документы в полном порядке. И отказ. Подаю в суд. Суд принимает решение — зарегистрировать. А они — снова отказ. Им закон не писан. Находят смехо творный предлог — нотариус не там запятую поставил! Они просто издеваются над нами и здравым смыслом. И что мне делать в таком случае?..

Владелец гостиничной сети, видимо, тоже задетый за живое, вещал, правда, о своих проблемах более дипломатично:

— Да что говорить! Сделали мы новую гостиницу. С эмче эсом договорились. Они тоже подписали, почти с первого раза. Наши пожарники мурыжили полгода и подписали.

Он огляделся по сторонам виноватым взглядом — не подслушивает ли кто. И добавил с некоторой долей отчаянности в голосе:

— Просто так, думаете, подписали? Нет. Дал взятку. Договорились с их начальством. Ну, мол, все. Три года, как полагается, по закону никто к вам не придет. И что же? Генерал уехал в отпуск. И позавчера приползает ко мне проверяющий. Я ему говорю: вы по закону не имеете права меня три года проверять. А он мне показывает письмо «трудящихся». Мол, по сигналу пришли. Пенсионерка написала, что в нашей гостинице нарушаются правила пожарной безопасности…

— Да они сами такие письма сочиняют! — вступил в разговор немецкий фермер.

— Это потому, что это государство — наш враг! — хорошо принявший на грудь очередной бокал Дубравин, как говорится, вставил «доброе слово». И помолчав, опять заговорил о своем, наболевшем:

— Вот что мне делать? Пойти взять ружье? Отправиться в эту налоговую и пристрелить эту собаку, которая мне мешает жить и работать?!

От соседнего столика, услышав столь резкое высказывание и шум, к ним подошел председатель собрания — хитрющий промышленник старого закала, занимающийся всем на свете — от строительства гостиниц до производства ракетных компонентов. Сухой, чтобы не сказать тощий, и в свои семьдесят лет выглядевший бойким живчиком. Он принялся тушить разгорающийся и грозящий нарушить благочинность разговор:

— Что вы? Что вы? Зачем так громко?! Никого не надо стрелять! Давайте лучше нальем еще по бокальчику. И выпьем за губернатора, который столько делает для области. Видно, нам его Бог послал, что после стольких бесславных лет наконец-то нам повезло и появился такой человек.

Что ж, тут, как говорится, ничего не попишешь! Это действительно правда. И все дружно зазвенели бокалами над фуршетным столиком, застланным белой скатертью.

* * *

Возвращаясь домой, Дубравин вспоминал давнишний разговор с губернатором. Разговор о подборе кадров. Исходили из того, что толковых людей мало. И непонятно как комплектовать команду. Рюриков считал:

— Надо находить достойных, а главное, порядочных людей. И эти люди, пусть они даже непрофессионалы, поведут дело по-новому, по-человечески. Они в свою очередь найдут себе достойных и порядочных товарищей. Так будут создаваться команды…

«В сущности, от такого подхода несет толстовщиной, — думал Александр. — О чем-то похожем писал в “Войне и мире” Лев Николаевич. Если, мол, люди гадкие и подлые собираются в кучу и составляют силу, то людям хорошим надо делать то же самое! Но увы и ах! Даже самые порядочные и достойные вряд ли могут сломать сложившуюся за века систему. Да к тому же в той зачумленной атмосфере, в которой живет госаппарат, и самые достойные люди меняются».

Так что по этому пункту у Дубравина было особое мнение. Он считал, что на чиновничество можно воздействовать только страхом. «Чтобы дерьмо не застывало, его надо как можно чаще мешать! Проводить ротации. Засидевшихся гнать в шею с должности».

IX

В последние месяцы Александра по ночам стали преследовать какие-то странные, яркие, как картины Ван Гога, сны. Иногда обрывочные, иногда цельные, с сюжетом и смыслом. Как будто что-то давно забытое, стертое из памяти, начало толкаться изнутри, пыталось всплыть из глубины подсознания на поверхность. С одной стороны, это его беспокоило, а с другой — как-то даже радовало. Потому что в этих ярких снах он жил и переживал что-то важное, радостное, бесспорное… Как будто во сне к нему приходили близкие-близкие, но давно забытые люди…

Их в комнате четверо. Он и три его друга — Коля, Алексей и Сергей.

Лобастый Коля — самый старший и самый близкий. Играют в солдатики.

Он разложил на столе карту сражения. И верховодит оттуда полками.

Сегодня он — Наполеон. А Коля — Кутузов.

Хозяин специально согласился на эту роль. Потому что все хотят выигрывать. И когда проигрывают, то обижаются. И потом их не зазовешь снова. А играть одному скучно. Вот он и стал Наполеоном при Бородино.

Ах, как азартно идут в атаку его блестящие кирасиры! Как мощно бьют батареи! Вот-вот его великая армия сметет русские полки в центре. И прорвется в тыл. Но увы и ах! Он уже видит, как куксится Коля-Кутузов, как начинает сжимать губы старший из братьев — восьмилетний Алексей. И подает команду трубить отступление. Дружба для него дороже победы. Тем более что историческая правда так до конца и не определена…

Битва-игра заканчивается спонтанно, потому что все «полководцы» принимаются разглядывать цветные картинки в большой исторической книге с заглавием «История Петра Великого».

…Еще картина. Вокруг простые, обычные русские лица. Кучера, дворники, лакеи, горничные. Он сидит среди них. И в руках у него балалайка. Как заразительно смешно наяривает он песню про ухаря-купца! Так что все смеются и радуются, глядя на него…

* * *

На работе у него на столе лежала красивая лощеная бумага. С замысловатым вензелем, украшенным митрою, и с пышным титулом, выписанным на церковнославянском. Это было поздравительное письмо от митрополита.

Дубравин водрузил на нос очки в дорогой оправе и, не торопясь, стараясь вникнуть в смысл каждого слова, вчитывался в стилизованные под рукописные печатные строки:

«В дни великого Торжества из торжеств — Пасхи Христовой от всего сердца приветствую Вас жизнеутверждающими словами, свидетельствующими о полноте нашей веры, надежды и любви: Христос Воскресе!

Всякий день Пасхи Христовой — это день, когда светом Воскресения Христова все наполняется сиянием вечной жизни.

Возрадуемся и возвеселимся Празднику праздников, ибо ныне Свет Христова Воскресения наполняет смыслом жизнь каждого человека, создает основание для всякого благого желания, замысла и начинания. Святитель Амвросий Медиоланский так размышляет о том даре, который мы обрели благодаря Воскресению Господа и Спасителя нашего: “Во Христе мы обладаем всем…”»

Дубравин дочитал письмо митрополита до конца: «Хорошо написано, профессионально». Но если раньше такие поздравления поднимали в нем душевный восторг, вызывали благоговение, то сегодня почему-то появились грусть и легкое недоумение: «Написал бы он мне как-то попроще, почеловечнее, что ли. Ведь как-никак я для православной церкви вовсе не чужой. И храм он наш освящал».

Тут Дубравин вспомнил, как десять лет назад приезжал в его деревеньку седобородый, грузный, очень интеллигентный митрополит Амвросий. Как на клиросе пел душевно хор. И он не мог удержать слез, которые душили его во время этого праздничного действа по освящению восстановленного им с односельчанами храма. Тогда он получил первую церковную награду за труды. Медаль имени святого Митрофания. Да и с митрополитом они виделись не раз. То на рождественском благотворительном обеде. То во время празднования именин Его Святейшества. Не чужой вроде он человек. А вот обычного, человеческого в этой совместной работе Александру не хватает. Вот сейчас отписал бы просто, собственной рукой — два-три слова. И он бы, наверное, порадовался. А так… Хорошая бумага. Гладкая…

«Надо встретиться! — решил он для себя. — Тем более есть повод поговорить. Церковь так и стоит наша. Действует от случая к случаю. От праздника к празднику. Не так я себе это представлял, когда мы ее восстанавливали».

По молодости и некоторой наивности своей души Дубравин думал, что вот восстановят они церковь, найдут священника и заживет приход полной жизнью. Поселит он батюшку в дом, который купил специально для этого в Луговом. Будут они после служб попивать вместе чаи. Беседовать о высоком. О Христе. О душе. И закипит у них в этом дальнем уголке Русской земли новая жизнь. Сплотятся люди вокруг батюшки и церкви. Начнут просветляться. Возродят общинную жизнь.

Но все это как-то почему-то не сбывалось. Сначала они нашли священника, но тот отказался ехать в дальний приход, хотя Дубравин обещал ему достойную зарплату. Второго — из бывших военных — почему-то не утвердил митрополит.

Сегодня Дубравин подумал, что он чего-то не понимает в духовной жизни. Или в устройстве церкви… И решил сам сходить к митрополиту. Чтобы дал им хорошего попа.

* * *

В назначенный час его зеленый «крокодил» подъехал к крыльцу резиденции митрополита. И остановился у крыльца. Резиденция была симпатичным особнячком на территории монастыря.

Дубравин соколом взлетел по ступенькам. И оказался в приемной-предбаннике, где сидел миловидный молодой человек в добротной черной рясе и с аккуратно расчесанными на прямой пробор волосами. Дубравин привык видеть духовенство обычно бородатым. Поэтому вид этакого молоденького ангелочка несколько удивил его. И даже слегка озадачил. Но он с собой справился. И спросил:

— А владыка на месте? Мне назначена аудиенция.

Пришел черед удивляться секретарю. Ломким юношеским голосом он ответствовал:

— Владыка в отъезде! И вроде бы он никого не ждет!

Дубравин уточнил, что владыке звонила Сорокаумова. И ему назначено именно на двенадцать часов.

Юный послушник или семинарист (Дубравин так этого и не понял) стал звонить куда-то по телефону. Уточнять ход событий.

А Дубравин уселся в удобное кресло. И стал ждать, размышляя, о чем бы ему еще хотелось поговорить с владыкой, если можно так сказать, по душам.

«Конечно, деревенская церковь — в первую очередь. Второй вопрос — как совместить душевное совершенствование с этой мирской жизнью в бизнесе. С этими постоянными стычками, склоками, которые разъедают душу, не дают установиться так необходимому спокойствию, душевной благодати, к которой, собственно говоря, и должны стремиться истинно верующие во Христа люди».

Был и еще один повод для постоянно грызущей его душевной тревоги и напряжения — дела семейные.

Дубравин давно фактически жил здесь, в области. У него была новая семья, дочка. А вот с разводом до сих пор ничего не решилось.

Причин было несколько. Во-первых, не знал, как сложится его здешняя жизнь с Людой. Как говорится, не зная броду — не суйся в воду. А потом — дети. Как их оставить, если они еще не встали на крыло. И приходилось им помогать. В подростковом возрасте такие вещи, как развод родителей, да еще и с «битьем посуды», просто так не проходят. Поэтому он ждал, когда уж они оперятся.

А еще ему было жалко Татьяну. Она так боится жизни, никогда не работала в условиях новой России. Но и вечно тянуться такая история не могла.

Поэтому, обращаясь к владыке, Дубравин в глубине души надеялся еще и на совет. И кто, как не человек такой высокой духовности и признанного авторитета, может дать его.

Время шло. И наконец в приемной началось движение. Заглянул в дверь суровый чернец с огненными глазами. Зазвучали в соседних комнатах голоса. Секретарь весь подобрался, напружинился.

Во дворе заурчал мотор автомобиля. Послышались шаги. И на пороге появился сам Амвросий. В обычной рясе и шапочке-скуфейке он не казался сегодня таким важным и осанистым, как на разного рода официальных мероприятиях и богослужениях. Его раскрасневшееся лицо с седеющей бородой отдавало таким розовым, сияющим светом, что Дубравин невольно подумал: «Есть в нем что-то детское, слегка наивное! Вот что дает внутренний покой. И благодать. Вот и хорошо! Такой человек быстрее поймет мои заботы!»

Прошли в кабинет. Он у митрополита был побольше, чем у Дубравина. И обставлен весьма солидно. Особенно удивили Александра колонны в углу. Часы в рост человека. Дубовая мебель светлых тонов. На стенах портреты патриарха. И иконы в хороших, а некоторые и в дорогих окладах.

Судя по всему, резиденция раньше была каким-то дворянским гнездом средней руки. И тут, где теперь кабинет иерарха церкви, была либо небольшая гостиная, либо танцевальная зала.

Разговор сразу пошел деловой:

— Ну, как дела, Александр Алексеевич?

Дубравин, стараясь особо не вдаваться в долгие подробности, начал рассказывать о работе «Трезвого дела»:

— Хорошо, владыка. На первом этапе мы запустились в основном в прессе. Начали выявлять факты продажи спиртного детям и подросткам. И по каждому факту давали публикации в прессе. Я сам начал вести передачу на телевидении, посвященную этому вопросу. Теперь же нам надо переходить от количества к качеству…

Митрополит внимательно слушал Дубравина, периодически поглядывая на него поверх очков и, видимо, пытаясь что-то понять в сидящем перед ним человеке. А Дубравин как-то так незаметно перешел к основному, за чем пришел:

— Но у нас есть проблема, которую мы сами без вашей помощи решить никак не можем. Речь идет о нашей церкви в Луговом. К сожалению, не удается запустить ее в работу. Нам нужен постоянный священник. Чтобы хотя бы служил еженедельно. А лучше всего такого, который бы жил там.

И понимая, что священник — живой человек, добавил, как бы извиняясь за такую прозу жизни:

— Мы, владыка, ему уже и дом приготовили в деревне. С участком. И зарплату ему положим достойную, чтобы не бедствовал. Хотелось бы, чтобы человек был, как говорится, с душой. Болел за дело.

Амвросий согласно и одновременно начальственно закивал седой головой:

— Я поговорю с благочинным вашего района, чтобы он повнимательнее отнесся к этому делу. Подыскал хорошего человека на приход!

Вот вроде бы все сказано про официальные дела. Теперь хорошо бы и о личном, душевном поговорить. Но едва Дубравин раскрывает рот и пытается сказать, что вот, мол, владыка митрополит, хочу поделиться своими проблемами, как раздается треньканье телефона и голос юного секретаря по селектору:

— Владыка, звонят из Москвы! Срочно. Из отдела международных отношений. По поводу вашей поездки на конгресс…

— Соедините! — отвечает Амвросий. И взгляд его, направленный на Александра, как бы оправдываясь, говорит: «Вот видишь, милый. Занят я! Дела не отпускают!»

Дубравин — человек в общем-то догадливый. И тактичный. Он откланивается. И выходит. Про себя думает: «Ну ладно. Не получилось поговорить с митрополитом. Может, как-нибудь в другой раз. Или с отцом Мефодием посоветуюсь. В конце концов, он же тоже священник».

* * *

Прошло несколько месяцев. Но, видно, что-то в церковной машине не очень четко срабатывало. Как-то после одной из редких и коротких праздничных служб, которые иногда проводил благочинный в их церкви, Дубравин справился у него будет ли выполнена просьба общины. Будет ли дан им отдельный священник на приход? Но, похоже, благочинный (это был молодой, красивый, с породистым лицом священник, судя по всему, из успешных, хорошо устроившихся и вовсю строящих карьеру) был обижен и, может быть, даже раздражен тем, что «прихожанин» пошел мимо него в вышестоящие инстанции. И отнесся к этому вопросу без энтузиазма:

— Да, владыка митрополит вызывал меня. Беседовали. Сказал обратить особое внимание. У меня есть один молодой священник на обучении. И через полгодика, когда он будет готов, я вам его представлю. А пока я сам буду приезжать почаще. Сам буду служить!

Вроде все шло гладко. Дано обещание. Под это обещание община подняла ставку содержания священника. И стала ждать.

Но дни шли за днями, недели за неделями. А постоянный священник так и не появлялся.

Грустно было Дубравину наблюдать это бездействие. Но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезь.

А люди у них в общине подобрались активные и деловые. И сидеть без работы не могли. Сами обихаживали храм. Заказали, отлили и повесили колокола. Подвели газовое отопление, организовали охрану. Начали думать о новой росписи. Много проблем было с узакониванием строения. Ни по одному плану в районе оно давно не числилось. Пришлось действовать через суд. По его решению местные власти признали церковь существующей.

Это были маленькие, но победы их прихода. А главного не было. Благочинный по-прежнему наезжал редко. Быстро отслужив короткую службу, садился в свою иномарку и торопливо уезжал в район. Там у него был главный храм, о котором он заботился. Там была и главная многочасовая обедня. Там был и основной доход.

Так что Дубравин теперь с грустью смотрел на храм. И понимал, что церкви ни этот храм, ни они сами по большому счету не нужны.

— Ну что ж, как говорится, на нет и суда нет! — повторял он иногда материнскую присказку. — Видно, не со зданий надо было начинать. Это нам урок. На Бога надейся, да сам не плошай!

Но было ему сначала от этих мыслей горько и грустно-грустно. Иногда он размышлял о причинах такой неудачи:

«А в чем же наша общая ошибка? Ошибка всего нашего народа? Может быть, в чрезмерных надеждах на церковь? В наших ожиданиях от нее чего-то особенного? В нашем тотальном непонимании простых вещей? Ну, хотя бы таких, что вера, религия и церковь — это разные понятия. Вера — это то, что горит в груди. Религия — это система обрядов, ритуалов, догматов, которые призваны зарождать и поддерживать веру в человеке. А церковь — это организация, корпорация людей, которая должна “продвигать” религию. И как в любой организации, в ней полно самых разных “человеков”, которые живут и работают, движимые не только верой, но самыми разными интересами — деловыми, карьерными, коммерческими, семейными. А мы, простые люди, думаем, что если человек одет в рясу и совершает разного рода ритуальные действия, то он уже по меньшей мере святой или на пути к святости. Наивные мы люди. Надо быть трезвее!»

X

Огромную радость теперь ему, правоверному мусульманину Амантаю Турекулу, как именует он себя по казахской традиции, доставляет чтение хадисов. Они позволяют ему насладиться мудростью и красотой ислама, переданной от Аллаха через пророка Мухаммеда (да благословит его Господь и приветствует).

Вот и сегодня. Закончен день, полный забот и тревог. За окном его коттеджа метет пурга. А он — большой человек, ходжа Амантай Турекул — удобно устроился в кресле у камина и наслаждается чтением творений Аль-Газали, Омара Хайяма, Аль-Халладжа и других великих светочей ислама: «Воистину, женщина подобна ребру! Если пожелаешь выровнять, то сломаешь, а оставив такой, какая она есть, сможешь наслаждаться семейной жизнью, учитывая ее кривизну».

«Да, тонко сказано, — думает Амантай. — А главное, как это трактуют великие светочи ислама? В женщине имеется некоторая изогнутость характера. В полной мере исправить ее невозможно. Однако если это запустить, оставить без внимания, то она может прогрессировать и принять уродливую форму. Но и излишне усердствовать в выравнивании не стоит, так как характер подвержен ломкости. Сломить дух, уничтожить личность — легко, но для набожного человека категорически недопустимо!»

Отложив книгу в сторону и покрепче завязав пояс халата, он подошел к буфету, где у него стоит целая батарея разнокалиберных бутылок с виски, коньяком, вином. Достал хороший французский коньяк. Налил рюмочку, постоял, погрел ее в руке, ощущая ноздрями терпкий запах дорогого напитка. Пить залпом не стал. Продегустировал, сделав глоток. Вернулся на место. Сел.

«Ах, женщины! Женщины! Какие бы ни были наши отношения с ними, как бы они ни развивались во времени и пространстве, в конечном итоге они приведут нас либо к разрыву, либо к семье. В той или иной форме. Потому что каждая из них сразу начинает вить гнездо».

Сделав такой вывод, бывший премьер-министр, бывший мэр Алма-Аты, бывший министр обороны, аким многих областей, а ныне мэр казахской столицы вернулся к делам насущным.

«За двадцать лет нашей независимости я в буквальном смысле слова прошел все возможные ступени карьерной лестницы. И что же? Сейчас нахожусь в самом работоспособном, самом лучшем возрасте. Созрел как профессионал-управленец. Да разве я один такой? Сколько их сегодня в Казахстане — молодых политиков, управленцев! — размышлял ходжа Турекул. — А он все сидит и сидит. Пожирает наше время. Наши возможности. И когда же наконец уйдет на покой? Не будет же он сидеть до последней минуты. До последнего вздоха…»

Амантай встал из кресла. И прошелся туда-сюда по кабинету, пытаясь подавить поднимающуюся в груди обиду и раздражение. Он теперь все равно иногда обижается. Не так часто, как в молодости. Но… Бывает. И теперь повод для таких обид — несправедливость судьбы.

Он походил немного. Налил еще рюмочку коньяка. И уже было хотел выбрать на полке новую книгу для чтения. Взгляд его даже остановился на коричневой обложке «Государя» Макиавелли, но тут заиграл мелодию вальса телефон. Звонила Катерина. Его очередная задачка. Очередная женщина. Даже не женщина, а девчонка, характером подобная ребру, из которого ее сотворил Гос подь.

— Ты сегодня приедешь? — торопливо спросила она.

— Нет! У меня сегодня заседание! — даже не задумываясь, ответил он.

— Да?! Аманчик! Я так ждала тебя! — начала тянуть свою привычную песню Катерина.

Но он, настороженно вслушиваясь в вибрирующие нотки ее голоса, несомненно уловил фальшь. И понял, что она рада тому, что он сегодня к ней не приедет.

«Хитришь, гадина! — подумал он. И в душе снова поднялось уже было улегшееся раздражение. — Ну, я тебе покажу!»

И он, подстраиваясь под ее тон, так же фальшиво-радостно замурлыкал:

— Ну, котенок, ради твоих слез, так и быть, приеду! Чуть позже.

«Что, сейчас начнешь говорить, что надо к заболевшей маме?» — подумал он. Но она выдержала. И даже ухитрилась в той же манере хихикнуть.

В последние годы так сложилось, что все его «карусели» и «хороводы», в которых участвовали десятки красавиц, привели к тому, что в разных городах республики образовалось у него несколько женщин, считавших себя замужем. За ним. Способствовал этому и общий настрой общества — возвращение к корням, начавшаяся исламизация. А также привычка женщин всегда подводить длительные отношения к семейным. Чтобы чувствовать себя защищенной.

«Сколько же их всего было, этих отношений? — думал Турекул. И мысленным взором перебирал длинную вереницу своих пассий. — Вот Ольга. Кудрявая. Нос с горбинкой. Кожа тонкая, прозрачная. Взрывоопасная смесь кровей. Половина русской, половина греческой и, как она говорила: “Капелька еврейской!” Вся такая передовая. Работала брокером на бирже. Счастья, простого женского счастья не знала. А почему не знала? Была она по юности лет девушкой красивой, но дерзкой. А за ней ухаживал парень-спортсмен. Ухаживал, ухаживал. А она все его динамила и динамила. И однажды, не понимая того, какую взрывоопасную смесь она замешивает, — доигралась. Он ее изнасиловал. Изнасиловал девушку грубо и тяжело. Такая вот история. После она рассказала ему, Амантаю, что “как будто побывала под трактором”. Пожалел ее Амантай Турекул. Приголубил. Наверное, с полгода раскачивал ее. Потихоньку — нежностью и любовью, лаской и сдержанностью — выправлял ее женскую сущность. Выходил ее, как больного котенка, подобранного на улице. И прошла ее эпатажность, все эти ее заморочки. Стала она ласковой и веселой бабой. Но сколько ему пришлось помучиться! Ни в сказке сказать, ни пером описать. Ну, естественно, как каждая женщина, она тут же решила выйти за него замуж. Хотя замужем уже была. И даже имела ребенка. Девочку. Наезжает он к ней. Периодически. Чем не гостевой брак?

А вот Асель. Юная красавица-казашка. Познакомился с нею на конкурсе красоты. Лет ей было семнадцать. Полна надежд и противоречий. Но умная. Покатал он ее «на карусели». И осталась она у него «в хороводе». Но недолго «хороводилась». На какой-то закрытой вечеринке, куда он с ней пришел, чтобы, как говорится, похвастаться, приглянулась она «самому». Произвела фурор. А ему осталась «подругой».

Вот Ирка-лесбиянка. Как-то пригласили они на пару с его товарищем Кайратом прокатиться «на карусели» двух подружек. Но что-то не заладилось. Девки постоянно перекидывались какими-то странными взглядами, говорили полунамеками и все пытались уединиться-спрятаться вдвоем от кавалеров подальше. И так уж получилось, что он застиг их, когда они начали целоваться-зажиматься в душевой. Короткий допрос дядюшки Амантая окончательно выявил противоестественные наклонности. И пришлось ему, немало пожившему и повидавшему человеку, от словесных разъяснений приступить к практическому показу преимуществ отношений с мужчинами.

Сам Амантай Турекул, кстати говоря, искренне верующий в Аллаха правоверный мусульманин, не считал свой, как он с юмором называл, гарем чем-то вызывающим. Ислам — тонкая религия. И секс не является в ней чем-то нечистым и порочным, как в христианстве. В случае каких-то дискуссий на эту тему Амантай всегда готов привести в подтверждение своей точки зрения слова пророка: «Возлежание с собственной своей женой есть саадака (искреннее деяние)» (Абу Дауд). Или вспомнить хадис Муслима: «Жена и муж, делящие брачное ложе, достойны восхваления и благословения Аллаха…»

Мало того, сам пророк, который, как известно, имел тринадцать жен, очень хорошо разбирался во всех нюансах супружеской жизни. И говорил, что если один из супругов отказывает в чем-то другому, то «не наступит и утро, как ангелы проклянут такого человека».

Особенно строго пророк высказывался по поводу женщин, не исполняющих свой долг: «Клянусь Тем, в Чьих руках находится моя жизнь, что если муж призывает на брачное ложе жену свою и она не отвечает ему согласием, то пусть Тот, Кто является Властелином Небес, проклянет ее и не простит до тех пор, пока не удовлетворит она желания мужа своего» (Муслим).

Но и по отношению к женщинам пророк указал на некие обязанности со стороны мужчин. И обязанности немалые: «Мужу, прежде своих желаний, следует удовлетворить желания жены» (Аль-Газали).

Совет тонкий. И Амантай следовал ему.

Знал он также, что пророк абсолютно не приветствовал воздержание и отказ от сексуальной жизни. Потому что понимал: такой отказ противоестественен и порождает извращенцев, которые опасны для общества. Обуянные подавленными желаниями и страхами, такие люди страшны.

Это доказала история христианской церкви, породившей такие чудовищные явления, как инквизиция и изуверство.

В исламе интимная, сексуальная жизнь считается даром великого Аллаха. Она дает человеку возможность испытать нечто похожее на блаженство рая. Экстаз, который может приблизить человека к Аллаху, позволит слиться с ним.

Но, следуя строго по пути, который указал пророк, Амантай не позволяет себе больше грешить так, как он грешил в молодости. Исчезли катания «на каруселях» и «хороводы». Теперь он как добропорядочный мусульманин ведет строгий и упорядоченный образ сексуальной жизни. С трудом, но добился он согласия своей старой жены, растолстевшей и холодной Айгерим, на то, чтобы взять вторую и третью жен.

Вообще, у него четыре жены, с которыми он заключил исламский брак. Раньше делалось это просто. Имам читал несколько сур из Корана. Жених и невеста давали клятвы, и — брак заключен.

Но времена переменились. И жены его не живут рядом, как это было во времена пророка, да пребудет с ним мир.

Проблемы в том, чтобы построить дома и содержать этих женщин, у него, конечно, нет. Денег хватает на все.

Старшая жена, байбише[1] Айгерим, живет в Алма-Ате. Дети выросли. И она все силы вкладывает во внуков.

Вторая — младшая жена-токал[2] — здесь, в Астане.

Третья — юная красавица Айнуль — живет недалеко, в Караганде. Он наезжает к ней.

Четвертая — черноволосая Зулейка — учится в университете. В Москве. И периодически приезжает сама к нему.

А вот с этой Суюндиновой Катькой он заключил вата. Временный брак. Есть у мусульман и такая форма. Она — христианка. Но и это не возбраняется исламом. Ведь у пророка из его тринадцати жен две были еврейками и одна христианкой. Разница в возрасте тоже не помеха. Ибо пророк женился на любимой жене Айше тогда, когда ей было всего десять лет.

Но одно раздражает. Заключил с ней временный брак. А толку? Чуть. Не пошло дело у них на лад. То ли она глупая, то ли еще не созрела для серьезных отношений.

В его жизнь она попала почти случайно. Взять ее на работу в акимат попросила давняя подруга Светлана Ганиева — его ангел-хранитель — с тех давних времен, когда он еще нуждался в помощи. Отказать ей он не мог. Тем более речь шла о какой-то технической должности. Бумажки за столом перебирать. Но когда он увидел это свое приобретение, то заинтересовался. Оценил ту красоту, которую проповедует древнее индийское учение аюрведа. Красоту здоровую и гармоничную. Катька точно соответствовала индийскому эталону. Отец казах, а мать русская. И получилось нечто абсолютно необыкновенное. Чистая блондинка. Голубые, но чуть-чуть раскосые глаза. Белоснежная кожа. Тончайшая талия и широкие бедра. Голос мягкий, вкрадчивый. Ходжа Турекул, который уже наелся моделями, «поплыл», когда увидел это чудо.

Белокурая бестия поразила его воображение. А у мужчины это главный двигатель. Для нее он пренебрег даже главным правилом: «Не живи, где любишь, не люби, где живешь».

Она кое-как знала английский. И он, воспользовавшись этим обстоятельством, стал брать ее в заграничные командировки. В составе своей свиты. Чтобы приглядеться, поближе познакомиться.

Статус большого начальника, на которого постоянно обращено все внимание, как-то не позволял им близко взаимодействовать. Но чем сложнее задача, тем интереснее ему было над нею работать.

Наконец после длительных и непростых маневров она оказалась в его гнезде. И настало время удалиться в спальню. Тут и начались нестыковки. Несмотря на все намеки и уговоры — девушка упиралась. Конечно, он не был таким грубияном, чтобы силком тащить гостью в кровать. Но гормон играл. Амантай бился с ней и так и сяк. А она — ни в какую. Как в том стародавнем советском анекдоте о динозаврах, который он ей тут же весело рассказал:

— Подошел как-то динозавр к динозаврихе. И намекает: «Угу?» А она ему: «Не-а!» И так долго это продолжалось, что в конце концов они и вымерли!

Она, конечно, посмеялась. И дело двинулось с мертвой точки.

Пробрались они в спальню, но в ту минуту, когда он только расстегнул у чуть размякшей девушки крючки на лифчике, она вдруг вскочила, как ненормальная, и кинулась к выходу.

Пришлось для выяснения обстоятельств звать подмогу в виде давней подруги Кайрата — красавицы Алсу. Вот она была очень сексуальная. Как кошка. И легкая на подъем. То есть всегда готовая — в любое время, в любом месте. Частенько на таких встречах она играла роль сводни. Помогала наладить первоначальный контакт, «вела разъяснительную работу среди молодежи».

В двух словах он объяснил Алсу ситуацию. И она принялась за дело. Вернулась приблизительно через час и вывалила невероятные аргументы:

— Да она хочет побыть с вами, но не может. Ее недавно изнасиловал какой-то турок.

— ???

— Ну, как это бывает… Пошла в ночной клуб. На дискотеку. Там познакомилась с каким-то приезжим турком. Поехала с ним в гостиницу. Ну, там все и получилось. Теперь вот так мается. Боится мужиков…

— Она что, полная дуреха?

— Она просто маленькая. Ничего в этих вещах не понимает. Ребенок еще.

— Ничего себе ребенок! — недовольно пробурчал он. — С такой фигурой.

Но его она уже зацепила. «Что ж я, такой великий человек, не смогу пробудить в крошке любовь и чувственность?»

Но дела оказались хуже, чем он предполагал. И он опять решил не торопиться. А действовать ласково, подкупом. Растопить ее страх своей нежностью. А главное, надеялся на свой опыт и большое мастерство любовника. И в этом сомнений ни для кого не было. Тем более он чувствовал, что в ней есть потенциал. Только надо его раскрыть.

Но его ждали одни разочарования. Во-первых, в ходе заграничной поездки выяснилось, что она и правда настоящая дурочка. Дело было в Турции. В Памуккале. На ваннах царицы Клеопатры. Утром они из отеля пошли к историческим купальням. И по дороге к ним прицепился какой-то турецкий подросток: торговец то ли сладостями, то ли безделушками. Увидев Катеньку в купальнике, он пошел следом, то и дело пытаясь с ней заговаривать по-русски.

Амантай не мог опускаться до дискуссий со щенком. Шедший рядом секретарь пытался его отогнать. Но наглый подросток продолжал тащиться сбоку, предлагая свой товар и попутно восклицая:

— Наташа! Выходи за меня замуж! Я хочу на тебе жениться!

Когда Амантай увидел ее реакцию, потрясению его не было предела. Девушка-красавица раскраснелась, возбудилась и принялась радостно подхихикивать, потеть и млеть. Раздосадованный, он спросил ее довольно грубо:

— Ты чего?! Они тут готовы на любой белой женщине «жениться»! Лишь бы им дали. Тут полно таких начинающих альфонсов, которые хотят попользоваться белыми женщинами бесплатно.

На что она ему ответила:

— Ничего вы не понимаете. Ведь это в первый раз в жизни меня замуж позвали…

Он просто одурел от такой наивности ли, глупости ли, но постарался ей объяснить, что здесь, на Востоке (а Турция, какой бы она европейской страной себя ни мнила, все равно остается Востоком), порядки другие. Здесь жену покупают, выкладывая за нее немалый калым. А тот, кто в этой жизни не состоялся и купить себе жену не может, липнет к западным женщинам в надежде получить бесплатный секс. Может, еще и срубить с бабы денежки. Ну а так как западные женщины прагматичны и более продвинуты, такие мужички теперь переключились на дурочек из бывшего Советского Союза, которые, не имея жизненного опыта, как мухи на мед, летят на красивые слова о любви. И причиной этому их низкая самооценка.

Но, судя по ее реакции, все его слова были что об стенку горох.

Не убедил он ее. Потому что уже вечером, вернувшись с деловой встречи, он обнаружил ее болтающейся в баре, где знакомый гид, угостив дурочку чашечкой турецкого чая, красноречиво рассказывал ей о своих великих достоинствах.

Она же, довольная, раскрасневшаяся от комплиментов, подхихикивала и одаривала его многообещающими взглядами…

«Как же так! — подумал тогда Амантай. — Такой же ее изнасиловал! А она все равно нарывается».

Он выгнал ее из бара. Прекратил опасный флирт. А на другой день ему доложили, что, пока он сидел на совещании по развитию туризма, на которое, собственно говоря, и приехал, она бродила по магазинам и лавкам. Собирала комплименты и предложения турецких торговцев. А те, завидев такую высокую белокурую крутобедрую красавицу, наперебой старались ей угодить.

— Посмотри, как ведут себя француженки, англичанки, даже немки, — выговаривал он ей вечером. — Они не дают повода фамильярно хватать себя за руки и облизываться на свои прелести. Бери с них пример. Не позволяй, чтобы на тебя смотрели как на «Наташу»!

Куда там!..

И вот сегодня, вспомнив это, Амантай Турекул все равно решил съездить к ней. Благо хитрая бестия позвонила сама. Он быстро собрался и через полчаса уже звонил в дверь маленькой, но уютной квартирки, которую снимал для нее.

* * *

Не зря все эти годы изучал он тибетское искусство любви и познавал даосские практики. Нет для него тайн ни в своем, ни в ее теле.

«Ну, так какая же у тебя кривизна? — думает он, входя в нее со всей мощью и энергией. — Рано или поздно, но я добьюсь своего. Ты будешь не только хотеть, но и полюбишь меня!»

Но дело не заладилось и сегодня.

Он чувствовал это по тому, как торопливо она начала постанывать, как поспешила с вопросом: «Тебе хорошо?» Да и еще по десятку признаков он видел, что она притворяется и хочет только одного, чтобы он поскорее закончил и оставил ее в покое.

Но его такой секс не устраивал. И он снова и снова делал попытки разжечь ее, применял все свое мастерство, стараясь лаской и нежностью разбудить в ней желание.

Многому он научился за годы непрестанных трудов. Неутомимым и могучим казался он своим женам. А все потому, что применял когда-то тайную, а теперь заново открытую технику китайцев-даосов. И главное в ней — это умение довести партнершу до оргазма, не теряя контроля над собою.

Снова вошел. Толчок за толчком. Еще, еще. Он уже ощутил, что сейчас «улетит» и эксперимент закончится фиаско.

Надо остановиться. Тяжело. Но нужно. Достал свой «нефритовый молот». И несколько секунд подержал его на весу. Эрекция спала.

И снова в бой. Так повторилось два раза. Состояние напряжения стабилизировалось, и теперь он мог экспериментировать.

Он применил давно опробованный и доказавший свою эффективность метод. Сделал семь коротких, дразнящих толчков. А затем восьмой — глубокий, сильный. Судя по тому, как глубоко она задышала, он понял, что ей понравилось. И так несколько раз. И снова он приблизился «к краю» — опять перерыв.

Вздохнул, успокоился, начал совмещать свою серию с новым приемом — «возничий разворачивает коней». Начал работать тазом, прижимая юйхэн — «нефритовый молот» — то к одной, то к другой стороне юймэнь.

«Любят эти китайцы придумывать разные красивые названия своим действиям, — думал он по ходу дела. — Даже глубину толчков описывают в поэтических терминах — «струна лютни», «зубцы водяного каштана».

Теперь он несколько раз ударил по «струне», а затем направился прямиком к «северному полюсу». То есть, говоря современным языком, вошел до самого упора.

И вдруг до него донесся ее тихий шепот:

— Ильдар!

В эту секунду Амантай понял, что она сейчас даже и не с ним. А закрыв глаза, представляет какого-то неведомого Ильдара. Может быть, даже того, кто ее изнасиловал. Или того, к кому она собиралась сбежать от него.

Мгновенно вспомнил все Амантай Турекул. И ту историю в Турции. И ее бесконечную ложь. И прямо-таки вскипел от злобы и ревности: «Я тут с нею вожусь, пытаюсь сделать ей приятное. А эта тварь еще и…» — додумать он не успел. Руки сами рывком перевернули ее. И схватили сзади за длинные волосы. Амантай намотал их на кулак. В порыве одновременной страсти и ненависти рванул их к себе так, что голова ее запрокинулась и она закричала от боли. Но он уже не обратил на это внимания, «пришпорив коня», навалился сзади и начал иметь ее, что было мочи! Пёр и пёр изо всех сил…

И вместо того, чтобы извернуться и попытаться выскочить из-под него, она вдруг быстро-быстро лихорадочно начала работать бедрами. Эта скачка все набирала и набирала темп. Теперь Амантай сверху видел ее тонюсенькую талию, широкие белые бедра и качающиеся в такт волосы. От этого зрелища его охватил просто какой-то дикий, звериный восторг. Распирала сила. И радость.

В ту секунду, когда он уже изнемог от этой скачки и готов был сдаться, что-то произошло с этим роскошным телом. Будто взрыв. Оно завибрировало под ним. Движения внезапно прекратились. Женщина застонала. Тяжело задышала сквозь зубы. И опала, опустилась, легла ничком на широченную кровать. «Как осенний лист на белый снег».

Изможденный и мокрый, он лег на нее, думая: «Ну, теперь переругаемся. Точно!» И отпустил ее закрученные на кулак волосы.

Но она неожиданно повернула голову набок и благодарно чмокнула его в губы. В эту же секунду он увидел ее счастливые, смеющиеся глаза.

«Так вот оно что! — подумал довольный Амантай. — Она хотела, чтобы ее изнасиловали! Она искала этого. Поэтому и таскалась по барам. Флиртовала с торговцами… Искала приключений. А я-то дурак. Все к ней с нежностью. С лаской. Жалел. Прав, тысячу раз прав пророк Мухаммед (да благословит его Господь и приветствует). Женщина подобна ребру. Всегда есть кривизна. И не надо ее исправлять. Лучше приспособиться к ней. И использовать на радость».

Пока он собирался и одевался, она сидела на кровати голая. Улыбалась растерянно и одновременно радостно. А потом шепнула ему при прощании:

— А я-то про себя называла вас дедушкой!

XI

Из тех, кто сегодня любуется восстановленным во всем своем великолепии храмом Христа Спасителя, мало кто знает, что он видит далеко не всё. Золотые купола и белоснежные стены скрывают от глаз целый мир. Внутри храм похож на слоеный пирог. В нем имеются скрытые нижние этажи, в которых расположены хозяйственные службы, гаражи, офисы, трапезные, залы для заседаний.

Дубравин тоже этого не знал. И сначала пошел к парадному главному входу в храм, где стояла небольшая очередь. Но расспросив охранников в черной униформе, стоявших у входа, понял, что ему не сюда.

Только минут через десять он обнаружил то, что искал. Вход в зал заседаний, который был расположен в цокольном этаже с другой стороны.

Здесь документы проверяла полиция.

В фойе он зарегистрировался. И двинулся вдоль ряда столов и лотков, на которых были разложены книги, газеты, журналы. Купив пару изданий, он прошел в зал, поразивший его своей красотой. Над президиумом раскинулось огромное панно, изображающее сцену из Священного Писания, хрустальные эксклюзивные люстры, полы, покрытые дорогими коврами, белые ряды кресел с алой бархатной обивкой. О серьезности мероприятия свидетельствовали бригады телевизионщиков с ведущих каналов, расположившихся в разных местах зала и настраивающих свою аппаратуру.

Дубравину невольно вспомнился предыдущий съезд «Трезвого дела», состоявшийся в Доме журналиста. Там было тесно, жарко. Но интересно. Шла дискуссия между сторонниками «культурного пития» и теми, кто категорически настаивал на лозунге: «Русский — значит, трезвый». Особенно запомнился ему один профессор, который говорил по поводу «культурного пития»:

— Что греку или французу хорошо — то для русского смерть.

Тогда он столкнулся с группой монахов, которые, судя по всему, мнили себя великими радетелями за дело трезвости русского народа. Стычка произошла после выступления Дубравина, в котором он рассказал о том, как помогают в деле отрезвления молодежи восточные боевые единоборства:

— Тысячи ребятишек занимаются у нас. И я уверен: они уже не попадут в сети зеленого змия, — заявил он с гордостью.

И был страшно удивлен, когда несколько «черных» монахов в перерыве заседания стали предъявлять ему претензии: «Почему вы поддерживаете восточные единоборства, а не развиваете нашу исконно русскую борьбу?» И все в таком духе. С остервенением. Будто не благое он делает, а черт знает что.

Судя по всему, таких сегодня на съезде нет. Теперь публика несколько другая. Лояльная. Более холеная. Много людей церковных, в хороших рясах, отъевшихся, ухоженных. Есть и граждане с чиновничьими физиономиями. Прибыл лидер коммунистов. Явился собственной персоной и крикливый глава доморощенных либерал-демократов. Правящая партия тоже прислала главу парламента. Все чин чинарем.

Но не эти люди интересовали его.

Он втайне надеялся, что сегодня ему наконец-то удастся поговорить о своих душевных метаниях с отцом Фотием. Но он пока не появлялся. А вот пресс-секретарь правящего архиерея их епархии отец Сергий был уже здесь. Нагрузился книгами. Ищет свое место.

Они знакомы еще с тех времен, когда отца Сергия звали Сергеем Зарубским. И он, работая в областной администрации, консультировал штаб Дубравина во время тех еще, давних выборов. Потом он исчез с горизонта. Поговаривали, что у него случилось большое несчастье в семье. И это привело его к вере. А потом в церковь. Спас его от отчаяния митрополит соседней области. Человек чуткий, душевный, он по-отечески врачевал раны бывшего психолога-аналитика. И попутно вовлек его в орбиту церковной жизни. Зарубский принял сан и стал священником.

Так все вернулось на круги своя. Отец Сергий встретился с Дубравиным снова. Вместе они взялись за «Русский вопрос».

Благообразный русский интеллигент с мятущейся душой, отец Сергий теперь работал пресс-секретарем у правящего архиерея. Не без сложностей. В церкви, как и в любой организации, идет постоянная, невидимая миру борьба за близость к «телу», за влияние, за доходы. И новоявленному «белому» иерею приходится иногда несладко под тяжелой дланью «главного по хозяйству». Но он смиренно нес свою ношу, не роптал.

На этом съезде он был при полном параде. И даже в наградной фиолетовой камилавке. Устроился удобно рядом с Дубравиным. И привычно объяснял ему, человеку дальнему, тонкости церковной политики:

— Я раньше бывал на таких совещаниях. Тогда сюда приезжал сам президент. А сегодня только глава администрации. Ну, значит, патриарх скажет вступительное слово. Потом немного побудет. И раз главного лица нет, то, наверное, тоже после перерыва уедет.

Дубравин понимал, о чем идет речь. О том, что главная цель нынешнего собрания не та, что он предполагает. Не борьба за трезвость. А показ руководству страны, какую удалось развернуть мощную кампанию. Какие в ней задействованы силы…

В этот момент он наконец заметил отца Фотия. Настоятель известного московского подворья недавно стал архимандритом, а само подворье получило статус отдельного монастыря. Архимандрит появился неожиданно, как будто возник из воздуха. Дубравин обрадовался: «Может, удастся поговорить. Минут десять. Поможет разрубить гордиев узел».

И быстро двинулся по залу. Они встретились на ковровой дорожке. В холле. Взаимно обрадовались. Обнялись. И трижды «в щечку» похристосовались. Начал разговор Александр:

— Вот, приехали почему-то большой делегацией.

— Это чтобы более весомо представить вашу область. Потому и пригласили расширенный состав.

Дубравин коротко, в нескольких фразах рассказал о делах. Отец Фотий живо поинтересовался, что нового у Рюрикова. И только Дубравин настроился на душевный разговор, как тот стал быстро оглядываться по сторонам.

Но он все-таки еще спросил:

— А как мои ролики? Идут у вас?

— Да, идут! И хорошо идут! — начал говорить Дубравин и хотел было рассказать об отзывах на ролики, но тут увидел, что архимандрит уже смотрит мимо него.

То есть мыслями витает уже где-то в другом месте. Не здесь. И Дубравин оборвал свой рассказ на полуслове:

— Все путем! Работаем.

— Еще увидимся! — успел сказать отец Фотий. И унесся дальше. По делам.

«Жаль! Не удалось поговорить», — думал Александр, занимая свое законное место во втором ряду, сразу за лидером коммунистов.

Народ вокруг него тоже начал рассаживаться.

Все происходило именно так, как и предсказывал знаток подобного рода дел отец Сергий. Начальство, разочарованное отсутствием первого лица, покинуло президиум сразу после перерыва. По регламенту время выступлений сократили до нескольких минут. Что-то говорили случайные люди.

Дубравин начал раздражаться: «И кому нужен тут наш уникальный опыт?» Но в конце концов решил: «Кроме всей этой бюрократии, есть тут несколько человек, таких же, как и я. Радеющих за дело. Пусть их не так много. Но они есть. Для них и буду говорить!»

И уверенно шагнув на трибуну, он взял самую высокую ноту. Торопился донести до слушателей суть своей методы проведения таких мероприятий. Несколько обязательных слов с расшаркиванием перед властями и… ближе к делу, к реальности:

— Мы снимаем каждое мероприятие, которое проводится в области в этом направлении. И сразу показываем его на телевидении, выкладываем в общий доступ на сайты. Любое. Большое и маленькое. Фестиваль брейкданса и турнир детских дворовых команд. Рейд по киоскам и форум в правительстве. Что это дает? Во-первых, так мы контролируем работу организаторов и волонтеров. Когда за тобой следит камера — не схитришь, не обманешь, не построишь потемкинскую деревню в отчете. Значит, выделенные средства идут по назначению. А во-вторых, широкое освещение в медиа воздействует на общественное мнение… Дает резонанс…

В общем, выступил. Так, как хотел. Постарался донести до людей самое главное. Что в любой работе нужен оригинальный, творческий подход. Нужно, чтобы каждый горел.

Когда он сел на место, отец Сергий горячо пожал ему руку:

— Отличное выступление.

«Может, с ним поговорить о проблемах? Об этих снах непонятных? О запутанных семейных делах… А главное, о том, что нет спокойствия в душе. Как добиться… Хотя чего я? У него у самого душа болит. Ему самому надо слово утешения. А я еще буду навязываться. Как-нибудь потом…»

Словно уловив такое зыбкое настроение соседа, отец Сергий тихо сказал:

— Сейчас перерыв будет. Потом обед в трапезной. А завтра утром, кстати, там, наверху, — он поднял белую руку в широком рукаве черной рясы вверх, указывая куда-то в расписной потолок зала заседаний, — будет очень интересная служба. Сам патриарх проведет. Пойдем?

— Пойдем! — согласился Дубравин, понимая, что здесь уже нечего ловить.

* * *

У входа в храм столпотворение. Сотни людей стоят на площадке. И чего-то ждут. Наверное, чуда. Им кажется, если они сюда пришли на богослужение, в котором участвует сам патриарх, то уж точно с ними произойдет нечто важное и чудесное.

На самих дверях регулируют поток люди в форме. Московские казаки. Дубравин невольно морщится. Сколько лет прошло. Какие были надежды…

Они показывают бородатому стражу свои отпечатанные на плотной бумаге с вензелями приглашения и протискиваются прямо в храм.

Все расписано. Ярко освещено. Блестит золото. Строго глядят с икон лики святых. От такой красоты и роскоши глаза прямо разбегаются.

Народ стоит плотно. Взгляды устремлены вперед. Туда, где проходит главное действо.

Отец Сергий, извиняясь, медленно, но верно перемещается в толпе к какой-то одному ему ведомой цели. Дубравин тоже, стараясь никого не задеть, проталкивается вслед за ним. Наконец провожатый останавливается где-то у колонны, рядом с которой стоит большой деревянный крест с Распятием.

Дубравин потихоньку оглядывается вокруг. Справа от него стоит группа кадет в ярких, с вензелями на погонах мундирчиках. Чуть дальше, на передней линии, дети из воскресной школы. Девочки в белых платьицах. Пацаны в костюмчиках. Вокруг свободного места в центре, где происходит священнодействие, охрана. В том числе и церковная, но с наушниками и рациями.

Справа от них площадочка, на которой, как Александр понимает, стоят власть имущие.

Но это все народ, так сказать, организованный. А есть и другие. Позади них — монах. Волосы и борода его будто спутаны ураганом. Все смотрят вперед, на действо. А он вперился огненным взором в иконостас. И шепчет что-то свое. Видно, молится. О чем?

Рядом с ними семинарист. То плачет. То смеется. То падает на колени. И кланяется в пол. Лбом.

А у алтаря, у Царских врат служба идет своим, веками выверенным, неизменным порядком. Поют певчие. Машут кадилами попы, распространяя сладкий дым ладана по храму. Открываются и закрываются Царские врата. Дьяконы громогласно провозглашают ектеньи.

Дубравин слушает внимательно. Но понимает только некоторые слова. Потому что вся литургия идет на церковнославянском. И с ходу, просто так, понять, о чем идет речь, практически невозможно. Он, как и все вокруг, безмолвствует. Только в некоторые моменты, когда видит, что иереи начинают креститься, тоже накладывает крестное знамение.

Торжественная литургия тянется долго. Патриарх и около двадцати других иерархов постоянно перемещаются, обмениваются каноническими возгласами.

Стоящий рядом отец Сергий видит растерянность на лице Дубравина и начинает нашептывать, поясняя некоторые вещи:

— Сегодня возводится в сан епископа архимандрит Мефодий. Но само посвящение будет под конец литургии. Называется это дело «хиротония». Он получит посвящение и принесет архиерейскую присягу. А пока он уйдет в алтарь, и литургия пойдет своим чередом.

Дубравин в это время наблюдает за тем, как соискатель, торжественный и взволнованный, целует руки стоящих в кругу епископов.

«Наверное, так они приучают его к смирению!» — думает он.

* * *

Время идет. И ему начинает казаться, что он присутствует на каком-то грандиозном спектакле, который разыгрывают эти важные бородатые мужчины. Он смотрит на их раскрасневшиеся лица. И острым глазом замечает, что некоторые из них играют свою роль вдохновенно и ярко, стараясь вложить в ритуал душу. Другие держатся равнодушно, словно делают привычную работу. Третьи и вовсе все делают чисто механически.

Он интуитивно чувствует, что в этом действе, которое сейчас происходит на его глазах, есть какие-то скрытые смыслы. Что не просто так патриарх трижды о чем-то спрашивает у будущего епископа, не просто так священнослужители то скрываются за Царскими вратами, то выходят оттуда, выносят и вносят Евангелие, свечи, кадила. Ясное дело, что чередующиеся одна за другой молитвы и песнопения означают что-то важное. Но, к сожалению, ему, как и подавляющему большинству собравшихся, смысл всего этого пышного действа недоступен.

У Дубравина от напряжения страшно болит спина. Духота и теснота давно развеяли то приподнятое настроение, с которым он шел в храм. Ему хочется сесть тут же на пол. И думается об одном: «Когда уже все кончится и можно будет уйти?!»

В это время где-то в центре начинается новое движение. Опять появляется рукополагаемый, на его голове лежит Евангелие, владыки кладут сверху свои правые руки, слышатся новые молитвы, хиротонисуемому что-то подают и забирают, доносятся громкие восклицания:

— Аксиос!

— Аксиос!

— Аксиос!

— Что они кричат? — спрашивает он у отца Сергия.

— Это значит в переводе с греческого «достоин».

* * *

Он все-таки дождался конца действа. Очень уж хотелось послушать проповедь патриарха. Но в толпе прошел слух, что ее не будет. И народ стал рассасываться. Двинулись к выходу и они с отцом Сергием. Выйдя, перекрестились. И разошлись. Каждый по своим делам.

Дубравин шагал по бесконечной, вечно праздничной Москве. И почему-то повторял всплывшие в памяти строки, когда-то адресованные апостолом Павлом каким-то коринфянам:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое, и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13, 1–3).

XII

Сколько веревочке ни виться, а кончик будет.

Так оно и получилось у них с Татьяной. Уже несколько лет он по факту жил на новом месте, с новой семьей, только изредка наезжая в Москву. По делам.

Старая семья стремительно распадалась. Окончил институт старший сын. И стал жить отдельно. Чудил, меняя образовательные учреждения, средний. Но было ясно, что у него тоже своя жизнь, свои интересы. Дубравину давно пора было разрубить и свой гордиев узел. Развестись, упорядочить новую жизнь. Но это голому собраться — только подпоясаться. У делового человека развод — целая история. Надо как-то обойтись с имуществом, устроить жизнь прежней супруги… Да мало ли что еще надо учесть при этом многотрудном деле. Так что действовал он по принципам: «не буди лихо, пока тихо» и «тише едешь — дальше будешь». И в конце концов все устроилось само собой.

Как-то раз, неожиданно приехав в подмосковный коттедж и перешагнув через порог, он увидел «картину маслом». Прямо (а шведский дом не имеет прихожей, и входная дверь открывается сразу в совмещенную со столовой кухню) за обеденным столом, на его хозяйском законном месте сидел молодой садовник Дмитрий. Вкушал, так сказать, плоды трудов своих. Напротив него с широкой улыбкой на устах — Татьяна с фарфоровой тарелкой. И о чем-то радостно вещала, очень близко наклонившись к этому носатому, длинноволосому и рыхлому в талии молодому мужику. Увидев это, Александр, так не вовремя появившийся в проеме двери, застыл с приоткрытым ртом. И смог произнести только:

— М-да!

Улыбка с лица жены медленно, как маска в театре, сползла куда-то вниз. А еще через несколько секунд ее лицо и шея, что называется, пошли алыми пятнами.

Но длилась эта сцена из серии «не ждали» всего, может, десяток-другой секунд.

Татьяна наконец справилась с собою. И деловито-буднично, как будто так и должно быть, заявила:

— А! Приехал! Обедать будешь?

За это время Дубравин окончательно понял характер отношений, которые сложились в этой оставленной им обители.

Он давно подозревал кое-что. Еще с тех самых пор, как Дмитрий только появился на горизонте. Был он мужиком рукастым, то есть умельцем и мастером. Начинал как специалист по ремонту квартир. И когда Дубравин одну за другой купил три квартиры в столице, этот мастер их и ремонтировал. Работал он медленно, тщательно. И ремонт растянулся на годы. Дубравина это напрягало. Но Татьяна настолько была восхищена умениями мастера, так восторженно рассказывала о работе специалиста — «он прямо как мой папа все делает», — что Александр махнул рукой на сроки. Оплачивал счета и утешал себя мыслью: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Пусть уж она занимается этими ремонтами, чем сидит целыми днями одна дома и предается маразму в обнимку с телевизором.

Так и жили эти годы. Потом ремонты закончились. И длинноволосый Дмитрий стал заниматься загородным домом в официальном статусе садовника. Дом, сад, гараж, сарайчик для инвентаря и дров — все то, на что у Дубравина никогда не было времени и сил, — попали под его попечение. Садовник заменил в доме хозяина. Теперь и за обеденным столом. А может быть, и еще кое-где…

Так что Дубравин, конечно, был слегка удивлен этой семейной сценой. Но не до такой степени, чтобы впасть в ступор или немедленно начать «разбор полетов». Он просто понял, что его смутные догадки и подозрения об этом классическом, на его взгляд, пошлом романе полностью подтвердились. В первые минуты ему стало обидно: «Черт возьми! Пока я пашу, чтобы содержать всех, она тут завела шуры-муры! Не дождалась моя Пенелопа Одиссея. Скурвилась! Но, с другой стороны, столько лет я “в командировке”, что ее тоже можно понять».

В конце концов он принял ситуацию такой, какая она есть. И пришел к простому выводу: «Фактически мы квиты. И теперь можем разобраться в наших отношениях. До конца!»

Так что он молча отобедал. И залег у себя на втором этаже, чтобы обдумать ситуацию. За эти годы он уже все прикинул. Делать развод по-честному. Но была одна проблема. Как вместе с разводом не потерять для себя и смысл жизни. А он был в одном. В деле, которому он себя отдавал. В работе. Мысли бежали одна за другой:

«За ошибки молодости надо платить. Женился по принципу “стерпится — слюбится”. Теперь отвечай по полной… Во-первых, чтобы процесс не превратился в свару, надо исключить, как это обычно бывает, взаимные обвинения. Понятно, что она не святая. Но начнешь ее долбить, только озлобишь. Потому что для нее роль жертвы — самая любимая. И подходящая. Значит, придется все издержки брать на себя. Да и свара может затянуться на годы. А я люблю делать все сразу. Поэтому надо расходиться одним махом. Не рубить же кошке хвост по частям!»

С тем и уснул.

Разговор получился к вечеру. Подав на стол ужин из гусиных пупков с картошкой, она села напротив него. И сама начала спрашивать:

— Скажи мне, у тебя кто-то есть? — При этом лицо ее — рано начавшей стариться женщины — с красными пятнами на щеках и первой сединой в волосах — приняло упертое и готовое к бою выражение.

Дубравин, ковыряясь вилкой в картофельном гарнире и стараясь не вдаваться в излишние подробности, просто сообщил, что у него другая семья. И что ей либо придется смириться с этим обстоятельством, либо разводиться.

Теперь, когда он до конца понял характер тех отношений, что у нее сложились с Дмитрием, он был уверен, что она выберет второе. Потому, что развод для нее тоже шанс. Шанс начать новую жизнь.

Но понимал он и другое. Что за свободу ему придется заплатить немалую цену.

Конечно, начало разговора после такого его заявления было бурным. Не обошлось без упоминаний о загубленной жизни, о детях, о родственниках. Но он не возражал ей. Не обвинял ее взаимно. А посыпал голову пеплом. Принимал все на себя. И, как опытный кормчий, через бурлящий поток аккуратно вел «лодку» к причалу. При этом он ясно понимал, что ей необходима такая разрядка. И та роль жертвы, которую она избрала для себя в этой жизни, требует таких обвинений.

Наконец после двух часов наездов и истерик со слезами она с женской, похожей на лисью, хитростью убедилась, что Дубравин не собирается выкатывать ей «встречный иск». Успокоилась и стала прагматично прикидывать, что можно «отжать»:

— Я уже много раз думала на тему дома. Давай продадим его!

Но Дубравин решил, что «хорошая мысля приходит опосля», и отложил практические вопросы на утро.

Утром за завтраком перед его отъездом состоялся уже более осмысленный и понятный разговор. Начался он с ее сакраментального выражения:

— Ты должен сделать выбор: я или она?!

Дубравин, задумчиво пожевав черствую булку, заявил, что, судя по всему, выбор сделала сама жизнь. И он не оставит ни свое дело, ни тех людей, которые, собственно, и являются его настоящей семьей. И добавил:

— Тебе хочется развестись? Я готов!

После этого она еще около получаса корила его. И удивлялась сама себе:

— Что же это, я такая глупая, что ли? Что столько лет не замечала ничего?

В конце концов перешли к тому, что интересовало обоих. К имуществу. Точнее, к его разделу. Тут она заявила, что не в деньгах счастье. И ей ничего не надо.

Такое заявление заставило Дубравина очень сильно призадуматься. И даже слегка загрустить. По опыту он знал: если женщина говорит, что ей ничего не надо, — это опасный симптом. Реально это означает, что она хочет получить все. А такие заявления призваны усыпить бдительность партнера.

Так оно и вышло.

«В общем, не зря буддисты говорят, что, прежде чем жениться повторно, надо выдать замуж первую жену. У меня так и получается. Ну что ж, счастья ей. Конечно, придется содержать ее вместе с садовником, который так ловко и удобно устроился. Но главное — сохранить дело! Инструмент, с помощью которого я зарабатываю. А если есть голова на плечах, то проживем! — думал он, выслушивая ее соображения. — Плоды труда нужно отдавать людям. А вот инструменты — никогда!»

В данном конкретном случае «ничего не надо» вылилось: в подмосковный дом, квартиры в столице, иномарки и прочие мелочи. В качестве бонуса Татьяна «отжала» дополнительно деньги на квартиру в центре Минска и дачу на экологически чистом курорте с роскошной природой в Белоруссии.

Ну и как само собою разумеющееся — ежемесячное содержание.

Но Дубравин, фактически оставив все нажитое, был доволен. Он получил свободу. И возможность строить новую жизнь с любимыми людьми. А это теперь дорого стоит.

Главное, кончилась эта чертова неопределенность, зыбкость. И для него. И для всех них.

XIII

Иерусалим — вечный город. Отсюда, с вершины холма, где находится площадка для обзора и откуда начинаются все экскурсии, он хорошо виден. Серые кварталы древней цитадели, храмы, кладбища. Вниз по склону — Гефсиманский сад, золотые купола церквей и мечети Аль-Акса. Вкрапления зелени садов. И холмы.

Пестрая картина города — одновременно древнего и современного. Смесь культур, религий, обычаев, нравов, народов. Перекресток дорог. И перекресток веков.

Здесь, на вершине холма, уже с утра много автобусов. И Дубравин вместе с другими туристами и паломниками любуется достопримечательностями великого города.

В этой поездке он видел многое. Побывал в Назарете, где в пещере нашло приют Святое семейство. Стоял на месте, где добрый самаритянин спас иудея. «Ходил по воде» того моря, у которого проповедовал Иисус.

Но не только эти знаменитые места занимали его. Не давали покоя мысли. «Отчего так? — думал он, стоя у каменного парапета площадки в тени ветвистых вечнозеленых деревьев. — Ближний Восток — место, где зародились три религии. Иудаизм, христианство, ислам. И все проповедуют мир, согласие, любовь. А в итоге? На этой земле все время идут свары, войны, междоусобицы. Что делается не так? Вот вопрос, достойный своего решения!»

Но его размышления прервал зычный голос гида. Старый горбоносый иудей с нечесаной черной бородой громогласно звал их в автобус. Пора ехать к следующей достопримечательности.

В поездку эту по святым местам он сорвался как-то неожиданно для всех. Но вполне осознанно для себя. Как ищущий веру человек он знал, что существуют такие понятия, как умиротворение, покой в душе.

Но как их найти в разворошенной современной жизни? Откуда черпать уверенность в завтрашнем дне? Где источник мудрости?

У знакомых монахов и служителей церкви он почему-то ответов не нашел. Духовные книги, которые он буквально глотал, давали заряд на некоторое время. Но потом жизнь снова разрушала его логические построения. И ввергала в раздражение, страсти и, как следствие, конфликты. Так что когда он услыхал о том, что собирается группа для поездки по святым местам, то ни минуты не колебался. Надо ехать! Может быть, здесь, у истоков, он найдет то, что так давно ищет.

Первым его ощущением, когда он ступил на Землю обетованную, было изумление. Отчего? Да оттого, что далекое и туманное, опутанное мифами и легендами, казавшееся зыбким, стало простой и понятной реальностью. Вот тебе место, где родился Спаситель. Отмечено аляповатой звездой. Вот каменные ясли, куда Его положили, спеленав. А на этом камне Он стоял, проповедуя истину собравшемуся народу.

От такого голова идет кругом. И уже хочется самому войти в воды Геннисаретского озера. И искупаться в Иордане, где Его крестили.

Тем более что на берегу речки, в укромном месте, предприимчивые хозяева поставили раздевалки, а в воде и на берегу мостки и поручни. Иди купи белую расшитую рубаху до пят. Переодевайся. И шагом марш в ледяную в это время воду.

Что он и сделал. Трижды, памятуя имя Бога и перекрестившись, окунулся с головою…

В общем, эти десять дней в Израиле не прошли даром. Да и поездка была построена таким образом, что они как бы шаг за шагом двигались по местам земной жизни Христа.

Вот и сейчас — Гефсиманский сад удивил его величиной и толщиной масличных древ. Ему казалось, что это уже даже не живые деревья, а окаменевшие гигантские стволы-обрубки. Но, подойдя поближе, он увидел, что сквозь ржавую броню коры пробиваются наверху трогательные тонкие зеленые веточки, на концах которых живые цветки то ли голубоватого, то ли желтоватого цвета.

«Может быть, здесь, вот на этом самом месте, на лужайке, Спаситель молился!» — думал Александр, вышагивая по насыпной песчаной дорожке и разглядывая могучие стволы.

Впереди была Виа Долороса — крестный путь Христа. И посещение храма Гроба Господня, где находятся Голгофа и Кувуклия.

«Странный этот город Иерусалим! — снова думал он, шагая по узким каменным улочкам мимо бесконечных рядов с сувенирными лавками, развалов с фруктами, магазинов вперемежку с каменными мешками дворов и подъездов. — Здесь все сохраняется. Ничего не исчезает в реке времени. И в то же время нет ничего неизменного! Сам город не меняется веками. А вот люди и народы, живущие в нем, — да! Кого здесь только не было… Евреи, арабы, крестоносцы, христиане, мусульмане, палестинцы, сирийцы… Пестрая смесь языков, религий, обычаев, одежд. Все во всем».

Внизу — хасиды у Стены Плача. Наверху — мусульмане у мечети.

И скорбный путь Христа.

Виа Долороса идет от кордегардии, где Христа содержали и бичевали римские легионеры. Тоже чудо? Сохранилась.

— Вот у этого поворота Христос коснулся рукой камня. И с тех пор миллионы паломников делают здесь то же самое, — объяснил гид.

Дубравин смотрел на стену и видел очередное чудо. Миллионы ладоней продавили камень так, что на несколько сантиметров углубился в него отпечаток человеческой руки.

«Как такое может быть? Камень не вата. А на нем такая вмятина!»

В конце концов заповедными хитрыми тропами, мимо келий отшельников, отмеченных крестами на деревянных дверях, пробрались они на широкий двор. И остановились у кованых ворот.

Экскурсовод сказал, что надо подождать здесь, пока не явится привратник и не откроет храм.

Народ подваливал. Группами и поодиночке. Белые и черные. Желтые и арабы. Все христиане в священном трепете и нетерпении ждали явления ключника.

Гид сообщил, что ключи от храма держит много веков мусульманская семья. Потому что христианские церкви не доверяют друг другу. И постоянно враждуют. По любому поводу.

Наконец явился разудалый чернявый носатый молодой парень со связкой ключей. Распахнул ворота. И народ двинулся внутрь.

Величие, а главное, древность всего, что их окружало, потрясли. После солнца на улице в храме царил полумрак, и народ озирался вокруг, спрашивая друг друга:

— А где же пещера? Где Голгофа?

И удивлению не было границ, когда они увидели, что Голгофа вовсе не гора, а такой крупный, в несколько человеческих ростов камень.

— А вот плита, на которую, по преданию, положили тело Спасителя после того, как сняли его с креста!

«Ну, плита, может, громко сказано», — заметил про себя Дубравин. Но, как и все, приложился к святыне.

А святыни здесь вокруг везде. Что ни шаг вперед — ты обязательно оказываешься на месте, где происходило что-то важное.

Но еще больше, чем святыни, его удивили люди.

Оторвавшись от группы и пройдя чуть вперед, Александр наткнулся на боковой придел храма, в котором горели свечи и стояли, что-то напевая, католические священники.

Дубравин без задней мысли зашел к ним. Бритый морщинистый ксендз в шапочке с улыбкой приветствовал его на польском.

«Может, он думает, что единоверец забрел к ним помолиться?» — соображал Дубравин.

И потихоньку-полегоньку, перекрестившись пару раз на всякий случай, отвалил.

Он снова нашел своих. И все вместе они пристроились в хвост длинной очереди, стоящей в Кувуклию, где и находится Гроб Господень.

Очередь, состоявшая из паломников — женщин в платках и длинных юбках, бородатых мужчин с крестами, — двигалась медленно. Она то что-то запевала, то начинала бормотать.

Дубравин спросил у гида о том приделе, в котором только что побывал:

— Это только у католиков свой угол есть?

— Что вы! Весь храм и все его приделы, а также все раритеты разделены до последнего сантиметра между разными христианскими конфессиями, — охотно пояснил гид-провожатый. — Больше всех тут, конечно, захвачено греческой церковью. Оно и неудивительно — эта церковь самая старая. Но и армяне сзади к Кувуклии пристроили свой кусочек. И копты свою святыню расположили… И не дай бог, кто-то нарушит границы. Вот тут один из католической конфессии занес лестницу и хотел что-то поставить к иконе Божьей Матери. Но его так поперли, что еле ноги унес. А лестница так и осталась стоять. И стоит уже много лет. Все боятся ее трогать…

Медленно, но неуклонно, извиваясь и петляя по храму, народная очередь двигалась к Гробу Господню. Чем ближе святыня, тем больше было беспорядка. Кто-то лез вперед без очереди. Кто-то хитрил и пристраивался к впередистоящим.

Его группа двигалась сплоченно и чинно. В руках свечки, которые надо приложить к гробу. На лицах торжественность и умиление.

Вот уже виден и сам вход в святое место. Но там давка. Толпа напирала. Ее сдерживали. У входа в Кувуклию стоял здоровенный, богатырского телосложения молодой безбородый послушник в коричневой грубой рясе с распущенными кучерявыми волосами. Ноги его, обутые в грубые сандалии, были похожи на столбы. Из-под рясы, подпоясанной веревкой, выпирало могучее пузо.

Дубравин опытным взглядом бывшего борца оценил стать молодца килограммов в сто двадцать — сто тридцать.

Этот греческий послушник и регулировал движение народа. Своим очень своеобразным способом. Он повесил на двух стойках перед входом веревочку. И не давал напирающей толпе заходить за нее.

Когда масса заступала черту, послушник налетал на нее, выталкивая народ грудью, животом и выставленными локтями.

Толпа некоторое время робко жалась у веревочки. От нее отделялись люди и проходили, проскальзывали в пещеру, чтобы там приложиться ко Гробу.

Но сзади напирали. И цикл повторялся снова.

Дубравин видел, что этому Голиафу, как окрестил он про себя грека, нравится его работа. Более того, он чувствовал, что послушник «ноги как столбы, а руки как ноги» даже забавлялся этим, гордился своей силой.

И еще по выражению молодого лица он видел, что грек презирал их всех, стоящих в очереди. Презирал этих женщин в платочках, мужчин с опущенными долу глазами. И от этой безропотной покорности исполин наглел еще больше.

Когда Дубравину оставалось метров пять до входа, послушник в очередной раз налетел на народ, сминая женщин, стоящих впереди. При этом на молодом румяном лице его было прямо-таки написано: «Знайте свое место, букашки!»

Дубравин решил для себя: «Если толкнет меня — не потерплю. Заеду ему сначала правым крюком в челюсть. А потом прямым в солнечное сплетение. Попрет дальше — подсеку его передней подножкой».

Он выпрямился во весь рост. Расправил широченные плечи и смело с вызовом посмотрел прямо в глаза молодому греку.

Еще немного! Еще два человека впереди. Дубравин крепко сжал и разжал кисти рук, разминая их. Нацелился глазами в левую скулу грека. Ну…

В эти секунды, видимо, поняв, что мужик, который сейчас окажется рядом, вовсе не робкий паломник, молча и безропотно сносящий толчки и накаты, а крепкий боец, грек неожиданно повернулся. И… ушел куда-то вглубь храма.

Дубравин облегченно вздохнул: «Ну, спаси Господи! Пронесло!» И продолжил движение. Прошли минуты. А ничего не менялось. Очередь потихонечку двигалась. Никто не нарушал порядок. Люди цепочкой приближались ко входу в святыню. Крестились. Заходили. Выходили.

Похоже, послушник только создавал нервозную обстановку. Провоцировал конфликт. А без него общение со Христом намного проще и благообразнее.

Дубравин неторопливо, даже пропустив вперед себя двух женщин, прошел в Кувуклию.

Постоял, подождал, пока впереди стоящая женщина приложится ко Гробу и выйдет. Затем прошел в пещеру, где стоял каменный саркофаг с надвинутой на него гранитной или мраморной (он не понял) крышкой.

Вот и Гроб Господень.

Он встал на колени перед ним. И коснулся горячим лбом прохладного мрамора.

«Господи! — воззвал он. — Помоги найти свою дорогу к Тебе! Разреши сомнения и вопросы. Дай знак!»

Несколько секунд стоял он так коленопреклоненный у Гроба Господня. И чувствовал, как какая-то неведомая, но ясно ощутимая волна энергии, радости проникала в его уставшее сердце…

Обнадеженный и успокоенный, он вышел из Кувуклии. И прошел вглубь храма, разглядывая по ходу дела древние кружевные подсвечники, скорбные лики на иконах — все то, что за тысячелетия верующие люди ухитрились нанести сюда.

«По-видимому, они уверены в том, что все это потускневшее золото и серебро нужно Богу», — думал он, глядя на эти вещицы.

Вышел из полутьмы и прохлады храма во двор. А там уже стоял, дожидаясь свою группу, чудаковатый гид. Дубравин подошел к нему воодушевленный. И даже где-то обновленный свершенным паломничеством. И сказал:

— Как странно. А я столько лет представлял себе это место совсем другим. Не таким простым. И приземленным. А теперь вот увидел своими глазами то, что здесь было две тысячи лет назад.

На что гид ему ответствовал:

— Но так здесь было не всегда. В четвертом веке сюда, в Иеруса лим, приехала мать византийского императора Елена. Она провела своеобразное расследование. И определила, что где находилось во времена Иисуса. Вот по ее указаниям здесь и построили храм. С того времени это место и стало принимать паломников.

После посещения храма Гроба Господня их повезли на автобусе в Старый город. По дороге они дивились такой вот чужой, своеобразной, пестрой жизни.

Их привезли в магазин, где хитрые иудеи продавали туристам и паломникам освященные предметы: иконы, крестики, распятия, цепочки, ковчежцы.

Здесь Дубравин купил икону с вделанным в нее камешком. Якобы взятым с места казни Иисуса.

* * *

Сны в этой поездке, в жарком климате — томительные и яркие одновременно. И посещают его почти каждую ночь. Душно спать там, где солнце печет нещадно, а звезды так близки и манят, как в детстве.

Непрерывной чередой — эпизод за эпизодом, как в цветном кино — просматривает он какую-то чью-то непонятную жизнь. И задается вопросом: «Кто же заснял все это? И когда?»

Мальчик идет вдоль длинного строя солдат, одетых в зеленую форму. И строй этот нескончаем. И всё лица, лица, лица. Разные.

Впереди идет невысокий стройный человек в офицерском кителе. Он не видит его лица, но твердо знает, что это его отец. Когда он останавливается, чтобы сказать несколько слов очередному солдату, мальчик тоже останавливается, вытягивается из-за спины в кителе, чтобы слышать, о чем они говорят. И не упустить ни одного слова.

Он чувствует, что солдаты тоже имеют к нему интерес. И когда он отходит от них, удаляется, они тихими голосами переговариваются:

— Какой маленький!

— А разумный.

— И одет-то как! В простую солдатскую форму.

— Будто наш, чей-то сын.

И ему радостно. Он гордится, что солдаты, недавно только смотревшие смерти в лицо, принимают его за своего…

На берегу старая часовня. Недалеко старая мельница. Он силится, силится вспомнить, что связано с этим местом. И не может. Картина смазывается. Расплывается. Уходит. Чтобы смениться новой…

Удивленное лицо раненого солдата. Который лежит на постели после перевязки и щупает его одежду, чтобы убедиться, не сон ли это.

XIV

Сейчас начало сентября. Тепло ушло. А вместе с ним в тайге пропал и гнус[3].

Пришла пора собираться на главную рыбалку. И Володька Озеров начал грузить свой бат[4]. Он причалил его к берегу в том месте, где река Камчатка делает у поселка Ключи крутой поворот к морю. Подвез на берег за деревянными сараями припасы. И вдвоем с женой Светланой стаскивал их сейчас на бат.

На склоне пятого десятка лет бывший охотовед и научный сотрудник Озеров сохранил в лице и фигуре что-то моложавое, озорное и дурашливо-смешливое.

Сейчас он был похож на этакого хозяйственного ежика, который делает заготовки на зиму. Сходство подчеркивала и коротко стриженная голова со шрамом. И теплая меховая кухлянка[5], в которую он был одет по случаю первых заморозков.

Володька таскал в лодку снасти, болотные сапоги, огневой припас, дождевики. И что-то бормотал про себя, ворча на жену:

— И зачем ты берешь столько хлеба? Ну, чай — понятно. На реке нужен. А остальное питание добудем в лесу…

— Это ты мозесь питатца только юколой[6] и икрой. А я без хлебутца никак! — ответила Светлана — типичная аборигенка, черноволосая, раскосая, плосколицая. Но по Володькиным меркам этим самым и красивая.

Познакомились они давно. Еще в первый его приезд на Камчатку.

А дело случилось по воле отца. Состарился батя. А старый — он что малый. Захотелось ему побывать в родных местах. Вспомнить детство босоногое. Ведь прошло оно не абы где. А на Камчатке.

«Сынок! Давай съездим! Ну, давай! — все просил его отец. — А то умру и никогда уже не увижу свои родные места».

Володька долго «запрягал», понимая стоимость отцовской блажи. «Туда лету от Москвы девять часов. А цены на билет такие, что дух захватывает!»

Так тянулось долго. Почти год. Но в феврале, когда цены были самые низкие, взял Озеров два билета на самолет. На сентябрь.

Чтобы лететь после того, как возвращаются на полуостров отпускники, а холода убивают гнус. И привез отца на родину предков. А сам заболел Камчаткой. Потому что впервые в жизни он, Володька Озеров, попал в тот самый первобытный рай, о котором рассказано в Священном Писании.

Стоял он посреди этого самого родного отцовского поселка Ключи и грезил наяву, потрясенный красотой и величием природы этого затерянного на краю земли и океана Божьего мира. А мир сурово, но благосклонно смотрел на этого потомка своего блудного сына. Гигантские сопки, перемежающиеся с белыми конусами вулканов, словно висели в прозрачном воздухе. Ледяные реки несли свои воды к океану. Тайга и тундра скрывали зверя.

Тут-то и открылось ему, кто он. И какого роду-племени. В Восточном Казахстане и России как-то не принято было особо вспоминать родословные переселенцев. Ну, русские. Ну, немцы. Приехали. Живут. Те ссыльные. Эти добровольцы. Все советские. Чего ворошить-то? На Камчатке он узнал, что его род ведется от казаков и… ительменов. Что дедушка его Сергей наполовину по крови был ительменом. А отец, стало быть, ительмен на четвертинку. И что в нем, Володьке Озерове, внешне вполне русском человеке, есть гены коренных жителей Камчатки.

В переводе на русский «ительмен» означает «живой человек». Пришли они, эти живые люди, сюда в незапамятные времена из Сибири, с реки Лены.

Стала понятна теперь его страсть к охоте и рыбалке и постоянное желание уйти от цивилизации как можно дальше. Далекие предки направляли его жизнь с самой молодости. И вот позвали домой.

Оказывается, на этом далеком, суровом полуострове еще сохранилась память об их роде. Потому что жизнь в этих чудных краях течет плавно и спокойно. Как река Камчатка. Люди живут долго и помнят много.

Как-то с отцом они зашли в поселковую чайную, где одиноко сидел посетитель. Разговорились. И небритый морщинистый старик вдруг вспомнил отца. Вгляделся и спросил:

— Василий, так это ты, что ли?

— Я!

— А я Колька, мы ж сидели в седьмом классе за одной партой!

Посидели. Выпили. И Колька ударился в воспоминания:

— А отец твой, Василий, ох, каким знатным охотником был! Весь поселок помнит, как он в один сезон добыл больше ста двадцати штук соболей. До сих пор старые люди вспоминают это…

И такой у них пошел родной, мирный разговор! Нашлось после стольких-то лет, почитай, больше пятидесяти, о чем поговорить. Об охоте. О рыбалке в старые времена.

— А как сейчас? — спросил слегка захмелевший батя своего седого морщинистого одноклассника. — Ходите на охоту? Добыча-то есть? А, Колька?

Волей-неволей Колька делился:

— Все жалуются, что туго стало. Но заметь, у всех во дворах праворульные японки. А на батах самые мощные и надежные японские моторы стоят. С рыбы живем. Еще такого не было, чтобы кто-то без рыбы остался.

И опять разговор перевел. На собак. Отец хоть и свой вроде. Но лишнего ему не говорят.

— Дымок! Дымок! Умный он у меня. В прошлом году, — Колька гладил свою рыжую, похожую на лайку псину, — пошел с ним на охоту. Он впереди бежит. Гав! Гав! Убежал куда-то. Опять слышу из кустов: гав-гав! Я — следом. Подошел. Гляжу — а он поймал енотовидную собаку. Поймал и задавил. Я взял ее в рюкзак. Домой пришел. А дед говорит: «Что, поохотился? Что-то я не слышал, чтобы ты стрелял». Я говорю: «Посмотри там, в рюкзаке! Кто? Дымок задавил». — В голосе Кольки слышна невыразимая гордость за собаку.

Отец тоже за словом в карман не лезет:

— У меня гончая была. Золото, а не пес. Однажды пошел с нею на охоту. Он погнал на меня зайца. А я промазал. Мимо. Не там стал. Тогда он загнал второй раз. И опять мимо. Не взял я зайца. Погнал он третий раз. И ушел за ним в неизвестность. Ждали. Ждали. Приходит. Приносит ползайца. Половину съел: раз ты, мол, не попал, я сам и поделю, а не вы. Так-то! Умнейшая собака! А твоему сколько?

— Четыре.

Свозил Володька отца на родину предков. И замаялся. Затосковал по этой земле. Жизнь на Камчатке показала ему, что история человечества была совсем другой, чем та, о которой рассказано в учебниках. Первобытный человек жил в раю. Рыбы, мяса — всего полно. Легко добывать. И если трудиться и не жадничать, могло хватить с избытком. Страдания появились от избыточных желаний…

В общем, стал он наезжать в Ключи уже сам. Появились друзья, приятели.

Но тут все пошло наперекосяк. Умерла жена Надюха. Быстро так. От инсульта.

Остался Володька один. Вдовцом. Потому что дети к тому времени выросли. Дочка выучилась. Вышла замуж в другой город. Сын Антоха стал курсантом военного училища.

И решил Озеров уезжать из опостылевшей казенной квартиры. Отбыл на Камчатку. Да так и прижился здесь. Как и все в этих краях, стал жить натуральным хозяйством. Рыбалкой. Охотой. Сбором ягод.

Сошелся со Светланой. Долго бился над тем, чтобы признали его ительменом. Потому что для коренных есть льготы и послаб ления. А главное, они имеют право охотиться и рыбачить без особых ограничений — то есть вести исконный промысел. Пришлось собирать документы о том, что его прадеды, деды были коренными жителями этих мест. Дело его рассматривала целая комиссия. И признала его ительменом. Такая вот история.

А потом Володька стал собирать все, что касается истории языка, песен, фольклора, быта своего — теперь уже своего — народа.

Местные жители, многие из которых тоже были потомками камчадалов и казаков, перемешавшихся за века, дали ему прозвище «Володька-ительмен». Оно за ним и закрепилось.

Так назвали еще и потому, что у Светланиного деда, совсем старого ительмена, перехватил он бубен.

Научился шаманить, по-местному.

На прошлой неделе, как всегда перед началом сезона, состоялся национальный праздник — День первой рыбы. Хорошо они его отпраздновали. Выступили национальные ансамбли «Коритэв», «Пилона», «Лач». Показали выставку прикладного творчества. Прошли соревнования по быстроте разделки рыбы. И гонки на батах.

Он участвовал в гонках. И пришел первым.

Еще бы, с такой «Ямахой». С таким движком!

Но праздник отшумел. И пришло время собираться на реку. Ему как представителю коренного народа предоставлено право ловить рыбу на личное потребление. В этом году дали квоту — шестьсот килограммов.

Вот и собираются они сегодня на свой охотничий участок, который оставил им умерший шаман — дед Светланы. Теперь этот кусок берега реки и тайги — их. Наследие древнего рода ительменов.

Озеров поглядывает на изящную маленькую нахохлившуюся фигурку впереди. Любит его жена это дело. Наряжаться. Самый красивый у нее и национальный наряд. Любо-дорого поглядеть, когда она выйдет перед ним в новых торбасах[7] и кухлянке. Улыбчивая, смешливая, черноволосая, плосколицая, свежая. Закурит трубочку. Да опрокинет рюмочку. И скажет, и споет в озорных частушках все, что взбредет в голову. Тем и взяла его, вдового. А почему выбрала она его, то одному богу Кутху известно. Значит, судьба такая. Чего же и заморачиваться, раз такое дело. Единственное, чего не хватает — наследника. Хочет она ребенка. Может, будет еще? Поживем!

Гудит мотор. Бежит навстречу река. Камчаткой называется эта большая холодная вода, текущая с белоснежных сопок вокруг.

Осень только началась, а на улице уже такой утренний бодрящий морозец, что без крика водой из реки и не умоешься. Воздух вокруг как-то особенно прозрачен.

На берегах и в протоках в воде лежат огромные бревна. Это лиственницы. Когда-то, после войны, здесь работали леспромхозы. Валили это крепчайшее, могучее дерево. И сплавляли бревна по реке. К морю. Глупые люди. Много бревен теряли. Разве может сравниться выгода от загубленного леса с тем, что дает река и тайга человеку. Теперь лиственницы нет. Исчезли и леспромхозы. А половина ценного леса утонула. Застряла в протоках и на островах.

— Ой, смотри, бревно шевелится! — обернула раскрасневшееся от морозца лицо к Володьке жена.

Озеров глянул на приближающуюся песчаную косу и увидел нечто белое, длинное, с хвостом. Это нечто, завидев и заслышав движущийся по воде бат, зашевелилось и как-то неуклюже начало перемещаться по песку к воде. Володька прибавил газку и через пару секунд понял, что это, судя по всему, лахтак — морской заяц. Так называют здешние люди нерпу.

«Только почему-то она прямо-таки белая?»

Они подходят еще ближе. И «белое бревно» перекатывается прямо в воду. Поднимает крутую волну, на которой подпрыгивает идущий на скорости металлический бат.

Идут вперед.

— Слушай! Откуда так несет, воняет тухлым мясом? — спрашивает Озеров жену, когда они проходят мимо очередного завала из бревен.

— Жначит, я тебе так шкажу. Это, похоже, с рецки несет! — отвечает ему жена, обводя черными глазами панораму берега.

— С рецки! Это я сам чую! — передразнивает ее Озеров. И направляет бат к центру, чтобы не сесть ненароком на прибрежные камни.

— Может, сценок какой утонул?

Они проходят еще с полкилометра и натыкаются на бурую медвежью тушу с отрубленными головой и лапами. Туша лежит в воде, зацепившись за корягу. И, естественно, разлагается.

Озеров, увидев это безобразие, разражается руганью:

— Вот мерзавцы! Кто ж это сделал? Ну, убили животное, так хоть бы закопали. Негодяи какие! Проклятые бракаши!

Жена, приложив платок ко рту и носу, замечает:

— Это не местные. Чужаки! Кана — дьяволы. Да поразит их кыхкыг[8].

Бат выходит на широкое течение реки и, рассекая встречную волну, которую поднимает ветер, начинает двигаться вдоль заросшего огромными деревьями леса.

На подходе к «местам боевой и трудовой славы» водный путь им пересекает плывущий по воде горностай. Длинное, гибкое тело, извиваясь, прибавляет ходу, когда чувствует приближение лодки.

Володька оборачивается и видит, как зверек достигает заросшего кустами берега. Отряхивается от воды. И шмыгает в кусты.

Озеров облегченно вздыхает.

Наконец из-за поворота реки Камчатки показывается и их база. Дощатый домик на берегу с надписью «Приют Астропилота». Рядом беседка.

Бат, описав широкую разворотную дугу, утыкается металлическим носом в песчаный берег. Светлана, размахивая широко расставленными руками, чтобы удержать равновесие, выбирается из лодки на берег. Чалит веревку за плотно вбитый в землю колышек.

Начинается разгрузка.

Жизнь продолжается. Вечером они сходят на близлежащую кормовину[9]. Туда прилетят стаи уток. Добудут с десяток птиц. И зажарят их. А потом будут долго сидеть у костра. Ужинать. И говорить о простых и насущных вещах.

XV

Черный полноприводный «Мерседес» класса S он с большим трудом и совсем немалыми сомнениями (удобно ли) припарковал на стоянке, что находилась внизу, примерно в километре от лавры. Времена переменились. Теперь к обители и на таком представительском авто не подъедешь. Отгородилась она длинными заборами, обставилась запрещающими знаками. Не то что два десятка лет назад, когда он посетил ее впервые. Пришлось идти пешочком. Вверх по ступенькам. Туда, где вздымались толстенные стены и башни этого монастыря-крепости.

Поднялся на вымощенную площадь перед воротами. И прямиком ко вновь отстроенным краснокирпичным палатам, на широких дверях которых написано: «Туризм. Экскурсии».

Просторное помещение было полно разнообразного народа. Можно и потеряться в толпе. Но он твердо знал, что ищет. Подошел к деревянной стойке, за которой сидела молодая волоокая девушка со смешливыми подвижными губами.

— Мне нужна некто Мария Михайловна Золотова. Ей звонили…

— А она вон там! — девушка «в платье из ситца» внимательно глянула на него очами и кивнула в сторону полузакрытой двери. Затем подумала несколько секунд и, подойдя к двери, предупредила:

— Мария Михайловна! Тут к вам пришли!

Через минуту появилась одетая «по-православному», то есть в длинную юбку и закрытую кофту, с платком на голове, невысокая женщина с ясным, простым русским лицом. Синие глаза ее были спокойны. И бездонны. Как у Мадонны.

— Здравствуйте! — Она приветливо улыбалась.

— Здравствуйте! Я Дубравин. Вам звонили. Из Москвы. Из епархии.

— Мы вас ждем! — напевно сказала она. — И готовы показать все, что вас интересует.

— Может быть, надо заказать экскурсию? — Дубравин как человек деловой привык к тому, что в этом мире все стоит денег. И рассчитывать «на милости от природы» ему нечего.

— Нет! Нет! Вы наш гость! Наш человек. И дорогому гостю не надо беспокоиться. Что бы вы хотели увидеть?

Собственно говоря, он и сам точно не знал, что бы он хотел увидеть. И конечно, рассказывать о том, что в путь его отправил необычный сон-видение, он тоже не станет. Еще засмеют! Поэтому Дубравин уклончиво ответил, что он уже был в лавре много лет назад. Неверующим человеком. А сейчас он хотел бы вспомнить забытое. Освежить впечатление.

* * *

Сон случился недавно. После Иерусалима. Он выходит из храма. А навстречу ему то ли движутся, то ли плывут по воздуху три благообразных старца. В монашеских сияющих одеждах. Невероятно высокие, по-юношески стройные. С живыми блестящими глазами. Они улыбаются. И эти улыбки несут ему неизъяснимую радость. И счастье.

Средний старец — самый высокий, с чистым узким лицом — устремляет на него свой удивительный, лучистый взгляд. И неожиданно произносит: «Просыпайся, Алеша! Пришло твое время. Пробудись!»

Второй — чернобородый, одетый в полуфелонь, расшитую яркими крестами, добавляет: «Бывает, мы что-то ищем далеко, а оно совсем рядом с нами!»

«Оборотись, сынок! — говорит третий — приземистый, с огненными глазами. — Посмотри! Ты уже был там! Только не увидел. Раскрой глаза!»

Мальчик, а это он сам, оборачивается и видит, что позади него не храм Гроба Господня, а большие открытые ворота.

«Боже мой! — думает он во сне, оглядывая эти высоченные стены, величественные белые надвратные башни, огромные деревянные ворота, взметнувшиеся ввысь колокольни с золочеными куполами, уютные дворики, величественные, с приглушенным светом, расписанные библейскими сюжетами стены и колонны… И узнает.

Троице-Сергиева лавра…

Дубравин приезжал туда, когда только перебрался из Казахстана в Россию. Там он увидел патриарха Пимена в великий праздник.

* * *

Пошел мелкий весенний дождь. Мария раскрыла смешной, почти детский разноцветный зонтик. И предложила ему спрятаться под него. Дубравин, понимая, что вдвоем под таким укрытием не выстоять, отказался. Понадеялся на свою черную плащевую куртку и такую же кепку с большим козырьком. Так мужественно и вошли они под дождем в открытые ворота лавры.

«Странно! — думал он, шагая рядом с гидом. — Тогда я искал свое место на Русской земле. Искал Родину. И здесь ощутил, что я дома. Теперь жизненная дорога снова привела меня сюда. Зачем? Наверное, чтобы продолжить этот путь. Но уже в другом измерении. Духовном!»

Намокшие скользкие камни мостовой вели их вперед. А Мария уже рассказывала об уникальной истории этого потаенного когда-то места, скрытой от чужих глаз, невидимой миру духовной жизни России.

Но это было давно. А теперь лавра полна людей. Зевак, паломников, туристов. И Дубравин недоумевал: «Где в этом муравейнике можно найти покой и гармонию? Ведь для этого нужны уединенное житие и тишина?»

Но потом поймал себя на этих осуждающих мыслях и пресек их: «Не суди, да не судим будешь! Может, все эти люди ищут того же, что и ты!»

Но мысли, назойливые и парадоксальные, не исчезали просто так. Они лезли, вползали, скользили в сознании.

— А теперь мы с вами посетим крипту, гробницу, расположенную в полуподвальном помещении храма.

Они свернули с дорожки к маленькой дверце. Спустились по ступенькам в подземелье Успенского собора. И оказались в особом маленьком храме. Кроме иконостаса здесь стояли две большие квадратные гробницы, где покоятся два патриарха. Но не они привлекли внимание Дубравина. А маленький рыжебородый монашек. Рядом с ним две тетки блеклого вида. Монах что-то вдохновенно говорил. Дубравин прислушался.

— Монастырь — это тот самый, можно сказать, рай на земле, который мы вечно ищем!

«Ну-ну! Может, оно и так! А может, и не совсем!» — думал Александр.

На паперти храма толпился народ. В основном туристы. Дубравин, как и полагается, снял, несмотря на дождь, кепку и широко перекрестился при входе. После этого переступил порог. И оказался в мире икон. Сколько же их здесь? Множество! И со всех взирали на него суровые и печальные лики святых Божьих угодников.

Внутри тоже было полно народу. Яблоку негде упасть. Как на базаре. Он даже слегка растерялся. Куда двигаться?

Но его провожатая твердо знала, куда им надо. К главной святыне. И лавируя, они наконец подобрались к ней.

Он увидел стеклянный куб, в котором стоял потемневший от времени деревянный гроб. Вернее, узенький, длинный гробик, в котором когда-то покоилось тело святого. Стекло бликовало. И Дубравин наклонился ниже. Пригляделся. Одна из боковых досок словно щерилась обгрызенным краем.

Дубравин потихоньку спросил Марию:

— А что это он так выглядит? Весь верхний край как будто обгрызен бобрами?

Она также тихо, с легкой улыбкой на устах ответила:

— Это паломники.

— ???

— Когда гроб преподобного Сергия стоял не под стеклом, паломники, которые прикладывались к нему, чтобы поцеловать, потихоньку грызли дерево…

— Зачем? — удивился Александр.

— Чтобы забрать с собою частичку святого дерева.

«Вот оно что! Но разве вера и благодать в дереве?

В вещах? Это же дело души! Странно все это».

Они пошли дальше путешествовать по лавре. И Мария, все более воодушевляясь, рассказывала о жизни святого. Голос ее звенел.

Дубравин, конечно, читал Житие Сергия Радонежского. Но ее рассказ сильно отличался от прочитанного. Это был рассказ не о лубочном отлакированном образе. А о живом, страдавшем, боровшемся, активном человеке. И по мере того, как картина жизни святого Сергия разворачивалась перед ним во всех цветах, гость чувствовал какой-то прилив энергии — желание жить, любить и подражать ему.

«Нет, не в том правда Сергия, что он скрылся в лесах, чтобы духовно расти самому и спасать собственную душу. А в том, что он, уже совершенный христианин и человек, стремился изменить окружающий, совсем не благостный мир. Ведь Сергий не прятался от мира, хотя и был монахом. По сути своей он был творцом новой жизни. Учредил на Руси общежительные монастыри. Раньше монахи жили каждый сам по себе. Своим хозяйством. Собирались только на молитвы да на праздники. И монастыри назывались особножительными. Те, что побогаче, жили за счет принесенного с собою богатства. Другие работали. Или собирали милостыню. И монастыри были местом неравенства. Сергий совершил переворот. Революцию. Все стало общим. Личного не стало. Все стали трудиться. Исполнять послушания. Монастыри стали жить своим трудом. И их общины были той силою, которая помогала государству осваивать новые земли. А также оборонять пределы.

Россия начинала колонизировать Север и Сибирь с их помощью.

Кроме того, святой активно участвовал в жизни страны, народа. Не раз мирил князей во время великих междоусобиц.

А борьба с татарами? Ведь он придал борьбе за свободу еще и особый, религиозный смысл. Борьбы христиан с басурманами».

И чем больше Дубравин узнавал о простой и безыскусной жизни этого удивительного человека, тем больше понимал, что нашел наконец тот идеал, к которому стремился.

Ему казалось, что он долго блуждал по каким-то зарослям и кривым тропинкам. И вот теперь вышел на широкую светлую дорогу.

«Как странно, — думал он, словно споря с тем монашком, которого встретил в крипте, — не тихим раем является лавра, а местом трудов и борьбы. Не было у Сергия никаких наставников, менторов. Он сам торил свою тропу. И вел за собой других. Вот человек, который может быть примером».

Но здесь, в лавре, его ждало не только это открытие. На обратном пути к воротам он заметил церковную книжную лавку.

Решил зайти. Взгляд привычно скользил по корешкам разноцветных альбомов, названиям серьезных книг. И вдруг уперся! Не в житие. Не в Евангелие. Не в икону. А во что-то важное, зацепившее его изнутри. Маленькая такая рыжая книжица размером с хороший блокнот для записей. Дубравин взял ее с полки. Машинально повернул. И прочитал название. «Добротолюбие»! Глянул в аннотацию на обложке: «Настоящий труд — избранное из пяти томов “Добротолюбия”. Составлен настоятелем Казанско-Богородицкого мужского монастыря в г. Харбине архимандритом Ювеналием».

Открыл на первой попавшейся странице. Прочел первую фразу. И… уже не мог оторваться:

«Надобно стараться иметь ум в безмолвии. Как глаз, который в непременном движении, то вертится в стороны, то обращается часто вверх и вниз, не может ясно видеть того, что перед ним, а напротив того, если хочешь сделать, чтобы зрение его было ясно, надобно устремить взор на один видимый предмет; так и ум человеческий, если развлечен тысячами мирских забот, не может ясно усматривать истину.

Из писем Василия Великого к Григорию Богослову».

«Понятно, к чему надо стремиться. Ведь беспокойные мысли мешают нам, не дают жить в душевном мире и радости. Но где же путь? Он должен быть здесь. Иначе зачем я сюда ехал?»

Он листает, листает белые страницы. Мелькают имена великих святых. Тех, кто жил за тысячи лет до нас, так же, как и один из основателей монашества Василий Великий.

И в разделе «Молитва Иисуса» Дубравин наконец находит то, что надо.

Святитель Григорий Палама, архиепископ Солунский:

«Чаще надлежит поминать в молитве имя Божие, чем вдыхать воздух!»

«Премногое множество было таких, которые, живя в миру, всецело были преданы умной (Иисусовой) молитве, как уверяют исторические о них записи».

Ему вторит преподобный Иоанн Лествичник:

«Память Иисусова да срастится с дыханием твоим, и тогда познаешь ты пользу безмолвия».

И наконец, преподобный Григорий Синаит:

«С утра понудь ум твой сойти из головы в сердце и держи его в нем и непрестанно взывай умно и душевно: “Господи Иисусе Христе, помилуй мя!” И от себя Дубравин добавил: «Помилуй мя, грешного!»

Все. Круг замкнулся.

Мария, его сопровождающая, словно продолжая какой-то прерванный с кем-то разговор, взглянула в книгу, которую он бережно держал в руке, и сказала:

— Да, это они говорят о практике исихазма. Древняя традиция. Суть ее проста: человек повторяет Иисусову молитву. И вытесняет мысли, достигая таким образом внутренней тишины. Ведь в переводе с греческого «исихазм» значит «спокойствие, тишина». Наш Сергий Радонежский и был великим исихастом! И всегда творил про себя Иисусову молитву!

«Так вот какой ключ я искал у гроба и у раки с мощами!»

* * *

Вечером, прочитав несколько глав новой книги, он прилег на кровать. И уже закрыв глаза, начал про себя читать раз за разом Иисусову молитву.

Но упорные, назойливые мысли все не уходили. Сбивали с нужного настроя. Прошло с полчаса усилий, сосредоточения, пока наконец он не почувствовал первый результат. Шум, разноголосица начали отходить на задний план. Ум прояснялся. Молитва и тишина слились вместе, образовав какую-то сладостную благодать, которая медленно заливала его сердце и душу.

Впервые за много дней он уснул с тихой улыбкой на лице.

Часть II. Последний ительмен

I

Есть на свете такая страна Камчатка. Находится она на самом краю земли. Далеко-далеко на востоке. Там, где восходит солнце.

И живет в этой стране маленький народ — ительмены. Почитают своего бога — ворона Кутха. Рассказывают о нем легенды и сказки.

Чего в них больше — правды или вымысла, — никто не знает. Но дух того, что происходило давным-давно между русскими и коренным населением, они отражают.

Русских звали казаки. И едва только преодолев бескрайние просторы Сибири, они спустились со снежных гор в страну ительменов, как к ним спустился Кутх — бог в обличье черного ворона.

Чтобы привлечь внимание вновь прибывших, Кутх закаркал. Но казаки ничего не поняли, им надоело его карканье, и они запустили в него поленом.

Кутх улетел. Но любопытство продолжало мучить его. И тогда он решил превратиться в молчаливую рыбу. Чтобы послушать и понять — кто же эти люди.

Но казаки увидели большую рыбину, стоящую у берега, и захотели ее загарпунить.

Еле ушел и на этот раз Кутх.

Тогда Кутх стал деревом на берегу.

И тут ему не повезло! Гости решили нарубить дров для костра. И схватились за топоры.

Понял Кутх, что ему несдобровать. И на глазах у всех стал человеком в черной накидке.

Испугались казаки:

— Шаман! Шаман!

— Я не шаман, — ответил Кутх. — Я бог Кутх. Создавший все в этом мире. А вы кто такие?

Представились наши первопроходцы Кутху и подружились с ним. И дал он им в провожатые своего сына Эмэмнута.

Долго ходили казаки по земле ительменов. А потом решили жить здесь. Для чего и взялись строить на реке Уйкоаль, которую между собой назвали Камчаткой, свою крепость.

Застучали топоры на берегу, да так сильно, что слышны были по всей реке. Услышала этот звук младшая дочь Кутха красавица Наа. И, любопытная, как все девчонки, решила посмотреть на строителей.

Пришла из леса на стойбище. Увидали ее казаки и разом влюбились. Давай звать ее в жены.

Не знает Наа, кого выбрать. Все молодые, отважные, сильные, смелые.

Позвала на помощь отца. Ворона Кутха. Тот почесал перья. И решил устроить состязания среди женихов. Кто умнее, ловчее, хитрее других окажется — за того и выдаст дочь.

Сначала ловили рыбу. И победил казак Данила, придумавший удочку с крючком.

Потом стреляли в летающие перья. Кто из лука. А Данила из ружья. И конечно, тоже выиграл.

Обрадовался Кутх. И назначил главное испытание. Отгадывать загадку.

Подумала дочь его Наа, вспомнила наставления матери и спросила у молодцев:

— Кто создал этот мир? Небо, землю, моря, реки и звезды?

Все казаки знали, что мир создал Бог. Но ительмены считают, что мир создал Кутх.

Тут все замялись, не зная, что ответить. А упрямый Данила сказал все-таки:

— Бог!

Расстроился Кутх и его родные. Но ненадолго. Уж больно понравился, полюбился ему казак Данила. И решил он в споры не вступать, а дочку за казака выдать.

— Про Бога вы мне еще расскажете! — сказал Кутх. — Если я захочу послушать.

На том и остановились. Подошла Наа к казаку. Обнялись они. И сыграли первую казачью свадьбу на Камчатке.

Через год родила Наа сына. Ивана-камчадала. Так и пошло с тех времен. От казаков и их жен-ительменок стали рождаться смуглые красивые дети — камчадалы.

Им стало проще жить на Камчатке. У них везде родня. И среди русских, и среди ительменов.

А кто создал эту землю, каждый из них решает для себя сам. Вот так-то.

II

С утра дел невпроворот. Движок заправить. Сети починить. Попросить у Кутха удачной рыбалки.

Время дорого.

Только они сели чайку попить перед выходом на реку, как тут затарахтел мотор на воде. Кого в такую-то рань принесло в гости?

Озеров вышел к берегу. Встретить.

Из-за туманного леска показалась моторка. На руле местный пожарник — пожилой степенный Алексей. С ним пассажиром участковый — молодой кудреватый парень в милицейском бушлате — Степан. Любитель выпить, побалагурить, побаловаться с деревенскими молодицами. Однако сегодня у него лицо важное, озабоченное. Увидел Володьку, надел на кудри форменную фуражку, которую, видно, прихватил для солидности:

— Здравствуй, дядь Володь!

— Здорово, коль не шутишь! — сказал тот, а сам подумал: «Принесла вас нелегкая! Наверное, рейд какой затеяли там, в верхах».

Участковый — кровь с молоком на розовом румяном лице — молодецки соскакивает на берег, подходит прыгающей, как на пружинках, походкой. Ручкаются.

— Здравствуйте, теть Свет! — кивает участковый вышедшей из сбитого из досок балагана своей дальней родственнице.

— Здравствуй, Штепан! — кивает ему жена. — Какими исудьбами? Проверяешь, на месте ли жилетки? (Пришло указание штрафовать за отсутствие спасательных жилетов.)

— Нет, теть Свет! Туристы пропали! Два человека. Из Москвы. Пошли на реку. Порыбачить, значит. И на связь не выходят. Говорят, они хотели сплавиться по Камчатке. На надувном плоту. На рафте, по-ихнему, значит! Вот мы и идем. Опрашиваем народ. И к вам зашли. Не видали москвичей? С материка? Молодые ребята. Старшему, значит, около тридцати…

— Не-е-ет! Мы только недавно пришли на участок! — отвечает не спеша Озеров, как бы подчеркивая свое старшинство.

Участковый покрутился еще несколько минут. Поспрашивал о том о сем.

— Ну, вы смотрите! Если чё заметите, дайте знать! Шуму много. Ищут их. Звонило начальство из Петропавловска. Говорят, чьи-то дети. Бедовые. Шалят…

— Ладно, Степан. Если что, будем звонить. Телефон твой в наличии имеется.

— Ну, бывайте!

— Ага.

Двигатель вспенил воду позади казанки. Пахнуло с воды бензиновой гарью. И катер, рассекая собственную, созданную поворотом на реке волну, ушел вверх по течению.

Володька посмотрел ему вслед. Потер небритый подбородок рукой с пожелтевшими от всякой работы ногтями. Постоял, покачал головой. И наконец вымолвил:

— Света! Я, наверное, схожу сети посмотрю. Как бы чего не вышло.

Светлана кивнула в ответ головой. Мол, давай, валяй.

Здесь жизнь простая. И народ такой, что накинь на заимке крючок на дверь — уже никто не зайдет. Но вот чужие!

Они повозились на базе еще с десяток минут. И так, не заходя больше в домик, отчалили на реку. Рыбачить. Не забыли на всякий случай надеть спасательные оранжевые жилеты. Власть на реке! Могут и оштрафовать.

Тронулись вверх. Вслед за катером. Шли недолго. У песчаной косы Володька заметил знакомый, торчащий из воды кол. Осторожно направил бат прямиком к нему. Это сеть. Капроновая, крепкая. Жена держала с помощью весла бат на месте, а Володька начал выбирать сеть.

— О! — раздался его голос с носа. Это значило, что первая рыбина оказалась в руках. А затем извивающийся пятикилограммовый «чурбачок» упал на металлическое дно. Озеров тянул дальше. Еще через пять секунд Светлана опять услышала его возглас:

— О-о! — Появилась еще одна скользкая, запутавшаяся в этой сети большая рыбина. Он вытащил ее из воды, размотал. — Задох нулась, зараза!

Наконец достал и выбросил уснувшую рыбину в воду.

Вытянул следующую по ходу секцию. Метра через три снова Светлана услышала его возглас:

— О-о-о! Это микеша! О-о-о!

Рядом, где-то за поворотом, прорезался звук мотора. Володька опустил сеть на воду в ожидании. Кого там принесло еще?

Из-за зеленого берега вылетел самолет — не самолет. Глиссер с огромным винтом на корме. Это сосед Серега-камчадал, здоровенный детина, шел на свой участок. Помахал рукой. Что-то прокричал. Исчез за следующим поворотом реки.

«Людно нынче на реке! Путина», — подумал Озеров, продолжая тащить свою сеть. Наконец вытянул последнее грузило. Уселся на перекладине. Стал поправлять. Чтобы поставить снова.

Подошедшей поглядеть Светлане сказал:

— То кета, то нерка. А по идее должен быть кижуч!

— А цмотри, горбуша! — толкнула ногой рыбу со страшной челюстью-клювом и характерным выпуклым горбом на спине жена. — А она-то цто здесь делает в центябре?

— А бог ее знает! Она же проходная. Так же, как чавыча, нерка, кета, кижуч, сима…

— Все мелкая! — сказала жена, присаживаясь на поперечную доску и доставая курительную трубку. — Раньше чавыча ценула до тридцати килограммов. А теперь не то.

— Была и под пятьдесят! — мечтательно вторил жене Озеров. — Жирная! С океана идет, только спины в протоках торчат. Теперь с местной сравнялась, с микешей да с куншей. Скоро будет размером с хариуса…

— Ты шкажи еще — с гольца! — пыхнув из трубки дымком, заметила Светлана. — Не ворчи. Кутх все нам дает по потребноцти. А ты ворчишь, как штарик.

— Да я так! — покладисто согласился Володька, обтирая о грязное полотенце руки. — Рыбачить будешь? Сеть я поставлю снова. Утром снимем.

— Буду! — ответила Светлана, доставая из-под деревянного сиденья хороший японский спиннинг.

— Ну, давай вон туда, в протоку, зайдем. Там ямы. Я знаю!

— Ты эти цушки в мешок убери! — скомандовала жена, кивая на бьющуюся на металлическом дне рыбину. — А то ненароком нацтуплю. И за борт упаду.

И то баба дело говорит.

Развернула спиннинг. Как метнет метров на двадцать пять. И повела. Только блесна золотом сверкает в зеленой воде. Раз. Другой. Третий.

А на четвертый поплавок чмокнул и ушел в воду. Светлана дернула удилище. Подсекла.

Рыба потянула так, что удилище согнулось дугою к воде.

Володька хотел помочь жене удержать его. Но она прошипела:

— Цачок! Цачок бери! Я шправлюсь!

И справилась. Подвела рыбину к бату с правого борта. И только подняла ее с глубины к поверхности, как Володька большим сачком — хоп! И уже бьется на дне бата красавец-кижуч.

— Генерал! — пробормотал Озеров, разглядывая длинную красную полосу по боку.

Бьется рыбина на дне. Течет красная рыбья кровь по металлу. Работают жабры, глотая смертельный для них воздух…

— Самка! — сказала Светлана.

— Ага! — ответил Озеров.

Значит, будет у них сегодня очень красная и очень мелкая, чуть больше щучьей, вкусная икра.

Рыбалка продолжилась. Солнце уже далеко ушло на запад. Смурнело. В прозрачном воздухе, справа от них, висел белый от снегов конус сопки Ключевской. На вершине сопки то горел, то гас огонь. Как будто маяк. Или красный недремлющий глаз великана. Рядом — гора-камень. И еще чуть дальше — плоская ледяная гора, блестящая в вечернем солнце. Абсолютно фантастический пейзаж…

Над протокой раздался шелест листьев. На фоне тускнеющего неба взлетели утки. И ушли куда-то за кромку темнеющего леса. На кормовины.

* * *

Сгибаясь под тяжестью мокрых мешков с добычей, Озеров вылез на берег. Пока не наступила темнота, надо разделать и развесить рыбу в балагане, чтобы вялилась на зиму. Иначе протухнет.

Так заготавливали себе припасы на зиму тысячу лет назад. Так делают юколу и сегодня все племена и люди, живущие по ту и эту сторону Берингова пролива.

Он подтащил мешки к крытому деревянному навесу, который здесь называется балаган. Под крышей навеса стоял грубо сколоченный деревянный стол.

Володька вытряхнул рыбу, похожую в сумерках на большие белые поленья. И начал работу.

Разделать — значит, разрезать напополам, распластать одним движением, вонзив нож со спины. А затем вычистить внутренности. И обрезав голову, вывесить ее на крючьях, под навесом балагана.

Озеров вполне овладел этим искусством еще в первые годы жизни на Камчатке. И сейчас работал быстро и сноровисто. В первой же кижучине он обнаружил валик икры в пленке. Ярко-красная, даже оранжевая, она вкусно пахла и дразнила аппетит.

Володька руками очистил икру от пленки и аккуратно сложил ее в металлическую миску. Будет чем поужинать.

Из рыбьего филе он вырезал хребет. А затем белой крупной солью посыпал будущую юколу. Протер ее. И ловко насадил филе на крюк.

Покончил с первой, взялся за следующую.

Работа спорилась. Тем более что дали свет. То есть Светлана включила маленький движок в доме. И у него над головой замигала, засветилась лампочка Ильича.

А вот и она. Идет от дома. Подходит озабоченная. И говорит:

— Слушай! Никто из твоих дружков у нас не гостевал?

— Нет. А чё?

— Кто-то был в доме! Забрал все продукты. Разбил бутылки. Намуцорил.

— Ты чё! Даже если бы кто-то из наших был, он бы себе такое не позволил. Все ребята порядочные.

— Знацит, чужие-то?

— Значит, чужие. Постой-постой! А это не те, кого с утра сегодня искали? Приезжие пропавшие?

— Не знаю! Но на всякий слуцай дверь надо щегодня запереть. Вещи прибрать. И ружье рядом держать.

— А может, это росомаха была? — с надеждой в голосе спросил Озеров жену.

— Нет! Это не роцомаха! И не медведь, — уверенно сказала она. — Это люди! — И добавила: — Плохие люди.

Володька продолжал пластать рыбу. Но мысли его были тревожны:

«Это надо же, даже здесь, в земном первобытном раю, нет покоя. А ведь это такое место, где сходятся небо, земля, вода и огонь. Где ты чувствуешь себя так, как будто находишься на другой планете. И тут нет покоя от людской жадности, глупости. И тут тебе жители больших городов не дают продохнуть. И сюда они добираются, чтобы гадить и пакостить!»

* * *

Ночь встретили у костра. Огонь горит. Рыба жарится. Тянется неспешный разговор о том о сем.

— Я уже немаленькая была, когда захотела цтать охотником! — попыхивая трубкой, дымком отгоняя комаров, рассказывает смешную историю Светлана. — Приехала из интерната. Прицтала к деду: как зайца поймать — рацкажи да рацкажи! Ну, он и выдал: «Зайца ловят вот как. Берут два кирпича. Штавят штолбиком. И поцыпают их перцем. Он идет, нюхает! Чихает. Бьется головой о кирпичи. И умирает». И я, дура, взяла два кирпича…

Жена заразительно засмеялась, показывая здоровые белые зубы. Потом предложила:

— А давай выпьем под цвежую рыбку!

Принесла заначенную в рюкзаке бутылку беленькой. Сама разлила по стопарям. И негромко хэкнув, опрокинула рюмочку:

— За здоровье!

— Короче, живи, не умирай, советский крестьянин! — проговорил Володька и тоже принял на грудь свои законные сто грамм.

Решили поутру поехать на кормовину. Поохотиться на уток.

Перед сном тоже поговорили. О том, что беспокоило:

— Ты двери закрыла?

— Закрыла!

Тихо. Помолчали.

— Ты ничего на улице не оставила?

— Да спи ты! Не оцтавила!

— А то помнишь, как тогда было с конфетами?

Она молчит. Не отвечает.

А он лежит с открытыми глазами. Вспоминает.

Они тогда оставили пакет с пряниками и конфетами на улице. А Шарика загнали в дом. Утром встали. Вышли. Ах ты, боже мой! Пакет разорван на мелкие кусочки. Пряники, конфеты разбросаны по земле. А на дереве сидит горностай. И так хитро поглядывает на них: «Ну, как я вам сделал? А?»

Шарик на него «тяв-тяв». А ему хоть бы хны. Скользнул по ветке. И исчез.

«Да, — думает Володька. — Здесь все живые, понимающие существа. И медведь этот тоже. Когда он появился, сукин сын, там, на кормовине? Да, почитай, года три. Когда дедушка умер. А я стал полным хозяином участка. Сосед, понимаешь. Уважительный сосед!»

А дело было так. Умер дед. Остался закрепленный за ним охотничий участок. Светлана пристала. Собирай документы! Надо оформлять тебя хозяином! Ну что ж, надо так надо.

Смотался на материк, собрал выписки там. Поехал в район, чтобы документы взять. Нашел кое-как. Пришлось заплатить, конечно.

Одна проблема. Сельсовет, который дает квоту на охоту и рыбную ловлю, начал артачиться. Дай ту бумагу. Дай эту. Видно, что-то хотели. Психанул он тогда. И так, без бумаги, поехал на свой участок. Чтобы успеть. Ведь шел самый разгар осеннего лова и охоты.

И там, на кормовине, впервые увидел он гигантские медвежьи следы. Но не испугался. К медведям отношение у жителей Камчатки весьма своеобразное. Они тут числятся разве что за свиней, что ли. Мирные животные. Летом питаются ягодой, орехами. Ну а во время, когда идет большая рыба, а рыба тут идет с весны до поздней осени, медведи, как и люди, рыбачат.

Пищи хватает на всех. И медведи, естественно, не балуют. Остаются в рамках приличия. Иногда, правда, забредают в поселки. Лазают по помойкам. Но в таком случае с ними поступают просто. Выгоняют бродяг в тайгу.

На той неделе к ним в Ключи тоже забрел один. Позвонили в милицию. Медведь, мол, пришел. Те приехали. Выгнали. Стреляли в воздух, шумели, пока он не убрался.

В общем, люди и медведи тут мирно сожительствуют.

Ну, и закон их охраняет. Они в Красной книге. И за них такие штрафы наложат, что мало не покажется.

Так, вспоминая перед сном свою встречу с медведем, Володька-ительмен полудремлет на втором этаже охотничьего дома под названием «Приют Астропилота».

«Надо будет взять пяток патронов, заряженных пулями. Мало ли что. Ишь, стервец, устроился на моем участке рыбачить. Как я его тогда в первый раз увидел. Когда же это было? Тоже осенью. Да, кажется, осенью».

Володька тогда приехал на участок неожиданно. Поставил бат на песчаной отмели. И пошел на кормовину знакомой тропой. Через лесок. Первое, что заметил, — это шерсть на дереве, об которое терся медведь. Потом свежие следы на влажной тропе. И наконец увидел самого хозяина леса. Крупный самец. Темно-бурый, почти черный. Мирно пасся на ягодной поляне. Только шевелились верхушки подроста, показывая место, где трапезничал косолапый.

Замер тогда Володька. И стоял как вкопанный. Только руки забегали, зашарили по карманам, ища патрон с пулею. И пока он перезаряжал ружье, ветер что-то подсказал медведю.

Тот встал на задние лапы так, что голова его поднялась над кедрачом. Гигантский мишаня начал нюхать воздух и осматриваться вокруг. Замерший Володька видел, как дрожит ободранный кончик уха на лохматой башке зверя.

И в этот момент они столкнулись глазами. Взглядами. Увидели друг друга. Медведь постоял. Посмотрел прямо бусинками глаз в глаза человека. И осел вниз.

«Ну, все. Сейчас помчится. Или на меня. Или от меня! — думал Озеров, ожидая, как начнут шевелиться кусты перед бегущей тушей. Он знал, что от медведя не убежать. И самое главное — не поворачиваться к нему спиной.

Все жилы дрожали у него на руках и ногах. Зубы клацали в ожидании.

Но ничего не происходило. Медведь оставался на месте. И продолжал жрать ягоды.

Бежали минуты. Озеров пришел в себя. И потихоньку-полегоньку убрался с тропы.

Вспомнил с восхищением: «Когти у него сантиметров тридцать. Лапы больше, чем моя голова. Да, вот это зверюка!»

Так с тех пор и повелось. У участка стало два хозяина. Володька и медведь. Жили рядом.

Понимали, что любая стычка может стать смертельной для обоих. Поэтому относились друг к другу с уважением. Старались не мешать.

До последнего времени им это удавалось. Пройдет Володька на бате к любимой протоке медведя. Увидит, что тот купается или рыбачит. И уйдет потихоньку: «Потом вернусь».

Или рыбачит Озеров на берегу. И вдруг заметит, что на другой стороне протоки кто-то шевельнет ветку и зыркнут глаза.

Но и медведь тоже подождет.

Тем более что Озеров оставит ему пару рыбин. Так сказать, подарок. С добычи.

В общем, ладят они с хозяином леса.

* * *

Засыпает Озеров как-то неожиданно. Словно падает в воду.

III

И снится ему сон. Беспокойный такой сон. Будто вышел он на охоту. Зимой. Идет по тайге. На лыжах. По целине. Белой-белой на многие километры. И даже слышит шорох снега под лыжами. Шш-шш.

Проходит он лесной просекой рядом с густым-густым ельником. И чувствует, что из этого самого ельника за ним наблюдает кто-то. Или что-то. Нечто страшное и беспощадное в своей силе. А он, стараясь не поддаться страху, прибавляет ходу. Начинает бежать все быстрее и быстрее. А спиной чувствует, как это что-то гонится за ним. Неожиданно он понимает — это огромный медведь. Надо остановиться. Обернуться. Выстрелить… А не может…

И вдруг удар сзади. Все кружится. Он летит. И…

Просыпается. В холодном поту. Долго лежит. Приходит в себя… Что это было? Сон? Или явь?

Встал с лежанки. Вышел на улицу. Ночь ясная. Звезды холодные. Ключевская сопка попыхивает.

«Как Око Саурона», — подумал Володька, вспомнив фильм «Властелин колец».

Развернулся влево, туда, откуда холодным светом обдавала землю луна. И вздрогнул. На небе — две луны.

Потер глаза. Двоится, что ли? Нет. Одна из лун движется. Как будто снижается. И тут он все понял. Это не луна. Это падает боеголовка от ракеты.

Где-то в европейской части России стреляют, а боеголовка падает на Камчатку. В районе… Неважно, в каком районе. Но жители знают — тогда на небе появляется вторая луна.

Больше уснуть не смог. Все лежал. Крутились обрывочные мысли… Чуть забылся под утро. И тут же подскочил.

За окном темно. Но сумрак уже струился. Надо собираться на зорьку. На охоту. Толкнул Светлану:

— Поедешь на уток? На кормовину?

Она, сонная, села на спальный мешок. Начала одеваться. Перепутала торбаса. Правый на левый. Левый на правый…

Вышли еще в темноте. Стараясь не шуметь, сели в бат. Двигатель привычно затарахтел. Поплыли сквозь полосы утреннего тумана в сторону дальней границы участка, растянувшегося вдоль реки. Отошли на пару километров.

При подходе к берегу прямо на Володькину кепку, припудрив лицо, мягко упал густой комок пепла. Озеров не испугался. Это Толбачик-вулкан пыхнул еще с вечера. Вот и сыплются с неба его подарки.

Озеров привязал бат к стоящему на берегу дереву. И по росистой тропе они тронулись в сторону кормовины.

Шли по едва заметной в темноте тропинке. Он впереди. Светлана чуть отстала.

К удобному месту приходилось пробираться. Хорошо, что на них болотные сапоги по пояс. Но и в них бывает трудно достать ногу, которую засасывает липкая грязь.

Наконец вышли к своему привычному скрадку. Оглядываются.

На сопке Ключевской, как маяк, вспыхивает и гаснет вулкан. Здесь посередине светлое пятно воды, а вокруг темные заросли стланика.

Только остановились, присели поаккуратнее, как налетел мокрец. Это такая гадость! Мельчайшая, похожая на белую перхоть мошка. Она проникает буквально везде. В любую щелочку, на любой открытый участок кожи. И хотя они одеты по полной форме и даже руки в перчатках — мокрец все равно жжет, лезет в щели.

— Нынче потеплело! — шепчет Володька. — Не убил до конца его мороз. Вот лютует этакая гнусная дрянь!

Притихли. И вокруг тишина.

И вдруг в воздухе шелест крыльев, какой-то посвист. Летят утки. Пара.

Они разворачиваются над водным зеркалом. И вытягивая ноги, плюхаются на гладкую воду.

Садятся рядом с ними. Володька привстает и поднимает ружье. Целится.

Бух! Бах! Гром и огонь разрушают вековечную тишину лесов. Дробь хлещет струей по воде, перья задираются на утках. И те опрокидываются в воду.

Охота началась. Через пару минут воздух рассекает целая стая. Пять штук. Теперь стреляет жена. Стреляет влет. Одна утка, сбитая дробью, камнем падает на берег. Другая плюхается в воду. Переворачивается в ней. И плывет в сторону.

— Стреляй! — шепчет возбужденно Озеров. — Подранок уйдет…

* * *

Начинает светать. Лет прекращается. Надо идти собирать добычу. Володька подтягивает повыше болотные сапоги. И спускается в озеро, где на воде — то там, то здесь — лежат тушки добытой дичи. Подошвы чавкают и углубляются в илистое дно озерка так, что он боится потерять сапоги. Собирает Озеров мокрую добычу в старенький рюкзачок. И приговаривает:

— Есть чирок-свистун…. Это серая уточка… А вот и чернядь! Какая жирная! Кряква… И широкополоска есть. Богатый набор!

Жена подбирает ту дичь, что упала на берегу. Ищет с фонариком в траве. В кустах.

Наконец, уже по светлому, отягощенный добычей, он выходит на берег.

Подходит и Светлана. Бросает рядом связку дичи.

— Раньше охотились на уток просто. Выходила бригада с сетями. И когда летела стая — сети поднимали на палках. Утка попадала в сеть. Подбирали сотнями штук. А теперь вот два десятка взяли. И то хорошо, — говорит она, распихивая перистые тушки в мешок.

— Светло уже! — замечает Володька. — Пора идти.

И они след в след пошагали по едва заметной примятой траве вокруг озера.

Первой шла Светлана. Она и увидела.

На поляне за кустами что-то сереет. Подошла. И заойкала.

Володька за нею.

Прямо рядом с тропинкой, в траве лежала туша убитой медведицы. Красивая молодая матуха. Килограммов на триста. Шкура светло-песочного цвета. Лежала на спине. Отрубленная окровавленная звериная голова с желтыми клыками была рядом. Кто-то, видимо неумелый, пытался снять шкуру. Распорол мех на животе. Начал стягивать. Но не доделал. И теперь Володька воочию увидел, что тело медведицы под шкурой ослепительно-белое. Точная копия человеческого женского тела. Такие же груди. И все остальное…

Кто-то отрубил и лапы. Самую вкусную часть медвежьего мяса.

На шкуре он насчитал несколько дырок от выстрелов с близкого расстояния. Кругом бурые, засохшие на траве пятна крови.

И над тушей рой блестящих навозных мух, жуков, муравьев.

От такого зрелища Озерову на минуту даже стало дурно. Но он сдержался. И двинулся следом за женою, которая напряглась и шаг за шагом стала удаляться от места зверской расправы.

В кустах они увидели еще и двух медвежат. Один — сеголеток — застрелен выстрелом в голову. У второго, лежащего в кустах, видна только вздыбленная шерсть на загривке.

«Вот тебе и у медведей нет врагов. Они на самой вершине пищевой пирамиды», — отстраненно подумал Озеров, стволом ружья переворачивая труп животного…

А Светлана — ей неймется — чешет дальше. И уже метров через двадцать натыкается на лагерь.

Две цветные палатки сиротливо стоят на краю поляны. Рядом валяется инвентарь. Котелок, разорванные пакеты, какие-то тряпки. Ружье сломанное.

Разорение. Пух и прах.

Возле палатки, зажав в изуродованной руке металлический кол, лежит человек. Его окровавленный череп без скальпа раздавлен могучими клыками. Оторванная челюсть болтается на коже прямо у груди.

Второй труп они обнаруживают в палатке. Это молодой парень лет двадцати пяти. Он лежит ничком. И от входа видно, что его рубашка от ворота до низа разодрана могучими когтями. А вдоль спинного хребта эти когти оставили глубочайшие борозды с запекшейся кровью.

Только извращенное воображение какого-нибудь голливудского режиссера фильмов ужасов может представить себе, что здесь происходило, по-видимому, день или два назад.

Володька внимательно осматривает местность. И на песчаном островке обнаруживает следы гигантских лап медведя.

Сообразив, что произошло, он пытается по порядку выстроить ситуацию.

— Света, ничего не трогай! Ни к чему не прикасайся! Пошли отсюда.

Он поднимает на ноги присевшую на траву жену. И подобрав ее ружье, идет к бату.

У бата присаживаются на скамеечку. И наконец Светлана обретает дар речи.

— Знацица, так! — закуривая трубку дрожащими руками, говорит она. — Как только выйдем к месту, где есть связь, я позвоню уцастковому! Это, наверное, те ребята, которых они искали…

Володька продолжает, но о своем:

— Похоже, они завалили сначала матуху, а потом сеголетка и третьяка. Стали разделывать. Отрубили лапы, чтобы сварить. Один пошел в лагерь с котелком. А второй стал снимать шкуру. Тут он их и застал.

— Кто? — наконец, пыхнув трубкой, спрашивает жена.

— Хозяин их застал. Я тебе про него рассказывал. Атаковал. И убил. Обоих.

— Ладно, заводи мотор! Пошли отсюда. — Жена с опаской начинает вглядываться в прибрежные кусты. — Черт его знает, что у него в голове. У этого хозяина. Надо же, жили-жили. Ходили рядом. И кто мог ждать такого?!

* * *

К обеду пришла на большом катере следственная группа. Володька отвез их на место происшествия. Что они там делали — его не заинтересовало. Уже вечером, в темноте, они подошли к их сколоченному из досок и фанеры «Приюту Астропилота». Следователь — молодой длинноволосый парень — побыл немного. Опросил обоих. Записал показания. И катер затарахтел на реке, укутываясь вечерним туманом.

— От медведя этого нам теперь житья не будет! — устанавливая чайник на плитке, сказала Светлана. — Мне теперь и здесь зябко. А вдруг он где-то цидит. Поджидает.

— Да, наверное, придется его… — Володька подумал-подумал и сказал нейтрально: — Изъять!

— Давай прибираться. И пойдем цкорее в дом! — заметила жена. — Уток возьми. Там внутри ощиплем и разделаем. Сварим шулюм. Поедим наконец!

Володька не стал противоречить. Пусть отойдет. Успокоится. Бурю надо переждать. А завтра он придумает, что делать в таком вот неприглядном случае. Куда бежать, кого стрелять.

IV

Озеров подбросил в костер еще несколько поленьев. Толстых поленьев. Они легли на краснеющий кое-где пепел ушедших, сгоревших стволов. Полежали немного. И ярко вспыхнули в костре.

Тьма отступила. От едкого дыма отступили и комары. А может, просто легли спать. Ведь уже достаточно поздняя ночь. И кровопийцы тоже должны отдыхать.

Светлана сидела рядом с огнем. И готовила все нужное для обряда. Подала ему шапку. Достала из-под стола старый бубен. Пару раз ударила по натянутой коже ладонью. Бубен — дом духов — отозвался глухим звуком.

Володька надел на руку специальную, расшитую бисером шаманскую перчатку. Обычно он еще натягивал на себя черную, сшитую из перьев ворона, накидку. Но она осталась дома.

Впрочем, главный костюм у него всегда при себе. Потому что там, под одеждой, он весь от шеи до пят покрыт черными татуировками. Но это вовсе не блатные наколки, которые делают на зоне. И это не модные тату, которые «рисуют» в салонах городские пижоны, дабы выглядеть мужественными и брутальными. Его боевой раскрас пришел из глубины веков. Так всегда выглядели шаманы ительменов, показывая миру свою принадлежность к роду-племени, устанавливая с их помощью свой высокий статус охотников, рыбаков, воинов и вождей. Любой знающий абориген, хотя таких почти нет, может прочесть узоры на его коже, как книгу.

Ительменка с раскосыми смешливыми глазами — его жена — подала ему сушеную шляпку гриба мухомора. Володька взял. И начал жевать.

Тут главное — не перебрать. Знать норму. А Светлана, которая тайно помогала шаманить еще своему деду, — знает. Она с утра уже приготовила нужный напиток из разных трав, которые в обычной жизни, употребленные по ошибке или же по недоразумению, могут вызвать смерть. А настоянные на чистом спирте под заунывное пение шамана, вызовут нужный эффект. Достаточно сказать, что в состав такого настоя входит даже такая травка, как борщевик.

Недрогнувшей рукой подала она ему стопарик с этой настойкой:

— На! На! Запей грибок-то!

Он выпил. Не поморщился. Она подождала пару минут. Ударила в бубен колотушкой, сделанной из священного дерева — лиственницы. И он, Володька Озеров, кандидат наук, человек с двумя высшими образованиями, начал свое путешествие в потустороннее царство снов и видений.

Володька встает от огонька. И подражая движениям птицы, начинает свой танец. Машет руками-крыльями, разворачивается в воздухе.

Поднимается в своем сознании все выше и выше. Туда, где ждет его их бог. Великий прародитель ительменов Кутх-ворон.

Медленно и монотонно звучит напев под стук колотушки. А сознание шамана начинает двоиться и множиться.

Он чувствует, как исчезает, растворяется тот мир, в котором он только что жил и наслаждался. Как откуда-то из пульсирующей темноты начинают выходить, выползать на волю духи леса, травы, воды.

Жалобно стонут они. Просят, чтобы им дали новой энергии. Новой жизни. Но Володька не боится этих сущностей. Это в первый раз, когда он пошел вслед за дедом, все пугало его. Теперь он сам хозяин этим духам.

А те, что сейчас просят его о помощи из нижнего мира, это души предков. Они получат свою жертву. Но не сейчас, а тогда, когда он найдет ответы на свои вопросы.

И он гонит их прочь. А сам зовет оттуда, из верхнего мира, духа бога Кутха.

Ритм становится все быстрее. Танец шамана все резче. Движения его все сильнее.

Топот босых ног сотрясает землю.

Всё. Всё. Он умирает.

Нет, он не умирает. Тело его становится невесомым, воздушным. А душа или та субстанция, что люди зовут душой, вдруг вырывается на свободу, отделяется от оставшегося внизу, у костра, тела. Взмывает в небеса.

И там встречает нечто. Что это такое, он, Володька, не знает. Но в то же время он знает, что то ли во сне, то ли наяву он встретил великого Кутха-ворона, начальника рода. Ворон открывает гигантский клюв и начинает вещать:

— Внук моих внуков. Ты пришел сюда, чтобы понять корни, найти причины того, что произошло. Так знай! Род Ворона всегда был враждебен роду Медведя. В прошлой жизни твоей души злой дух Ямбуя (так зовут медведя) убил охотника. И тело его до сих пор лежит непогребенным. Там, на дальнем озере.

Вот что значит твой сон.

Теперь злой дух, вселившийся в медведя, подстерегает тебя, чтобы навсегда забрать твою душу.

Вернись в средний мир — туда, где обитают люди. И убей Ямбуя. Изгони его душу туда, где ей и положено быть. Чтобы никогда больше он не тревожил наш род. Род Кутха.

Иди посмотри, где он пасется. Вот он!

И Озеров или то, что он из себя в этот момент представлял, ударился о землю.

— Володя! Володя, оцнись! А то цгоришь! — кричит Светлана.

Он сидит на земле, растерянно нашаривая руками. А Светлана трясет его за грудки. Бьется над ним, как ласточка, пока он не начинает соображать, что произошло.

Понял — он упал. Вернее, его тело упало так близко от костра, что на нем уже горит, тлеет, распространяя синтетическую вонь, куртка.

Голова кружится. Все плывет перед глазами. Во рту какой-то удивительно поганый привкус. Но все происходившее с ним там, «на небе», он помнит удивительно ясно и четко. И отвечая на вопросы жены, бормочет:

— Кутх сказал, что надо убить Ямбуя!

— Что? Кого убить? Какого буя?

— Так зовут медведя. Он убил меня.

— Ладно! Ладно! Ты сейчас цадись в кресло. Выпей водички. Чайку я тебе цейчас налью. Чаек, он тебе мозги прочицтит.

Светлана побежала за чайником. Налила. Добавила заварки. И быстро переступая торбасами, подбежала к нему. Подала двумя руками металлическую кружку с дымящимся чаем. Кружка обожгла пальцы, но вернула Володьке способность соображать.

«Легко сказать — убей! — начал думать он. — А он великан. В нем килограммов шестьсот-семьсот».

V

Дело предстояло нешуточное. И подготовиться к нему надо было как следует. И душой. И телом.

Так что перед тем, как выйти на эту, может быть, главную охоту в своей жизни, Озеров решил погадать по старинному ительменскому обычаю.

Еще со вчерашнего вечера он подготовил для древнего дедовского лука крепкую тетиву, свитую из сухожилий оленей. А сегодня с утра достал из рюкзака купленную в городе спортивную стрелу с кованым наконечником.

Вышел он с рассветом на берег Камчатки, называемой по-ительменски Уйкоаль. Наложил современную стрелу на древний лук. Натянул тетиву. И пустил стрелу через поток. С гулом поднялась она в небо. И упала на мягкий песок другого берега.

Выдохнул от радости Володька. И заплясал, засучил ногами на этом берегу. Потому что загадал: если стрела перелетит через реку — удастся его охота. И будет он жить долго и счастливо. Если же нет…

Потому что сразиться ему предстоит с тем самым грозным зверем, который убил туристов и носит в себе злой дух Ямбуя, издревле соперничающий с великим Кутхом.

Так вот представлял себе дело Володька Озеров — потомок и, можно сказать, последний ительмен, в котором сейчас словно бы жили два человека. Грозный шаман и ученый, неутомимый исследователь природной, первобытной жизни.

Теперь это его дело. Потому что после той трагедии на его охотничьем участке приезжали из района знатные охотники во главе с начальством. Делали засады. Ставили капканы. Раскладывали приманки.

Но медведь не давался. Был он, видно, зверюга опытный. Хитрый. А шкуру свою берег.

Охотники покрутились-покрутились, да и потихонечку съехали, оставив Озерову строгий наказ: зверя «срочно изъять», дабы избежать в будущем опасности для двуногих.

Но легко сказать. Лес большой. Тропок в нем множество. А дел осенью у ительмена еще больше. Надо сделать заготовки на зиму. Утеплить балаган. Запастись дровами. Починить печь. Ведь в России даже для того, чтобы просто жить, необходимо прилагать усилия. Зима впереди долгая. И суровая.

Наконец легли в закрома сотни килограммов юколы. Засолена икра. Готовы снасти к зимней рыбалке. Сшиты новые торбаса. Проветрены кухлянки.

И вот в день, когда появились первые белые мухи, начал он собираться на эту охоту. Потому что если протянуть еще пару-тройку недель, заляжет зверь в берлогу. И тогда ищи его свищи.

Еще со времен своего давнего охотоводства в средней полосе России и в казахстанском заповеднике владел Володька тонким умением чувствовать зверя. Умением словно бы влезать в его шкуру. Думать, как он. Чувствовать.

Здесь, на краю света, добавилось еще и внутреннее, шаманское зрение. Так что пришлось Володьке еще раз вкусить сушеного мухомора да испить сделанной Светланой настойки на спирту. В трансе указали ему духи путь, на котором он может подстеречь злыдня.

Выходило ему отправляться на озеро Ажабачье. Озеро знаменитое, богатое рыбой. Известное еще и тем, что когда-то на его берегах столкнулись ительмены с пришлыми казаками. Пожгли их балаганы. Убили многих пришельцев. И с тех пор у озера дурная слава.

Место темное, но богатое. Кроме рыбы, здесь полно дикого лука, клюквы и других ягод. Поэтому сюда к нересту перед тем, как окончательно залечь в зимнюю берлогу, приходят сотни медведей. Похоже, отправился туда и Ямбуй.

Собрался и Озеров. Но взял с собой в дорогу не свою обычную двуствольную «пукалку», с которой он ходит на уток и разную прочую дичь. А скорострельный карабин. Да еще и с оптическим прицелом. А кроме оружия и припасов в дорогу прихватил с собой и маленькую статуэтку Кутха, сделанную из моржового клыка. Талисман, значит. Чтобы помогал.

Оделся соответствующе. Теплые торбаса, парку. Сверху новую кухлянку с капюшоном.

Обнял жену, которая о чем-то просила свой талисман — пеликена[10]. Сел в бат. И протоками, протоками, заросшими руслами пошел к заповедному озеру.

Дорога недальняя. А подумать есть о чем. Над ительменом и охотником в эти минуты берет верх ученый и биолог:

«Сколько веков дальние расстояния и суровый климат ограждали эти места от хищных людей! Потому что трудно было сюда добраться. И трудно было сохраниться, выжить здесь. Даже времен года здесь всего два: зима — девять месяцев в году и лето — три. А вот теперь приходит цивилизация и сюда. Ищет, чем поживиться. Пытается разрушить сложившийся веками образ жизни. А ведь образ жизни — это тоже ценность. Непреходящая. Но те, которые несут сюда глобализацию, так не считают. У них другие ценности. Деньги, гаджеты, вседозволенность. Возможность делать все, что они хотят. Мы для них дикари недоделанные.

А природа мстит. Ей все равно, хорошие мы или плохие! Мы просто представители доминирующего вида, который расселился по всей планете, во всех климатических зонах. И своим преимуществом, своей деятельностью просто разрушаем среду обитания. И свою. И других видов.

Как просто. И эта цивилизация, все усложняющаяся и усложняющаяся в своих проявлениях, в один прекрасный день рухнет под собственной тяжестью. Тогда-то люди, только тогда, наверное, поймут, что жили неправильно, не так, как надо.

Раньше не поймут. Только великое потрясение их материального мира заставит задуматься. А до этого они будут продолжать делать то, что делают. Производить. И потреблять. Ненужные вещи!

И конвейер этот неостановим. Истребляя то, что нам жизненно необходимо: воду, воздух, лес, запасы топлива, — мы производим то, без чего можно и нужно жить. Мы производим иллюзии. И когда-то эти иллюзии исчезнут. Может быть, даже вместе с нашим видом!»

Вспомнилась Светлана. Как она его провожала. Села на ступеньки на крыльце. Тоже задумалась. Ее плоское лицо в те минуты показалось ему измученным и старым. «А ведь она живая и веселая! Его баба. Хорошая баба! И та, которая умерла, покинула этот мир, тоже была хорошая баба! Шла за ним. Вообще, если случится катастрофа, то женщины как находящиеся ближе к природе выживут. А мужчины — вряд ли. Вот девяностые это и показали.

Впрочем, катастрофа — она и так уже идет. И Земля на нее отвечает. Землетрясения и наводнения, извержения вулканов и цунами. Что это? Это ответ планеты на наши действия. А в большей степени и на наши мысли. Мысль материальна. И тоже разрушает. А ведь Земля — она живая. И все на ней живое. Ничего мертвого нет. Камень живой. Лес живой. Звери. Деревья. Все живое.

А мы, что мы делаем с нашей планетой?

Что такое, например, нефть? Как она образуется? Никто этого не знает. Может быть, это кровь Земли? А мы сосем эту кровь. Сжигаем. И ничего не возвращаем. Вот Земля и мстит. А ведь мы полностью зависим от нее. Она наша мать…

Как сменить эту жизнь? Как сменить то, что сейчас называют словом «тренд»? Можно только сменить ход наших мыслей. Перевернуть их! Перевернуть жизненные цели большинства людей. Коммунисты не смогли этого сделать. Бились семьдесят лет. И кончили крахом.

Где та сила, которая может изменить наше отношение к природе? Ведь надо изменять ход мысли, ход техногенной цивилизации…»

Но его мысли прервались в тот момент, когда коряга, скрытая под водою, ударила в металлическое днище бата. И он едва не слетел в ледяную воду. Хорошо, что не сломал винта.

После этого происшествия он уже не задумывался о высоком. А только внимательно следил за тем, что находится под водою, под днищем его ладьи.

А вот и озеро. Названо оно от ительменского слова «ажаба» — белая рыба. Белорыбица.

Володька причалил бат к берегу. В укромном месте. Вылез в кустах. Достал бинокль. И принялся искать Ямбуя.

Медведей было немного. Для городского жителя все они на одно лицо. Но Озеров уже давно научился различать зверей. Да и у Ямбуя есть одна примета. У него оторван кончик правого уха. Видно, в драке с другим зверем. Так что не ошибешься. Тем более с таким гигантом.

Так прошел короткий осенний день.

Ночь провел в бате. А едва наступил рассвет — снова на ногах.

Сегодня медведей больше. Тут и матки с ребятишками. И одинокие подростки. И крупные, свирепые самцы. Все заняты на мелководье. Кишит вода. То там, то здесь слышен рык. Не поделили, значит, место. Или добычу.

Рыбачат. Стоят, стоят в напряженной такой, ожидающей позе. А потом — раз! И всей тушей — в воду. Только брызги летят. Через секунду уже видно: трепыхается в оскаленной пасти белорыбица с разодранным красным боком.

Любуется Озеров медвежьим миром. Но не расслабляется. И через часик удача нашла его. В одном месте у протоки задрались два бурых. Он глянул. И обомлел. Ямбуй встал на задние лапы и с ревом кинулся на крупного самца, пожиравшего на песке большую рыбину. Несколько секунд. Рёв. Удары. И он уже преследует соперника. А потом возвращается к его добыче. И торопливо пожирает ее.

«Решил не рыбачить. А просто отнять! — подумал Володька. — Показал себя. Ну, теперь, братец, от меня не уйдешь!»

И потихоньку-полегоньку стал приближаться к месту кормежки.

Но скрыто подойти по берегу невозможно. Слишком мелкий в том месте кустарник. Пришлось остановиться на неблизком расстоянии.

В общем, засел он возле медвежьей тропы, по которой зверь ходит к озеру.

Рано или поздно пойдет на ночлег.

Приготовил свой скорострельный карабин. И стал поглядывать за своим «крестником».

После полудня с озера поднялся туман. И постепенно, медленно начал наползать на окрестности. Зябко. Холодно. Но Володька опытный, терпеливый охотник. И понимает, что ни шевелиться, ни греться рядом со звериной тропой не надо.

А туман все подбирается и к нему. Заволакивает окрестности.

«Ну все, отохотился! — в расстройстве думал Озеров. — Уйдет Ямбуй в тумане. И потом ищи-свищи его!»

Достал он из кармана талисман и обратился к своему предку Кутху:

«Сделай так, чтоб туман рассеялся! Я ли тебя не холил, не лелеял, не ставил на почетное место, не смазывал ли тюленьим жиром?! Сделай! И получишь большую жертву».

Поговорили, так сказать. Пообщались.

И глядь — с озера, с другого берега, над которым высятся вдали, словно повисшие в воздухе, белые шапки вулканов, оттуда, где недавно пыхнул пеплом плоский Толбачик, потянул легкий ветерок.

Обрадовался Володька этому ветерку, что зашуршал в траве. И туман разгонит, и не даст Ямбую унюхать охотника, засевшего у тропы.

Так и случилось. Надежда его оправдалась. Ветерок, пробежавший над озером, смахнул, разорвал туман на части, на куски. А потом понес эти куски над водою, над берегами.

И для стрелка открылся обзор.

Так что в эти секунды Озеров даже без оптики разглядел, как на склоне, выходящем к берегу озера, показался силуэт медведя. Огромный рыжий мишка, прежде чем двинуться дальше, встал на задние лапы, покрутил башкою, повертел носом, принюхиваясь, приглядываясь.

Когда Володька его увидел, то сразу понял: это он. Быстро поднял карабин. Приник к прицелу. Повел стволом, отыскивая цель. В оптику по мере движения попадала трава, кусты. Потом точеный профиль птицы глухаря, сидящего на деревце. И наконец, вот он: лоснящаяся от жира туша, поджатые уши, крутые бока.

«Вышел, красавец! На выстрел!» — думает Володька, наводя перекрестье оптики в пространство под лопаткой.

Всё. Палец аккуратно лег на спусковой крючок. Он у него здесь мягкий. Володька вдохнул воздух, задержал дыхание. И-и-и…

…И тут у него в голове что-то перемкнуло. Вихрем поднялись мысли: «А почему я должен убивать его? Ведь он действовал абсолютно верно со своей звериной точки зрения. Убил в ответ на убийство медведицы с медвежатами. Фактически поступил по древнему человеческому принципу — око за око, зуб за зуб. За что же его убивать? Я бы, может, и сам таких гадов наказывал бы смертью за то, что они сделали в тайге.

Они пришли в мир, где он хозяин. Все разрушили. И получили по заслугам. Можно сказать, в лице этого медведя природа наказала их. Так чего же я? Беру на себя такое право распоряжаться его жизнью?!»

Все это проскочило в голове у Володьки буквально за доли секунды. Но и за эти доли медведь опустился на все четыре лапы. И побежал к озеру.

Володька с восхищением видел в этом движении какую-то свою грацию: жировые галифе на ногах, крутые бока волнами колышутся при движении медведя. Лапы переставляются так, как будто он плывет по воде. Голова на ходу покачивается вверх-вниз.

Озеров снова приник к окуляру. Выцелил его на бегу. И снова положил палец на спусковой крючок. Сейчас привычно дернет приклад. Чуть взъерошится мех там, где его прошьет пуля. И медведь просто осядет на землю всей своей гигантской тушей. Даже не дергаясь. Только огромные лапы подогнутся и расползутся в стороны. Лапы с тридцатисантиметровыми черными когтями.

Их можно будет потом отрубить и сварить! Как делали те.

А затем он вернется на заимку. Войдет. Вздохнет. Светлана истопит черную баню. Будет горячая вода. И горячая еда! А потом! Володька даже зажмурился. Светлана будет долго шептать что-то на ительменском. Целовать его. А потом выкурит свою трубку. И подползет к нему в спальник… Хорошая баба! Молодая еще. Может, будут у них еще дети…

Род Кутха продолжится. И будет жить на этой земле. Сам. Один. А род медведя? С кем тогда Кутху бороться? Если не будет духа медведя? Духа Ямбуя?

Медведь зашел в воду. И поплыл к другому берегу. А Володька провожал взглядом торчащую из ледяной воды голову зверя с оттопыренным кверху пятаком. И поджатыми ушами. Правое — с оторванным кончиком…

* * *

«Они тоже люди! — думал, усаживаясь на скамейку в бате, Володька-ительмен. — Не только по крови, но и по духу. — И заводя мотор: — И имеют такое же право жить на этой планете. Как и мы! Ни больше ни меньше!»

Часть III. Сокровища Агры

I

В эпоху династии Тан жил в Китае монах. Толстяк по имени Будай[11]. И хотя он был настоящим буддистом и кое-что смыслил в просветлении, а также читал наизусть все книги Сань Цзан[12], ему не хотелось быть учителем чань, собирая вокруг себя множество учеников. Он предпочитал ходить по улицам городов с большим холщовым мешком, куда складывал подарки для детей. Это были конфеты, фрукты, пирожки и разная прочая снедь. Встретив на улице ребятишек, Будай начинал играть с ними в разные игры. А потом раздавал свои подарки.

Везде, где он встречал последователей учения Будды, он подходил к ним, протягивал руку и говорил: «Дайте мне, пожалуйста, денежку!»

На эти деньги он и покупал подарки детям.

Иногда ему отвечали: «Будай, иди в храм! Учи людей дхарме!» Он не спорил. А только повторял: «Дайте мне денежку!»

Однажды, когда он был занят своим трудом — игрой с детьми, рядом проходил знаменитый учитель чань-буддизма. И спросил его:

— Будай, а ты знаешь, в чем значение чань?

В ответ Будай швырнул свой мешок на землю. И тем самым без слов ответил на вопрос.

— Тогда, — спросил его знаменитый учитель, — что такое осуществление чань?

Веселый Будай поднял холщовую сумку на плечо. И пошагал дальше.

II

Бескрайняя степь. Желто-серая. Такая же, как на ее родине. В Казахстане. И она летит, летит над нею. И силится подняться высоко в небо. Но это ей не удается. И потом она понимает, что вовсе не летит. А скачет. Несется на лошади. И от этого ее трясет и качает. В седле. А перед нею — голова и уши фыркающего коня.

«Ну что же. Что же? Еще мгновение. И в полет! — подгоняет, подбадривает она сама себя. — Вот-вот оторвусь от седла. И туда. Вверх!»

Но тут она чувствует, что в ее руках-крыльях что-то есть. Это две тяжелые сабли. И она поочередно взмахивает ими.

И бьет. Бьет кого-то в красном мундире. Все растворяется. Размывается… как это бывает только во сне…

— Чертовщина какая-то! — бормочет Людмила, открывая глаза и оглядываясь вокруг. — Приснится же такое…

В самолете полумрак. Огоньки. Мерно гудят двигатели. В одном ряду с нею сидят спутники. У прохода Серега — ее бессменный оператор. Этакий квадратный, с тяжелым подбородком парень. Глаза умные, насмешливые, и румянец на щеках. Добрый молодец из былины. Одет, как и полагается в его профессии, в репортерскую жилетку-разгрузку с многочисленными карманами. Под ногами у него (не дай бог повредить!) кофр с аппаратурой и батареями.

Рядом с Людмилой подруга дней ее суровых — Мария Бархатова. Такая как бы нестареющая пионервожатая. Лицо абсолютно круглое, молодое. Коротенькая стрижка. Голос звонкий. Глаза-бусинки. И сама она не идет, а летит. Одета, как всегда, в брюки и кофту — наряд на все случаи жизни. Но внешность обманчива. Мария — умница, кандидат наук. Работает в музее. В Питере. Сейчас смотрит на айпаде фильм об индийских храмах.

Людмилу всегда удивляет ее неуемная энергия и энтузиазм, с которым она берется за любое дело. Вот сейчас — подвернулась возможность поехать на этнографический фестиваль в Индию. И она собралась мгновенно. По принципу — встала и пошла. Ну а что ей? Ни мужа, ни детей. Занята только собой. И наукой. Это ей, Крыловой, пришлось долго высчитывать и выгадывать, чтобы Дуню со школой не упустить и Дубравина с его планами не обойти. Но в конце концов все утряслось.

И теперь они летят в Дели, чтобы оттуда поехать в Агру, Джайпур и другие прочие замечательные города этой древней страны.

«К чему бы этот сон? — спрашивает Людмила сама себя. — Рассказать о нем Маше или не надо? Что же это стучится из глубин моей души и пытается выйти наружу?»

Но мысли обрываются сразу, как только самолет начинает трясти в вихревом потоке. Загорается табло: «Пристегнуть привязные ремни». И крылатая машина начинает заходить на посадку.

Людка смотрит в иллюминатор. Вниз. Ей так легче. Потому что пока аэробус идет на посадку «вслепую», за облаками, ее не покидает какое-то тягостное ощущение затерянности и страха. А вдруг там нет земли? И они уже улетели куда-то в космос? А если внизу океан?

Но как только тяжелый самолет пробивает плотную пелену облаков и она видит внизу причудливую россыпь электрических огней, ей сразу становится намного легче. Все на своих местах. Земля там, где ей положено быть.

Теперь даже можно расслабиться. Подготовиться к посадке.

Она еще раз выглядывает в круглое окошко. Дело идет к закату. И последние, уже робкие лучи солнца отражаются розовыми бликами на крыле.

Высота полета падает настолько, что уже видны отдельные светлячки машин на дорогах, линии электропередачи, столбы высоковольтных проводов.

В салоне стук. Это выходят из фюзеляжа шасси.

Самолет, как готовящаяся к приземлению птица, вытягивает свои огромные ноги, расширяет, распускает металлическое оперение.

Внизу мелькает ограда аэропорта. Бегут навстречу огоньки взлетно-посадочной полосы. Тяжелая металлическая птица подпрыгивает пару раз на бетоне…

Здравствуй, Индия! Страна грез!

В зале прилета делийского аэропорта их группу встречают два индуса с табличкой, на которой без ошибок написаны по-русски их имена: «Госпожа Крылова, Госпожа Бархатова и Господин Дюков». Держит ее в руке современный моложавый смуглый человек — худощавый, стройный, волосы черные, как смола. На голове шапочка-пирожок. Одет во френч со стоячим воротником.

Людка отмечает про себя: «Лицо умное, тонкое. Глаза блестящие».

За ним — чуть позади — второй. Погрубее, кряжистее. С пузиком. Седой. Небольшая бородка. На голове тюрбан. Глаза глубоко запавшие.

Русские торопливо подходят. Индусы радостно, складывая руки в неповторимом жесте, улыбаются.

Раскланялись. Повесили каждому на шею по гирлянде из ярких, терпко пахнущих цветов. Представились. Молодой говорил на чистом русском:

— Меня зовут Ротан Маганлан Шах! А его — Рамеш Чатерджи. Я ваш гид. И буду сопровождать вас во все время вашего пребывания в нашей стране. Рамеш, — кивнул на пожилого, — наш водитель. Чтобы вы не запутались в наших сложных именах, зовите нас просто: Ротан и Рамеш.

— Рам и Рот, — пробормотал оператор.

Мария поклонилась.

Людка кланяться не стала. А по-европейски подала руку.

На лице Рамеша при рукопожатии отразилась не только обычная вежливая улыбка, но и восхищение, которое чувствует каждая женщина. Он пробормотал что-то вроде:

— Лакшми-баи!

Бархатова, которая все-таки заметила разницу в именах индусов, как истинная дочь женского племени спросила у молодого:

— А почему у вас имя тройное, а у него — только в два слова?

Ротан еще раз улыбнулся своей чуть грустноватой улыбкой и ответил, польщенный интересом гостьи:

— У нас на западе, откуда я родом, у людей три имени. Первое — мое собственное. Второе — имя отца. И третье — общее для рода.

— То есть фамилия! — заметила Бархатова, обмахиваясь газеткой от обволакивающей жары. — Как у нас в России!

— Да! — ответил гид. — А он родился на севере Индии. Там имя состоит из двух частей. Первая часть — собственное имя. Вторая — фамилия.

— А это как на западе! — вставила свое слово Крылова.

— Но на юге, — продолжил свой рассказ, обращаясь к Людмиле, Ротан, — люди имеют четыре имени. Сначала — просто буква, которая обозначает место, откуда родом этот человек, затем — имя его отца, потом — личное, а четвертое имя обозначает его касту.

— Сложненько будет! — нейтрально заметила Крылова.

А вот Бархатова, видимо, раздосадованная тем, что индус явно с первой минуты предпочел общение не с нею, задала бестактный вопрос:

— А вы, Ротан, из какой касты?

Индус слегка смутился, но ответил вежливо:

— Я брамин!

— О, так вы из самой высокой касты! — вздохнула Бархатова.

Людка, чтобы сгладить неловкость, заметила:

— Вы так замечательно говорите по-русски! Откуда?

— Я учился в Московском государственном университете, — уже более охотно продолжил диалог Ротан. — У меня жена русская. И мы дома говорим на трех языках: хинди, русском и английском.

Так, переговариваясь на ходу, они получили багаж. И прошли на стоянку, где уже ждал их белый микроавтобус.

Чемоданы отправляются в багажник, а сами путешественники дружно «утрамбовываются» на оказавшихся удивительно небольшими сиденьях.

Белый японский минивэн выскакивает за пределы аэропорта. И несется в сторону города. Ротан поясняет причину спешки:

— У нас днем из-за всеобщих пробок грузовикам ездить по кольцевой и заезжать в Дели категорически запрещено. Пускают только ночью… И нам бы хорошо до этого момента проскочить кольцевую дорогу. И выйти на трассу, ведущую в Агру!

Но увы и ах! Его бы устами да мед пить. Они выскакивают на кольцевую как раз в тот момент, когда тысячи разукрашенных, разрисованных, обвешанных всякими талисманами и оклеенных картинками грузовиков, словно стада бешеных, фыркающих и рычащих буйволов, уже вырывались из своих стоянок и загонов на узкие индийские дороги.

Это ужас! Тысячи машин, пыля по обочинам, непрерывно сигналя и беспощадно соревнуясь друг с другом, ползут по трассам, заполняя все пространство. Несколько раз, когда гигантские разукрашенные грузовики чуть не влетают в их юркий беленький микроавтобус, Людка цепенеет от страха.

Бархатова — та вообще ложится на сиденье ничком и закрывается с головой черным палантином.

Но Рамеш, беспрерывно сигналя, продолжает лавировать между этими шайтан-арбами.

Так продолжается часа полтора. До тех пор, пока они наконец не соскакивают с кольцевой автодороги. И трогаются через бескрайние просторы индийской равнины в загадочную Агру.

Людка расслабляется и выдыхает. Бархатова очухивается и принимает вертикальное положение.

Едут всю ночь. На рассвете автобус останавливается у деревянных ворот какой-то гостиницы.

Людка входит в номер. Падает на деревянную, покрытую грубым покрывалом кровать. И отрубается.

* * *

День начинается жарищей. И назойливым пением птиц, голоса которых ей абсолютно незнакомы.

Поплескавшись под душем, Крылова заглядывает к Бархатовой. И вместе они спускаются в бар, где собираются позавтракать в лучших колониальных традициях.

В зале кроме них обретаются еще несколько важных полных индусов в белых пилотках и пиджаках полувоенного покроя. С ними женщины в традиционных сари, похожие одновременно на цыганок и райских птиц.

Еды много. Булки. Булочки. Пирожные. Тортики. Овощи, фрукты, арбузы, дыни, виноград. И еще какие-то незнакомые плоды. Но проголодавшаяся Крылова выбирает аппетитное, с желтой приправой мясо. Добавляет ослепительно-белого риса. И садится за стол, накрытый старенькой скатертью.

Ничто не предвещает беды. Людмила, набрав полную ложку, отправляет мясо по назначению. В рот.

То, что следует за этим, нельзя назвать даже шоком. Ей кажется, что она проглотила горящие угли.

Глаза ее вылезают из орбит. Лицо краснеет. Обильный пот заливает лоб. По щекам текут крупные слезы…

Людка бросается вон из зала. В туалете пытается прий ти в себя. Умывается, полощет рот.

Подходит Мария с бутылкой воды:

— Что ты! В Индии воду из-под крана нельзя употреблять внутрь ни в коем случае!

Подруги возвращаются наконец в зал. И там встречают Ротана. С опозданием, но все-таки он предупреждает, что в Индии традиционная кухня очень острая. Это связано с кишечными инфекциями. Так что иностранцам надо быть более чем осторожными в выборе блюд.

В общем, в итоге завтрак оказывается весьма скудным. Съедают по чашечке риса. И запивают его зеленым чаем.

С этого момента Индия то и дело потрясала их своими контрастами. Ведь русский человек, насмотревшись индийских фильмов с красивыми актерами, танцами, песнями, представляет жизнь в этой стране сплошным праздником, полным театральных страстей.

Но за порогом отеля их ждал другой мир. Мир чудовищной нищеты и грязи. Причем не привычной глазу европейской бедности, а азиатской нищеты: в лохмотьях, болячках, среди трущоб и помоек.

На улице их сразу обступил десяток чумазых полуголых ребятишек. Они протягивали худые руки и кричали на английском: «Дай рупию!»

Людка имела неосторожность протянуть им серо-бурую бумажку с изображением тощего лысого человека — Махатмы Ганди — со словами:

— Это на всех!

Схватив ее, самый шустрый черноглазый сорванец с плутоватой улыбкой на лице побежал прочь. А все остальные снова кинулись к ней.

Хватаясь за одежду, они протягивали к ней грязные ладошки и яростно вопили свое: «Дай рупию!»

Людка растерялась. И стала оглядываться по сторонам в поисках помощи. Выручил водитель Рамеш. Так гаркнул на нищих, что они отскочили. И притихли в сторонке.

Этого мгновения гостям хватило, чтобы заскочить в белый микроавтобус. И навсегда покинуть место своего первого ночлега.

Все участники поездки почувствовали себя чрезвычайно обогащенными новыми впечатлениями.

Теперь путь их лежал туда, где в знойном мареве виднелся, словно повисший в воздухе, силуэт белоснежного мавзолея. Это была визитная карточка страны. Тадж-Махал.

Ротан включил микрофон и начал рассказ об истории страны.

А за окном автобуса — чудовищное смешение людей, коров, машин, моторикш, мотороллеров, тук-туков и повозок. Все это куда-то двигалось, ехало, ползло, непрестанно мыча, сигналя, фырча и газуя.

На стоянке, где собралось небольшое стадо из автобусов, к ним подошел местный гид. Это был круглолицый юноша-индиец, одетый в цветастую рубашку, едва сходившуюся в области живота.

«Наверное, студент», — подумала Крылова. И судя по всему, не ошиблась. Похоже, что парень свой рассказ о мавзолее заучил наизусть по какому-то не очень грамотному справочнику или буклету.

— Мавзолей был построен при Шах-Джахане[13], — вещал он. — Где-то в начале семнадцатого века. Он был королем больше тридцати лет. И когда вступил на трон, то унаследовал одну из самых богатых империй мира с бесконечным богатством, рубинами и алмазами, включая известный алмаз Кох-и-Нур[14]. Он одобрял и покровительствовал торговцам, ювелирам, ремесленникам, поэтам, музыкантам и артистам. Но его счастье не было долговременное, потому что в четвертом году царствования его любимая жена Мумтаз-Махал умерла. И он остался один на обломках и убитый горем…

Они дружно двинулись в сторону виднеющегося вдали беломраморного сооружения. Бодро шагали по присыпанным песочком дорожкам, мимо красивых дворцов, обсаженных деревьями, водоемов и фонтанов.

Людка, совершенно очарованная, смотрела на наплывающее из синего неба прекрасное творение рук человеческих.

Белый главный купол напоминал чашку. По бокам четыре белых минарета. Прекрасное здание отражалось в зеркале водоема.

Вокруг мавзолея суетились маленькие, как букашки, черные человечки, разнообразно одетые в индийские дхоти, яркие женские платья, европейские костюмы.

— И вот какой была его жена, — продолжил свой рассказ полный, влажный от пота, кучерявый гид и показал им миниатюрный портрет женщины, по которой так убивался правитель.

Людка глянула — круглолицая, похожая на звезду Болливуда женщина с маленьким ртом и черными бровями вразлет. Со слегка сплюснутым носом.

«Видимо, от смешения кровей — монгольской и индийской», — решила она. И таких вот любят!

— Шах-Джахан построил один из самых великих монументов любви в ее память — Тадж-Махал. Но строил он его очень долго. И в конце концов разорил этим строительством свою страну и казну. Так что для него это строительство кончилось печально. В конце жизни его сверг с престола его собственный сын — император Аурангзеб. И заточил его в Агре в форте. Во дворце. Там он и доживал свои дни, глядя из окна на свое творение. Мы сейчас осмотрим мавзолей. А потом проедем в форт Агры. И увидим то место, откуда безутешный Шах-Джахан обозревал Тадж-Махал.

Гид помолчал, обмахиваясь газеткой от липкой жары. И продолжил с восторгом:

— Он собирался построить на той стороне реки еще один такой же мавзолей. Но из черного мрамора. Этот для любимой жены. А вот тот уже для себя. Но это не удалось.

Но не все в их маленькой группе были восхищены подвигом бывшего хана. Сверкнув глазами-бусинками, Мария Бархатова брякнула себе под нос:

— Это надо же, ради мертвой бабы разорить страну! И все в восторге от этой глупости!

«Не понимает она, что такое сила любви!» — думала Крылова. Подумала, но ничего не сказала. Теперь она уже взрослая женщина. И лишнего не говорит. Никогда.

Вот они уже поднялись по ступенькам на платформу, на которой стояло белоснежное здание. Здесь толпились, кучковались сотни туристов. Щелкали фотоаппараты. Многие делали селфи, орудуя палками. И сразу выкладывали свое фото в интернет.

«Ярмарка тщеславия проникла и в эти древние стены», — отрешенно смотрела на все Крылова. В глубине души она ждала чего-то. Может быть, того, что ей сейчас откроется какая-то важная тайна, которую скрывает Тадж-Махал.

Вблизи оказалось, что мавзолей не просто белый. Стены, окна, двери — все было украшено изысканными яркими цветочными узорами, сделанными из полудрагоценных камней. Цвета переливались на белом фоне, переходя из одного в другой. Казалось, что эти цветки, листья, стебли — живые и дышащие.

Завидев русских, группа индийских черноглазых, черноволосых, густо-коричневых девчушек в одинаковой школьной синей форме подошла к ним. Они восхищенно смотрели и перешептывались: «Лакшми-баи! Лакшми-баи!»

От группы отделилась воспитательница — высокая очкастая индианка в сари. И на ломаном английском спросила:

— Можно с вами сфотографироваться?

Людка недоумевающее и беспомощно посмотрела на Ротана. Но тот только улыбнулся своей загадочной индийской улыбкой.

Тогда она согласно кивнула. А заодно и скомандовала оператору Сергею:

— Сними! Будет кадр.

Девушки облепили ее со всех сторон.

Воспитательница сделала несколько кадров. Серега тоже заснял сюжет. Пригодится.

Воспитательница что-то скомандовала. И девчушки, дружно построившись в два ряда, оглядываясь и улыбаясь ей, пошагали по своим делам.

Людка помахала им рукой.

Ну, теперь все. Они вошли в резные ворота мавзолея. Шаг. Еще шаг. Вот она, тайна. Открывается.

Но за кружевной оградой, к которой они приникли, нет ничего. Просто два каменных постамента в форме саркофагов, украшенных мозаикой.

«Неужели весь этот гигантский труд, вложенный в эти бесчисленные колонны, вся эта роскошь и красота скрывают только вот это? Два каменных ящика?»

Людмила была чудовищно разочарована. Налицо имелся колоссальный диссонанс между формой и содержанием мавзолея. «Вот это и есть символ Индии? — думала она. — Неужели?»

Она чувствовала себя ребенком, которому вместо конфетки дали пустой красивый фантик.

— Тонкий синтез индийской и мусульманской архитектуры в соответствии с канонами двух великих религий, — заметила ученая Бархатова.

Людка поделилась с Марией своим соображением:

— Очень похоже на Египет! Там было то же самое. Желание посмертной славы. И забота о мертвых больше, чем о живых.

— Да! — ответила ей подруга. — Индуизм — это древнейшая религия, которой много тысяч лет. Он живет, постоянно изменяясь и приспосабливаясь к каждому новому периоду времени. Возник индуизм вообще в незапамятные времена. Осталось несколько древнейших священных книг — главная из которых Ригведа (песня знания). А также другие священные тексты. Самаведа — объединяла молитвенные заклинания и обряды. Яджурведа — книга поклонения и Атхарваведа — книга песнопений и магических заклинаний. И все это при огромном количестве богов, которым служили жрецы-брахманы. Потом появились новые священные тексты — Упанишады. Что в переводе значит — восседания. То есть сидение учеников вокруг учителя с целью передачи знания. Вот примерно тогда, в древнейшие времена, и появились в Индии так называемые касты, которые более или менее сохраняются и сейчас. На самой высшей ступени в этой системе стоят брахманы-жрецы. Сейчас название чуть изменилось на «брамины». Ниже их кшатрии — воины и правители. Еще ниже вайшьи — ремесленники и торговцы, мелкие чиновники. Основу системы составляют шудры — неквалифицированные работники.

— И все? — спросила Людка.

— Нет, есть еще вообще парии. Люди вне касты. Неприкасаемые — «дети бога». Отбросы общества. Для них — самая грязная работа, — объяснила Бархатова.

— Вы, видимо, готовились, когда ехали к нам сюда? — спросил прислушивавшийся к их разговору Ротан.

— Нет, я специально не готовилась! — ответила Мария. — Я работаю в Музее истории религии в Санкт-Петербурге. Готовлю докторскую диссертацию по теме: «Взаимодействие и трансформация религий».

— О! — удивился Ротан. — Тогда вы здесь много почерпнете. Я покажу вам храм императора Акбара[15], который пытался создать новую синтетическую религию под названием Дин-и иллахи (Божественная вера).

— А где он? — заинтересовалась Мария.

— Да как раз там, куда мы с вами едем. Недалеко от Агры есть древний город.

Они уже сели в автобус, но разговор не прерывался. Бархатова продолжала расспрашивать гида о кастовой системе в том виде, в котором она существует сейчас. Существует, несмотря на запреты властей и попытки ликвидировать ее.

Ротан отвечал как-то уклончиво. Было видно, что ему не нравится этот разговор. И он бы хотел его прекратить. Но кандидат наук с железным упорством все два часа дороги возвращалась к щекотливой теме, стараясь вытащить из гида все, что ее интересовало.

— Вот вы по касте брахман…

— Брамин, — слегка поправил ее гид.

— Ну да, брамин! Хотя это одно и то же. А женаты на русской женщине. И к какой касте теперь относится она?

Ротан попытался пошутить:

— У нас каста определяется и по цвету кожи! Так что белая красивая женщина всегда на пьедестале. На высшем месте…

— Это я знаю. Люди с самой темной кожей — это неприкасаемые…

— У нас в основном кастовые различия соблюдают в деревнях, — словно извиняясь, говорил гид. — Там жизнь, устоявшаяся веками. Поэтому там строго за этим следят. А молодежь в городах не особо по этому поводу… — Ротан поискал подходящий глагол и щегольнул новым русским словцом: — Заморачивается.

— Но все равно — ведь и сейчас члены касты не должны вступать в браки вне своей касты. Так ведь?

Чтобы не врать, индиец только согласно кивнул головой.

— Я вот заметила, что, когда мы завтракали в отеле, вы сидели отдельно от других. И от своего водителя тоже. Помните, я вас тогда позвала подсесть к нам, но вы не рискнули. Сделали вид, что не поняли. Ведь вам нельзя принимать пищу с другими кастами. И вы это соблюдаете? Ведь правда?!

Людка увидела, как на щеках индуса проступила краска. Он даже слегка вспотел.

Ей активно не нравился этот разговор, вопросы подруги казались абсолютно бестактными. Она искала повод как-то прекратить эти расспросы. Но повод все не находился.

— Я читала, что переход из одной касты в другую практически невозможен, — продолжала наседать Мария. — И сейчас, в двадцать первом веке, тоже. И за этим специально следят особые люди.

Ротан тяжело вздохнул, признавая, что это так:

— В каждом селе или в городском квартале есть специальный комитет или совет — панчаят — в переводе значит «пятерка». Он состоит из самых старых и уважаемых представителей касты. Они следят за соблюдением порядка в касте, заботятся о ее членах и наказывают за нарушения и проступки. Таких нарушителей вызывают на суд панчаята. И решение его окончательное. Обжалованию не подлежит.

— И это сегодня? А ведь система была закреплена аж в пятом веке до нашей эры, — блистала знаниями Бархатова. — В древнеиндийском законодательстве — законах Ману…

Их белый микроавтобус несся по зеленой индийской равнине, где на полях то там, то здесь были видны работавшие люди. Потом опять пошли городские кварталы.

И пока у ученых людей шел диспут, Людмила размышляла: «Это как же — люди между собою не общаются, не вступают в браки, даже не встречаются за столом?.. Мало того, им нельзя сменить профессию, род занятий, место жительства. Да еще они говорят, что здесь у каждого свой бог. Или божок. В каждом городке, поселке, в каждом храме. И в каждом доме. Конечно, такое общество абсолютно раздробленное, рыхлое. И самое главное — медленно меняющееся. Может, от этого у них такая нищета, расслоение? И какую роль играет в этом индуизм? Отрицательную? Вот у нас. Православие. Один Бог. Одна страна. Один народ. Раньше был один царь. Может, еще и поэтому англичане тут так долго заправляли. Пользовались тем, что не было централизованной власти. И у каждого махараджи свой бог!»

Ее мысли прервал голос Ротана:

— Сейчас мы с вами находимся в центре Агры. У памятника самой знаменитой женщине в Индии. Давайте пройдем к нему!

Все вышли из прохлады кондиционированного автобуса на палящий зной площади. И остановились у статуи.

— Лакшми-баи! Женщина-княгиня, вступившая в борьбу с англичанами во время восстания сипаев в середине девятнадцатого века…

Серега, который не забывал свое основное ремесло, уже обошел с камерой на плече конную статую женщины с поднятой саб лей в руке. Он попросил Крылову как ведущую передачи встать рядом.

Он-то первым и заметил…

— Людмила! Ё-моё! Да ты прямо вылитая она! Такой же овал лица, фигура. Все точь-в-точь. Не зря они, — он имел в виду индусов, — так тебя разглядывали! И бормотали: Лакшми-баи, Лакшми-баи…

И действительно, теперь все участники «забега» увидели поразительное сходство между этой приехавшей с севера красивой белой женщиной и скульптурой, стоящей в центре древней индийской столицы.

Водитель Рамеш, ни слова не понимавший по-русски, так прямо и пялился на нее своими огненными глазищами. И что-то шептал про себя.

Когда они снова сели в автобус, он протянул ей купленные где-то в лавочке экзотические, пряно пахнущие цветы.

Бархатова по этому поводу даже саркастически заметила:

— Вот у тебя появился поклонник и здесь. Жаль, что он не брамин.

А Крыловой в эту минуту вспомнился странный сон в самолете. Сон, так похожий на явь.

Откуда это? Неужто ее жизнь какими-то невидимыми для современного человека, тайными нитями связана с этой женщиной, погибшей в бою с англичанами?!

Да, Индия озадачивала ее. Задавала все новые и новые вопросы. Удивительная страна, с удивительной историей и удивительной религией.

«Может, все это связано с их верой в перевоплощение человеческой души? В то, что называется колесом сансары?»

— Лакшми-баи была очень интересная женщина! — поглядывая изредка на Людку, рассказывал по пути в Фатехпур-Сикри Ротан. — Отец ее был брамином. Родилась она в священном городе Бенарес. Теперь он называется Варанаси. На берегу священной реки Ганг. И вышла замуж за махараджу. Получила прекрасное образование и воспитание. А главное — воинское обучение. Умела ездить на лошади, управляя ею при помощи повода, зажатого в зубах. И сражалась с двумя саблями в руках. Рубила одинаково и с левой, и с правой руки. Когда муж умер, она осталась княгиней, по-нашему — рани. Опекуншей при его малолетнем сыне.

— И не взошла, как велит индуизм, на костер? Не сделала сати? — съязвила Бархатова. — Ведь образцовая жена должна сгореть вместе с умершим мужем?

Ротан ответил с досадой:

— Лакшми-баи была не такой женщиной. Сати не для нее. Она шла вразрез с нормами того времени.

Помолчали какое-то время. Но гид, которого, наверное, распирало что-то изнутри, вернее не что-то, а гордость за свою рани-героиню, продолжал:

— Муж умер. А она стала опекуном над приемным сыном. Но англичане захотели отнять у нее власть над княжеством. Тогда Индией фактически управляла Ост-Индская компания. Они захватили Джханси. В это время в стране вспыхнуло восстание против их владычества. И Лакшми-баи присоединилась к нему. Взяла в руки оружие. Стала защищать свою землю. И пала в бою под Гвалиором… Такая была женщина.

И тихо добавил от себя:

— Современная! Красивая! Королева!

* * *

Дорога запетляла среди зеленых полей, по краям которых возвышались стройные лохматые пальмы. И Ротан стал рассказывать о том, что в некоторых провинциях можно снимать по четыре урожая в год…

Километры до города-призрака пролетели быстро. И по обсаженной аллее они подъехали к возвышавшимся среди равнины, отлично сохранившимся зданиям из красного песчаника.

Вышли здесь из микроавтобуса. И направились в сторону этой древней жемчужины.

На зеленой равнине перед ними раскинулся большой благоустроенный город с высокими, красочно отделанными зданиями, крепостной стеной, башнями, дворцами неповторимой индийской архитектуры. Фатехпур. Город-призрак. Город-жемчужина. Город, история которого одновременно и печальна, и поучительна.

Из рассказа Ротана выяснилось, что Фатехпур-Сикри был построен недалеко от Агры императором Акбаром по совету своего мудреца-гуру.

После постройки император Акбар вместе со всеми придворными, чиновниками, охраной и приближенными переехал сюда на жительство.

Фатехпур стал новой столицей государства.

— Пройдемте! — сказал гид.

И они двинулись по улочкам этого чудом сохранившегося города.

Открытые всем ветрам здания из красного песчаника, сотни колонн, навесов, площадок рассчитаны на то, чтобы укрыть человека от палящих лучей солнца. Везде разбиты цветники, полные алых роз, калл, каких-то экзотических цветов.

И никого вокруг. Ни людей. Ни животных.

Поражало смешение построек. И отсутствие абсолютно закрытых пространств.

Вся жизнь на виду. На улице.

Они долго ходили по этому пустынному прекрасному городу.

Наконец Людмила, которую то и дело «выстраивал» для съемки оператор Серега, улучила момент и все-таки спросила о том, что вертелось у нее в голове:

— А почему люди отсюда ушли? Место ведь прекрасное.

— Ну, это отдельная история! — заметил Ротан. — Здесь, как видите, нет никаких рек. Нет и колодцев. Поэтому воду можно было собирать только в сезон дождей. Они и собирали ее. Но в открытые бассейны. Летом в жару эти водоемы зацветали. Вода портилась. Люди болели, умирали. И тогда было решено воду доставлять из Агры. Так и делали. Носили и возили воду оттуда сюда, в Фатехпур-Сикри. Это было неудобно, тяжело. И как только император Акбар умер, все население покинуло этот город. Через десять дней здесь не было ни одного человека.

«Говорят, что здешний народ от жары ленивый. А все эти гигантские постройки? А колоссальное строительство в горах? Сколько напрасного труда! Как похоже и на Египет, и на Россию, — думала Крылова. — Наши коммунистические вожди обожали бессмысленные гигантские проекты. Дороги, уходящие в никуда. Плотины. Как похожи друг на друга все эти цари, императоры, раджи, махараджи. Как беспечно и легко расточают они народные силы, таланты на ненужные вещи, призванные прославить их, тешить тщеславие и эгоизм».

— Устали, Лакшми-баи? — с полушутливым почтением в голосе спросила ее Бархатова.

— Устала! — откровенно призналась она, поднимаясь с каменной скамьи и стряхивая с шорт красную пыль.

— Сейчас я покажу вам нечто не совсем обычное. То, что вас точно заинтересует! — торжественно обратился к ним гид.

И повел их к не очень большой, но заметной каменной квадратной постройке — зданию с прекрасным куполом и четырьмя ажурными беседками по углам.

— Это храм всех религий. Император Акбар был не только великим правителем. Он пытался создать новую религию. Называл ее Божественная вера. И она объединяла в себе отдельные черты индуизма, джайнизма, учение Заратустры, ислама и отчасти христианства. Основой нового культа было поклонение солнцу, огню и свету светильника.

Они вошли под купол храма. И остановились, пораженные тем, что увидели. Из-под потолка свисали гигантские каменные бутоны лотосов. Все колонны внутри храма также были украшены этими цветами.

Поддерживали купол храма, сходясь к центру, гигантские каменные балки, разукрашенные тончайшей резьбой.

— О, как интересно! — наконец заговорила Мария Бархатова. — Я много слышала о том, что именно в Индии простой ткач Кабир начал создавать религию, которая пыталась взять лучшее из ислама и индуизма, отбрасывая различия, как несущественные. Но никогда не знала, что Акбар продолжил дело ткача.

Индиец довольно улыбался. Наконец он удивил и поразил эту белую русскую ученую женщину, которая так бесцеремонно разбирала достоинства и недостатки их религии и культуры.

Пока Мария снимала этот необычный храм, Людка любовалась открывшимся отсюда пейзажем.

Ротан о чем-то перешептывался со своим молчаливым водителем, а затем предложил им продолжить экскурсию. Загадочно улыбаясь, он провел их еще по нескольким залам. И наконец остановился посреди двора, окруженного прекрасными дворцовыми постройками:

— А знаете, где мы сейчас находимся?

— Нет! — в один голос ответили все трое.

— Это гарем императора. Видите вон тот балкон напротив? — указал Ротан на ажурный каменный балкон, с которого хорошо обозревался весь двор.

— Видим! И что? — слегка раздосадованно ответила ему Бархатова.

— Здесь, во дворе, каждый день выстраивались жены и наложницы императора. Сам он выходил на балкон. И смотрел на них. Выбирал себе подругу на ночь. Постояв несколько минут, они расходились по своим комнатам. А вечером или когда захочется император вот по этой дорожке, укрытой забором, проходил в комнату той женщины или девушки, которую он возжелал сегодня.

Людка — художественная натура — представила себе весь этот процесс любви и скорчила «козью мордочку».

Мария спросила:

— А зачем такой странный забор здесь стоит?

— Чтобы идущего не было видно. Видите, как сделано ограждение прохода? Все в дырочках — чтоб воздух проходил. Но под углом. Знаете почему?

— Почему?

— Потому, что император не хотел, чтобы другие жены видели, к кому он сегодня пошел. Женская зависть существовала всегда. И жены были соперницами. А с соперницами, бывает, женщины поступают очень жестоко, — тонко улыбнулся индиец, намекая на что-то, понятное только ему.

* * *

На обратном пути они обнаружили, что вокруг города уже вьются тучи народа.

Вообще-то Людку пугало и раздражало это огромное количество людей неопределенного рода занятий, которых она встречала в Индии повсюду. И потому она старалась отснять то, что им нужно, и побыстрее сесть в автобус.

На этот раз фокус до конца не удался. Сначала Серега попросил ее постоять рядом с укротителем змей, расположившимся прямо на дороге.

Крылова мужественно снялась рядом с гадами, которые шипели и бились в своих плетеных корзинках.

Затем их внимание привлекли две крошечные девочки, одетые, как цирковые артистки, в разноцветные трико, они прямо на горячем асфальте принялись работать. Исполнять номер.

Одна — черноглазая малышка лет четырех — била в маленький барабан. А вторая, вообще крошечная, не старше двух-трех лет, худенькая, смуглая, начала делать акробатические перевороты через голову.

Людка — не в силах сдержать эмоций — бросила им под ноги большую купюру в сто рупий и, всхлипнув, бросилась к автобусу.

По дороге в Джайпур они остановились у здания вполне современного, видимо, недавно отстроенного индийского храма. Ротан предложил посетить это сооружение, посвященное какой-то женской богине.

Перед входом надо было снять обувь. Мария Бархатова строптиво спросила Ротана:

— А зачем?

— Кожа на обуви может быть свиной. А свинья — нечистое животное. Поэтому у нас в храмах ходят босиком.

— А носки можно оставить? — спросила Людка, которая реально почувствовала прохладу еще не нагретого мрамора.

— Можно!

Они сняли обувь и пошли по площадке.

Бархатова тоже ощутила ледяной холод мрамора и недовольно прокомментировала ситуацию:

— Всё как у мусульман. Там тоже ходят в мечети босыми. Но там всё застилают коврами! Бр-р!

Однако «назвался груздем — полезай в кузов». Первый зал, в котором они оказались, содержал совсем не женских богинь. В украшенном колоннами святилище за бархатными занавесками на постаменте стояла статуя бога со слоновьей головой.

— Ганеша, сын Шивы! — пояснил Ротан. — Бог удачи, мудрости, благоразумия и устранения препятствий. У него, как видите, четыре руки. И он держит в них жезл погонщика слонов, сломанный бивень, аркан и лепешку. Сейчас он считается в основном покровителем деловых людей.

Экскурсанты внимательно осмотрели и подношения, которые оставили богу люди. В корзинках стояли фрукты, цветы, какая-то пища.

Бархатова не преминула заметить подруге:

— Помнишь легенду о минотавре? Там тоже был человек, сын царя Миноса, с головой быка. Все религии прошли через этот этап. Богов — полулюдей-полуживотных. И пошли дальше. А эти задержались во времени и пространстве.

Людка, кое-что вспомнив, добавила:

— Да! А египетский сфинкс? Лев с человеческим лицом…

— Точно заметила!

И подруги, довольные собой, поднялись вверх по ступенькам. В комнату святилища. И оказались в довольно большом зале, уставленном разноцветными статуями различных божеств: бога Вишну, его жены Лакшми и других. Рядом стояла статуя-мурти орла.

— Это Гаруда! — пояснил Ротан. — На нем Вишну путешествует.

С потолка свисали колокольчики.

— А это зачем? — поинтересовалась Людмила.

— Верующие звонят в колокольчики, когда входят в храм. Предупреждают хозяев-богов о своем визите.

Позвонили. И прошли к основному алтарю, сделанному в форме храма со шпилем.

Эта площадка была полностью покрыта ковром.

На ней, собственно, и располагалась главная богиня.

Людка удивленно смотрела на статую многорукой женщины с красивым, но тревожным лицом, сидящей верхом на тигре.

«Сколько же здесь скрыто смыслов, — думала она. — Вот она, непостижимая таинственность индуизма!»

И обойдя алтарь, благоговейно останавливается у него.

Менее впечатлительная Мария принялась расспрашивать гида:

— Что значит такое количество рук у богини?

— Чтобы женщина могла делать то огромное количество дел, которое ей выпадает в жизни! — просто ответил тот.

— А почему она на тигре сидит?

Людка прислушалась к их разговору.

— Да потому, что жизнь в большой семье, где есть свекровь, золовки, сестры мужа, другие родственники, не всегда настроенные благожелательно, подобна езде на свирепом тигре. И требуется много искусства и терпения, чтобы всем угодить. Это и символизирует тигр.

И тут словно что-то щелкнуло у Крыловой в голове. Словно какой-то занавес, полупрозрачный занавес, поднялся перед ее взором.

До этой минуты все в индуизме было для нее тайной, магией. Пронизано духом восточной мистики и чарующей древности.

Но в эту минуту что-то рухнуло. И она поняла: за всеми этими ритуалами, песнопениями, картинами, знаками и символами скрывается простая религиозная система, давно застывшая в своем развитии.

«Как любим мы где-то вдали от родины искать скрытые смыслы и тайны. Все-то нам кажется в чужих краях полным магии. Но стоит приблизиться — и сразу становится понятным, что ничего особенного нет и здесь».

Видимо, нечто подобное испытывала и Бархатова. Но как ученый она выразила свои мысли определеннее. Когда они шли к выходу, сказала, ехидно усмехнувшись и подмигнув Людке:

— У чужого мужа всегда толще… — но быстро спохватилась и перешла на ученый тон: — Народ наш вымер бы с такой философией. Проповедуй мы индуизм, мы все давно бы померли с голоду. У нас, при нашем климате, сидеть в нирване невозможно. Надо работать изо всех сил. А для индусов в самый раз. У них тут четыре урожая в год собирают. И жара за пятьдесят. Делать ничего не хочется. Можно жить так. Родился. Взял тряпку. Обвязался ею. Порылся в мусорке. Добыл еду. И никто не ощущает себя бедным. Все всем довольны.

— А скрасить эту скуку, — заметил шагающий позади них Серега, — помогает Болливуд. С его яркими фильмами. И неземными страстями. Пора нам уже ехать на фестиваль! — И затянул себе под нос: — Инчари! Инчари! Ари-ари-инчари!

III

— Делаем волнолом! — кричит Дубравин. И они втроем берутся за руки. Выстраиваются в цепочку. Поворачиваются спиной к крутой океанской волне. Дубравин оглядывается. Видит набегающий зеленый вал с пенящимся гребнем. И подает следующую команду: — Нагнулись!

Вся троица выставляет зады навстречу бушующему потоку.

Еще секунда. И теплая волна Индийского океана с разбегу бьет в их выставленные попы. Тащит к пляжу с мягким песочком.

Потом она с шумом налетает на берег. И уже оттуда начинает стекать обратно. Навстречу следующему океанскому валу.

Здесь, на самом южном краю изумрудно-зеленого острова Шри-Ланка, на высоком берегу, стоит белоснежный отель-дворец с башнями. Здесь они отдыхают всей своей маленькой семьей от трудов праведных. Пару дней назад прилетели из России, где снегом замело дороги. И пурга засыпала деревни.

Эту забаву — бороться с набегающими океанскими волнами — придумал сам Дубравин. Когда он не занят своими важными многотрудными делами, то может вот так по-ребячески плескаться в волнах Индийского океана.

Последние несколько лет они с Людкой и дочкой Дуняшей отправляются на зимние каникулы в дальние страны.

Выбором места обычно занимается Крылова. А ее почему-то тянет чаще всего в Юго-Восточную Азию.

Впрочем, не одна она такая. Массы русских туристов устремляются зимою в южные страны, где, рискуя иммунитетом, отдыхают на побережье теплых морей.

Пока есть здоровье, отдыхать там просто удовольствие.

После долгой борьбы с океанскими валами так хорошо лежится на теплом песке. И безумно приятно смотреть на плывущие по небу облака.

Но наступает обеденный час, и в отеле звонит колокол.

Вся троица, возглавляемая Дубравиным, начинает восхождение с пляжа к «кормовой базе».

Наученные большим опытом путешествий, Дубравин и его семейство весьма аккуратно относятся к питанию в таких экзотических странах.

Ресторан отеля большой. Белые столики стоят даже на зеленой лужайке, где растут кусты тропических цветов. И одно время они устраивались прямо у прудика. Под деревом бодхи. Но позавчера они увидели, как огромная ящерица — больше метра длиной — медленно шествует по траве, поводя в разные стороны длинным хвостом и обнюхивая воздух раздвоенным змеиным языком.

Так что вся троица теперь обедает только на белой веранде. В большом зале.

Перед едой полагается «дезинфекция». Как опытные путешественники, они теперь берут с собою литровую бутыль коньяка. И перед каждым приемом пищи неукоснительно употребляют его. По рюмке. Вот и сейчас предварительно поднялись на блестящем стальном лифте с разноцветными кнопочками в номер. Где Дубравин и причастился духовитым янтарным напитком. Людка тоже приняла. Но долго морщилась и кашляла. Только Дуне коньяк не полагается. Ей рекомендовано чаще мыть руки.

Слегка захмелев, они спускаются в ресторан. И принимаются «кусочничать», набирая на большие плоские тарелки то, что бог послал. На этот раз ланкийские боги послали много морепродуктов, рыбы, моллюсков, риса и курицы.

Все хорошо. Однако сегодня «дезинфекция» не помогла. Через пару часов, ближе к вечеру, у Дубравина поднимается температура. И начинается диарея.

Почти всю ночь он мечется от кровати к унитазу, одетый в меховую шапку и коричневую дубленку на голое тело.

К утру, наевшись таблеток, обессиленный Александр засыпает беспокойным тревожным сном.

Проспал завтрак. И к тому часу, когда надо было собираться на экскурсию в древний город Канди, где есть монастырь Будды с бесценной реликвией, Дубравин заявил, что общая слабость живота не позволяет ему покидать сию скромную обитель с ее удобствами.

Затем он принялся рассказывать Крыловой о каком-то странном сне, который нынче снова посетил его:

— Знаешь, Люд, как будто я плыву на пароходе. Пароход называется «Русь». И он медленно идет по большой реке. Вся наша семья на палубе. Разглядывает большое село на берегу. А посередине села, как гусь среди уток, стоит большой деревянный дом. И матушка мне говорит: «В этом доме жил наш друг». «Какой наш друг?» — спрашиваю я. «Разве ты его не помнишь?» И тут я вспоминаю черные глаза, бороду. И тепло от рук. И такой меня охватывает покой. Такая радость! И я хочу, чтоб так было всегда. Но корабль поворачивает. И село исчезает. А с ним и это ощущение…

— Так! Ты мне зубы не заговаривай! — прервала его излияния Крылова. — Ты поедешь на экскурсию?

— Честное слово. Не могу!

— Но мы уже заплатили деньги! — резонно ответила на его стенания Крылова. — И никто их нам не вернет.

После короткой дискуссии было решено. Дубравин и Дуня, которая тоже не горела желанием куда-то катить по такой жаре, останутся «в номерах». А Крылова все-таки съездит в Канди. Снимет все, что можно и нельзя. А потом на досуге расскажет семейству, а заодно и миру о своих впечатлениях.

Они проводили жену и маму до микроавтобуса, который уже стоял у входа в отель, и вернулись к себе. К телевизору.

А Людка храбро втиснулась на переднее сиденье маленького японского «Сузуки» и оказалась в компании еще с несколькими незадачливыми паломниками.

Сев, она незамедлительно сообщила гиду, что больше людей не будет.

— Вот, кажется, теперь все собрались! — пересчитав после ее слов доверившихся ему туристов, сказал маленький черный-пречерный усатый гид. — Меня зовут Раджниш, — представился он разношерстной публике, разместившейся в крошечном салоне.

«Индус или ланкиец?» — думала Людка, внимательно глядя на этого маленького и такого тощенького — «руки, как спички, а ноги, как руки» — человечка. Одет он был, однако, по-европейски. В крошечные шортики и рубашечку с короткими рукавами. «Наверное, йог и аскет!» — решила она. (Как и большинство русских людей, она видела в необычных представителях восточных народов святых и йогов, не желая признать их такой вид следствием жаркого климата и растительного питания.)

Водитель, хмурый дядечка в белой чалме, сразу показался ей сикхом — представителем индусской секты, давно, в древние времена, отколовшейся от индуизма.

«Турысты» — наши. Два семейства с пузатыми круглолицыми парнишами во главе. И две задастые тетки в распертых филеями джинсах. Все с бутылками воды.

Еще один дядечка в очках, с профессорской бороденкой. И московская тургеневская девушка с большой косой, заплетенной по бабушкиной методе. Рядом с нею худощавый, обросший на ногах и груди густыми черными волосами молодой человек.

«Полукровка!» — молча определила Крылова.

Тронулись. И покатили мимо рощ и зеленых полей. Навстречу восходящему солнцу и неизвестности.

Где-то километров через тридцать автобус покинул широкое шоссе и свернул на узкую асфальтированную дорогу, которая повела их в сторону гор и холмов. Впрочем, двигаясь по дороге, которая петляет среди плантаций и лесов, не очень разберешься, куда она действительно ведет. Ясно одно. Куда-то вглубь острова. На север.

Ехали долго. С остановками. Первая была в пальмовой роще. Там, где растут гевеи. Раджниш показал им, как добывают каучук. Надрезают ствол. Подставляют банку. И собирают в нее сок. Из застывшего сока впоследствии делают резину для всего — машин, презервативов, галош.

Народ восторгался, умилялся: «Как у нас березовый сок добывают! Похоже».

— К сожалению, теперь, когда научились производить искусственный каучук, наши плантации оказались не нужны, — грустно констатировал гид. И пригласил всех снова в микроавтобус.

Несколько раз на узкой дороге им встречались такие же транспортные средства. Людмила с ужасом закрывала глаза, когда они начинали расходиться со встречным и правым колесом сползали на обочину.

Но обходилось. Хотя не для всех. Через некоторое время на пути они увидели на обочине перевернутый грузовичок. Не сумел разъехаться.

Вторая остановка была на чайной фабрике. Тут им показали, как собирают и сушат настоящий цейлонский чай. Тот, что «со слонами». Людмила с удивлением узнала, что ее любимый «Липтон» в пакетиках — это отходы производства, остающиеся после того, как упакуют настоящий чай из листочков, свернутых в трубочки.

Здесь им, как водится, продали «без наценки» настоящего цейлонского чая.

Дорога казалась ей бесконечной. И в конце концов Людмила стала бояться, что они либо заблудились в этих бесконечных джунглях, либо…

Дело в том, что она много слышала по телевизору и читала в газетах, что на севере Шри-Ланки идет гражданская война. Какие-то тамилы подняли восстание против властей. И чего-то там требуют.

А они как раз едут на север.

И по мере того, как они двигались, ее начали мучить страхи: «А вдруг этот наш экскурсовод и водитель тамилы? И завезут нас к своим? А те возьмут туристов за милую душу в заложники!»

И Крылова начала приглядываться к обоим индусам. Прислушиваться к их интонациям, когда они о чем-то говорили на своем звучном, но непонятном туристам языке.

«То-то будет приключение на нашу голову. И чего я не отказалась от этой поездки? Надо что-то делать!» — наконец решила она. И пытаясь развеять свои подозрения и страхи, принялась задавать разные вопросы. «А вдруг проговорятся о чем-нибудь?»

— А сколько еще километров осталось до Канди?

— Ну, точно я не знаю! — беспечно и вежливо отвечал тощий маленький человечек. — Сейчас спрошу у Девадатты.

Спросил. Водитель что-то буркнул.

— Километров сто пятьдесят осталось!

Людка принялась считать в уме: «А нам говорили, что туда значительно ближе! Может, врет? Или нет?»

Снова вопрос:

— А чем знаменит этот храм в Канди?

— Это буддийский храм, в котором хранится великая реликвия — зуб Будды. Когда Будду кремировали после смерти, из огня выскочил его зуб мудрости. Жрецы подобрали его и положили в специальную коробку. Он долго странствовал. Пока не осел здесь. Так что Канди — это священный город.

А Крыловой все неймется. Она осторожно проверяет Раджниша на предмет его религиозных воззрений. А вдруг он не тот, за кого себя выдает?

— А у вас же здесь строгая религия. Буддизм малого круга?

— Да, у нас тхеравада. Мы строго придерживаемся древнего канона, который дал нам сам Будда!

Она уже многое знала, эта красивая зрелая русская женщина с «белыми волосами». Не зря каждый год зимою отправлялась в свои «экспедиции».

Была в Таиланде. Индии. Видела вереницы молодых буддийских монахов, идущих по утрам за подаянием с кастрюльками.

Клала монетки к ногам статуи самого большого в мире лежащего Будды.

Снимала передачу в Китае, поражаясь размерам Запретного города и бесконечности Великой китайской стены.

Она даже ухитрилась вылететь на Бали с первым российским самолетом. И снимала передачу там.

Но ни индуистское неисчислимое множество самых разно образных богов, ни сложнейшие церемониалы конфуцианства, ни домашние алтари приветливых жителей индонезийского острова, ни пышные процессии Таиланда, идущие мимо вывесок публичных домов, где посетителей развлекают трансвеститы, не влили в ее душу желанный покой. В каждой стране и в каждой религии, с которой она знакомилась, не было чего-то главного. Того, что дает душе гармонию и радость.

Ее неизбывная подруга Маша Бархатова, образованнейший человек, кандидат наук, уже не надеялась помочь подруге.

* * *

Ехали, ехали. И наконец приехали. Автобусик выкатил на высокое место.

— Канди, — торжественно сказал гид.

И они увидели небольшой ланкийский городок, раскинувшийся вокруг священного (а как иначе!) озера.

Городок был расположен в горах. И утопал в зелени. Из которой были видны крыши храмов, часовен и дач.

Весьма приветливое место, над которым плыли кучерявые, белые облака.

Одно слово — идиллия.

Автобус остановился на стоянке у ограды большого храма.

Храм был похож и на индийские мандиры, и на китайские пагоды. Узорчатые колокола висели перед входом в эту обитель Будды.

Туристы по длинной тропинке двинулись к резным деревянным дверям.

Поднялись по ступенькам.

Людка обратила особое внимание на бронзовый колокол, сделанный в форме цветка лотоса. Пригляделась. У основания прикреплена голова медитирующего Будды, а вокруг нее отлито изображение мифического дракона, хватающего самого себя за хвост. На юбке колокола — рельефы четырех медитирующих будд. А между ними, сверху вниз, какие-то иероглифы. Видимо, что-то из священного писания. К языку-шару колокола прикреплено колесико, похожее на штурвал с восемью ручками.

«Оно символизирует восьмеричный путь!» — догадалась Крылова. И дернула за красный хвостик колокола. Раздался тонкий, дрожащий звук.

«Как и в Индии — бога надо предупредить, что ты пришел в гости».

Увы и ах! Войти им не дали. Появился старый-престарый тощий монах в желто-оранжевом одеянии. И жестом остановил группу. Потом произнес несколько слов. Все подумали — что-то важное. Маленький гид перевел:

— Он сказал, что в шортах сюда заходить нельзя! Голые ноги оскорбляют бога!

«Ну надо же! Точь-в-точь как у нас!»

— Сейчас он принесет куски ткани. Мы наденем их поверх шорт. И тогда войдем в святилище.

Когда на всех оказались белые юбки, они наконец, сложив ладони перед грудью, вошли в двери.

В храме все было достаточно просто.

При входе на стенах — нарисованные картины из жизни Будды. Как он жил до просветления. Как медитировал под деревом бодхи. Что делал потом.

Вдоль стен по кругу — стеллаж, на котором разложены белые лотосы.

Людка все искала: где же, собственно, находится зуб Будды. Но так и не увидела. Кругом черные красивые лакированные деревянные панели.

Они прошли в главное святилище, где на постаменте, украшенном, как и колокол, бронзовыми литыми картинами, сидит в позе лотоса Будда. Вернее, его позолоченная статуя.

На колоннах, окружающих ее, торчит множество слоновьих бивней. Вокруг — вазы с букетами роскошных цветов. Вся комната застелена коврами.

Людка присела на такой ковер. Пристроилась кое-как (юбка мешает) в позу лотоса.

Сложив руки в намасте и чуть покачиваясь, она на пару минут словно отрешилась от этого мира. И принялась, как умела, молиться Будде.

Она просила его, чтобы он дал ей покой и радость. Чтобы был благосклонен к ее семье — дочери и мужу, которые остались в отеле. Чтобы на земле был мир. И люди перестали убивать друг друга.

* * *

Обратный путь был повеселее. Автобус, уже не останавливаясь нигде, бойко бежал по джунглям.

Тетки запаслись в местном магазине коньячком. И поднесли по граммульке всем туристам. Разговор стал оживленнее. Появилось много вопросов.

— Ну а женщины у вас есть монахини? — задает Крылова Раджнишу очередной вопрос.

— Да, у нас на Шри-Ланке учрежден орден монахинь. И женщины участвуют в празднествах. Ведь сегодняшняя женщина в следующей инкарнации может родиться мужчиной…

— А женщина может достичь состояния архата? — прямо в лоб спрашивает она. — Достигнуть освобождения?

— Вы знаете, — заюлил человечек, — это вряд ли возможно. В нашей традиции строгого буддизма их статус вообще-то невысок. И даже в чем-то спорен. У нас бывают западные женщины, которые идут в монастыри. Но их сразу предупреждают, что им никогда не достичь такого же состояния, как монахам мужского пола. И настоятелями в таких монастырях всегда являются мужчины-аскеты.

Пока они ведут свой философский диалог, попутчики-туристы смотрят на Крылову круглыми глазами. Откуда, мол, такое чудо-юдо? Они-то ездят развлечься, пофоткаться на фоне пагод и монастырей, постоять у алтаря какого-нибудь золотого Будды, чтобы потом рассказать об этом дома. А тут… Надо же — философ в юбке! С интересом к их диалогу прислушивается только дядечка в очках с профессорской бороденкой. Он тоже задает экскурсоводу неожиданный вопрос:

— Извините-с, что влезаю! Но почему, на ваш взгляд, сложилось такое отношение к женщине? Кстати говоря, у нас в России тоже монахини в церковных чинах не растут. Максимум, чего они могут достичь — это должности игуменьи, настоятельницы женского монастыря. С чем это связано? Ну, на ваш взгляд?

На это, подумав, помолчав с минуту, пожевав свои чувственные индийские губы, Раджниш честно ответил:

— Скорее всего, это оттого, что женщины ближе к земле, ближе к животным, чем мужчины.

— А вот на Западе так не считают! — торопливо вставляет свое замечание интеллигент. — Там в церкви есть уже женщины-епископы.

Людке не хочется спорить на эту тему. И она, откидываясь на кресло, молча прикрывает глаза. Диалог продолжается уже между очкастым дядечкой и Раджнишем. Она только слушает вполуха, как гид толкует нашему о восьмеричном пути и о трех великих ценностях буддизма.

— Если вы хотите стать буддистом, вам надо три раза повторить такие слова:

«Я иду в поисках прибежища к Будде.

Я иду в поисках прибежища к дхарме.

Я иду в поисках прибежища к сангхе».

— То есть идем к личности Будды, к его учению. И к монашеской общине? — полуутвердительно-полувопросительно повторяет наш человек.

— Вот-вот! — обрадованно кивает Раджниш на его слова. — Важно идти срединным путем, избегая крайностей. Срединный путь — вот что открыл Будда в тот момент, когда на него сошло просветление.

— Скорее это путь гармонии, чем срединный, — замечает мужичок, показывая знание учения Рерихов.

И пока они так разбираются в тонкостях восточного буддизма, Людка про себя «упрощает» эту их трескотню.

«Все наши беды и страдания от желаний. Уничтожь желания — уйдут страдания! Вот смысл их учения. А что же тогда будет?»

Мысли ее растягиваются, текут. Она только успевает заметить, что… И засыпает под гул двигателя.

Просыпается скоро. Слегка освеженная. И снова слышит все тот же нескончаемый разговор.

— Так главная цель, какая цель у вашего учения? — допытывается наш раскрасневшийся интеллигент.

— Цель тхеравады. Нирвана. Или, по-индийски, мокши. Освобождение от горя и страданий, уход из колеса перерождений в высшие сферы…

«Нирвана! — отстраненно думает Крылова. — Личная нирвана. Вечное блаженство. Уход в пустоту. Значит, те идиоты, которые оторвались от реальности, ничего не соображают, а только улыбаются, и есть достигшие нирваны? То есть не надо жить, не надо строить, преодолевать трудности. Надо просто превратиться в дебила или юродивого. И тогда будет вам счастье? А как же другие люди? Они пусть мучаются дальше? Странный этот подход. Но опять же. Даже если это путь, то сколько тут разного рода условностей, усложнений. Куча книг. Горы разного рода притч и мифов. Для человека, который не родился в этой культуре, очень трудно освоить весь этот массив, этот контент. Да и надо ли это делать? Что, Китай далеко продвинулся с помощью всех этих тысяч ритуалов, поклонов, басен? Пока они не взялись за дело по-западному, так и прозябали в нищете и безвестности. Здесь нужно что-то другое. Какой-то ключ, общий для всех, который бы двинул в духовном плане все человечество. Что-то эффективное. И одновременно простое. Но что? Вот вопрос, достойный своего решения».

Людка даже не хочет признаваться сама себе в том, что в ее подсознании сидит и дразнит, как обезьяна на крыше, мысль о том, что ей как женщине отведена в этом учении роль низшего существа. И что ей даже помыслить нельзя о том, чтобы сравниться с мужчинами.

«Они, значит, могут быть архатами. И боддисатвами, то есть просветленными, которые не уходят в нирвану, а остаются на земле, чтобы помочь другим. А мы не можем быть никем. Не нравится мне такой подход. И точка!»

IV

«Очищение белого слона» — называется эта танка. Крошечный рисунок с философским подтекстом подарил ей ученый лама, с которым она встретилась неделю назад. Ярко написанная в зелено-голубых тонах, она в аллегорической форме показывает все, что происходит с душой человека на пути успокоения и очищения ума. Перерождение ее. Бурятский художник позапрошлого века наглядно рассказал, как ведомый просвещенным ламой «слон», сначала сплошь черный, переходя через «речки» и «мосты», символизирующие определенные состояния духа, шаг за шагом белеет на этом пути. И в конце пути его ждет окончательное просветление. В виде парящего в воздухе Будды.

Тогда из Петербурга ей позвонила подруга Маша Бархатова. И таинственным полушепотом сообщила:

— Людмила! Я, кажется, встретила то, что ты ищешь.

— Что?

— К нам сюда, в Питер, приехал из Бурятии, из Иволгинского дацана ученый лама Дершиев. Очень интересный человек. Он учился в Тибете. Потом был при дворе далай-ламы в Индии. А сейчас из Монголии перебрался сюда, в Россию. Преподает. Лечит людей. Лама очень высокого ранга.

— А что он у вас-то потерял?

— Как что? — удивилась Бархатова. — У нас же тут тоже есть дацан! Храм и монастырь одновременно, — поправилась она.

— Где? — удивилась Людка. — Ты мне никогда не говорила!

— Ты не спрашивала! У нас в районе Старой Деревни с прошлого века стоит буддийский храм. При коммунистах его закрывали. Разрушали. Но он сохранился. И с начала девяностых снова функционирует. Там есть несколько монахов, живущих при храме. Идут службы. Жизнь кипит. Мы с ними тоже сотрудничаем. Они нам помогали при создании одного важного экспоната. В экспозиции, посвященной буддизму.

Людке стало интересно. Но она еще не понимала, нужно ли ей это. Ведь она столько путешествовала по миру, столько прочитала книг о духовном росте и совершенствовании! И честно говоря, сильно разочаровалась. Потому что в этой круговерти, связанной с индуизмом, конфуцианством, буддизмом, другими культами и технологиями, у нее голова идет кругом. А главное — не хватает чего-то. Какого-то ключа. Пути. Получается по пословице: «сколько ни говори “халва, халва” — слаще не становится». Сколько ни пой гимнов богам, ни приноси жертвоприношений, цветов, денег — душа не успокаивается.

В итоге она приехала. И на вокзале сошла с поезда под названием «Сапсан». Тут ее встретила дорогая подруга. И повезла на такси. Сразу в дацан.

По пути объяснила, что полное название храма — Гунзэчойнэй дацан, что в переводе значит «Источник святого учения Будды, сострадающего всем живым существам».

Храм и вправду оказался интересным. Стоял он на набережной. И сначала показался Людмиле похожим на большой комод с резьбой.

Бархатова объяснила ей архитектурные особенности.

— Само здание на берегу символизирует сидящего Будду. Колонны перед входом, — втолковывала она Крыловой, — это четыре благородные истины.

«Ну, истины так истины». Людка была настроена скептически.

Они покрутили маленькие барабаны у входа. И проскользнули через прихожую в главный зал. Его стены были расписаны разноцветными картинами. На возвышении в центре была статуя сидящего Будды, одетого в коричневое монашеское одеяние. Слева от нее еще одна, но стоячая статуя. Блестящая, как золото.

— Это изображен основатель учения тибетского ламаизма, — не замедлила сообщить Бархатова.

Но Людка больше интересовалась самим действом, которое происходило у нее перед глазами.

Бритые монахи — молодые и старые, а один еще и в желтой шапке с гребнем на голове («Как каска у древнегреческого воина», — подумала Крылова) — держали перед собой свитки и дружно пели какой-то гимн. Время от времени один из них резко и как будто в диссонанс задушевному пению бил в литавры.

В храме было сумрачно. И таинственно. Пахло чем-то странно, мистически.

Прошло время. В какой-то момент солнце неожиданно показалось из-за туч. И засветило прямо в круглое окно дацана. Свет его попал на статую сидящего Будды с нимбом за головой. И статуя засияла, засверкала всеми яркими красками и цветами.

— Хороший знак! — заметила Бархатова.

Наконец служба закончилась. И ламы начали вставать со своих мест.

Люди-прихожане, которых, в сущности, было совсем немного, тоже потянулись к выходу.

Мария Бархатова — круглолицая, чем-то даже похожая своей короткой стрижкой на этих лам — с нетерпением поглядывала на сидящего в центре монаха. Но он продолжал свой отдельный молебен, что-то напевая в нос. Его круглое лицо с черными бровями при этом выражало какую-то странную умиленность.

— Знаешь, как ни странно, у нас в стране прижился самый что ни на есть, если говорить такими светскими словами, передовой буддизм, — пояснила Мария подруге. — Он к нам пришел из Тибета. Через Монголию. Тибетский ламаизм впитал в себя все лучшее, что было в тхераваде. И все лучшее, что есть в махаяне. И все лучшее, что есть в японском дзен-буддизме. Но главное, чем он отличается: ламы выстроили систему. Иерархию. И таким образом, сегодня тибетский далай-лама стоит во главе всемирной организации. Мировой религии.

Но Людке Крыловой, честно говоря, было неважно, что буддизм — мировая религия. И продолжает развиваться на Западе. Ее интересовали собственные проблемы, собственная жизнь. И собственная душа.

А дорогая подруга продолжала восторженно рассказывать:

— А главное — это то, что они признают: только просвещенный учитель-лама может дать ответ на все вопросы, которые могут возникнуть у ученика.

Людмила подумала: «Поживем — увидим!»

Наконец лама поднялся из позы лотоса. И двинулся на выход.

Тогда они и подошли к нему. Вблизи он показался ей тогда совсем не старым. Так, лет на пятьдесят. Хотя она знала, что ему шестьдесят восемь. Голова, как и у всех монахов-буддистов, абсолютно бритая. Нос слегка сплюснутый. А вот брови прямо-таки замечательные. Красивые. Двумя дугами. Как птица на лбу. И шевелятся.

Под ними — черные, блестящие молодые глаза с большими зрачками.

И вообще, от него веяло чем-то здоровым и добродушным.

Лама остановился. Приветливо улыбнулся. И Бархатова на правах старой знакомой представила ему Крылову:

— Моя подруга Людмила Крылова, достопочтенный лама. Я вам о ней рассказывала. — И Людке: — Это ученый лама Кирти Дершиев. Светоч знания. И опора религии.

Так они познакомились тогда. И с этого знакомства начался новый путь.

Лама предложил ей пожить в дацане. И для начала посидеть на диете, чтобы очистить организм и обдумать хорошенько свою жизнь.

Не зря же Людка смолоду была отчаянной девчонкой. Даже прыгала с парашютом. Согласилась.

Сейчас она смотрела на эту картину и ждала встречи с учителем. Так она про себя уже назвала Дершиева.

В дверь постучали. На пороге появился служка — молодой улыбчивый то ли калмык, то ли бурят. Сделал намасте:

— Вас приглашает к себе достопочтенный лама.

По лесенкам и переходам она спустились вниз. В маленькой комнате-келье сидел он. Глаза внимательные. И ласковые.

— Расскажи мне, что тебя беспокоит? — просто и в то же время душевно спросил Дершиев.

Она заговорила. И странное дело — этому, в сущности, чужому, неизвестному ей человеку она подробно и детально стала рассказывать о том, чем не делилась даже с Дубравиным. О том, что боится наступающей старости, боится потерять нынешнюю благополучную жизнь. Боится за ребенка.

— Иногда просыпаюсь по ночам. И думаю, думаю!

Он долго и внимательно, вглядываясь в ее лицо, слушал эту исповедь. И когда она наконец выговорилась, произнес:

— Я вижу, что ты много знаешь. Но проблема в том, что знание это не перешло в делание. Все наши страхи и так называемые проблемы суть от наших мыслей. Они работают так. Сначала — мысль. Эта мысль вызывает эмоцию. Эмоция рождает действие. И слово, которое в сущности является действием. Совокупность мыслей, слов, поступков создают карму. Карма рано или поздно реализуется… Значит, источник наших проблем — это мысли, страхи, тревоги, сомнения. Если этот источник закрыть, то и проблемы исчезнут вместе с ним.

— Как закрыть? — опешила Крылова. И посмотрела на ученого ламу округлившимися глазами.

— Прекратить думать! — просто ответил он. — Хотя бы на первом этапе.

— Это невозможно!

Лама хитро сощурился. А потом улыбнулся:

— Для этого и существует японский «дзен». Китайский «чань». Что, проще говоря, означает «пустота». Я знаю, как ее добиться. И удержать. Для этого нужно время. И усилие. Воля. Пустота — это ключ, который откроет новые горизонты…

Она задумалась: «Но как же это может быть?» Но решила: «Была не была!»

А лама, как будто прочитав ее мысли, продолжил говорить:

— Большинство людей считают, что мысли, которые появляются у них в голове, это продукт их мозговой деятельности. Но на самом деле это не так. Мозг ничего не производит. Он только улавливает те волны, которые идут извне. Из разных слоев космоса. И человек может сам решать, какие мысли допускать к себе. А какие — нет. Но для того, чтобы добиться этого, надо сделать первый шаг. Вообще очистить чашу от мусора мыслей, которые гнут и мучают нас. Для этого существует практика медитаций.

— Но как? Это немыслимо!

— Надо не говорить. А действовать. Человек, который достиг высокого уровня развития, должен пытаться в ходе медитации разделить свой ум на две части. Активную. И пассивную. Активная является фабрикой мысли. А вторая за нею наблюдает. Наблюдает за входящими мыслями. Садись вот здесь. А можешь и просто лечь. Потому что это значения не имеет. А человеку невосточному сидеть в позе лотоса трудно. Хочешь — смотри в одну точку. Хочешь — не смотри. Главное — всматривайся в свою голову. И увидишь, как в нее влетают мысли. Но ты не пускай их, отбрасывай в сторону. Отбрасывай до тех пор, пока разум не станет чистым. Подметай мусор. Как метлою!

Не сказать, чтоб ценный совет ей удалось выполнить сразу. Но она делала это настойчиво и упорно.

И вот шаг за шагом что-то стало получаться.

В первый момент был испуг. Как же так? Мысли исчезли. Остался только легкий шум в голове. Продолжалось это буквально несколько секунд. Но именно эти несколько секунд и решили все дело.

Именно тогда она уловила, как душу ее, сердце ее тут же залила радость. И покой.

Такие состояния были в ее жизни и раньше. Но они приходили очень редко. И главное — спонтанно.

А тут она поняла, что у нее теперь появился ключ, который дает ей возможность в любое время открыть дверь в комнату, где ждет ее тишина, радость, сила и покой.

* * *

И вот уже третий день практиковалась Крылова в этом опыте. Оставаясь в уединении в этой келье с узенькой кроватью, тумбочкой и ковриком на столе, она медитировала. Постепенно достигая нужного ей состояния безмолвия разума.

Длилось оно недолго. Проходило какое-то время, и мысли возвращались.

Это было очень похоже на бросание камней в болото. Бросишь — и зеленая ряска исчезает. Открывается чистая вода. Но проходит время, и чистое зеркало снова затягивается ряской.

Она снова бросает камень. Очищает. И так происходит раз за разом.

Но она теперь знает, что ищет. Ищет безмолвие.

А вместе с этим ключом открывается путь в неизведанное, но манящее будущее.

Иногда она отдыхала. Засыпала. Иногда позволяла себе думать: «Как же так было? Я объехала половину мира, чтобы найти этот ключ. А он оказывается здесь, под боком, в России. Более того, в Санкт-Петербурге. Здесь есть то, что я искала где-то на Бали, в Индонезии, Индии, Китае, на Шри-Ланке, в Таиланде».

Утром пятого дня она спустилась в общую столовую, где обедали монахи. Спросила дежурного молодого интеллигентного русского парня в очках и коричневой накидке:

— А лама Кирти Дершиев еще в дацане?

— Он срочно улетел сегодня ночью в Бурятию. Там что-то случилось, — ответил монашек. — Но он оставил вам свой телефон. И колокольчик. А также записку.

И он протянул Людке небольшой пакет, где лежали все эти вещи…

* * *

Тот же самый таксист на «Волге», что привез их с Бархатовой несколько дней тому назад сюда, в дацан, отвез ее на Московский вокзал.

На этот раз она не проронила по дороге ни слова. Притихшая ехала по просыпающемуся городу, боясь потерять, расплескать ту драгоценность, которую она везла с собой отсюда.

Часть IV. Суперхан

I

Однажды четверо слепых шли по улице города, собирая милостыню. И вдруг услышали трубный рев. Они стали спрашивать у окружающих людей: «Что это? Что это?»

И люди отвечали им: «Это ревет слон!»

Тогда слепцы спросили: «Что это такое — слон?»

Погонщики слона долго объясняли им, сравнивая слона с известными слепым животными и вещами. Но они так и не смогли это усвоить.

И тогда один погонщик предложил им потрогать животное.

Что они и сделали.

Первый схватил слона за хобот. Второй — за ногу. Третий — за бивень. А четвертый — за бок.

— Ну, теперь вы поняли, что такое слон? — спросил погонщик.

И первый сказал: «Слон — он как толстый гибкий питон».

Второй ответил: «Он как большая живая колонна».

«Он как твердая кость!» — утверждал третий.

А четвертый заявил: «Слон — он как стена».

И конечно, каждый из них был прав и не прав.

Вот так и тассаввуф (суфизм). Учение настолько велико и всеобъемлюще, что охватывает и тело, и душу человека.

II

«Все-таки Астана странный город. Гигантские дворцы растут прямо в поле. Футуристический город, — думает он, разглядывая сквозь покрытое ледяным инеем окно «Сабурбана» заметенные снегом улицы. — Напоминает чем-то большой суперогород. И чего в нем только нет! Стадион круглый, как арбуз. Рядом здание — летающая тарелка или тыква. Эти дома похожи на кактусы. Будто ребенок играл в кубики. И разбросал их по степи. Но городу не хватает чего-то. Может быть, души? А что сделать, чтобы вдохнуть ее? Построить какой-нибудь невероятный музей? Ведь туристы всегда едут туда, где есть что-то особенное, примечательное. В Париже — Лувр. В Питере — Эрмитаж. В Москве — Кремль. А у нас? Если вложить несколько сот миллионов долларов в картины, скульптуры и купить хотя бы один мировой шедевр! Вот тогда можно будет и показать нашу чудную столицу со всеми ее архитектурными изысками и эклектикой. И угораздило же меня стать мэром в этой любимой игрушке президента!»

Машина останавливается в переулке. Вылезать из теплого нутра не хочется. А приходится. Прямо к самому дворцу Ак-Орда подъехать невозможно. Надо идти пешочком.

А зимняя Астана — она разная. Сегодня яркий, солнечный, но чудовищно холодный день. Такой, что ледяной холод от плит, которыми вымощена площадь, пронизывает подошвы его тонких сапог.

«Официальный прогноз — минус тридцать пять. Но все знают, что на самом деле под сорок. И какая тут, к черту, поможет дубленка? Тут сейчас бы надеть хороший тулуп, да лисий малахай с хвостом, да войлочные сапоги или, в крайнем случае, русские валенки с галошами. Одеться так, как испокон веков одевались наши предки в этих буранных степях. И тогда, конечно, здесь можно жить хоть в юрте».

Он быстро вприпрыжку пересекает площадь. И открывает тяжелую дверь, за которой стоит рамка металлоискателя.

Круглолицый полицейский отдает честь.

В гардеробе принимают его дубленку.

Лифт бесшумно поднимает его на нужный этаж.

В кабинете помощника президента его встречает молодой лощеный казах с высоким лбом и залысинами. Белая кость. Видимо, выпускник какого-то очень приличного западного вуза. Их теперь много везде.

Им надо обсудить текст его праздничной речи, которую он будет произносить на юбилее независимости республики.

Чай стынет на столе. Но разговор у них не клеится. Потому что помощник, несмотря на свое западное образование, все равно пропитался «бабайством». И хотя понимает, с кем имеет дело, долго «облизывает» Амантая, но все равно раздражает, гнет свою линию.

Он предлагает убрать из речи несколько строк. Да еще делает замечание:

— Понимаете, абеке, это важнейшее событие в истории независимой республики, а ваша речь написана на русском.

Амантай прекрасно владеет и литературным казахским. Но он знает, что на русском его поймет вся аудитория. А на родном — едва половина. И это несмотря на то, что в Республике давно продвигается казахская культура, делается упор на национальные кадры.

Дальше Адил — так зовут помощника — говорит о роли президента. Мол, мало сказано. Надо бы пошире. Согласился.

Схлестываются они, когда молодой бюрократ предлагает выбросить пару абзацев, касающихся тонкого момента присоединения к России.

— Дела давно минувших дней, преданье старины глубокой! — наклонивши голову с безупречным пробором, толкует о новой политике помощник. — Что теперь вспоминать об этом?

«А почему бы не вспомнить? — думает Турекул. — Здесь есть о чем поспорить. И кстати говоря, эти споры имеют не только теоретическое значение».

В общем, поговорил. Как чистой росой умылся.

Когда сел в машину снова, долго думал — куда поехать. В мэрию или заехать к молодой токал президента, с которой он дружит.

«Надо бы разведать, куда ветер дует. Но удобно ли сегодня?

Вот как получается. Когда-то была простодушная Аселька. А теперь жена. Мать наследника престола. Но, слава Аллаху, помнит, кто ее нашел. Вывел в люди.

Золушка не подвела. Охмурила не принца, который когда еще станет королем. А самого старого короля! Да… Дела…»

Впрочем, Амантай никого не судит. Конечно, «самому» непросто встретить женщину, которая будет любить его как «замечательного человека». Сначала отношения завязались у него в небесах с двадцатипятилетней стюардессой. И она стала жить во второй столице. А весь правящий класс наблюдал, как «сам», кортежем с мигалками, ездит на свидания.

Кончилось это тем, чем кончается всегда. Сначала родилась одна дочь. Потом вторая.

Стюардесса стала вице-президентом авиакомпании. Получила отступные. И отправилась в Испанию. В Марбелью, где и обитает с дочками на шикарной вилле.

А на ее место заступила красавица Асель. «Сам» женился на ней по мусульманскому обряду — никах. Жениха на обряде представлял бывший управляющий делами президента.

Эта надменная юная красотка дала елбасы[16] то, что не смогли другие жены. Родила в турецкой клинике наследника престола.

И теперь счастливый отец нации наконец-то стал по-настоящему счастливым отцом.

А то, что ко всей этой истории приложил руку он, Амантай, любитель и знаток красоты, знает очень ограниченный круг людей.

Впрочем, не это сейчас главное.

По мере того, как стареет президент, появляется все больше желающих порулить Казахстаном после его ухода. Активизируется не только бывшая советская знать. Зашевелились даже потомки дореволюционных родов.

Вчера ему принесли оттиснутое золотым национальным узором приглашение на некое собрание.

«А съезжу-ка я туда! — неожиданно думает он. — Как раз в преддверии юбилея может развернуться интересная дискуссия по истории».

* * *

Шикарный Дом приемов Республики заполнен почти до отказа. Публика очень пестрая. Рябит от красного и белого цветов.

Тут он увидел и советника президента. И знакомого банкира с огромными ушами. И начальника полиции. И длинного нескладного оппозиционера, которого скоро посадят. И много еще разных людей в костюмах и национальных войлочных шапках.

Когда он вошел в зал, на трибуне стоял толстогубый мужик в чапане[17]. И что-то вещал народу.

Амантай прошел в первый ряд. Сел рядом с советником президента, грузным Валерием Жандаулетом. Спросил:

— Что обсуждаем?

— Средневековое казахское государство. Каким оно было.

— А зачем?

— Абеке, от этого зависит, когда правильно отмечать юбилей. Двадцать лет независимости. Или пятьсот лет казахского ханства.

— То есть откуда идет наша государственность? От Российской империи — Советского Союза? Или от Золотой Орды?

— Быстро ориентируетесь, абеке!

— А ведь это и вопрос о власти! — заметил Амантай.

— Ну да. Если от Орды, то, соответственно, преемственность власти должна идти по линии Чингисидов. Потомков Чингисхана.

— Ловко загибают. Недаром организаторы собрали здесь живущих потомков хана Джучи — старшего сына Чингисхана.

Ведущий — чернявый казашонок — приглашает на трибуну известного в Казахстане историка, доктора наук Ирину Ерошкину.

На трибуну поднялась пожилая блондинка с очень определенными русскими чертами лица. И хрипловатым, прокуренным голосом начала разъяснять особенности устройства казахских ханств:

— Понимаете, политическая система кочевников была совсем иной, чем на Западе и даже в России. Огромное пространство, по которому были рассеяны сотни родов и племен, предполагало совсем другую систему взаимоотношений. Здесь не было деспотизма людей, как говорил мой учитель Нурболат Масанов. А была «деспотия пространства». Эти условия и диктовали, каким должно быть государство…

Ерошкина откашлялась. Потянулась к стакану воды на трибуне.

Конечно, Амантаю Турекулу стало интересно. Ибо то, что говорила эта женщина о, казалось бы, отвлеченных вещах, на самом деле имело самое прямое и непосредственное отношение к происходящему в политической жизни Казахстана.

А начало разговору положил зять президента. Он предложил объявить Казахстан ханством. И «поднять на белой кошме», то есть избрать суперханом, своего тестя.

Все это вызвало ожесточенные споры в обществе, разделившие даже казахские кланы. А главное, все это проецировалось на современную политическую жизнь. Затрагивался вопрос легитимности власти. И исторических аналогий.

А русский профессор продолжала говорить о том, как было на самом деле:

— Представьте гигантскую территорию. И хана, сидящего где-нибудь на юге. Предположим, на территории нынешнего Шымкента или Туркестана. Как он мог давать указания племени или роду, живущему на севере, скажем, в Усть-Каменогорске. Как он мог наказать непослушных? Ведь не было ни полиции, ни настоящей армии. Городов не было. Тюрем тоже. Поэтому отношения в казахском обществе носили патронатно-клиентский характер… Они были, скажем так, взаимовыгодными. Говоря иначе — обмен ресурсами и услугами. По типу управления форма государственной власти у кочевников была совершенно уникальная. Монархия с верховным правителем. Но, опять же, монархия, как бы поточнее выразиться, условная. Потому что ханов было много. От трех до десятка. Они были выстроены в своеобразную иерархию. Улкен-хан — высший правитель. Он главенствовал над всей территорией. Под ним были местные, региональные правители — киши-ханы. Это те, что управляли жузами[18]. А внизу были келте-ханы. Родовые и общинные. Верховный хан становился полновластным только в военное время. Тогда местные правители его начинали слушать беспрекословно. А в мирное время он исполнял обязанности председателя на разного рода курултаях и собраниях. Ну и, соответственно, занимал почетные места за столом. Сейчас многие в ходе современного строительства Казахского государства пытаются надувать миф о полновластности ханов. На самом деле самодержавия в степи никогда не существовало. Так что сегодняшние разговоры на тему, что надо сделать, «как в давние времена», лишены какого бы то ни было смысла. И статья, написанная зятем президента, о возможности введения в Казахстане ханского правления, как мне кажется, не может опереться на исторические аналогии. Кстати говоря, этот тип власти в точности соответствовал менталитету народа, его обычаям, истории, а главное, тому хозяйственному укладу, который сформировался у кочевников за века и тысячелетия их истории.

— Ну, хорошо, а как же тогда так получилось, что Абулхаир-хан привел Младший жуз в тридцатых годах восемнадцатого века к присоединению Казахстана к России. Как мог неполномочный хан сделать это? — прямо с места задал вопрос сосед Амантая.

— Это отдельная и очень поучительная история, — как к неразумным детям, обратилась к собравшимся Ирина. — Абулхаир-хан, и об этом свидетельствуют многие источники, был ханом Младшего жуза. То есть не верховным вождем. Но, судя по его посланиям, он был человеком весьма амбициозным, честолюбивым. — Профессор опять закашлялась. Откашлялась и продолжила: — Он видел, что его современник — башкирский хан Аюка, который перешел в подданство России, — не только не потерял свои полномочия, но с помощью русских укрепил свою власть. Получил от России военную, политическую и экономическую поддержку…

— Так же, как сейчас ее, например, укрепил с помощью России в Чечне молодой Кадыров, — нервно заметил кто-то.

— Вот-вот! Очень похоже! И Абулхаир тоже увидел в России силу, способную оказать ему помощь в укреплении его власти в Великой степи. Оградить степь от внешних вторжений, способствовать развитию экономики и торговли. В конечном итоге вариант был беспроигрышный. И сегодня мы видим, что казахи не прогадали. При всех исторических издержках присоединение сыграло положительную роль. Хотя проходило оно непросто.

— Как непросто? Расскажите! — подал голос банкир.

— Да, Абулхаир пригласил русского посла, но сделал это втайне от других ханов, батыров, биев. И в результате оказался в сложном положении. Прибывший со своею свитой посол Тевкелев столкнулся с сопротивлением старейшин, которые даже угрожали полным истреблением посольства. Абулхаиру пришлось обратиться за поддержкой к вождю союза племен, жетыру Бокенбай-батыру, который был расположен принять русское подданство. После долгих и сложных переговоров со степными вожаками в конце концов Бокенбай-батыр поклялся на Коране быть верным России. Он и стал первым российским подданным среди казахов. Потом собрался большой курултай, на котором развернулись ожесточенные споры, доходившие до крайности. Некоторые старейшины предлагали казнить самого Абулхаира и истребить посольство. Но Бокенбай со своими сторонниками не только выступили против, но и предложили принять присягу на верность России. Тут в открытую ее принял хан. А с ним еще двадцать семь вождей. В общем, борьба была. И еще какая! Но выгоды перевесили страх. Абулхаир, получивший реальную поддержку, показал пример. Ханы потянулись за подданством. После этого процесс хоть и медленно, но пошел. Расчет на то, что империя поможет укрепить их власть и сделает ее наследственной, подтолкнул и других Чингисидов к принятию присяги.

— Значит, пример показали Чингисиды?

— Да, Чингисиды. Ваши предки повели в тот момент роды и улусы к новой жизни. Вообще, если говорить коротко, то потомки Чингисхана — Чингисиды и сегодня находятся у руля…

Снова вопрос из зала:

— Мы все время в тот период времени сталкивались с джунгарами. С ними шли постоянные войны и стычки. А куда делся этот народ, так досаждавший нам в Средние века?

— Китайская армия в конце концов вторглась в степи. И джунгары были частично уничтожены. А частично переселены во внутренние области китайской империи, где вскоре были ассимилированы, — четко и определенно высказалась Ерошкина.

После этих ее слов в зале повисло молчание. Все подумали одно и то же: «Не зря казахи так боятся попасть в китайское поле влияния».

«Чингисиды — белая кость. А что здесь, на этом собрании, делаю я?» — задумался Амантай.

Ни апа, ни ата, ни даже недавно покинувший этот мир агай Марат, никогда не заикались даже о том, откуда мы ведем свой род. А я, дурак, даже и не спрашивал. Почему? Видимо, оберегали нас. В советское время лишний раз где-то брякнуть или напомнить, что мы Чингисиды, было чревато. Но, как говорится, шила в мешке не утаить.

* * *

В конце этой плодотворной встречи с посиделками в ресторане он получил большую, хорошо изданную книгу, которая расписывала генеалогию многих родов казахского народа.

И долго, до самой ночи сидел у себя наверху в кабинете. При свете настольной лампы читал этот труд, разбираясь в хитросплетениях и перекрещиваниях родовых линий.

Вспомнил минувшее: как почтительно преподаватели еще в советское время смотрели на его сокурсницу, красавицу Гульмиру Шанабаеву. И шептали: «Настоящая торе!» То есть княжна.

Из этого яркого фолианта он узнал, что в Казахстане живет не менее пяти тысяч потомков Чингисхана. Были в ней и фото, запечатлевшие потомков великих родов: от адъютанта маршала Рокоссовского до великого композитора. От районного журналиста до номинанта на Нобелевскую премию.

Были и знакомые лица — поэты, скульпторы, политики.

В длинной цепочке, расходящейся в пространстве на небольшой, усеянной гроздьями тоненькой веточке, увидел он, сын правоверного коммуниста и внук степного барымтача[19], и самого себя. Самым крайним в этом ряду.

«Крайний, но не последний!» — с гордостью подумал Амантай Турекул о том, что род его не пресечется вместе с ним. Что за ним, рядом с ним, встанут его сыновья. И он сам, и они будут не последние люди в этом большом, объединенном казахском ханстве, называемом Республикой Казахстан.

«Испокон веков люди уважали и уважают Чингисидов. Их называли таксыр — что значит “господин”, — читал он. — Была даже, да и остается казахская пословица: “Если из костей султана проложен мост — не наступай”. Цветами Чингисидов были красный, что символизировало солнце. И белый — чистоту. Чингисиды — это, если сравнивать их роль с другими сословиями, знать, дворянство».

Здесь же обнаружил он и некоторые исторические документы. В частности, письма своего предка Абулхаирхана к российскому наместнику Татищеву. По стилю и выражениям ему, потомку, было понятно, что человеком хан был незаурядным, эмоциональным, вспыльчивым, горячим. И так же, как и сам Амантай, в молодости обидчивым и ранимым.

В историю попал за личные заслуги. И за отчаянную храбрость. Ведь и погиб в бою. На поединке с другим великим султаном.

А как говорил, как писал! Образно. И афористично…

«Вот каким ты был, мой прапрапрапрадед Абулхаир!» — засыпая, уплывая куда-то, думал Амантай.

То, что он принадлежит к элите народа, к власти не только за личные заслуги, но и по праву рождения, как-то странно волновало его. И возвышало в собственных глазах. Он — человек двадцать первого века — думал про себя: «А не уронил ли я где-то достоинство своих предков? Великих степных ханов и султанов».

* * *

Ему снится шторм. Гигантские валы идут один за другим.

А потом на его глазах эти валы от горизонта до горизонта начинают двигаться все медленнее и медленнее. И просто застывают, превращаются в целые цепи зеленых холмов. И на этой зеленой степной равнине растут целыми колониями алые, с черными головками в центре, маки. Такие, какие он видел на Иссык-Куле.

И вот он, растерянный, стоит посреди этой красоты. Вернее, не стоит. Он чувствует, что под ним шевелится и двигается прекрасный иноходец.

А сам он почему-то одет в малахай, отороченный лисьим мехом с пушистым хвостом. Тело облегает теплый халат-чапан. На ногах войлочные сапоги. На руке у него кожаная перчатка с раструбом до локтя. А на этой самой перчатке сидит орел-беркут с колпачком на голове.

Рядом с ним круглолицый верный беркутчи — ловчий.

Он через сон силится понять: «Амантай или не Амантай? Как меня зовут?» А потом: «Я Амантай или Абулхаир? Я Амантай-Абулхаир! Во мне, что ли, соединились два этих человека?»

В этом же сне он вдруг видит все генеалогическое древо, которое обнаружил в книге этой русской женщины-историка.

Это она — из смутных обрывков, полулегенд, мифов, из исторического хаоса и небытия — вырвала для истории его народа эти лица.

И он видит их всех поименно.

Предки длинной цепью, вырастая один из другого, движутся ему навстречу из-за соседнего холма. И хвост этой бесконечной цепи поколений, тянущийся из глубины веков, теряется где-то далеко-далеко. В тумане времен.

Он видит в этой цепочке дядю Марата, отца, его братьев. И еще тысячи лиц — от самого Чингисхана, его сына Джучи и дальше, дальше, дальше до безымянных сотников, барымтачей, биев, султанов, владельцев улусов.

Они по-разному одеты. Кто в степные одежды, кто в странные полуевропейские-полуказахские костюмы с эполетами, медалями, саблями…

Они идут мимо него, сидящего на коне с беркутом на руке. И что-то говорят. Кто хмуро, кто улыбаясь, словно стараются передать ему то, что знают только они. Его предки.

И он чувствует, что он не сам по себе, что он тоже часть этой бесконечной цепи. Он только звено. И за ним уже стоят его сыновья, дочери, а там будут стоять в этой степи внуки и правнуки…

— Каскыр, каскыр! — кричит ему на ухо верный беркутчи, показывая рукой куда-то на горизонт. Там, на вершине зеленого холма, мелькает серая волчья тень.

Амантай снимает свободной рукой кожаную шапочку с головы орла. И вздрагивает во сне, когда видит круглый открытый взгляд птицы. Он, как бинокль или прицел, отражает окружающий зеленый мир. И его, Амантая, преображенное лицо с усами и бородой.

Через мгновение беркут встрепенулся у него на руке. Увидел волка. Захватил его в прицел своего зрачка.

И… неожиданно сильно взмахнув крылами, так, что задел жестким пером щеку Амантая, обдав ветром голову, взмыл в воздух.

Набрал высоту. Стал точкой в небе. А потом, сложив крылья, камнем ринулся вниз.

И только у самой земли снова распахнул объятия и, выпустив острые, как ножи, когти, приземлился на волчью спину…

Амантай и его верный беркутчи уже мчатся, гикая и крича во все горло, к месту схватки, где сплелись в шевелящийся живой клубок каскыр и беркут…

III

Дворец конгрессов — гигантское здание, снаружи похожее на огромный склад или логистический центр. Усиливает впечатление то, что стоит он одиноко, окруженный только невысокими деревцами и кустарником.

«Мерседес» мэра останавливается прямо у входа. И Амантай Турекул в своих лакированных туфлях на тонкой кожаной подошве выходит из него на мягкое ковровое покрытие.

На пропуске стоят гвардейцы в белых фуражках и цветных мундирах, расшитых шнурами. Помогают им любезные и симпатичные девчонки в национальных костюмах. Похожи все на каких-то райских птиц.

Огромный зал занимают стоящие длинными рядами кресла с бархатной обивкой. Вдали виднеется президиум и трибуна, украшенная гербом республики. Сцена полностью затянута голубым полотном. На нем изображено желтое с лучами вокруг солнце. Ниже его — орел, распластавший крылья.

Народ в зале толпится разный. Вот еврей в лапсердаке и шапочке с пейсами по бокам бледного лица. Рядом красномордый казак в голубом мундире и с погонами. Женщина-казашка в высоком национальном головном уборе. Три молодых кавалера-орденоносца. С наградами новой страны на груди. Почтенный агай в войлочной островерхой шапке.

Всё, как в советское время. Только символика другая.

Его место не в зале, а в президиуме, где на возвышении уже сидят представители духовенства в разноцветных чалмах и черных клобуках. Деятели культуры — в потертых костюмах. И элита — в орденах и медалях.

Начали бодро. С гимна. Первым, конечно, выступает сам. Президент. Отец народа.

Назарбаев говорит о свободе. О том, что нелегко было получить независимость. А сохранить ее еще сложнее. Тем более что кроме независимости надо сохранять и согласие.

Слова его падают в притихший зал. И не понять, какие чувства они вызывают у сидящих в нем.

— За эти звездные годы мы возобновили нашу казахскую государственность. Мы восстановили потерянное. Расцвел наш язык, находившийся под угрозой исчезновения. Сегодня восемьдесят пять процентов молодых людей обучаются на государственном языке… Пока существует казахское государство — будет жить и казахский язык! И казахская культура. Тысячи казахских имен. Тысячи казахских кюев[20] были возвращены нашему народу…

«Странное дело. А ведь спас эти кюи, записал эту музыку композитор-еврей», — подумал Амантай.

Речь президента постоянно прерывается аплодисментами, все постепенно набирающими силу криками.

«Все отрепетировано, как когда-то в СССР. Тогда специально обученная молодая поросль кричала в зале: “Ленин, партия, комсомол!” — или что-то в этом роде. А эти, сидящие в первых рядах, вскакивают и кричат: “Нур-сул-тан! Нур-сул-тан!”»

И ему, Амантаю Турекулу, все время кажется, что он не здесь, не в Казахстане, а где-то далеко. Может быть, в Северной Корее.

Наконец угасают в зале последние фразы президентской речи:

— Я безмерно благодарен своему народу за доверие, которое он оказал мне!

Бурные аплодисменты, переходящие в продолжительную овацию.

Ну, теперь, кажется, его очередь.

Он уже начинает подниматься с листком в руке, но ведущий народный артист, весь напомаженный и одетый во фрак, объявляет какую-то русскую Машу.

«Странно! Тут вроде русских особо не привечают! — думает он, снова присаживаясь на свое место. — А эту-то за что?»

Но через секунду, когда бойкая, красивая, с кудряшками девица вылетает на трибуну, украшенную гербом Казахстана, он понимает, почему ее позвали сюда. Для сюрприза.

Она произносит несколько слов на русском языке. А вот затем… На чистейшем казахском, так что весь зал заходится от восторга, она произносит речь, восхваляющую казахский народ и несравненного Нурсултана Абишевича. А затем заявляет, что она:

— …счастлива породниться с казахским народом. Скоро я стану невестой казахской земли! Выйду замуж за одного из вас!

Амантай видит, как привстают задние ряды, чтобы разглядеть это чудо. Потому что некоторые даже не верят, что так чисто на казахском может говорить русская девушка. Она заканчивает свой пассаж:

— Я выросла, играя на домбре. И сейчас спою вам.

И действительно поет.

Зал ревет от восторга.

Трудно ему придется выступать после такого сюрприза.

Видно, этот гаденыш из администрации специально так сделал, чтобы его речь, речь известного оратора, поблекла, потерялась после выступления этой русской дурочки, которая так налила масла в уши.

Но вот объявляют его. Ну что ж, посмотрим, получится ли у него в этот раз.

И Амантай, словно его подбрасывает пружинка, находящаяся внутри, выходит на трибуну. Оглядывает зал.

И так вкрадчиво, напевно начинает говорить. Что ж, он учел все нюансы, все запреты. Но речь эта его. Именно его. Она прекрасна, потому что он вложил в нее всю свою душу, весь свой талант оратора.

— Есть великое чувство, — начинает он, — которое связывает народ со своей землей. Это любовь. Есть великая сила, которая может сдвинуть горы. Это мечта. Наша мечта о независимости сбылась. Да, независимость завоевывается непросто. Мы никогда не забудем исторический путь формирования нашего народа. То, чего мы добились, позволено не каждому. Сколько было препятствий на этом пути. Великий голод. Великий Джут. Но наш народ смог выжить… Становление независимости — дело не одного дня. Мы шли к ней веками. И наши предки мечтали об этом…

Речь его, а он этого и хотел, то неслась, как мощный селевой поток, то журчала трелью соловья.

Прекрасно владея родным языком, он, Амантай Турекул, давал сейчас всем урок.

Украшенная метафорами и сравнениями, его речь свободно лилась в зал, где сидел, в сущности, весь цвет его народа.

Как зачарованные, слушали они его прекрасные пассажи на родном языке.

Ах, как бы он хотел возглавить его! Сколько у него еще есть сил, сколько новых, смелых идей, которые требуют своего воплощения.

А вместо этого он вынужден, как и все окружающие, петь убаюкивающие песни престарелому президенту. И он поет:

— Управлять государством — это большое искусство. Оно требует выдержки, благоразумия, мудрости. Всеми этими качествами обладает наш великий и мудрый елбасы. Наш президент. Это под его руководством мы идем от победы к победе. И одна из наших побед — это Астана. В ней соединились Азия и Европа. Она стала цветущим садом на Великом шелковом пути…

В общем, зажег он как следует. Зал долго стоя аплодировал его речи, в которой органично сплелись восточная напевность и красота слога с западной стремительностью и ошеломительными сравнениями.

После заседания был правительственный банкет для избранных. Все его поздравляли. Но почему-то особой радости он не испытал.

Так что, отбыв положенный срок, он поехал в гостиницу на вечеринку, которую устраивал его давний приятель — глава Союза журналистов Казахстана Серик Матаев.

Собралось человек десять. В основном те, кто был у истоков создания республики. А теперь, в отличие от него, почему-то выпал из обоймы. Так сказать, бывшие.

Советник президента — такой добродушный улыбчивый дядечка с усами. «Вечный кандидат в президенты» — то есть технический кандидат, которого ставят к Назарбаеву в спарринг-партнеры. Председатель Союза журналистов — веселый и толковый, умный. Он же бывший пресс-секретарь. Владелец этой гостиницы — молодой, красавчик писаный, светский лев без определенных занятий. Парень из Московского госуниверситета. Бывший собкор центральной газеты по Казахстану, теперь медиамагнат из Центральной России. Издатель оппозиционной газеты в Казахстане. И еще некий Николай Васильевич — русский. А также вечный главный оппозиционер страны, которого обе стороны подозревают в продажности. Скульптор. Художник. Писатель.

И чего его потянуло к ним? Он и сам не знает. Видно, устал от нынешних. Тем более что он, может быть, единственный, кто уцелел, устоял под ветрами капризного и изменчивого настроения елбасы.

Все они друг друга знают давно. Из одного круга. Одной судьбы. Поднятые на поверхность тектоническими сдвигами кусочки породы. По кругу говорили тосты. Сыпались шутки.

Издатель главной оппозиционной газеты Ермурат Бани то и дело пил за Америку. Краснелер зажал Ертысбаева в углу и упорно, как это умеют делать только пьяные, что-то выжимал из него.

Хохот и ржачня. Председатель Союза журналистов вдруг завопил:

— Советник, включите телефон! Сейчас будет гимн!

Тот включил. Заиграл казахстанский гимн.

Все встали, положили ладонь правой руки на сердце и запели.

В общем, оторвались по полной. С шутками-прибаутками. Особенно доставалось советнику президента. Все удивлялись, как он ухитряется быть на плаву. То был в оппозиции. Потом стал министром печати и информации…

Выступил и гость из России. Сказал так торжественно, что все слушали стоя.

— Я видел сегодня, — говорил московский гость, — все знаки казахской государственности и понял, что казахский народ вырос ментально до собственной государственности. То, что так и не смогли сделать те же уйгуры в Синьцзяне Китая, дунгане, чеченцы в России. И прочие курды… Как бы мы ни говорили, а Назарбаев, президент ваш, — молодец! Все-таки сумел сохранить единство страны. А это уже большое дело!

Все выпили. Разом. И советник начал подначивать его, Амантая. Мол, ты сказал сегодня такую прекрасную речь. И только на десятой минуте этой цветистой красивой речи вспомнил президента? А хитер ты, брат. Хитер!

На что он ответил ему:

— Знаешь! Он поедает наше время! То время, за которое мы могли бы сделать столько нужного для республики.

Потом он выпал из общего разговора. Стал беседовать с бывшим сотрудником администрации президента Бауржаном. О вере. Об исламе. Оказалось, что его старый знакомый давно уже исповедует суфизм. И в Алма-Ате есть группа людей, интеллигентных и интересных, которые работают над собой в этом мистическом направлении…

Пока они так беседовали, скульптор принялся поносить недавно сбежавшего из страны «Ушастика» — банкира Мухтара Аблязова:

— Украл, сволочь, пол-Казахстана! И удрал! — пьяно вопил тот.

Разговор притих. Но Бауржан разрядил обстановку, тихо заметив:

— Сказал имам Газали, да смилуется над ним Аллах: «Когда ты видишь человека, который подозревает плохое в людях, изыскивая в них недостатки, знай, что он сам в душе плохой и это дает о себе знать скверна его души. Он так делает потому, что смотрит на людей через призму своего внутреннего состояния. Верующий же любит искать для людей оправдание. А двуличный, наоборот, чувствует удовлетворение от грехов других. Сердце верующего благожелательно настроено в отношении всех».

Так сказал Бауржан.

Разошлись они далеко за полночь.

* * *

Вернувшись к себе, Амантай включил телевизор. Шли новости. Диктор, покончив с юбилеем, сообщил, что на западе Казахстана начались беспорядки. Полиция применила оружие:

— Десять человек убиты. Семьдесят пять ранены.

IV

Как яркий цветок посреди выжженной солнцем серой пустыни, возвышается мавзолей Ходжи Ахмета Яссауи над степными, захватывающими дух просторами. Величественное здание с ребристым голубым главным куполом медленно плывет навстречу автомобилю. Мощный портал будит, задевает в душе Амантая какую-то ностальгическую струну. И он силится понять, в каком давнем сне он видел эту картину — плывущий на фоне неба мавзолей.

И когда они медленно по бетонной дорожке идут от автостоянки, он вспоминает.

Много лет назад, в пору его юности, сюда, в Туркестан, привозил его дядя. Они возвращались с Иссык-Куля на машине. И не поленились сделать такой длинный крюк.

Мощный и прочный серый каменный портал высотой почти сорок метров произвел на семнадцатилетнего Амантая гнетущее впечатление. Каменный, темный куб, весь ободранный, тяжелый, был символом запустения.

Сейчас прямоугольный ансамбль мавзолея великолепно отреставрирован и обложен голубой плиткой со сложным орнаментом. Расписан арабской вязью.

Разноразмерные голубые купола сверкают на ярком солнце.

В здании чисто, прохладно. Шагая из одного помещения в другое, они скоро оказываются в центральном зале — казандыне, названном так по стоящему здесь огромному бронзовому казану (котел использовался для торжеств и разного рода церемоний).

Тут-то Амантай Турекул спросил Бауржана (разговор шел об Аль-Газали):

— И откуда ты столько знаешь? Как сам пришел к суфизму? К его основателю?

Миниатюрный тихий, спокойный Бауржан ответил казахской пословицей:

— Акыл — дария, алсан да таусылмайды, жер-жер казыка, саусан да таусылмайды. (Земля — сокровище, сколько ни бери, не истощается, ум — река, сколько ни черпай — не исчерпается.) Так и мудрость человеческая не исчезнет, пока есть те, кто ею интересуется. Понимаешь, ислам к тому моменту, когда на сцене появился Аль-Газали, превратился в нечто раз и навсегда данное, застывшее. Но этот великий арабский подвижник, которого не зря прозвали Мухиэддином — оживителем религии, вдохнул в него новую жизнь. Он, можно сказать, одухотворил прежде безжизненные, оторванные от духа суннитские обряды и заявил, что в каждом обряде обязательно должно быть внутреннее чувство. Так он соединил, свел вместе суфизм и шариат. Великий был человек! — смиренно вздохнул Бауржан. — Поэтому суфизм с ним обрел новое дыхание. Эта мистическая, самая сокровенная часть ислама.

— Ну, это вообще! А вот скажи, чем славен Ходжа Ахмет Яссауи? — продолжил расспросы Амантай.

— Кто? Абу Хамид Мухаммад аль Газали? — не расслышал его собеседник.

— Нет! Наш святой!

— Друг мой! В исламе множество течений, как и во всякой живой религии. И одно из них когда-то возглавил этот человек. Он возглавил тюркскую ветвь суфизма. И определил русло развития его во вновь появившейся исламской цивилизации тюрков. Короче, его последователи, странники, миссионеры народные проповедники распространили учение в Туркестане, среди киргизов, казахов, в районе Волги, Хоросане, Азербайджане и Малой Азии.

— А самая суть его в чем?

— Он утверждал, что Бог, Аллах присутствует везде и во всем, существует вечно вне времени, пространства…

Они подошли к небольшому сооружению, где в подземелье находилась келья, в которой Яссауи жил начиная с шестидесяти трех лет.

— Вот здесь, около мечети, по преданию, и обитал он до последних лет жизни…

— Зачем?

— Ну, он считал, что достиг возраста пророка, шестидесяти трех лет, и для него этого достаточно. Нет необходимости жить сверх этого срока, отведенного пророком Мухаммедом. Здесь он создал суфийский орден яссавийа. И город Туркестан, благодаря его авторитету, стал самым значительным просветительским центром тогдашнего Казахстана.

«Вот бы таким центром — не только административным, но и духовным — сделать нынешнюю Астану», — подумал Амантай. Но ничего не сказал.

А Бауржан продолжал свою экскурсию.

— Ты знаешь, я вроде стараюсь! — как-то в несвойственной ему манере, тихо заговорил о сокровенном Амантай. — Выполняю по мере сил все, что положено правоверному мусульманину. Верю в Аллаха. Совершаю пять молитв в день. Плачу закят на благотворительность. Держу пост во время Рамадана. И даже, как ты знаешь, совершил паломничество в Мекку. И символ веры твердо стоит во мне. Верю в единственность Аллаха, пророка, ангелов Божиих, в Страшный суд, жизнь после смерти… — Он остановился, вспоминая все семь основных верований ислама, так называемые столпы ислама. — Но в последние годы нет того, что раньше, я бы сказал, согревало мою душу. Вроде в мечети идет все как всегда. А нет былого подъема духа во мне. Все стало обыденным, привычным, скучным. И иногда ловлю себя на мысли: зачем я здесь? И кому это надо?

— Но без этого, без шариатской жизни невозможно идти дальше. Есть суфии, которые отрицают необходимость обрядов и выполнение законов. Но мы считаем, что, только двигаясь от шариата к тарикату, то есть от ведения благочестивой жизни, можно вступить на магрифат — путь мистического познания и достижения экстаза — временного единения с Богом. Ну а оттуда можно идти дальше к стадии хакиката — постоянного общения с Богом. И уж тогда можно достичь состояния фана. Это когда суфий путем подавления мирских желаний достигает совершенства. Так что все разложено по полочкам. Весь путь приближения к Аллаху расписан по ступенькам.

Бауржан помолчал и продолжил:

— Если до Яссауи мы молились вечному небу — Тенгри, то после него стали верить в Аллаха. С его помощью мы вошли в цивилизацию ислама.

— А как на практике это достигается?

— Ну, знаешь, тем и велик был наш святой шейх, что весь путь его расписан до мельчайших деталей. Он каждое состояние анализировал и требовал его прохождения. Так, например, шариат разбил на десять пунктов — макамов.

— Верить в единственность и единство Аллаха, — начал перечислять макамы Амантай. — Делать намаз, соблюдать пост.

— Совершать хадж, — подхватил Бауржан, — руководствоваться сунной, совершать благородные дела…

— Вот-вот! Но я уже все это и так делаю!

— Значит, первую ступень ты прошел. И надо двигаться дальше. А ты затормозил. От этого и мучаешься. Ведь суфизм — это творческий подход к исламу. Тебе надо идти к тарикату. В нем тоже десять ступеней-макамов.

— И что здесь основное?

— Скорее всего, это полное и беспрекословное подчинение учителю, пиру, шейху.

— У меня нет шейха! — заявил Амантай. — И вряд ли это возможно.

— Но он, только он может дать тебе виру-аврод, тайную молитву, мантру, которая позволит достичь состояния фана.

И тут Бауржан опять шаг за шагом принялся излагать все ступени, которые он должен пройти, чтобы достичь состояния фана, а потом и общей святости.

В этот момент Амантай понял, что если такому, как он, занятому и уже в возрасте человеку продолжить свое движение к духовному просветлению, вот так вот, шаг за шагом, то ему не хватит и двух жизней.

И он мысленно начал прикидывать, где найти кратчайший путь:

— Понимаешь, как писал Владимир Ильич Ленин, надо искать в цепочке то звено, потянув за которое мы можем выйти на решение всех проблем.

— Ты как Архимед хочешь! — покачал головой Бауржан. — Дай мне точку опоры, и я переверну весь мир. Так не бывает. Надо пройти сорок ступеней. Семь стадий. От аммары, когда душа наполнена низменными качествами — завистью, жадностью, хвастливостью, — до высшей, седьмой, когда душа обретает качества совершенства, присущие только святым…

— Значит, мне не быть святым, — усмехнулся Турекул. А сам в это время думал про себя: «А все-таки на какой стадии нахожусь я сам? Конечно, не на первой. Кому мне завидовать? У меня есть все, что нужно. А лишнего не надо. Лишнее, оно только отягощает и усложняет жизнь. Но и не святой я тоже! Может быть, четвертая — когда наступает покой, душа обретает успокоение. Нет, покоя пока тоже нет. Значит, все-таки третья стадия — мулхамла. Когда есть чувство удовлетворения, терпения, прощения и снисходительности».

— Скорее всего, главное звено у нас, суфиев, — это зикр, — наконец ответил Бауржан. — Такое поминание Бога, которое в буквальном смысле рождается в сердце и исторгается оттуда. Есть два вида зикра. Громкий зикр. И тихий. Оба очень действенны. Но каждый выбирает свою дорогу… Давай закончим экскурсию по мавзолею. И потом я тебе что-то покажу.

* * *

Народ собирается в простом сельском дворе. Широком и с высоким забором. Люди разные. Простолюдины и интеллигенты. Старые и молодые. Бородатые и безбородые. В тюбетейках и вой лочных белых шапках с узорами. В чапанах и плащах, надетых поверх костюмов.

В центре наставник — пир. Такой мужичок-боровичок. На голове его то ли белая чалма, то ли тюрбан. Красное, загорелое лицо окаймлено черной бородкой.

Народ выстраивается в круг, а пир начинает поучение. Медленно и торжественно, вглядываясь в лица своих мюридов[21], он ведет рассказ:

— Однажды великий проповедник, суфий из города Шираз, завел разговор о любви. Он вспомнил Халладжа, который, не колеблясь, ставил любовь даже выше веры. Рассказал о том, что любовь — это Божественная милость, без которой человек никогда бы не узнал, что такое книга и что такое вера. А также отметил, что любовь человека и Бога всегда взаимны. Ибо когда Господь полюбит своего раба, то и тот сможет полюбить его…

Пока пир говорил, внимание Амантая привлек седобородый, важный аксакал с загорелым морщинистым беззубым лицом, который внимательно, словно стараясь запомнить, вглядывался в окружающих.

«Уж не шпионит ли он? — даже подумал Турекул. Но затем отбросил эту мысль: — Что за глупости? Здесь нет ничего противозаконного. Чистая религия!»

И продолжил слушать пира.

— …Проповедник из Шираза привел описание состояния истинно любящего в поэтических образах, которые оставил великий суфий Баязид. Вот оно: «Я бродил по степи, прошел дождь любви, и почва была влажной: подобно тому, как ноги человека ступают по розовому саду, так мои ноги ступали по любви». Сказал он тогда много слов о любви не только к Богу, но и между людьми. Между мужчиной и женщиной. Вспомнил он и рубаи Хайяма.

Пир остановился. Взял паузу. Передохнул. И продолжил:

— И он говорил о любви так проникновенно и красиво, что все слушатели изошли слезами. Но вот проповедь закончилась. И один из его слушателей заметил, что у него пропал стоявший рядом осел. В тревоге он спросил проповедника и собравшихся: не видел ли кто, куда делось животное?

Все молчали. А проповедник между тем продолжил беседу. Он спросил собравшихся:

— Есть ли среди вас кто-либо, кому не довелось испытать любви?

Один недоумок, уродливый и грязный, но, кроме того, еще и глупый, вскочил на ноги и с гордостью заявил:

— Это я!

— Ты человек, чье сердце никогда не было охвачено любовью? — спросил старейший.

— Да! — ответил недоумок.

Тогда мудрец сказал:

— Эй, хозяин осла! Я нашел твою скотину. Иди забери его!

Такой неожиданный конец проповеди о любви как-то даже ошарашил всех собравшихся во дворе. Раздался смех. А пир продолжил:

— Без любви никогда не понять суфизма. Потому что наша вера подобна вселенной, которую не охватить взором. И вам надо не пытаться освоить все и сразу, а идти к главному. К любви. К Аллаху! Это путь к истине, по которому я поведу вас!

Где-то под крышей дома раздается бой барабана, ему начинает аккомпанировать то ли домра, то ли балалайка. Пир Исматулла Абдугаппар заводит речитатив. Его редкозубый рот выдает такой взвизгивающий, всхлипывающий звук, что Амантай в нем слышит то ли вой плакальщиц, то ли какую-то бесконечную мантру, которую он не может разобрать из-за этого всхлипывающего речитатива. В голосе пира слышно что-то больное, истерическое, бабье.

— Это громкий зикр. Зикр пилы! — коротко говорит ему на ухо стоящий рядом Бауржан.

Начинается движуха. Вся толпа, вслед за шейхом, пританцовывая, шаг за шагом движется по кругу. При этом все одновременно дергают головой справа налево и повторяют раз за разом: «Ху-ху, Хайи! Ху-ху, Хайи!»

При каждом таком движении ритмично и четко вдыхая и выдыхая воздух.

Они тоже постепенно включаются в этот процесс.

Амантай чувствует, как с каждым шагом на него откуда-то сверху или снизу, а может, от рядом идущих людей, начинает спускаться какой-то морок, похожий на невидимую, но обволакивающую мозги вязкую субстанцию.

Ритмичные движения людей, хлопки ладоней становятся все более резкими, отрывистыми. Некоторые наиболее экзальтированные участники по ходу дела закатывают глаза. У других на губах выступает пена.

Люди постепенно впадают в транс.

Один начинает рвать на себе рубаху. Двое, обернувшись друг к другу, обнимаются со слезами на глазах.

Странное дело, но ему уйти в забытье не удается. Какой-то невидимый самонаблюдатель живет в нем. И мешает впасть в это экстатическое состояние под названием «хал». Мало того, он, глядя на разошедшихся мюридов Исматуллы, чувствует какое-то неприятное раздражение. И его эстетическое чувство восстает против: «Господи! Да все это похоже на танцы первобытных народов! Не хватает только костра посередине. И кровавых жертв. Разве так славят Аллаха духовно развитые люди?!»

И еще он чувствует, что его высокий статус по жизни мешает ему слиться с этой толпой, с этими «чабанами», как мысленно про себя он определяет участников этого действа.

Но рано или поздно все заканчивается.

Молящиеся после всех рыданий, воплей, заламывания рук, падений наземь и других сопровождавших этот диковинный для него и привычный для них зикр, стали приходить в себя. «Оклёмываться».

Бауржан, возбужденный и вспотевший, зовет Амантая знакомиться с Исматуллой Абдугаппаром.

Он представляет Турекула, назвав его по должности. А затем, приложив руку к груди, представляет и самого проповедника:

— А это наш Магзум Таксыр, что в переводе на русский значит «хранимый Богом повелитель».

Мужичок в тюрбане пожимает руку Амантая и почему-то произносит:

— Жаксы![22] Жаксы! Что такие люди приезжают к нам, чтобы обрести истину и мудрость.

Вообще-то Амантай вроде никому не говорил о том, что он собирается тут черпать мудрость. Но «хранимый Богом повелитель» уже начинает длинную речь о том, что у него много последователей по всей стране, а в Алма-Ате многие его ученики — мюриды — занимают очень высокие должности и в науке, и в средствах массовой информации.

В подтверждение своих слов он называет Амантаю несколько фамилий весьма образованных и высокопоставленных людей.

Во время этого монолога Амантай думает: «А он не так прост, как кажется. Умеет чувствовать человека! Как он сразу угадал мои мысли по поводу собравшейся публики и тут же заговорил о больших людях».

А «пророк» уже рассказывает ему о том, что он борется с наркоманией, алкоголизмом:

— Много родителей приводят к нам заблудших овец. И мы помогаем. Лечим! Даем новую жизнь!

И тут же, не отходя, как говорится, от кассы, предлагает посмотреть их общежитие, где находятся излеченные.

Амантай соглашается. И они втроем, а с ними следом еще два мюрида идут в школу.

В этом походе у Амантая складывалось странное ощущение от этого человека. Ему казалось, что с помощью бесконечного рассказа тот словно вяжет его словами, будто окутывает его, лишает воли. Все говорит, говорит, то повышая тон, то убаюкивая его. И какая-то вялость, гипнотическая сонливость по ходу движения постепенно овладевает Турекулом.

Все бы, наверное, так и шло дальше. Но туман развеялся в тот момент, когда в одном из коридоров они натолкнулись на стоящего у стеночки раздраженного подростка. Рядом с ним женщина-казашка в непривычном одеянии — в мусульманской черной бурке, которых он, Амантай, немало повидал в Саудовской Аравии. Женщина оторвалась от стеночки, приблизилась к Исматулле и заговорила:

— Простите его, ага! Он еще неразумный ребенок! Пусть он останется у вас!

Исматулла кинул на нее, а потом на подростка с дерзким, вызывающим лицом жесткий взгляд. И уже хотел что-то сказать. Но в эту минуту мальчишка перебил:

— Апа! Я не буду здесь оставаться. Он хотел вырвать мне язык. Вон там в классе они схватили меня. Я не хочу здесь учиться! Я свободный человек! Я хочу жить, как все! Получить настоящее образование. Профессию. Работать. А здесь они только и знают, что погоняют нас, как рабов, заставляют копать огороды, траншеи. И зубрить непонятные слова. Я не останусь здесь!

Женщина в черной накидке обхватила за плечи, обняла, стараясь успокоить, бьющегося в истерике со слезами на глазах паренька…

Абдугаппар, понимая, что сейчас не время и не место при высоком госте обсуждать эти проблемы, махнул ей рукой. Что означало то ли «потом разберемся», то ли «отстань».

Но не это было важно. У Амантая что-то разомкнулось в сознании. И он уже вышел из-под гипноза «таксыра».

* * *

В самолете он подвел итоги поездки в Туркестан. Бауржан, вжавшись в кресло, рассказывал ему о том, что суфии чтят предков, молятся им, ухаживают за могилами. А Амантай думал о своем:

«Надо же, такое тщеславие! Назвать себя «хранимым Богом повелителем»! Самому себе присвоить такой титул! Не постеснялся. А суфий ли он в действительности? Этот лукавый старик. А как он быстро среагировал на мое недоверие. И заговорил о своих высокопоставленных учениках. Явно хитрый. И это его лечение больных людей с палочной дисциплиной и привязыванием к кроватям. Эта муштра в его школе. Ох, не таксыр он, а каскыр скорее всего!» — неожиданно подумал Турекул.

И эта фраза окончательно перечеркнула его сомнения по поводу Абдугаппара.

V

Никто не знает, где найдет, где потеряет. Так и он. Рассчитывал найти в Туркестане, а нашел в Алма-Ате. Дайрабай Рысбай был мало похож на великого проповедника. Просто скромный молодой человек. Имам городской мечети. И важности ни на грош.

А разговор у них простой и понятный. За чашкой зеленого чая из пиалы, украшенной национальным орнаментом, говорили они о самом сокровенном — Исламе. О его месте и роли в жизни каждого народа.

Аккуратно и почтительно наливая гостю чай на самое донышко пиалы, «ученый суфий», как окрестил про себя Дайрабая вице-премьер, тихо говорил:

— Конечно, ислам по сравнению с родовыми религиями более прогрессивное учение. Даже в Чечне, где родовые обычаи — адаты — так прочны, а духи предков почитаются безусловно, Кадыров-младший повсеместно и настойчиво насаждает ислам. Почему? Да потому, что он понимает: ислам — религия единого народа. В нем нет места родовым и племенным различиям. Так и у нас должно происходить. И ты уже не найман, не шапрашты, ты — казах.

Помолчал, собираясь с мыслями. И глянув на собеседника живыми проницательными глазами, продолжил:

— Бесспорно, суфизм вырастает из Корана и опирается на традиционный ислам. Но это самое творческое течение в исламе. Я бы сказал, что оно для людей продвинутых, живых, ищущих. Хотя и здесь есть различия. И кое-кто тоже пытается свести его к ритуалу, внешнему проявлению. Вы видели в Туркестане громкий зикр. И он не подошел вам. Потому что человеку на разных стадиях богопознания нужен свой, соответствующий его уровню развития зикр — поминание Аллаха. Вы же знаете притчу Руми о слоне и слепых?

Амантай понимающе кивнул головой.

— Каждый чувствует по-своему. И находится на своем уровне. И мне, и вам надо понять, где находится ваша душа. И готова ли она?

Какое-то время они помолчали. А затем Дайрабай снова начал говорить:

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Хвала Аллаху — господину миров. Милостивому и милосердному, властителю Судного дня! Тебе мы поклоняемся и к тебе взываем о помощи: веди нас прямым путем. Путем тех, которых ты одарил благами, не тех, кто находится под твоим гневом и не заблудших!

— А бывает так, чтобы человек сам встал на этот путь? — спросил Турекул.

— На все воля Аллаха! Многие наши великие суфии получали инициации от невидимых учителей. Тех, кто недавно покинул этот мир. Но это опять же зависит от воли Аллаха! Ибо сказано в одном из поучений: «Сколько бы осел ни старался стать обезьяной, он сделать этого не может». Если в человеке нет задатков, чтобы стать суфием, то ничего не получится. — Имам поднял палец вверх и добавил: — Так как это еще и определено при рождении и воплощении души!

Подождав, пока слушающий осознает всю торжественность момента, имам продолжил:

— Я уже говорил вам, уважаемый, что наш «тихий зикр» ведет свое начало от самого пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует. А тот получил наставление от ангела. И так по цепочке от одного руководителя к другому передается это прославление Аллаха по разным суфийским орденам. Наш орден — Накшбандия — считает, что этому зикру сам пророк обучил Абу-Бакра. И опирается наше умение на кораническое предписание, которое гласит: «Поминайте Аллаха многократно» (Коран 33, 41). А также добавлено в другом месте: «Разве не в поминании Аллаха находят утешение сердца?» (Коран 13, 28). Но давайте, уважаемый, попробуем перейти к делу практически. Конечно, прежде чем приступить, мы должны очиститься душою, для чего, встав с утра, сначала сделаем намаз. Хотя бы два ракята. Прочитаем суры из Корана: сначала «Фатиха», а затем «Ихлас». Поминать Бога дозволяется в любом месте и в любое время, но лучше совершать зикр, удобно устроившись в определенной позе. — И имам показал Амантаю, как правильно сесть на ковре в позе лотоса. И куда положить руки.

— На первой стадии можно поминать языком, повторяя слово «Аллах» вслух. Ну а потом только в сердце. Итак! Сосредотачиваемся. По ходу дела я буду говорить пояснения.

И имам начал:

— Зикр Калби! Сосредотачиваемся в сердце (в левой части груди) и произносим имя Аллаха, чувствуя любовь и томление. Как бы призывая возлюбленного. Повторяем сто один раз слово «Аллах»! Начали!

И наставник с мюридом забормотали:

— Аллах! Аллах!..

— Аллах! Аллах…

Проговорили.

— Теперь направляем зикр в точку рух, расположенную ниже правой груди. И стараемся достичь состояния спокойствия и безмятежности… Начали.

— Аллах! Аллах! Аллах…

— Далее сосредотачиваемся на точке сирр — что немного выше левой груди. Здесь важно достичь душевной близости с возлюбленным…

Так, шаг за шагом имам провел Турекула через точку хафи — выше правой груди. И сосредоточил его внимание на ахра — центре.

— В этот момент суфий начинает растворяться в Боге. А когда поминание Аллаха переходит на мозг, то наступает полное довольство, которое охватывает все тело суфия, постепенно ввергая его в покой и довольство.

— То есть полное безмолвие и безмыслие? — переспросил его Турекул.

— Можно сказать и так. Да, при этом надо не забывать придерживаться определенного ритма дыхания. То задерживая его, то делая на определенных словах вдох и выдох…

— Я слышал, что для подсчета количества повторений надо использовать четки?

— Да, с девятого века их используют. Но это не обязательно. Ведь зикр — первый шаг на пути любви. А когда любят, то постоянно повторяют имя любимого. И постоянно помнят о нем. Поэтому зикр должен произноситься всегда. Постоянно.

Когда вы начнете практиковать его повседневно, вы почувствуете, как в вас день за днем входит энергия, которая разогревает тело. И оно может даже покрываться потом с головы до ног. По мере совершения зикра и того, как он будет проникать, будет возрастать и близость к Богу. Шаг за шагом. День за днем. До тех пор, пока сознание не сольется с сознанием Аллаха. И не наступит состояние полного покоя и радости. Тогда исчезнут все мысли, тревоги и печали. И только имя Аллаха будет царствовать в сердце. Путь этот непростой и неблизкий. И на нем могут быть помощники. Мы считаем, что духовная сила суфия вырастает, если он посещает могилы святых и концентрируется на духе того или иного умершего суфия. Так что вы можете достичь самых высших ступеней суфийского посвящения. Но опять же, если на то будет воля Аллаха!

Так, в зрелом возрасте Амантай Турекул ступил на свой духовный путь.

VI

Когда он вошел, президент сидел за рабочим столом. Но встал и вышел навстречу, дабы поздороваться. И сразу же Амантай заметил, как сильно он сдал. Глубокие морщины избороздили лицо. Костюм мешковато сидел на стремительно худеющем теле. Но рукопожатие у хозяина было по-прежнему цепкое, хваткое. И взгляд твердый. Значит, есть еще порох в пороховницах. Не иссякла казахская сила. Видно, у таких людей старой закваски, прошедших беспощадную советскую кадровую школу, всегда есть неприкосновенный запас энергии. Этим они и отличаются от молодых, современных политиков, которые рано созревают и рано отцветают. Эти же, как дубы, стоят, крепко вцепившись корнями в землю.

Он долго ждал этого вызова. После той бесспорно выдающейся речи на юбилее республики, которая глубоко впечатлила всех собравшихся, он ждал чего-то подобного. Уж больно многие тогда отметили красоту его слога. А у некоторых — и он это знает — родилась опасная, крамольная мысль: лучшего преемника для «папы» ну просто не найти. Человек прошел все ступени карьерной лестницы. Работал на самых ответственных должностях. Показал везде отличный результат. Завоевал любовь и уважение народа. Как никто знает все тайны и хитросплетения казахской политики, густо замешенной на амбициях, тщеславии, родовых связях. Разбирается и в экономике. Так что остался только один пост, который он мог бы занять по праву. Пост первого. И конечно, об этом «ноль первому» тоже наверняка донесли.

Он ждал аудиенции. Гадал о новом назначении. Думал: «Куда же теперь меня он направит? Чтобы и не обидеть, не загнать в оппозицию. И одновременно обезопасить свой трон. Ведь уже немало заговоров раскрыл КНБ. Так что несменяемому вечному елбасы они не нужны».

Амантай готовился к этому разговору. Общался с главой администрации, с ближним кругом. Надеялся, что где-то все равно информация утечет. Но не утекла. И Амантай понял, откуда дует ветер только тогда, когда «ноль первый» заговорил о вчерашней встрече с духовенством. Он, Турекул, видел эту встречу по телевизору.

За огромным круглым белым столом собрались крупные, дородные мужчины в бело-зеленых, расшитых дорогими узорами халатах и белых чалмах. Такие разные, но одновременно такие похожие друг на друга. Уважаемые имамы, духовенство, настоятели мечетей.

Всё тогда не показали. Но из гневной речи президента кое-что стало понятно. Говорили о борьбе с сектами. О новом законе, который должен прийти на смену закону о свободе совести. Это закон «О религиозной деятельности и религиозных организациях».

Сейчас президент, как будто споря с кем-то, снова гневно заговорил о сектах:

— Это черт знает что! Сектанты пробрались в самые ответственные сферы жизни нашей страны! — глянул на него, Амантая, из-под очков. — Мало того, они пробрались даже на телевидение. Захватили целый телеканал. Этот Галым Доскен. И ведут оттуда пропагандистскую деятельность. Объявились какие-то лжесуфии и начали обработку людей! Проповедник — какой-то беглый душман из Афганистана — создал целую сеть в стране. Объявил себя едва ли не Богом.

«Вот оно что! — похолодел от догадки и сам Амантай Турекул. — Просто так такие слова не говорятся. Значит, кто-то настучал и на меня. Что я, мол, тоже являюсь приверженцем суфизма. Но кто? Не бывший ли имам, с которым мы когда-то дружили и ездили вместе на хадж? Кто знает!»

Тоскливо заныло сердце.

— Сеют смуту среди народа в Казахстане. И надо же, ученые люди. Профессора! Они у меня надолго запомнят эти… — Президент закашлялся. Остановился. Словно очнулся. Потом другим голосом, спокойным, сказал: — В общем, я принял решение разобраться со всеми этими лжесуфиями, чтобы впредь неповадно было…

Амантай понял, что означает эта гневная речь для него. Это как бы предупреждение. Я знаю, кто ты! И хотя на тебя сейчас ничего нет, берегись!

— Я вот что надумал и решил, — уже более спокойно сказал «папа». — Ты у меня уже все должности в стране прошел. А вот международными делами в Европе некому заняться. У нас там пустота. Нет серьезной работы на европейском поле…

Амантай даже опешил от такого поворота событий. Чего-чего, а вот этого он никак не ожидал. Он — и Европа? Зачем? Языков не знает. Всегда сфера его деятельности простиралась в родных степях. И все его интересы были здесь. Да и жизнь тоже. А теперь, значит, ему предлагают разрушить этот свой устоявшийся уклад жизни, баланс, который он с таким трудом приобрел. И ехать незнамо куда.

«А женщины мои? Они как?» — подумал он.

Стало даже досадно. С глаз долой — из сердца вон.

Да и вообще, те, кто попадал в немилость, тоже обычно бежали за границу. Кто в Россию. Кто на Запад. В зависимости от тяжести содеянного. Последним не так давно слинял «лопоухий» банкир Аблязов. Он сначала крутил дела в России. А потом, сообразив, что там его запросто достанут длинные руки КНБ, рванул в Лондон — прибежище всех беглых олигархов и оппозиционеров.

Все эти соображения мгновенно пролетели в его голове. И угасли. В прежние времена он бы обиделся. И может быть, даже хлопнул бы дверью. Теперь жизненный опыт, а главное, его суфийские умения позволили ему посмотреть на ситуацию несколько отстраненно. И одновременно мгновенно просчитать и минусы, и плюсы сделанного предложения. А они, несомненно, были.

Интересно посмотреть другую жизнь, другой мир. Тем более что смотреть он будет не с изнанки.

Деньжата, и немалые, у него уже есть. Должность ему тоже предоставляют статусную. Полномочный представитель республики при ОБСЕ и ПАСЕ. Работа чистая, политическая. Не будет этих постоянных интриг и интрижек.

«По мере старения нашего хозяина борьба за власть будет постоянно усиливаться. Кланы сцепятся в смертельной схватке. Кто кого одолеет непонятно. А я могу пока понаблюдать со стороны. И примкнуть к победителю! Но может случиться так, что никто никого не одолеет. И они, изнемогши в борьбе, просто-напросто начнут искать компромиссную фигуру, не вовлеченную в текущие разборки. И главное, ничем не запятнанную. Так что пару лет можно отсидеться. Набраться сил. И опять же в случае моей заявки будет преимущество: плотно занимался международными делами.

Тем более что не зря, ох неспроста, он начал разговор с темы разгрома “секты суфиев”. Мол, как бы намекает. Я знаю, что ты тоже с ними. И в случае чего, тебя можно пристегнуть заодно к этой девятке, которую уже арестовали».

Пока эти мысли мелькали у Амантая в голове, лицо его ничего особенного не выражало. Разве что избыточную безмятежность маски. Долгие годы общения с «ноль первым» уже научили Амантая быть начеку.

Уж он-то знал, что президент сейчас внимательнейшим образом изучает его реакции.

Но и сразу соглашаться тоже не следовало. Надо выставить какие-то свои условия. Он не шестерка. Он уже давно фигура на политическом поле. Может, и не король. И не ферзь. Может, он та самая пешка, которая в длительном походе и при удачном стечении обстоятельств станет ферзем на опустевшей политической доске республики.

Президент добавил меда в уши:

— Я тебя ценю! Уважаю твою преданность стране. Республике. Но сейчас нам в международных организациях нужен именно такой человек, как ты. Знающий, умеющий правильно строить отношения. И по-хорошему государственный человек.

«Ценит он. На должности премьер-министра продержал всего несколько месяцев. Испугался, что я начну, как Кажегельдин, выставлять свои президентские амбиции!» — Амантай почувствовал, как тщательно подавляемые эмоции — обида и раздражение — подступают к горлу. Он опустил голову и убрал глаза, чтобы не сорваться. Не начать спорить. А то ведь до чего он может дойти в пылу дискуссии, он и сам не знал.

Елбасы, видимо, почувствовал напряжение, смену настроения у собеседника. И как бы невзначай добавил, показывая, что он знает всю подноготную своего министра:

— Многие тут ищут у себя великих предков. Кичатся тем, что они Чингисиды. А работать не умеют. Не научились. Только говорят, что я долго сижу, поедаю их время! — и прищурился, глядя на Амантая.

«Точно кто-то заложил! — вихрем взметнулись страхи. — Но кто? На той вечеринке после юбилея нас было всего человек десять. Все старые знакомые, многие — друзья. Эх, язык мой! Враг мой!»

Амантай из последних сил держал лицо. И хотя он уже был готов согласиться на любые условия, все еще помнил установку древнекитайских чиновников-мандаринов. Ритуал важнее всего. И этот ритуал требует, чтобы он взял время на размышления.

Амантай так и сделал. Поблагодарил за оказанную честь. Раскланялся.

Аккуратно закрывая за собой тяжелую дубовую дверь кабинета, он решил: «Ну что ж, буду сидеть на горе, как та китайская обезьяна, и смотреть на схватку тигров внизу! Пока так!»

Выйдя из дворца Ак-Орда на площадь, он набрал номер телефона Светки Ганиевой — подруги дней его суровых — и сообщил:

— Мне сейчас президент сделал такое роскошное предложение, от которого невозможно отказаться. Я теперь его особо доверенное лицо… Угадай, что он мне предложил… Возглавить…

Ну, с одной стороны, Светка и ее брат разнесут новость всем, кому нужно. С другой — он давным-давно знает, что даже при самой плохой игре надо делать хорошую мину. А уж в чем в чем, а в этом он преуспел.

VII

Душа его тянулась к прекрасному. А старушка Европа предоставляла ему все возможности наслаждаться культурными достижениями. Поэтому, перебравшись в Вену, он первые месяцы пребывал в постоянном состоянии изумления и восторга.

Столица Австрии потрясала его красотой архитектуры и устроенностью быта. Полномочный представитель республики при европейских институтах стал завсегдатаем всех ее юбилеев, выставок и вернисажей.

Сегодня ему надо быть в Хофбурге — бывшей резиденции австрийских императоров. Там, где нынче заседает Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. И Амантай Турекулов (теперь он зовется так на европейский манер) направляется пешим ходом прямиком туда. Путь его лежит через исторический центр. Мимо величественных памятников и дворцов. Через парадные ворота Хофбурга, украшенные гармоничными композициями, изображающими морское и сухопутное могущество бывшей империи с ее кораблями, богами, тритонами и наядами. Здесь нет ничего случайного, уродливого или негармоничного.

Амантай даже останавливается на минуту, чтобы полюбоваться на скульптуру Геракла, повергающего с помощью внушительной дубины своего очередного врага.

«Как это непохоже на нашу Астану, которой мы все так гордимся».

У служебного входа, как обычно, стоит небольшой пикет из двух лысых девиц с синими наколками на лбу и длинноволосого бородатого парня. Держат плакат и какую-то пластмассовую куклу с надписью через плечо: «Интервенции нет!»

Амантай по белой лестнице поднимается наверх в большой холл и продолжает думать о своей далекой Родине:

«В общем, здесь есть с кем поговорить о ней. Чингиз — из Киргизии. Олжас — из Казахстана. Наезжает старый друг Шахан. Также немало тут и беглых олигархов, банкиров, тех, кто, нажив состояние в девяностые, побыстрее рванул из страны, пока, как говорится, не экспроприировали экспроприированное».

У него и здесь сложился свой свободомыслящий кружок. И частенько они ведут в облюбованной венской кафешке долгие разговоры об искусстве, красоте и странностях современного бытия.

Кстати говоря, вчера он как раз встречался с одним таким собеседником. Можно даже сказать, не просто чиновником, но и суфием высокого посвящения.

До поздней ночи они проговорили об Астане. И гость изложил ему свою точку зрения на отшумевшую по поводу названия столицы дискуссию. Он говорил о европоцентризме, которым пронизана жизнь казахской интеллигенции.

А дело было в том, что когда столицу перенесли из Алма-Аты в Целиноград, встал вопрос о ее названии. Сначала решили вернуть историческое. И переименовали хрущевский Целиноград в Акмолинск. Тут и заговорили в прозападной прессе и среди интеллигенции: «Как, мол, так! Ведь “Ак-мола” — это в переводе “белая могила”. Не может так называться столица независимого Казахстана».

И в конце концов Назарбаев уступил. Исторический Акмолинск стал Астаной, что в переводе с казахского значит «столица».

— С самого начала наши немногочисленные сторонники национальных ценностей поступили неправильно! — ожесточенно жестикулируя вилкой и кивая поредевшими кудрями с сединой над высоким лбом, по-казахски настойчиво говорил его визави. — Они стали обороняться. А надо было наступать! Они врали, когда говорили, что Ак-мола не имеет связи со словом «могила». Начали болтать о каком-то изобилии молока, белой крепости. А надо было прямо говорить. Да, белая могила. Это только для европейцев и американцев все, что связано с могилами — проявление черной силы, враждебной живому миру. В наших же мифах могилы предков, наоборот, являются святыней, местом для поклонения и бесед с ними. Всегда считалось, что такие места являются прибежищем, укрытием. Сам Аллах покровительствует тем, кто там оказывается. И выручает от несчастий. Караваны в степях предпочитали всегда устраивать ночевки у старых могил. И именами усопших клялись в верности и правде. Вот так-то!

— Ну, теперь-то уж чего шашкой махать! Поезд ушел, — возразил ему Амантай Турекулович. (Теперь так, снова на русский манер, по имени и отчеству называл он здесь себя).

Собеседник отпил из бокала, одобрительно кивнул головой, приложил к губам салфетку.

— Но зря думали, что, изменив название на «Астана», они изменили замысел Аллаха. Ведь «Астана» переводится с персидского не только как «столица», но и как «купол»…

И собеседник-собутыльник торжествующе поднял тонкий белый палец вверх:

— От воли Божьей не уйти! Как купол, украшающий гробницы святых… — торжествующе добавил он.

«Да, трудно ему придется приживаться здесь! — думал, вышагивая по коридору, полномочный представитель. — Вообще, человеку, прибывшему из другого измерения (а наша Родина — это другое измерение), очень непросто врасти в здешнюю жизнь. Ему, как ребенку, надо учиться всему заново. Даже самым простейшим вещам. Как пользоваться парковочным автоматом, звонить по телефону, платить карточками, искать нужный сервис. А для человека, не знающего языка, жизнь здесь вообще катастрофа».

«Но мой язык, — двусмысленно подумал он, увидев сотрудницу своего аппарата Майру, — уже ждет меня».

И действительно, в так называемом предбаннике уже стоит дебелая, полная, круглолицая, красивая дочь степей. «Пампушка Майра» — как окрестил он ее. Амантай привез ее в Вену не потому, что так уж любил ее ласки, а потому, что она была хорошей переводчицей с двух языков и помогала ему обжиться в этой стране. Молодое поколение — оно быстрее адаптируется к новой жизни. А уж женщины, те вообще приспособятся и выживут хоть на Марсе. Такой народ.

И все равно его раздражает то, что между ним и окружающим миром все время имеется этот самый пресловутый языковой барьер. Ему приходится воспринимать окружающий мир не совсем так, как он привык, напрямую, прислушиваясь ко всем оттенкам и чувствуя мельчайшие нюансы речи. Поэтому сразу по приезде он взялся за немецкий. И теперь часто говорит себе: «Вот она — пришла расплата за то, что в юности я решил: из СССР мне не выезжать, а стало быть, и учить языки не надо. Теперь наша учительница немецкого, которую мы игнорировали, радуется на том свете, глядя на мои мучения. И приговаривает: “Ну, вот тебе теперь и “Перфект” пришел. Будешь знать!”»

Он берет у помощницы программу сегодняшнего заседания сессии. Отходит в сторону, чтобы поизучать ее. Оригинал на английском отцепляет и выбрасывает в урну. Читает русскую версию.

Сначала, как водится, выступают так называемые мэтры и руководители. Госпожа Дунья Миятович, представитель ОБСЕ по вопросам свободы СМИ. Потом Джордж Мин, директор Бюро ОБСЕ по демократическим институтам и правам человека. Основной доклад делает верховный комиссар по правам человека ООН Навантхем Пиллэй…

«Ага, значит, придется первую часть внимательно слушать. Мало ли что эти господа наплетут. Могут ненароком где-то и Казахстан пожурить по поводу нарушения прав. А уж оппозиционные СМИ начнут раздувать скандал. Дойдет и до «папы». Станут звонить из его администрации. Надо будет объясняться. А лучше всего здесь, на месте, в ходе дискуссии, дать супостатам отлуп. Мол, у нас такого быть не может! Или, наоборот, согласиться: виноваты — исправим! Черт понес нас в это европейское сборище. Мы далеко отсюда. И страна у нас другая. И порядки. Чего мы сюда вступали? Теперь вот слушай их глупости. Реагируй!»

Амантай уже подавил привычное раздражение на все эти европейские штучки-дрючки. Подозвал Майру. Строго спросил:

— Ты взяла доклад этой дамы из ООН?

— Еще не раздавали, Амантай Турекулович. Я жду, когда размножат! — четко, по-деловому ответила она.

«Понимает, молодец, когда надо мурлыкать, а когда работать! Надежная, толковая бабенка! Но строгость не мешает».

— Как только раздадут — переведи. И сразу, если есть что-то про Казахстан, — доложи! Я, если что, выступлю.

— Слушаюсь! Мой повелитель… — Последнее она добавила шепотом. И он раздосадованно подумал: «Женщина есть женщина! Отправить бы ее обратно в Алма-Ату. Да некем заменить».

Майра пошла в секретариат искать доклад. А он принялся изучать программу дальше: «Так. Судьи Луис-Лопес-Герра — Испания. Монро-Прайс — Америка. Америкосы везде! Каждой бочке затычка! Барбара Буковска — Великобритания. О! Есть и наши. Посол Наталья Зарудная — глава центра ОБСЕ в Астане… Вот ее, голубушку, мне надо повидать перед выступлением. Где тут она сидит в зале? Эта красотка Мэри?»

Он взял еще один листок, на котором была схематично показана рассадка делегаций в большом зале, где будет проходить заседание.

Рассадка очень похожа на этакий замысловатый кроссворд, состоящий из кубиков: И кого здесь только нет на сегодняшнем заседании! Тут рядом и Египет с Израилем. И Иордания с Японией. Даже австралийцы с афганцами. А все потому, что народ разбит на зоны и посадка осуществляется организаторами по каким-то одним им ведомым законам.

«Так, мы напротив Франции. А вот русские — напротив Украины. Ясно… Можно пойти в зал посмотреть свое место. Где там стоит табличка с моим именем…»

Он уже встал и собрался двигаться в зал, когда скользящий взгляд его упал еще раз на программу в том месте, где стояли выступающие от Российской Федерации: «Г-н Михаил Федотов, председатель Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека». А вот рядом… — Амантай протирает очки, которые надевает на заседания: — «Господин Александр Дубравин, депутат Законодательного собрания, председатель общественной организации “Свободное слово”».

— Ой-бай! — с уст Амантая слетело (кто бы мог подумать!) домотканое, посконное, бабушкино восклицание.

«Ой-бай! Да это же Шурка Дубравин. Как он тут оказался? Надо же!»

Он почувствовал, как его охватило какое-то непонятное — то ли радостное, то ли тревожное — волнение. Встретить здесь своего старинного друга детства, с которым они не виделись много-много лет!

«Надо же такому случиться! Когда же мы виделись в последний раз? Дай Аллах памяти… Было это в году восемьдесят девятом, что ли? Перед распадом страны. И мы тогда сильно повздорили по поводу его публикаций в “Молодежной газете”. Все тогда самоопределялись. Куда идти? С кем? Как? И вот теперь, через столько лет…»

Нельзя сказать, что Амантай не знал ничего о судьбе Дубравина. А Дубравин ничего не знал о его судьбе. Оба они на виду. Оба лица медийные. Да и интернет на что? Всегда можно заглянуть. Поинтересоваться, кто есть кто! Он интересовался. Но это одно дело. И совсем другое — встретиться вживую. Наяву. Как пойдет разговор? Будет ли он рад? Забыл ли? Простил ли? Ведь, что ни говори, он, Амантай тогда тоже руку приложил к выдавливанию старого друга с должности и из Казахстана.

«Но все равно. Я его увижу. Как бы ни закончилась наша встреча, наше прошлое всегда с нами. И от него никуда не уйти!»

* * *

Большой вообще-то, даже огромный зал заседаний дворца украшен флагами всех стран, участвующих в ОБСЕ. Они развешены по стенам. И образуют какой-то пестрый невообразимый узор из разных цветов.

Огромный стол для делегаций, ряды удобных, но достаточно простых офисных черных кресел. На столах бутылки с водой и флажки делегаций. На стене над входом огромный экран. И часы. Здесь вертится европейская политика.

Амантай проходит к своему месту. По пути он встречает несколько человек, которые специально приехали из Астаны, чтобы поучаствовать в этом заседании. Давний его знакомый, владелец крупнейшего информационного агентства, бывший пресс-секретарь президента Серик Матаев — седой, живой, сухощавый, очень приятный умный человек. С ним разговаривает его помощница. Рядом незнакомая молодая женщина — русская. Это общественница, правозащитница. Маленький, пронырливый чиновник из министерства печати.

Все почтительно здороваются с ним.

А он поглядывает на места, где должна появиться делегация России. Идут. Лысеющий правозащитник. Общественники из Фонда мира. Дедушка из Союза писателей. Но мощную фигуру Дубравина он нигде не замечает.

«Неужели не приехал? А как будет жаль, если это так!»

Народ потихоньку рассаживается. Он уже многое знает о том, как проходят эти заседания. Как формируются делегации.

В последнее время наметился такой уклон. Россия, понимая, что с этими чертовыми правозащитниками ничего не поделаешь, избрала новую тактику. Она начала привлекать их на свое поле и поддерживать. Активисты некоторых общественных организаций стали верными соратниками госорганов в таких вот структурах, как ЕСПЧ, Парламентская ассамблея Совета Европы, БДИПЧ. И как ни странно, они пользуются здесь уважением. Их слушают.

«Нам бы поучиться!» — думает он.

А тем временем заседание начинается. Во главе стола (не в президиуме, которого в советском понимании этого слова здесь нет) усаживается крупная женщина со светлыми волосами. Это Дунья Миятович. Она оглашает повестку дня.

Амантай привычно надевает наушники и включает микрофон. Перевод осуществляется на пять языков. Он находит русский. И в этот момент наконец видит Дубравина, который пробирается к своему месту.

«Как же он изменился за эти годы! Разительно. Раздался в плечах. Как говорится, возмужал. И седина на висках! Но разглядывать некогда. Надо работать!»

Вопросы привычные. Права людей, зверей, гомосексуалистов, журналистов… И так до бесконечности. После обзоров начинаются прения. И тут общественники выкладывают все, что наболело.

Амантай кое-что конспектирует:

«Священник из Англии: “Ко мне в церковь пришли молодые люди. Очевидно, провокаторы. Спросили меня, как я отношусь к однополой любви. Я ответил, как сказано в Священном Писании: это грех. Наутро приехала полиция. Меня арестовали. И месяц держали в тюрьме. Якобы за мою нетолерантность к геям и лесбиянкам. Так где же тут уважение к чужому мнению?”

Гражданский активист из Греции: “Надо лишить священников зарплаты. Пусть они не обирают казну нашей и без того небогатой страны”.

Правозащитница-узбечка: “У нас свободы не было и нет. Свободных журналистов нет. Опять посадили нашего защитника Худойназарова. Только отбыл от звонка до звонка девять лет. Пробыл на воле двадцать пять дней. И снова арестован. Пусть ОБСЕ защитит его!”

Белорусский представитель: “У нас блокируют сайты потому, что они не нравятся властям!”»

В общем, пошла писать губерния! Выступили жрецы свободной прессы. Турекулов с большим интересом послушал и Дубравина. Интересно же, с чем он-то здесь.

— Все хотят, чтобы было так, — зазвенел голос Дубравина. — Мы говорим и пишем, что хотим. И нам за это ничего не будет. Это идеальное состояние. Достижимо ли оно? Нет! Здесь много сказано о том, что на журналистов давят государства, принимающие законы. Но на журналистов давят не только политики, но и криминал. И денежные тузы. Экономическое положение прессы. Высокая конкуренция. Редакторы. Внутренняя цензура. Это вообще опасная профессия. Поэтому свобода выражения требует, если хотите, смелости. Жизнь — борьба. Жизнь журналиста — постоянная борьба. И настоящих журналистов надо защищать всеми способами. Сейчас наша дискуссия уперлась в вопрос: что можно считать журналистикой? А людей, пишущих в интернете, по какой части числить? Просто любопытствующими гражданами? Или все же прессой? Ответа нет. Поэтому я предлагаю считать журналистами не тех, кто мимикрирует под них, а тех, кто подписывается своим именем. В анонимном писании есть что-то подлое, что-то от доноса…

В общем, неплохо выступил. Раздал всем сестрам по серьгам.

В перерыве Амантай подошел. Дубравин стоял к нему спиной, говорил о чем-то с одетой в строгий деловой костюм женщиной. Он тронул его за плечо. Шурка обернулся. Сначала лицо его выразило недоумение. Потом на нем отразился вопрос. И только по прошествии нескольких секунд на хмурой физиономии Дубравина расплылась радостная, широкая, совершенно искренняя детская улыбка.

* * *

Они сидят в старом венском ресторанчике. Едят традиционный венский шницель и говорят, говорят обо всем. Сначала о политике — куда без нее! О том, что их надежды на демократию, новое мироустройство не сбылись. Россия неожиданно повернула на третий круг. И традиционно возвращается к самодержавию, православию:

— Не хватает только народности, — замечает захмелевший Дубравин. — И все встанет на свои места!

— А мы впадаем в ханство! В суперханство! — отвечает ему Амантай. — Формально мы — республика. А по сути… По сути… не поймешь что. Какое-то до конца не определенное состояние. И где найти золотую середину для развития? Не знаю…

— А есть ли она вообще, истинная демократия? — спрашивает Дубравин. — Я что-то ее и здесь особо не замечаю.

Можно сказать, он этим вопросом наступает на больную мозоль Амантая.

Собравшиеся у стойки официанты в белых куртках и повязанных передниках даже начинают перешептываться, видимо, опасаясь скандала, когда Амантай разражается горячей тирадой о здешних порядках:

— Да нет тут тоже ни хрена никакой свободы прессы, демократии и толерантности! Одни разговоры. Это мы у себя в СССР думали, что на Западе другая жизнь, другие нравы и другие люди. Мол, Запад — он развитой, а Восток отсталый. Этот стереотип так въелся в наш мозг, что мы по сей день не можем от него избавиться. Я здесь приглядываюсь к их жизни. И вижу, что это просто мираж, довлеющий над миллионами людей в наших странах. Здесь давным-давно тоже нет никакой безбрежной демократии. Даже бытовая жизнь настолько зарегламентирована, что какие-либо попытки жить не так, как все, пресекаются в корне. Общество в лице своих институтов контролирует любое отклонение от стереотипа и нормы. Малейшее высказывание, которое могут заподозрить в нетолерантности или в отличии от общих взглядов, всегда вызывает негативную реакцию. Пресса, которую мы всегда считали свободной и объективной, на самом деле заангажированная и очень тенденциозная.

— Да, я знаю! — соглашается Шурка.

А Амантай продолжает, разливая холодное белое «Шабли» в бокалы:

— Несколько раз я давал интервью разным газетам. Помню, приходил корреспондент «Зюддойче цайтунг», что в переводе означает «Южнонемецкая газета». Ну, и так я с ним разговорился, что в конце этого пятичасового интервью он все повторял: «Я никогда не слышал ничего подобного. И это будет бомба!» Но прошло несколько месяцев, а статья так и не вышла в свет. И вот как-то на одном из брифингов в Брюсселе я опять с ним встретился. И спросил дипломатично: «Что-то, Карл, я не видел вашей публикации?» Немец страшно засмущался, но в конце концов, видно, набрался мужества и честно признался: «Герр Турекулов! Я вас глубоко уважаю, но, к сожалению, статья с вашим интервью выйти не может. Главный редактор, когда ее прочитал, сказал буквально следующее: наша газета никогда ничего хорошего о России, о господине Путине и господине Назарбаеве не опубликует!» Ну и, соответственно, послал его, корреспондента, далеко и надолго! Вот такая тут свободная пресса.

— Господи, да тут сплошная тоталитарная демократия, — замечает Александр. — Как в том анекдоте: «И эти люди запрещают нам ковыряться в носу?!»

— Да, одно сплошное лицемерие. Всё улыбаются, улыбаются…

— Что мы все о политике! Давай лучше выпьем за женщин! За семьи! — меняет тему Дубравин.

Выпивают. И разговор, как водится в таких случаях, идет соответствующий:

— Ты-то, Шурик, как живешь? Все с той же женой?

— Развелся. Мы теперь с Людмилой вместе. Дочка растет. Дуняша.

— Да ты что?! Ой-бай! А я и не знал! Поздравляю. А Галина Озерова, она как?

— Ударилась в карьеру. Трудится не покладая рук. Держится бодрячком. А у тебя как дела?

— Вот как сошлись звезды… — задумчиво говорит Амантай. — У меня все интересно. Имя им легион.

— Кому? — интересуется Дубравин.

— Бабам моим, — грубо отзывается Амантай. — Но так, чтобы в омут с головой — такого не было. Хотя, впрочем, не знаю. Тут у меня приключилась одна история. Занятная…

Дубравин заинтересованно смотрит на старого друга. Какая такая в нашем возрасте может быть «история»?

— Когда я только приехал сюда, на Запад, и входил в курс дела, пригласил меня на праздник один наш олигарх, что бежал от гнева «папы». Я был зол на президента. И мне было скучно. Так что по ехал к нему в гости. В Праге меня встретил его помощник. Поселил в небольшой уютной гостинице, что у Карлова моста. И сказал на прощание: «Вас ждет подарок!» Вечером, только я начал укладываться спать — стук в дверь. На пороге стоит этот помощник. А рядом с ним — молоденькая чешка. Белолицая, стройная — короче, все при ней. Помощник объясняет: ее зовут Агнешка. Она и является подарком. Ты же знаешь, что у нас это сейчас негласно заведено на государственном уровне. Если какой-то большой праздник, то обязательно создается ударный женский отряд для обслуживания высоких гостей…

— Да, Восток — дело тонкое, — дипломатично замечает Дубравин.

— Так вот. Наш беглый олигарх решил: а чем я хуже? Ну, принял я ее. Как-то все непривычно было сначала. Неловко. Остались вдвоем. Угостил шампанским, фруктами. А вот дальше что-то такое случилось. Так уж слиплись наши тела и души, что ну просто как будто я попал в райские кущи, а она не земная женщина, а сладострастная гурия. Высокая, стройная, белокожая гурия. Незаметно пролетело время. И с нею, видно, тоже что-то случилось. Лежим, а она шепчет: «Ты мой любый! Ты мой милый!» И кажется нам, что мы вместе не эти два часа, а целую жизнь. Разговорились. Она студентка балетного училища. То есть будущая балерина. Уже сейчас танцует у них в театре. Иногда вот так вот работает в эскорт-услугах. Подрабатывает. Потом приехал этот помощник и увез ее. А я все лежал и думал: «Что же это было?»

Захмелевший Дубравин задумчиво смотрит на друга и думает: «Да, в каждой избушке свои игрушки!»

— Может, это и было то самое, чего мы все ищем? Прошло, поманило. И все!

Амантай просит официанта принести еще бутылку «Шабли». Долго разглядывает этикетку. Потом, когда ее открывают, рассматривает пробку. Наконец, пригубив из бокала, кивает человеку в белой куртке и переднике:

— Наливай! — Затем объясняет свою придирчивость Дубравину: — Они, увидев, что клиенты уже захмелели, иногда выносят совсем не то, что ты заказываешь. Рассчитывают, мол, и так сойдет. Приходится проверять.

— Все люди одинаковые! — философски замечает Шурка.

— Ну так слушай, что было дальше!

Амантай выпивает холодное вино, слегка прицокивает языком и продолжает свой рассказ:

— На следующий день подлетели друзья нашего олигарха-олигофрена или как уж его назвать. Не знаю. Друзья из России. Такие крутые ребята из сферы рекламного бизнеса. Ну, из тех, что оседлали российское телевидение, создав рекламные «прокладки» в виде всяких «Видео-интернешнл» и прочих посреднических контор. Прилетел и «Белый орел». На частном самолете. Ну, я тебе скажу — уж такие они чванливые, такие хвастливые! Я думал, только у нас остались такие. Ан нет. Выехали в его загородное поместье. Огромный дом с садом, бассейном, лужайками. Тут развернулось основное действо. Столы поставили на лужайке. И загуляли. После официальной части, когда гости уже хорошо набрались, приехали приглашенные дамы из эскорта. Где уж они их собрали — сказать не могу. Но таких красивых и ухоженных девушек в таком количестве я никогда не видел. Сели снова все за стол. Давай знакомиться. Представляешь, Шурик, я вроде уже пожил, многое повидал. Но от такой красоты даже заробел. До нее дотронуться страшно, такая она чистая, нежная, воздушная. А за деньги — сразу в койку. Тут я снова увидел Агнешку. Ну, и закрутилось все, как и в прошлый раз. Удалились мы с нею в дом. И пошло и поехало. В этом было что-то безумное. Четыре часа подряд. Я сам не пойму, что со мной произошло. Такого подъема, такой радости я никогда не видел. Только кончаю, через пять минут опять хочу. А силы не убывают. Только прибывают. Стало мне даже казаться, что по воле Аллаха я через любовь стал познавать сущность рая. Потом немножко темп сбавили. Она говорит: «Мне пора уходить. А то будет нагоняй! У нас строго». Я кричу: «Не уходи! Оплачу!» Она плачет: «Хочу остаться с тобой! Но не могу». В общем, дурдом какой-то.

Под конец я вытащил все наличные кроны, что у меня были. Чудной народ бабы. Она упала в восторге навзничь на кровать. И кричит: «Это все мне?! Мне?!» Вышли мы из дома, а народ, что за столом сидел, начал нам аплодировать. Я спрашиваю одного гостя: «Что за ажиотаж?» Он отвечает: «Так все уже давным-давно вернулись! У всех секс занял полчаса-час. А вы рекордсмены — пятый час идет». Повеселились — одно слово. Дальше продолжился обед. Ну, я так потихоньку их хозяина спрашиваю: «Где же ты такой цветник собрал? И кто они?» Он отвечает, не смущаясь: «Эта учительница. Вон та диспетчером в аэропорту работает. Подруга ее — стюардесса. Агнешка — балерина. Вон та красавица — домохозяйка. В эскорте работает попутно. Кто-то из-за денег. Кто-то из удовольствия».

— Здесь нравы простые! — соглашается с ним Дубравин.

— А знаешь, что меня еще зацепило в этой девчонке?

— Что?

— А то, что она не знает, кто я. Там, дома, меня все время грызло сомнение. Встречаешься с женщиной и постоянно думаешь. А тебя ли она любит? Или твою должность, твои деньги? А здесь все понятно. Я для нее аноним. Вот это важно.

— Женщины нутром чуют, кто ты, — неопределенно замечает Дубравин. — Инстинктом угадывают успешного самца.

— Может быть! Но все равно приятно, когда любят тебя самого. Может, это то самое, чего я ждал?

Так сидели, разговаривали до самого вечера, перемешивая какие-то простые, может быть, даже банальные вещи с интимными, иногда никому не открываемыми тайнами. Если бы мундирные официанты могли понять, о чем говорят два этих одетых в дорогие костюмы с галстуками несомненно успешных господина, они были бы, конечно, смущены и потрясены. К счастью, среди них никто не говорит по-русски.

Уже перед прощанием Дубравин вспоминает о своем наступающем юбилее.

— Аманчик! А ведь нам скоро стукнет по полтиннику!

— Ну, давай выпьем за это! Официант! Неси еще бутылочку!

— Нет! Выпить-то мы выпьем. Ты вот что, дай слово, что обязательно приедешь ко мне на юбилей!

— Ну, подумаю! Попробую!

— Нет! Ты дай слово! — настаивает Дубравин. — А я соберу всех наших ребят. И пойдем по реке. Помнишь, как шли тогда на плоту по Ульбе? В десятом классе. Соревнования. Помнишь?

Расчувствовавшийся Амантай отвечает:

— Даю слово. Приеду. И спою вам!

— Вот теперь давай выпьем!

Часть V. Копье Пересвета

I

Приготовлено было три креста. Средний — для Иисуса Христа. Крайние — для разбойников. С осужденных сняли одежды. Распростерли им руки. И стали прибивать их гвоздями. Кровь из ран лилась на землю. Но никто не слышал ни стона, ни вздоха. Только голос Христа, который молился за Своих мучителей: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают!»

К Кресту над головой Его прибили табличку. Надпись на трех языках гласила: «Это Царь Иудейский».

По окончании работы воины стали делить одежду Иисуса. Верхнюю разодрали на четыре части. А на нижнюю бросили жребий, чтобы узнать, кому достанется хитон.

Народ стоял и смотрел. Некоторые насмехались и говорили: «Других спасал. А Себя Самого спасти не можешь?»

Даже один из распятых разбойников начал злословить: «Если Ты Христос, спаси Себя и нас!»

Второй же унимал своего дерзкого товарища: «Или ты не боишься Бога, если издеваешься над страданием невинного? Мы-то осуждены справедливо, а он ведь никому ничего худого не сделал!» И добавил, обращаясь к Иисусу: «Помяни меня, Господи, когда придешь в Царство Твое!»

Христос сказал в ответ: «Истинно говорю тебе — ныне же будешь со Мной в раю!»

К Кресту подошли близкие женщины. Пресвятая Дева Мария, Мария Магдалина, Мария Клеопова. И апостол Иоанн.

Иисус обратился к Иоанну и поручил его заботам Свою Мать.

Все это время за поведением распятого Христа внимательно наблюдал один из воинов. Звали его Гай Кассий.

На Иерусалим спустилась тьма. И Иисус вскричал громким голосом: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Так как по-арамейски слово «Боже» звучит как «элои», некоторые подумали, что Он зовет Илию-пророка. И стали говорить: посмотрим, спасет ли Его Илия.

Тот воин, что наблюдал внимательно и взволнованно, взял губку, наполнил ее питьем и поднес к Его устам.

И когда Иисус выпил, то сказал:

«Свершилось! Отче! В руки Твои предаю дух Мой!»

И преклонив главу, ушел.

Ударил гром. Сверкнула молния. Земля сотряслась. И камни разошлись.

Воин же и те, которые стерегли Иисуса, увидев такие катаклизмы, испугались и говорили друг другу: «Воистину, Он был Сын Божий!»

Народ тоже смутился, видя все эти знамения.

По просьбе иудейских начальников Пилат велел добить распятых и снять их с крестов.

Но пришедшие к Иисусу увидели, что Он уже умер. Чтобы удостовериться окончательно, так ли это, римский легионер пронзил своим копьем Ему ребра. И тотчас истекли по острию кровь и вода Христа.

С этого момента и до наших дней судьбы мира во многом зависят от этого куска железа, которое теперь зовется Копьем судьбы.

II

День не заладился с самого утра. На «разводе», где назначают на послушание, игумен сообщил ему весть:

— Отец Анатолий! А тебя вызывает владыка. Сегодня же отправляйся в епархию.

Вот новость. Как с горы камушком покатился. И в воду. Бултых!

А он собрался сегодня сходить в соседнее село.

Но приказ есть приказ. Монах — как солдат. Услышал. Встал. Отряхнулся. И пошел выполнять. На то и воля существует. Или Бога. Или архиерея. Что, в сущности, для него все равно. Надо — значит, надо!

Через пару часов на попутной машине прибыл он к резиденции митрополита.

Сегодня его никто не томил в приемной. Грозный владыка принял его милостиво и сразу. Старое не вспоминал. Как они поговорили тогда о том, кому что положено.

Тоже ведь живой человек. И есть у него своя история, которую нет-нет да и вспомнит кто-нибудь из давно монашествующих. Тот же дедушка Лука. Он-то и поведал когда-то Анатолию, как попал отец Никон в монастырь:

«Был молодой парень. Полюбил всей душой девушку. И пошел служить в армию. И пока он тянул лямку, девица закрутила роман с другим. Да и вышла замуж. Он вернулся. А она опять к нему. А Никон уже тогда был шибко верующим. И твердо заявил, что так делать — большой грех. Отказал ей во взаимности. И девка стала мстить. По-бабски. Заговорами. Колдовством. Начал он находить то иголки заговоренные, то еще какую нечисть. И от этого бесовства начал сильно болеть и чахнуть. Но к ней не вернулся. А нашел спасение в монастыре. Где со временем и стал монахом. И суровым архиереем».

За долгие годы в монастырях иеромонах Анатолий услышал немало таких историй. И сделал вывод: редко попадают сюда счастливые люди. Чаще идут от неустроенности, чтобы врачевать какие-то душевные раны. А еще он понял, что в замкнутой атмо сфере мужских коллективов всегда складывается свой особый мир. Полный преданий, легенд, мифов, несбывшихся надежд, неизвестных миру героев, чародеев, ясновидящих и святых.

Владыка напоил его чаем, задал ему пару вопросов и повелел:

— Поедешь в Н-скую лавру. Там в музее похитили одну важную вещь. Можно сказать, реликвию. Поступишь в распоряжение архимандрита Михаила. Он скажет, что надо делать!

Анатолий хотел было спросить: почему, мол, я? Но не успел. Архиерей насупил густые брови. И как будто прочел его мысли:

— Ты в свое время был следователем в КГБ. В этом деле кое-что понимаешь. А дело важное, секретное. Как сейчас говорят — резонансное дело! Внимание не привлекай. Ни с кем не обсуждай. Поезжай прямо сейчас!

Отряхнулся он. Быстро получил у казначея деньги на командировочные расходы. (Что, кстати говоря, сказало ему больше о важности дела, чем слова архиерея.) И не мешкая, отправился на вокзал.

Сидя у окошка в электричке и почитывая Житие святого Серафима Саровского, отец Анатолий по старой привычке внимательно наблюдал за окружающими. А посмотреть было на что. Бесспорно, за те долгие годы, что он провел в уединенном монастыре, люди разительно изменились. Одеты намного качественнее, чем раньше — в девяностые. Почти у всех в руках какие-то особенные телефоны с огромными экранами.

Исчезли многочисленные попрошайки. И сама электричка другая. Быстрая, удобная, с отдельными местами.

И еще он заметил, что и сам он вызывает неподдельный интерес окружающих. Так как ловит на себе любопытные, удивленные, сочувствующие, скептические взгляды.

«Что они думают, когда видят монаха? — спрашивает отец Анатолий себя. — Наверное, им кажется, что я не такой, как они? Особый. Может, думают: мы грешные, а вот монах, он человек святой! Ох, ошибаются же они! Все мы грешные. Все, кто на земле. А святые, они на небесах».

Но вывод из этих мыслей сделал практический. Сейчас разрешено в миру священникам одеваться в обычное платье. Вот все и пользуются этим. «Надо и мне испросить благословение, чтобы для поездок завести что-то. Коли дело секретное, то лучше так-то не светиться!»

Через широкие ворота мимо белостенных башен по мощенной камнем и политой свежим дождичком мостовой вошел он вечерком в этот знаменитый и богатый монастырь.

По-хорошему ему бы надо зайти в соборы, помолиться да приложиться к мощам, но время торопит. А его уже ждут.

Это молодой монашек со скучным прыщавым лицом и жалким подобием бороды. Встретил и сразу повел к настоятелю.

У настоятеля широченные плечи под рясой. И рыжая борода лопатой. Но все равно видно, что он моложавый. И грустный — по глазам под очками. И еще, судя по голосу, простуженный.

Благословились. Поздоровались. Через несколько секунд, к своему удивлению, отец Анатолий обнаружил, что в такое позднее время в кабинете архимандрита находятся еще два человека.

В глубоком кресле сидела коротко стриженная женщина с бело-розовой кожей, что выдавало в ней уроженку северных областей России. Одета в джинсы и хорошего качества куртку.

«Видно, тоже с дороги», — отметил иеромонах.

А напротив нее — круглолицый мужчина. Этакий добродушный, усатый, с полуулыбкой — колобок. Один шар (голова) поставлен на второй (тело).

Увидев некоторое замешательство на лице Казакова, архимандрит поспешил представить гостей друг другу:

— Иеромонах Анатолий! В прошлом следователь Комитета государственной безопасности.

Анатолий не стал поправлять отца Михаила и объяснять, что в девяностые ему приходилось больше воевать, чем расследовать. Если архимандрит так сказал, значит, так надо. Он свое дело знает. На такое место абы кого не поставят.

— Мария Бархатова! — представил даму настоятель.

Соблюдая этикет, женщина привстала, подала ему крепкую ладонь. Ладонь была теплая и энергичная. И странное дело, после ее пожатия иеромонах успокоился. (До этого он слегка нервничал и все пытался представить, что его ждет в этой известной на весь мир обители.)

«Колобок» представился сам:

— Полковник милиции в отставке Евгений Юрков! Последнее место работы — начальник уголовного розыска города N.

— Ну вот и хорошо. Познакомились, — продолжил молодой рыжий настоятель. — Я введу вас в курс дела. А там вы уж сами. Да, забыл сказать, Мария — доктор исторических наук, работает в Музее истории религии в славном городе Санкт-Петербурге. Наш давний… — Он помолчал, видимо, выбирая подходящее слово для обозначения тех отношений, что сложились между церковью и музеем. — …Партнер! В какой-то степени коллега. В данном случае мы привлекли ее как эксперта…

Ну что ж, партнер так партнер. Отцу Анатолию все равно. Он присел к приставному столу. И молодой розовощекий отец Михаил, покручивая в руках хорошую, дорогостоящую ручку, начал объяснять суть дела. Грамотно и толково. (Не зря же в духовных академиях учат и ораторскому искусству — для общения с паствой.)

— В нашей обители есть достаточно большой и известный музей, в котором с давних времен хранятся разные имеющие историческую и, естественно, религиозную ценность предметы, — осипшим голосом гудел он. — Музей, скажем так, не для всех. Только для людей значимых, интересных, посвященных и сотрудничающих с церковью. В его запаснике хранился один раритет, которым церковь очень дорожит, но по определенным причинам не считает нужным выставлять его на всеобщее обозрение. Это так называемое копье Пересвета. Считается, что это то самое копье, которым инок Пересвет поразил на Куликовом поле татарского мурзу Челубея. После битвы, когда русские собрали с поля оружие, доспехи, копье Пересвета было доставлено в Москву. А потом возвращено в нашу обитель. Здесь оно хранилось по настоящее время. Эта драгоценная реликвия, повествующая о подвиге наших предков, находилась…

Пока молодой архимандрит рассказывал, в голове Анатолия уже появилось с десяток вопросов, касающихся как истории копья, так и обстоятельств его хранения и похищения.

— Мы не стали обращаться с вопросом о хищении в официальные органы власти, точнее говоря, в полицию, в Следственный комитет. Дело это щепетильное и может иметь большой резонанс. Поэтому пригласили вас как опытных специалистов для того, чтобы разобраться. И найти вещь, которая является для нас очень важной.

Настоятель помолчал, шмыгнул носом и повторил:

— Думаю, что церковные власти очень заинтересованы в том, чтобы дело не получало большой огласки. Всю остальную дополнительную информацию вы получите от моего помощника. — Он старомодно позвонил в колокольчик. И в кабинет вошел давешний постный монашек, которому отец Михаил дал команду разместить гостей в лаврской гостинице на постой и ночлег. И принести всем горячего чаю.

Что и было незамедлительно сделано.

* * *

В шесть утра дежурный разбудил иеромонаха Анатолия призывом на молитву. Но тому, к сожалению, постоять вместе со всей братией в соборе не удалось. Прямо после умывания его уже перехватил все тот же «добрый молодец» с красивым именем Егорий. И едва Анатолий оделся, повел его запутанными коридорами к месту происшествия.

С глубокими вздохами шагал он мимо величественных храмов и маленьких притворов. Как славно было бы зайти в эту крипту! Постоять в подземелье у могил двух великих патриархов. Помолиться от души.

Но ему было некогда. И он торопливым шагом в развевающейся на ходу рясе прошел мимо.

«Куда торопимся?» — сетовал в душе отец Анатолий.

Но через пару минут, когда впереди показалось длинное здание духовной академии, находившейся на территории лавры, наконец прозрел: «Церковное начальство не хочет огласки. А приди мы сюда, когда начнутся занятия да придут работники, возникнут у них вопросы. Разговоры. Кто? Да что? Да зачем? Поэтому и решили осматривать место происшествия с утра пораньше, когда в корпусе никого нет. Что ж, логично!»

Здесь, у ажурных воротец, которые как бы отгораживают собственно зону монастыря от учебной, его уже ждали.

«Коллеги», как насмешливо определил он своих товарищей по этому делу, сиротливо жались у забора.

Поздоровались. Мглистое утро не располагало к особенной любезности. Так что Юрков разразился недовольной тирадой в адрес тех, кто их собрал:

— Они что, думают, что мы втроем раскроем это дело? Это только в романах о Шерлоке Холмсе да в современных детективах поиски преступника — загадка и головоломка, которую решают отдельные, особо одаренные граждане. Система должна действовать! И запускается она в работу с момента возбуждения уголовного дела. Проводится осмотр местности. Устанавливается круг лиц, возможно, причастных к преступлению. Каналы сбыта похищенного. Затем назначаются экспертизы: судебно-логическая, дактилоскопическая, баллистическая, трасологическая, физико-химическая, пищевая, пожарно-техническая. Организуется целевая следственно-оперативная группа. Подключаются к розыску, если надо, другие структуры. Система! — повторяет он. — Им бы надо сейчас снять отпечатки пальцев. Для начала. Собрать какой-никакой биоматериал. Пригласить кинолога с собакой. После хищения прошло бог весть сколько времени. Может, неделя, может, месяц. Хватились! И в группе у нас спецов — ты, да я, да мы с тобою! Не считать же специалистом ее! — Он кивнул в сторону закутанной в платок фигуры, шагающей впереди.

Отец Егорий открыл входную дверь своим ключом. И они вошли внутрь довольно темного помещения неясного назначения. Скорее всего, прихожую. Пересекли его. И вышли прямо на первый этаж учебного заведения, где обнаружили двери в обеденные палаты, или, проще говоря, столовые для студентов и преподавателей. Монах пояснил им:

— На нижнем этаже столовая и женское общежитие. Девушки учатся на регентов церковных хоров.

Поднялись по крутой лестнице на второй. Тут, судя по расписаниям занятий на стенах, располагались классы.

На третьем этаже, увешанном портретами людей в церковных облачениях, приемная начальства.

Теперь они через академическую церковь прошли на противоположную сторону здания. И попали наконец в музей.

— Эти покои или комнаты, в которых мы с вами находимся, — пояснил Егорий, — раньше назывались царскими. Потому что, когда сюда, в наш монастырь, приезжали императорские особы, они останавливались именно здесь.

Экспонатов много. Они дружно двинулись от стенда к стенду. Мимо разнообразных разноцветных облачений патриархов, драгоценных тиар, уникальных книг.

В другое время отец Анатолий с удовольствием постоял бы у необычного посоха с встроенными в набалдашник рукояти часами. Или почитал бы книги первопечатника Ивана Федорова в уникальных старинных переплетах. А может, помолился бы на древние иконы, написанные на заре христианства.

Но сейчас им было некогда. И они галопом по Европам двигались вперед.

Только притормозили и застыли на несколько минут у вещей, принадлежавших нашему самому главному святому, светлому человеку, который столько сделал для нашей истории и нашей церкви. У вещей Сергия Радонежского. Простенькая схима под стеклом. Кожаные самодельные тапочки-лапоточки. Металлическое долото, которым святой орудовал, как заправский плотник. Всё здесь. Всё на месте. А, почитай, семьсот лет уже прошло.

Так дошли они до того места, где лестница прямо из зала шла вниз. Спустились по скрипучим ступеням. И оказались перед закрытой дверью.

А у двери стояла миловидная девица. У нее было белое круглое курносое лицо, длинные ресницы и русая коса. На голове — синий платочек. Одета она была в короткую серую кофту-безрукавку. И длинную юбку в пол.

А очи у нее — голубые. Но тревожные. Как у испуганной лани.

Иеромонах Анатолий — глаз-алмаз — точно заметил, как дрожали тонкие девичьи пальцы, когда она доставала из сумочки ключи от прочной дубовой двери.

За дверью оказалась большая комната — запасник музея. Здесь стояли и лежали различные предметы. Увидев их, Мария Бархатова аж привздохнула. И Анатолий, отметив ее реакцию, спросил:

— Ну, как вам пещера Аладдина?

На что она полушутя ответила:

— Собака на сене. Такие вещи! И скрыты от людских глаз…

— И где же хранилось раритетное изделие? — спросил девицу Юрков.

Девушка молча открыла стоящий в углу этакий бабушкин сундук, окованный металлическими пластинами. Показала внутренности, где лежали аккуратно сложенные предметы культа: кадила, чаши, потиры, опахала.

— И кто первым заметил его отсутствие?

— Я заметила! — едва ли не шепотом ответила юная послушница.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Точнее! — продолжил свой опрос Юрков.

Анатолий начал записывать в блокнот свои наблюдения.

Бархатова поступила проще. Она достала свой телефон и быстро начала снимать внутренность кладовой. При этом она вздыхала и охала, удивляясь тому обилию предметов, которые могли бы составить гордость любого музея.

Дело спорилось. Но никуда не двигалось.

— Сюда бы сейчас вызвать экспертов да снять с этого сундука пальчики, — приговаривал Юрков, шустро отмечая все особенности места преступления.

— И собачку! — усмехнулся иеромонах. — И экспертизу органолептическую провести.

— Только не понравится все это хозяевам музея, — вторила им Бархатова, не отрываясь от камеры.

— Скажите! — сказала она молодому монашку, который с безучастным видом сидел на стульчике, пока эти звано-незваные гости рыскали по запаснику. — А нет ли описания или фотографии утраченного предмета?

Монашек по цепочке адресовал вопрос девушке. Та сначала смутилась, а потом нашлась.

— Должно быть! Несколько лет назад, кажется, делалось описание находящихся в музее экспонатов, — тихо сказала послушница. — Принести?

— Принесите! — напрямую к ней, минуя печального монашка с реденькой бороденкой, обратилась Бархатова.

— А я вот что вас попрошу, — попросил уже Егория иеромонах Анатолий. — Вы представьте мне, пожалуйста, список людей, которые знали о существовании этого копья. — И добавил: — Копья Пересвета.

Так каждый в силу своего разумения и начал работать по своей линии…

* * *

Они покинули место происшествия. А в здании уже кипела жизнь. Начались занятия. И в коридорах то и дело попадались слушатели, одетые в строгие черные кители со стоячими воротниками.

На выходе из музея уже сидел так же одетый дежурный и, уткнувшись в учебник, что-то бубнил про себя.

«Наверное, заучивает молитвы, — мельком глянув на семинариста, подумал отец Анатолий. — Да, охрана тут, как говорится, спаси господи…»

* * *

День прошел в суете. Получив описание и списки, Анатолий и Юрков начали их изучать. Патриарха и правящего архиерея они из числа опрашиваемых исключили. А вот остальных решили потревожить. Благо таких оказалось не так уж и много.

Разделили их на две неравные части.

Юркову предоставили ректора, самого наместника и двух архимандритов, имевших доступ в запасники. Ну а Анатолию как младшему по чину досталась разная прочая «мелочовка». В частности, начальник музея, пара экскурсоводов — гражданских лиц. В том числе и миловидная девушка, которая и выявила хищение.

Для отца Анатолия эти разговоры — длинные и зачастую необязательные — затянулись до самого позднего вечера. Начинал он их по старой привычке издалека. Как их учили в школе КГБ — сначала надо как-то расслабить человека, поговорить на близкие ему темы. Вызвать симпатию.

* * *

Первым в его списке был огромный гривастый монах неимоверной толщины, постоянно, судя по всему, потевший в рясе. Звали его Пафнутий. Он и заведовал всем музеем. И как выяснилось, на этой должности он был совсем недавно. Переведен сюда из московского монастыря, который является в церкви «местом силы».

От него иеромонах Анатолий узнал много интересного о церковной политике последнего времени, о делах, которые вызывали много пересудов. А вот о копье он ничего не узнал. Хотя Пафнутий считал, что его исчезновение — это заговор. Интрига, с помощью которой «враги» хотят скинуть его с должности смотрителя.

«Тоже вариант! — думал отец Анатолий. — Но маловероятный. Нашли бы что-нибудь попроще. Грехов-то у каждого немало. Тем более у такого могучего толстого аскета».

* * *

Большой интерес вызвал у отца Анатолия один из преподавателей. Он писал работу о Сергии Радонежском. И в связи с этим интересовался наследием великого старца как реформатора церкви.

Тут разговор зашел о более высоких понятиях. И Анатолий с большим интересом выслушал почти что лекцию, касающуюся современного положения церкви. И ее роли в жизни страны.

Сухощавый, интеллигентный, в круглых очках, профессор академии был одет в серый костюм. Анатолий знал, что в период гонений советской власти на церковь существовало такое понятие, как тайное монашество. Люди давали все обеты, полагающиеся монахам, но при этом вели обычную светскую жизнь. Таким наш следователь посчитал и профессора Кузнецова. Преподаватель был человек с юмором. И с парадоксальным мышлением. В ходе разговора высказал такие мысли, за которые черному монаху досталось бы на орехи.

— Знаете, на самом деле коммунисты спасли нашу церковь! — заявил он. — Ведь перед революцией ее авторитет был явно подорван. Особенно в кругах интеллигенции. Церковь тогда не смогла стать объединяющей силой, которая повела бы народ. Последующие репрессии очистили церковь. В ней остались только те, кто чувствовал в себе призвание нести слово Божие. Только самые стойкие и преданные. Церковь пала искупительной жертвой. И авторитет ее в народе вырос до невиданных доселе высот. Но, — профессор сделал многозначительную паузу, сложил губы в язвительную усмешку и пошел дальше, — но эффект оказался кратковременным. И сейчас по многим признакам я чувствую, что начался так называемый откат. Вы знаете, какой процент русских по-настоящему воцерковлен?

— Нет!

— Исследования показывают, что считают себя православными едва ли не все. А вот ходят в храм, причащаются, исповедуются процентов пять-шесть. Не более. Это ничтожно мало…

— Скажите, профессор! А в чем причина?

— Причин много. Все и не перечислить. Тут и три потерянных поколения. И общая мировая тенденция. Но главная, на мой взгляд, одна. Наша церковь начала отставать от жизни. Конечно, менять с ходу все нельзя. Это может развалить нашу церковь. Но менять придется.

— Опять обновленчество? Как в двадцатых-тридцатых годах?

— Современный человек живет сложно. В условиях острого дефицита времени. И, скажем, выстоять четыре часа обедни могут только те, кто по-настоящему воцерковлен. Остальные смотрят на обряды и ритуалы скорее как на театр…

— Опять же язык службы…

— Да, и язык тоже. В общем, все достаточно сложно. Посмотрите, что творится в Центральной России! Храмы строятся! А священников для них не хватает. И это громадная проблема. Нет пастырей добрых! А без них дело может угаснуть. Опять же состав верующих. Это в массе своей люди сельские по образованию и менталитету…

— Ну, я бы так не сказал, — возразил профессору иеромонах, вспомнив свою паству.

— Вы знаете, что в принципе церковь может быть как движущей, прогрессивной силой для народа, так и реакционной. Русская церковь, начиная от времен князя Владимира, всегда была для русского народа явлением прогрессивным, объединяющим. Православие позволило в тот момент объединить разрозненные племена в целостное государство, а из кривичей, полян, древлян создать народ. В период монголо-татарского ига, в борьбе с ним, наша церковь тоже сыграла свою роль. Не зря Сергий Радонежский отправил в поход на Мамая своих монахов-ратоборцев Пересвета и Ослябю. Этим он как бы освятил борьбу за независимость. Придал ей черты в какой-то степени крестового похода против басурман. Ну и дальше — создание общежительных монастырей с мощным хозяйством позволило продвигать государственные интересы России в самые отдаленные уголки Евразии…

Анатолию было чертовски интересно. Действительно, когда еще удастся поговорить с таким выдающимся человеком. Но «труба зовет». И он перешел к делам насущным:

— Иван Семенович! Вы использовали фотографии так называемого копья Пересвета в своей докторской диссертации наряду с другими артефактами, относящимися к эпохе Сергия Радонежского?

— Нет. Этот артефакт никак не упоминался в моей работе. И его фотографии не размещались в ней.

— А позвольте полюбопытствовать, почему?

— Ну, как бы это сказать. Старшие товарищи посоветовали. Посчитали, что история происхождения его недостаточно ясна. Легенды, мифы, понимаете, — это одно. А достоверно установленные исторические факты — другое.

— Ну почему же? Шлиман раскопал Трою, руководствуясь гомеровской Илиадой! И это всеми признано.

— Да. Ну, знаете, если быть точным, высшее руководство было против того, чтобы разглашать факт присутствия копья Пересвета в нашей стране.

— Понятно! — сказал Анатолий. Хотя толком ничего не понял. «Это скорее к Бархатовой, — подумал он. — Она специалист. Надо будет ее и спросить. Тем более что она и копается сейчас, устанавливая значимость предмета и его историю».

* * *

Схимонах встретил их суровенько.

Редкобородый «чичероне» Егорий со словами «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас» постучал в дверь келейки. Из-за двери послышалось хмурое «аминь», и весьма негостеприимный глас произнес:

— С чего вздумали меня беспокоить? Я сейчас занят!

Дребезжащим голоском, похожим на блеяние, печальный монашек продолжил:

— Мы по благословению отца наместника!

— Наместника?! — Анатолию в этом восклицании послышалось даже какое-то разочарование. Словно там, за дверью, ждали посланцев как минимум от патриарха, а еще лучше — от самого Господа.

— Ну, заходите! Так уж и быть, — смилостивился голос.

И они вошли в келейку. Небольшая, бедно убранная комнатка. На стенах распятия и образа. Книги. Стол. Стул. Кровать.

На кровати сидел густобородый мужичок с ноготок. Весь в черном. И в нашитых на одежде крестах и молитвах.

Схимонах — высшая ступень в монашестве. Затвор. Молитва. Вериги. Духовные подвиги. Так что этот Мафусаил, шевеля пушистыми белыми бровями под глубоким куколем, сам начал задавать вопросы иеромонаху:

— Кто таков? Откуда? Кто направил? Зачем?

Анатолий, как мог, объяснил старцу цель визита и свои полномочия. В конце концов диалог какой-никакой, но наладился. Правда, весьма своеобразно. Старец вещал. А Анатолий периодически вставлял свои реплики в его монолог.

— Все наши проблемы от евреев, — чеканил, рубил свою «правду-матку», кивая густой бородой и зыркая глазами из-под куколя, схимонах. — Вы посмотрите, сколько в нашей церкви русских священников! Мало. А крещеных евреев полно. Они и ведут церковь на союз с еретиками. Они хотят объединения с нечестивцами. Хотят… — он запнулся, подыскивая нужное слово. Наконец вспомнил: —…Экуменизма. Объединения с разными сектами. Русский народ на это не пойдет. Нам надо вернуть все, как было до революции. Только тогда мы сможем противостоять сатане. Это они и унесли копье. Продали его, как Иуда Христа. За тридцать сребреников.

Анатолий уже был знаком с такими людьми. И они ему активно не нравились.

«Видимо, он считает, что сидение в затворе само по себе сделало его непогрешимым. И от этого его так распирает».

А старый схимник — явно русский националист — чеканил фразу за фразой дальше:

— Из лагеря социализма мы попали прямо в лагерь капитализма! В России в силу ее богатств не должно быть бедных! Надо спросить у власть имущих, каким образом русское богатство стало основой для развития Европы, других стран мира, а не для развития русского народа. Конец света пришел, но никто его и не заметил! Россия — опечаленная страна!

«Красиво говорит, — думал отец Анатолий, выходя на улицу. — А главное — убежденно. Видно, думки у него не о душе, а больше о делах мирских. Наш родной, классический националист. Только, к сожалению, это не высокий, утонченный, интеллектуальный, умеренный русский национализм, который многие сейчас проповедуют в верхах. Это национализм кухарок и шоферов, принимающий грубые и отталкивающие формы. С его простой и от этого массово привлекательной формулой: «Бей жидов — спасай Россию!» Дай им волю — они развалят страну своей непримиримостью. И упертостью. А ведь национализм в нормальной дозе способен двигать народ вперед. Да, все дело в мере. Ох и раззадорил меня старый! Спрятался в келье. И думает, что держит Бога за бороду. Гордыня! Вот я какой! Легко любить ближних, сидя где-то в стороне от жизни. А ты полюби их, когда они тут, рядом. Нет, в старые меха не налить новое вино. Впрочем, что это я взялся судить. Ведь сказано в Писании. А я не сдержался. Ох, грех, грех какой! Прости Господи!»

* * *

С некоторым запозданием пришла и девушка. Миловидное, московское такое круглое личико. Нежный овал. Грусть на лице.

Одета, как обычно. Скромница. Юбка в пол. Туфельки. Коса. Платок. Но грудь высокая. Созревшая.

Казаков, как и перед каждой встречей, каждым разговором, и анкету проштудировал, и все, что можно здесь узнать о человеке, узнал.

Девушка из порядочной, верующей семьи. Училась в университете. Знает три языка. В миру умница и отличница не нашла себя. Друзей особых не имеет. Подруг — тоже. Замкнутая. Свои обязанности выполняет тщательно и пунктуально.

Она и обнаружила пропажу копья. Сразу доложила смотрителю музея. Тому, волосатому. Поэтому с нею разговор без дальних околичностей. Все просто и понятно. Сначала под копирку:

— Год рождения. Адрес. Образование. Фамилия, имя, отчество?

Казалось бы, простые вопросы. И бояться ей нечего.

Однако что-то пошло не так. Она явно зажималась. И что-то — он чувствовал — в ней как-то внутри напряглось.

«Странно, — думал Анатолий. — С чего ей напрягаться? Хорошая русская девчонка. И что она так перебирает этот свой платок?»

— А когда вы впервые узнали о существовании копья?

— Ну, несколько лет назад, когда я пришла сюда на работу.

— Кто вам о нем рассказал?

— Да бывший руководитель нашего музея…

— Понятно! А вот вы лично как думаете? Кому оно могло понадобиться?

Отец Анатолий явно уловил вибрации страха, которые один человек всегда чувствует в другом, а он, монах и исповедник, подавно. Был солдафон. А вот в монастыре утончился.

— Я… я не знаю! Кому может понадобиться такая вещь. Старая…

— Старая или старинная?

— Н-не знаю!

— Ну ладно! А вот скажите, пожалуйста, у кого еще имеются ключи от этого сундука, где хранился раритет?

— Наверное, у директора. Да мало ли у кого! Туда многие заходили. Кто по науке, кто из любопытства.

— Многие — это кто? Конкретно.

— Ну, вот профессор Кузнецов. Он интересовался. Недавно появился студент духовной академии. Такой любопытный мальчик.

— А как фамилия этого студента, который интересовался?

— Я… я не знаю! Такой чистенький, прилизанный. Ходит с книжкой всегда!

— Вы мне его покажете?

— Ну конечно!

— А вот к вам экскурсии ходят разные. Их кто направляет? Или они идут через кассу?

— Нет, экскурсии у нас только для доверенных людей. Они договариваются с руководством. И приходят. Чаще всего их сопровождают экскурсоводы. Или кто-нибудь из наших людей. Ну, из лавры. Или из академии.

— Понятно! А вот кто-нибудь из экскурсоводов проявлял какой-то интерес к копью? Или из экскурсантов спрашивал? Просил показать?

— На моей памяти такого не было. Хотя, кажется, был один случай. Приезжал человек из Москвы. Его водили. Кажется, он писатель. Что-то искал у нас для своего романа. Он спрашивал. А что, мол, кроме того, что есть в музее в экспозиции, есть еще в запасниках?

— А как его фамилия? Этого писателя.

— То ли Климов, то ли Дубовин. Точно не помню!

Так говорил он с нею. На разные лады, в разных интерпретациях, как учили, задавал вопросы по теме.

Но зацепки — явной, как таковой — не было. И получалось, что дело не клеится.

III

Отработали свои задачи. Собрались на совет. Или, точнее, на рабочее совещание.

Евгений Юрков — кругленький, живой и позитивный человек с полуулыбкой на устах — начал его с простых и понятных слов:

— Ну что, ребята! Зацепиться практически не за что! Я опросил всех высших должностных лиц. Никто из них никакой ценной информации не предоставил. Да и вообще, для них это не событие. Ну, подумаешь, в музее потерялась какая-то вещица. Вот так вот. И мне вообще трудно понять, зачем и для чего нас собрали. И кому это понадобилось, раз никому это не нужно? Для галочки? Мы, мол, искали. Для отвода глаз? Или для чего-то другого? В общем, я стал подумывать о том, а не отказаться ли мне вообще от этого дела? Пусть передадут в полицию. И там, как хотят, так и воротят…

Видно было, что старый сыщик разочарован общим отношением к их миссии. А также настроем в церковной корпорации.

Он сел в кресло и откинулся на сиденье.

Пришла очередь иеромонаха. Его доклад был сух и краток:

— Зацепок нет. Подозреваемых тоже. Есть только какое-то странное ощущение: не все чисто у этой девушки, Веры Нерадовой.

— Это какой? — переспросил Юрков.

— Той, что нашла пропажу. И доложила вышестоящему руководству. Она тоже вроде бы ничего не знает. Но очень сильно, как-то неадекватно волнуется от каждого заданного вопроса.

— Мало ли отчего человек волнуется, — вступилась за девушку Бархатова. — Может, у нее нос не напудрен. Или маникюр не в порядке. Или вы ей очень понравились. Вот она и волнуется, — подколола она отца Анатолия. — Пришел такой вот импозантный мужчина. Позвал на свидание. И вместо комплиментов — давай вопросы задавать. Тут поневоле заволнуешься.

Все рассмеялись. Напряженность спала.

— И все-таки что-то с нею не так, — заметил иеромонах. — Странная какая-то девушка. Надо бы поближе поинтересоваться ее окружением. И в конце концов, я тоже считаю, что при наших невеликих возможностях без содействия системы не обойтись…

— Система, система. Нет у нас никакой системы, которая работала бы «без смазки», — заметил Юрков. — Отправишь ты запрос и будешь ждать год, пока тебе соблаговолят ответить. Мы не в СССР теперь живем. Все эти экспертизы, мероприятия, планы всяких перехватов сегодня вообще малоэффективны. Кругом расхлябанность, взятки. Не знаешь, на кого и положиться. Новые времена. Хотя, впрочем, не все так плохо. Сегодня техника развилась до такой степени, что каждый человек каждую минуту находится под колпаком. Позвонил по телефону, а разговор записан. Снял деньги с кредитки — опять оставил след. Написал сообщение — зафиксировал свои взгляды в интернете. Это надо использовать! А система умерла. Нету ее больше… А так, черт знает что! — вырвалось у него.

Анатолий в недоумении смотрел на товарища. Для него все это было в новинку. Он, сидя в отдаленном монастыре, где нет телевидения, компьютеров, новых систем связи, и представить себе не мог, как изменился мир. И в лучшую ли сторону изменился?

Прервала молчание Мария Бархатова.

— Мальчики! — тоном строгой тети сказала она. — Не ругайтесь. И не шалите. Мне кое-что удалось узнать.

Оба переключили внимание на нее.

— Моя задача была выяснить — что же на самом деле мы ищем? Потому что сведения, которые сообщили нам «заказчики», туманны и не до конца проясняют ситуацию. И потом вот это нежелание обращаться в официальные структуры. Странно все как-то. Если бы все было чисто, то что скрывать?

— Ну и что получилось? — прервал ее монолог теперь уже Юрков. — Конкретно?

— Я покопалась в литературе, поговорила со специалистами по истории религий, истории оружия. И сделала для себя какие-то выводы. Что это за копье такое? Которым дорожат, но о котором все говорят шепотом. Итак, первый факт. Копье было вручено нашему иноку Пересвету перед Куликовской битвой. А потом возвращено в обитель. Но откуда оно появилось в обители? И здесь мне помогли наши специалисты — историки. По тем фото, которые нам предоставил музей, они достаточно уверенно заявили, что такие копья в России не ковались. Форма не та. И что это копье очень похоже на римское. Копье римских легионеров. Причем знатоки, специалисты по древнему оружию, говорят, что это не копье римского пехотинца, так называемое хаста, и не копье кавалериста, так называемое пилум. Это копье типа лонхе, стоявшее на вооружении легионеров военных гарнизонов. Странно, правда? Сергий Радонежский вооружает своего инока копьем римских легионеров? Зачем? И вот тут есть интересная версия. Как известно, Московское княжество в тот период времени поддерживало тесные связи с Византией. В частности, митрополит Алексий, тот, который был воспитателем героя Куликовской битвы, великого князя Московского, тоже посетил Византию в тысяча триста пятьдесят четвертом году. Где и был поставлен митрополитом Киевским и всея Руси. Там много деталей. Из Константинополя в то же время был доставлен ряд артефактов, которые мы видим сегодня в музее. Это, в частности, крест-мощевик, которым Патриарх Константинопольский Филофей благословил преподобного Сергия. Интересно, правда?

— Любопытно! — заметил Юрков.

Анатолий тоже с нескрываемым интересом смотрел на Бархатову. До сих пор он не понимал даже, зачем ее привлекли к работе. Чем она может быть полезна? А сейчас она его, можно сказать, заинтриговала.

«Какая умная баба! — думал он, глядя на нее. — И симпатичная…»

— Так вот, — продолжала Мария. — А что если Алексий привез и это римское копье? Но тогда возникает вопрос: как оно попало к преподобному Сергию?

Здесь тоже есть версия. Перед смертью, зимой тысяча триста семьдесят восьмого года, митрополит Алексий встречался с преподобным Сергием. Он хотел, чтобы Сергий стал на его место. Был митрополитом. Но тот отказался. И митрополитом оказался архимандрит Михаил. Личность странная и, я думаю, не слишком симпатичная святителю Алексию. А что если при этой последней встрече двух великих деятелей церкви Алексий и отдал это копье, доставленное из Константинополя, Сергию Радонежскому?

— А зачем? — спросил глядевший на Марию как зачарованный иеромонах Анатолий.

— А вот этого я пока не знаю. Надо подумать, порыться в архивах.

— Зато, во всяком случае, мы теперь знаем, что ищем, — заметил Юрков. — Копье-лонхе легионеров римского периода. Будем искать. Будем искать это самое лонхе. Но сначала надо искать людей, которые таким оружием интересуются.

Они еще раз определились — кому куда. И разошлись.

IV

Позвонил Юрков:

— Слушай, товарищ! Давай подъезжай сюда!

За небольшое время совместной работы они уже успели перей ти на «ты».

— Куда сюда? — переспросил его Казаков. В этот момент он находится рядом со столицей нашей Родины. Приехал по делам своего маленького монастыря. А точнее говоря, был в Софрино на фабрике по производству богослужебных вещей.

— Тут такое накопалось! Не дай бог!

— Чего это ты о Боге заговорил? — удивился иеромонах, давно понявший, что полковник милиции в отставке — полный, окончательный и бескомпромиссный атеист.

— Заговоришь тут. Давай срочно сюда!

— Первой же электричкой!

Анатолий доехал быстро. Подвез отправлявшийся в ту же сторону московский монах из большой, хорошо устроенной обители, судя по всему, принадлежащий к тому новому монашеству, которое в тучные годы поднялось в столице, как на дрожжах. Ряса на нем тонкая, особого щегольского пошива. Подстрижен он, как видно, у очень хорошего парикмахера. Борода холеная, аккуратная. Очки фирменные — «Марк О’Поло». Руки чистые, ногти полированные. Сам видный. И автомобиль — BMW.

Столичное монашество резко отличается от них — лапотников расейских. Вращается оно среди светских людей. Исповедуют и банкиров, и чиновников, и звезд шоу-бизнеса. Всем нужно прощение немаленьких грехов. Все хотят попасть в райские кущи.

Пойдет такой высокий человек в церковь, где какой-нибудь заскорузлый священник в пропахшем потом, потрепанном облачении будет тебя пытать о грехах? Нет, конечно!

Для богатых московских людей как бы образовалась своя церковь. Красивая. В золоте. Богатые и жертвуют хорошо.

Так что Феогност соответствовал.

Встретились они в хорошем месте. В ресторане. У старого товарища Алексея Пономарева.

Алексей тоже не бедствовал Решал по-прежнему проблемы разных людей. Помогал. Такую он избрал стезю — бывший тело хранитель первого и последнего президента СССР.

По дороге завязался интересный разговор. О новом веянии в церковной жизни. Точнее, о разделении крупных епархий. И о соответствующих изменениях в кадрах.

— Понимаешь! — излагал свое видение щеголь Феогност. — При таком разделении в каждой области появляются два, а то и три епископа. Раньше как было? Один губернатор. Один митрополит. Они общались на равных. А как теперь строить диалог с властью? Какой из архиереев главный? С кем губернаторы будут решать вопросы? Если будет три представителя церкви?

— Я слышал, что это связано с нашими международными связями, — не преминул щегольнуть своим знанием дел церковных иеромонах. — В одной Греции имеется восемьдесят шесть архиереев церкви. В украинской церкви тоже их больше, чем у нас. А страна-то маленькая. Вот, стало быть, в случае Вселенского Собора получится, что мы не будем иметь преимуществ при голосовании…

Помолчали, глядя на дорогу.

— Может быть, он хочет, чтобы церковь была ближе к простому народу? — снова высказывает задумчиво свои предположения отец Анатолий.

— Да это все вилами по воде писано! — Отец Феогност разра зился целой тирадой. — Скорее всего, в церкви возникло напряжение. Появилось много молодых карьеристов, которые тоже хотят возвыситься. Сам Патриарх как-то выступал по этому поводу. Вот им и дают дорогу. И возможность себя показать!

— Может, он хочет отдалиться от власти? Боится, что эта власть долго не продержится? А когда рухнет, как в семнадцатом году, под руинами погребет и церковь?

— Кто его знает?! — философски заметил отец Феогност, сворачивая на кольцо.

* * *

Собрались все.

У Юркова лицо было радостное. Просто расплывалось в улыбке.

Бархатова немного приболела, ее знобило. Но она держалась молодцом.

Молодой архимандрит, которого до сих пор особо не посвящали в результаты поисков, тоже был тут.

А Юрков накопал нечто, с одной стороны, странное, а с другой — обнадеживающее. Впрочем, он не крутил, не вертел, а сразу, что называется, взял быка за рога:

— Конечно, мы могли бы достаточно долго и, может быть, успешно проводить розыски по классической методике, но я исходил из того, что всякий современный молодой человек, а уж тем более молодая девушка, не может отказаться от современных гаджетов и средств связи. А также тех возможностей, которые они предоставляют в сфере общения. — Видимо, Юрков долго готовился к произнесению этой речи и выучил ее наизусть. Поэтому преамбула показалась всем длинной. — Так вот. Исходя из этого постулата…

— Короче, Склифосовский! — не выдержав, подначил Казаков. — Что ты накопал?

Юрков сбился с тона. И уже обиженно, но просто произнес:

— Мы покопались в компьютере этой девушки, на которую ты обратил особое внимание. Поискали ее аккаунты в соцсетях. Почитали переписочку!

— Фи, как вы могли! Подсматривать, подглядывать… — в свою очередь съязвила Бархатова. — Как не стыдно! Переписку девушки читать…

— Посыпаю голову пеплом. Если бы не воля покойной матушки…

— Да хватит вам ерничать! — не выдержал Казаков. — Выкладывай, что ли!

— В общем, сухой остаток. Переписывается она с одним молодым человеком. Ну, значит, там, где знакомства. И в своей переписке он сильно интересуется местом, где она работает. То бишь музеем. Говорит, что тоже имеет интерес к истории. Даже учится на историка. Ну а она, дуреха, ему выкладывает все о своем музее. Хвастается раритетами. В том числе и этим самым копьем Пересвета. Короче, у них знакомство, переросшее сначала в роман по переписке. А потом уже в настоящий роман. На почве совместных интересов. Назначаются встречи. Несколько раз в Москве. И два раза он приезжал сюда. Последний — как раз за две недели до исчезновения копья.

— А что из этой переписки можно сказать о личности этого героя нашего романа? — спросил Казаков. — Кто? Что? Откуда?

— Ну, это было тоже делом техники.

— В тихом болоте! — удивился теперь уже и наместник, до сего момента спокойно сидевший в своем кресле.

— Его зовут Фарид Ниязов. Отец — татарин. Мать — узбечка. Вот такая взрывоопасная смесь, — продолжил Юрков. — Учится в Москве. В институте. Я нашел его сотовый телефон. И попросил распечатку переговоров. У этого парня очень обширные связи. И не только в России. В Киргизии, Казахстане. А главное, за последние полгода он много раз общался с турецкими товарищами. Но говорили они не по-русски.

— Так что же это получается? Девочка крутит роман. Невинная овечка хлопает глазками, когда мы ее спрашиваем о том, интересовался ли кто-то копьем. А она водит нас за нос! — заметил Казаков. — О-ля-ля!

— Да, водит за нос! — глубокомысленно повторила Бархатова.

— Водит или не водит — надо все выяснять! — отчеканил Юрков.

— Будем теперь уже допрашивать? — спросил Казаков.

— С пристрастием! — пошутила Бархатова.

Казаков уловил в ее тоне что-то игривое, женское, то, что предназначено только ему — иеромонаху Анатолию. Какой-то намек.

И он покраснел. Потому что сегодня ночью снилась ему она — Мария Бархатова. И снилась в таком виде! Ох, упаси Бог! Да и вообще, что-то между ними происходит. Чувствует он, как тянет его к ней. Тянет, ну просто сил нету. И хорошо ему тут с нею сидится. И хочется продлить общение.

* * *

Девушка Вера миловидная. Платье в пол. Когда увидела их грозную троицу, видно, что-то почувствовала. Стушевалась. Пошла красными пятнами. А когда Юрков, так сказать, принял грозный вид всезнающего следователя и напрямую задал вопрос:

— Что ж ты, Вера, так нас обманываешь? Правду про своего Фарида не говоришь? — тут она и раскололась.

Захлопала глазками. Слезки-то потекли по щечкам.

Бархатова дала ей платочек, чтобы вытирала.

А дело-то, оказалось, выеденного яйца не стоило.

Жила-была девушка Вера. Очень даже хорошая девушка из верующей семьи. Папа, мама, так сказать, интеллигенты в третьем поколении. Дочечку воспитывали в строгих правилах то ли советской, то ли уже российской действительности. Так что знала Вера аж три языка. А вот любви не знала. Сторонились ее, такой вот несовременной, мальчики.

А любви-то, понятное дело, ой как хочется. Да семью, да детей!

Ну, со временем родители тоже поняли, что дали маху. И решили все исправить. Определили на работу в музей при духовном учебном заведении. Может, найдет русская красавица себе парня среди молодых студентов.

Но объявился «красный молодец» откуда не ждали. Из интернета. И давай девке голову морочить. Комплиментами да лайками сыпать. Закружилась девичья головка. Наконец-то он пришел! Тот, кого она так долго ждала.

— Он попросил меня показать ему наш музей. Приезжал в лавру! — всхлипывая, рассказывала Вера о своей неудачной любви. — Мы разговаривали. И я даже сама не понимаю, как он уговорил меня показать это самое копье.

— А потом попросил тебя дать его на время? — подсказал Юрков.

— И я… дала! — снова залилась слезами девушка. — Он говорил, что хочет показать его знакомому специалисту в области холодного оружия. И как-то так он меня уговорил. Сказал, что вернет копье через три дня. Но… не вернул. Я ему звонила. Говорила. Он все обещал. А потом пропал. Перестал отвечать на звонки.

Казакову, как когда-то на заре его работы в органах, стало даже жалко ее — дурочку. Такую умную, грамотную, много знающую, но дурочку.

Он даже подумал про себя: «Времена меняются, а девчонки наши так и остаются верными сами себе. Ищут любовь. Этим и пользуются проходимцы всех мастей».

— А почему же вы не рассказали всей истории сразу? — задал сложный вопрос Юрков. — Надо было, раз уж так случилось, все и рассказать.

— Я думала, что он вернется. И вернет копье. А потом испугалась, что рано или поздно его хватятся. И решила: лучше сама открою пропажу. Тогда на меня и не подумают.

«А она, оказывается, не так и проста, как мне показалось. Да, видимо, не зря у нас сложилась поговорка, что в тихом болоте черти водятся. И вообще, даже здесь есть кое-что, что она скрывает. Видно, не только о любви он с ней говорил. Может, и о религии тоже».

— Ну а как вы думаете? — спросил Казаков. — Зачем ему это копье?

— Я не знаю! — ответила она. — Может, продать. Может, для себя. Но он очень им интересовался. Все спрашивал — как оно попало к нам. В музей. Почему так называется…

По ее тону, усталому и такому равнодушному, Казакову стало понятно, что она уже пережила эту историю. И начинает успокаиваться.

Они отпустили девочку. И она ушла, написав в своих показаниях на листке все, что им было нужно.

— Ну, теперь вроде ниточка есть, — заявил самонадеянно Юрков. — По телефону, компьютеру, машине мы его вычислим. Человек сегодня полностью просвечивается. Нет даже смысла следить за ним, гоняться по стране. Мы его найдем!

— Это если он такой одиночка-любитель раритетов, — неожиданно вступила в разговор Бархатова. — А я подозреваю, что здесь вовсе не простой интерес.

— А в чем дело? — поинтересовался Казаков, теперь уже открыто любуясь ею. Он в эти минуты думал о том же самом. Что встреча эта с Верочкой, история с копьем вовсе не случайность. Не шалость мальчишки. За ней прослеживается точный расчет. Но мысли эти он от себя отогнал. А она их высказала.

Ох и нравится ему эта умная баба из музея. Прямо с такой хоть в разведку. Хоть куда!

И он мысленно представил себе это «хоть куда»… И тут же стушевался. Что за хрень?! Он же монах, дал обет безбрачия, целибата! И столько лет его хранит!

Знал бы кто — как ему дался этот самый обет. И его сохранение. А тут…

«Вот он, бес, — подумал отец Анатолий. — Подстерег, зараза!»

Но, с другой стороны, ему почему-то было приятно это проявление, «шевеление» силы жизни, несмотря на столько отшельнических лет, сохранившееся в нем.

— Надо понять: зачем ему это копье? Да еще татарину. Нужно понять ход его мыслей, — снова заговорила Бархатова. — А ход его мыслей можно понять только тогда, когда мы до конца разберемся или хотя бы выстроим версию появления этого копья.

— Ну, вы выстраивайте версию! А я уж об этом мерзавце за неделю выясню все! Поговорю с нужными людьми. Попрошу собрать на него и электронное, и обычное досье. Так что за работу, товарищи! — Повторяя знаменитые слова Хрущева, Юрков покинул помещение. И забрал с собою показания Веры Нерадовой.

Ушел и отец наместник.

Казаков остался с Бархатовой один на один. И чтобы как-то прикрыть свои несвоевременные мысли, заговорил о нейтральном:

— Вот, Мария Федоровна… Вы работаете в Музее истории религии. И наверное, много знаете. Но все-таки — кто вы? Православная?

— Я православная буддистка, — со смехом ответила она.

— Это как? — удивился Казаков.

— Понимаете, Анатолий, — теперь уже серьезно заговорила она. — Я верю в то, что есть некая сила, которая действует по неведомым нам законам. И действует во все времена. Даже тогда, когда человека не было и в помине. А люди уже, исходя из уровня своего развития, персонифицируют эту силу в виде богов, ангелов, демонов. И так далее. В древнейшие времена они наделяли этой силой животных, гром, реки, деревья. Короче, от жуков-скарабеев в Древнем Египте эта сила персонифицируется до Богочеловека в христианстве. То есть, если говорить серьезно, то по мере изменения человека, его духовного роста, менялись и его представления о божествах. В древнейшие времена это были животные. Потом боги стали такими же, как люди. Возьмите хотя бы греческих олимпийских богов. Они так же любят, грешат, завидуют, вмешиваются в человеческие распри. Воюют на той или другой стороне. Потом из сонма богов выделяется главный. Приходит единобожие… Ну, в общем, что тут говорить? Когда знаешь, как зарождалась та или иная религия — понимаешь, что нет ничего вечного. Я, как ученый, в той или иной мере знакома с сотней — как минимум — культов. И ранее практиковавшихся. И ныне существующих. А когда видишь, откуда что растет, ко многим вещам относишься иначе. Иногда скептически.

— А христианство?! Православие? Это единственно правильное учение?!

— Если судить по известным нам фактам, то на первом этапе христианство было просто сектой, родившейся в лоне иудейской религии. Поэтому с ним и поступали так жестоко. И сейчас у нас с сектантами не церемонятся. А уж в те времена!..

Удивленный и даже слегка смущенный, Казаков замолчал. Ему нужно было время, чтобы осмыслить услышанное.

— Есть много заимствованного! — понимая, что уязвила собеседника, но все равно стараясь уж выговориться до конца, продолжила Мария. — Сыны божии, кстати говоря, были и до христианства. Вспомните Геракла, который был сыном Зевса и земной женщины. А египетские фараоны, объявлявшие себя богами?

Мария уже ушла, а Казаков еще долго смотрел на дверь, закрывшуюся за этой интересной и знающей женщиной.

Неожиданно ему подумалось: «А ведь история святого Георгия, побеждающего змея, очень напоминает историю Персея, который уничтожает морское чудовище и выручает дочь царя Андромеду!»

V

Через неделю команда собралась в том же месте и в том же составе. Иеромонах и полковник застали Бархатову с толстенной, в тисненом золотом переплете книгой в руках. При виде своих товарищей по делу она отложила ее и воскликнула:

— Эврика!

Посидела какое-то время молча и, внимательно посмотрев на недоумевающих «ребят» из-под круглых очков, добавила жарку:

— Я, кажется, наконец могу построить, как вы говорите, версию!

Оба ее «подельника» с интересом воззрились на ученую даму. Только у Казакова вместе с интересом проглядывало восхищение и даже чуточку благоговение. А у Юркова проскальзывал скептицизм. Он словно бы говорил взглядом: «Ну-ну!»

А она начала импровизировать, отталкиваясь от тех скудных фактов, которые имела в наличии. И речь ее была весьма и весьма любопытна:

— Итак, копье появилось в наших исторических преданиях в тысяча триста восьмидесятом году. Перед битвой с монголо-татарами на Куликовом поле, как известно, преподобный Сергий Радонежский благословил князя Дмитрия Донского на поход. А чтобы придать этому походу характер священной войны против басурман, дал князю двух своих иноков — Александра Пересвета и Родиона Ослябю. И кроме того, возможно, дал Пересвету это копье. Но откуда оно у него было? И почему Сергий Радонежский абсолютно недвусмысленно сказал князю, что его ждет полная победа над Мамаем?! И вот тут мы вступаем в область догадок и предположений. А что если эта уверенность связана с копьем? И копье Пересвета — не просто старинный артефакт, а как-то связано с древними легендами и мифами, которые до сих пор волнуют воображение историков…

Известен факт, что митрополит Алексий посещал Константинополь. Прожил там почти год. И был поставлен на Киевскую митрополию. Известно также, что Константинопольский Патриарх Филофей благословил Сергия Радонежского крестом-мощевиком на новые подвиги во имя православной веры. Если учесть, что из Константинополя на Русь ехали и невесты для великих князей, то связи у Московского княжества и Византии были очень, я бы сказала, плотные.

Анатолий с восхищением смотрел на Марию и радостно улыбался. Юрков же разочарованно хмыкнул:

— Это мы уже слышали в прошлый раз!

— Что такое тысяча триста пятидесятые годы для Константинополя? Это уже не могучая империя, включающая в себя десятки народов. Это небольшое государство, которое со всех сторон теснят враги. И славяне, и их, условно говоря, идейные противники — крестоносцы. В таких условиях вполне возможно, что Константинопольский Патриарх и принял решение передать древнюю реликвию в Московское княжество, где началось формирование нового русского государства, впоследствии позиционировавшего себя как Третий Рим. Я думаю, копье это попало к Сергию именно таким путем. Или с Алексием. Или в качестве дара.

Могло быть такое? Вполне! Попала же в Москву легендарная библиотека Софьи Палеолог. Большая библиотека. А тут копье. Что же это может быть за реликвия? Копье. Мы уже установили его тип. И то, что им пользовались римские стражники. А что если это то самое? Знаменитое копье Лонгина, Копье судьбы… А? Первое упоминание этого копья содержится в Евангелии от Иоанна: «один из воинов пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода». Множество легенд рассказывают о судьбе этого копья, которое обрело чудесные свойства после распятия Христова. Якобы им владели по очереди Константин Великий, король готов Теодорих. Потом вождь гуннов Аларих, император Юстиниан, Карл Великий. И так далее и так далее…

Не буду вас утомлять этим длинным перечнем. Но вот письменные свидетельства о местонахождении этого копья могу вспомнить. Некто Антоний из Пьяченцы, паломник, совершивший поездку в Иерусалим, написал, что в храме Святого Сиона он видел терновый венец и копье, которым был пронзен Иисус. В шестьсот четырнадцатом году Иерусалим был захвачен персами. К ним якобы попали и все Страстные реликвии. Дальше вот что. Согласно пасхальной хронике, наконечник копья был отломан и в том же шестьсот четырнадцатом году оказался в Константинополе. Где с тех пор и хранился в храме Святой Софии. А позже в церкви Фаросской Богоматери вместе с другими святынями христианства.

Это факты. И якобы Копье судьбы находилось в Константинополе до тысяча четыреста девяносто второго года. То есть когда столицей Византии уже владели турки. И султан якобы подарил это копье папе Иннокентию Восьмому. Тот увез его в Рим. И поместил в соборе Святого Петра. Дальше копье как бы распадается на несколько артефактов. Жан Кальвин, известный французский богослов, в своем сочинении «Трактат о реликвиях» тысяча пятьсот сорок третьего года, посвященном подлинности христианских реликвий, сообщает об известных ему четырех копьях, находящихся в разных храмах. Одно — в Риме. Второе — в Париже. Третье — в аббатстве Теналь в Сентонже. Четвертое — в Бордо.

На сегодня мы имеем также несколько артефактов, претендующих на звание копья Лонгина. Одно из них — в Вене, второе — в Ватикане, третье — в Кракове. И есть еще одно — в Армении, в Эчмиадзине.

И каждое претендует на подлинность. Особенно много разговоров было о венском копье. Почему так? Да потому, что считается, что тот, кто владеет Копьем судьбы, тот будет вершить судьбы мира. Особенно верил в это Адольф Гитлер. Еще в молодости он посещал Венский музей истории искусств и часами стоял перед этим артефактом. А когда он присоединил Австрию, то вывез это копье в Мюнхен. И хранил у себя. Начиная мировую войну, он был уверен, что теперь поработит весь мир. Но дело кончилось крахом. А копье, после того как попало в плен к американцам, вернулось в Вену. И там находилось до две тысячи третьего года. Тогда был сделан всесторонний анализ копья. И выяснилось, что оно древнее, но не то самое. Скорее всего, это копье мученика-воина Маврикия…

Краковское копье отпадает само собой, так как оно только копия венского. Но в последние годы Армения утверждает, что владеет Копьем судьбы именно она. Так ли это? Сомнительно. Если армяне владеют таким сокровищем, то почему этот народ постигло такое бедствие, как геноцид в тысяча девятьсот пятнадцатом году? И нынешнее рассеяние по миру тоже не очень способствует такому повороту дел.

И вот, исходя из всего этого, я могу предположить, что настоящее Копье судьбы могло еще в XIV веке попасть из Константинополя в Россию. И находилось здесь все эти годы и века. И тогда понятно, почему Сергий Радонежский был так уверен в победе над Мамаем. И тогда понятно становится, почему Россия одолела мировое зло — фашизм и выросла до великой советской империи, управлявшей половиной мира. И сегодня снова вступает в борьбу с сатаною, который теперь уже не в силах одолеть нас в открытой битве, берется уничтожать нас, разлагая изнутри.

«Ребята» сидели ошеломленные. Но каждый по-своему. Наконец Евгений Юрков слегка присвистнул и скептически сказал:

— Красиво собрано! Мол, все воевали. Искали. А оно себе потихонечку лежало в России. И без шума и пыли делало свое дело. Но как-то все уж очень бездоказательно. Привезли. Скрыли. Знали только самые посвященные…

— Но само копье-то имеется в наличии! — возразил воодушевленно иеромонах Анатолий. — И кому-то оно понадобилось! И мы его ищем. Аж дух захватывает!

— Это факт! — подтвердила Бархатова и с благодарностью взглянула на Казакова. — И копье, судя по описанию, римского периода. Такое, каким пользовались легионеры гарнизонов. Настоящее — у нас. А поддельные — на Западе.

— То оно или не то — это пусть определяет экспертиза, — заметил Юрков. — Я фантазировать не привык. А вот новые данные о похитителе удалось найти. И данные весьма интересные. Пришлось прочесать все возможные базы данных. Виртуальные и настоящие картотеки. В том числе и закрытые. И вот что у нас в сухом остатке об этом Ниязове. Тысяча девятьсот девяностого года рождения. Место рождения — Ферганская долина. После окончания исламского университета в Саудовской Аравии надолго исчез из поля зрения. Объявился пару лет назад в Санкт-Петербурге, где вступил в нелегальную ячейку экстремистского движения запрещенного в России «Хизб ут-Тахрир». Был замечен на собраниях этой организации. По взглядам ярый исламист. Сторонник ваххабитского течения в исламе. Вот фото. Вполне современный молодой человек. Не очень-то похож на экстремиста. Я попросил подключиться к его розыску моих товарищей!

Увидев удивленные лица Анатолия и Марии, добавил:

— Это чисто моя инициатива. Если что — валите на меня. Но о копье ничего не говорил.

— А вдруг он тоже узнал, что это может быть Копье судьбы? — задала мелькнувший у всех в головах вопрос Бархатова. — И решил им завладеть?

— Хорошо, если он сам решил. Для себя. Кое-какие данные показывают, что этот парень недавно ездил в Турцию!

— ???

— О-о!

Бархатова не выдержала:

— Откуда вы это знаете?

Юрков тоже не удержался:

— Девушка, все граждане, выезжающие за границы нашего отечества, имеют загранпаспорта. А на границе их предъявляют. И прежде чем их выпустить к самолету, паспорта сканируют на компьютере. Вам достаточно?! Или продолжить о базах данных?

— Господи, мы все под электронным колпаком, — пробормотала Мария.

— Так и есть! — любезно-язвительно ответил ей Юрков, которого, видимо, задело ее недоверие к его информации.

— И что теперь делать? — спросил Казаков.

— Ловить его надо, негодяя! Задерживать мерзавца. Пока он не вывез это копье!

— А почему вы думаете, что он его вывезет? — спросила Бархатова.

— А потому, что его сотовый телефон, который теперь находится в городе Н-ске, как сообщает сотовая компания, постоянно соединяется с Турцией. С маленьким городком на сирийской границе. И у меня есть подозрение, что это неспроста.

— Помилуй, Господи, нас, грешных! — пробормотал Анатолий.

А Бархатова встрепенулась:

— Тогда у меня есть версия — зачем оно ему понадобилось. Сейчас ведь набирает силу так называемое Исламское государство. Люди, которые собрались создавать всемирный халифат. И в руководстве этой организации есть настоящие знатоки не только ислама, но и истории других религий. В частности, я знала такого профессора Хаджи Адада. Потом он служил в иракской армии. После вторжения американцев и падения Саддама профессор-полковник долго бедствовал, так как его «зачистили». Недавно я случайно увидела в одном из западных изданий его портрет. И почитала интервью в интернете, где профессор — неглупый и грамотный человек — уверяет всех в непобедимости ИГИЛ, залогом которой считает Божественную волю.

— Так вы что думаете? — спросил Анатолий. — Это похищение как-то связано с этим профессором?

— Мы можем только предполагать, — задумчиво ответила Бархатова. — А располагает Господь Бог.

VI

Толкались на Московской кольцевой часа полтора. Безнадежно ругали того дурака, который строил эту дорогу с ее неудобными развязками в форме больших петель, или «бабочек». Чуть не попали в аварию, когда огромный грузовик начал неожиданно перестраиваться из ряда в ряд. И облегченно вздохнули, когда впереди замаячил синий дорожный указатель на Тулу.

— И сами не едут, и другим не дают! — проворчал сидевший за рулем своей «Лады-Калины» отставной полковник милиции Юрков.

Но бывший подполковник казахского спецназа, а ныне иеромонах не откликнулся. Он слушал вполуха и думал о женщинах, вернее об одной из них: «Хорошо, что мы строжайше запретили этой Вере, этой дурочке, общаться с ним! С этим парнем. И почему девчонки такие глупые? Первый встречный позвал. И на тебе. Она уже готова на край света бежать».

Он посидел молча. Поглядел в окошко: «А может, это хорошо, что девчонки такие глупые. Иначе как бы они влюблялись в нас, если бы были шибко умные? В таких дураков?»

Тут он вспомнил свою первую неудачную любовь, которая так обманула его юношескую преданность. И расстроившись, принялся ругать Лужкова, который не смог, имея «море денег», построить нормальную кольцевую.

Их поиски, можно сказать, вступили в завершающую фазу. Недавно позвонили Юркову товарищи из технического отдела. И сообщили о местонахождении этого Ниязова. В маленькой гостинице недалеко от Тулы.

Теперь они выехали туда. На место. Чтобы взять его в оборот. И выяснить, где находится артефакт. Простенькая комбинация. А все-таки приятно.

Выехали на мост через широко разлившуюся Оку.

Мост не блещет новизной. Полно незаделанных стыков. Водителю приходится внимательно следить за дорогой.

«Тула — интересное название у этого города оружейников, — думал отец Анатолий. — С чем оно связано? Вроде нерусское. Говорят, в этих краях были знаменитые броды, через которые ордынцы переправлялись во время походов на Русь. Переберется орда через реку, а потом рывком преодолевает оставшуюся сотню километров. И выходит к столице Московского княжества. А Тула откуда? Интересно!»

— Маша! А вот название Тула. Оно откуда пошло?

Тихо сидевшая на заднем сиденье Бархатова ответила быстро, будто думала о том же, о чем и он:

— Я об этом где-то читала. В Орде была такая ханша — мать нескольких ханов. Очень влиятельная женщина. Звали ее Тайдула. И поселение это было названо по ее имени. А потом стали сокращать. Была Тайдула — стала Тула.

— А это не та Тайдула, которая ослепла? И наш митрополит Алексий совершил чудо? Приехал в Орду и вылечил ее! — вспомнил историю Анатолий.

— Не знаю! Может, та. А может, и не та. Дальше от этих мест, за Рязанью, уже было Дикое поле, где обитали степняки.

Наконец трасса привела их к кольцевой дороге вокруг Тулы. Город с его зданиями начал оставаться слева в стороне. А они, завернув с главной дороги на перекрестке вправо, подъехали к раскрытым воротам, на которых виднелась горделивая надпись «Гостиница-спа». Странное такое строение. «Роскошный» придорожный спа-отель. Явление, возможное только в России.

Заехали во двор. Бархатова осталась в машине ждать. Казаков вооружился травматикой. Юрков взял с собой электрошокер и баллончик с перцовым газом.

Они рассчитывали на внезапность своего появления. Застукают. Задержат. Обыщут. И найдут где-нибудь в сумке под кроватью ценный экспонат.

Но человек предполагает, а судьба располагает. Оказавшись в чистеньком холле, они подошли к дежурному, стоявшему за стойкой под круглыми часами за спиной.

Анатолий, пока Юрков разговаривал, разглядывал часы. И удивлялся. Было чему. Они показывали разное время в разных городах мира. Тут было московское, парижское, лондонское, нью-йоркское и еще бог весть какое.

«Это понты. Чем мы хуже какого-нибудь Гранд-отеля в столице?!»

Порывшись в компьютере, прилизанный портье заявил им, что такой постоялец у них действительно ночевал, но уехал рано утром:

— Странный был. Приехал ночью. В два часа. Поспал чуть-чуть. А потом снялся. Как будто с цепи сорвался… И завтракать не стал. Хотя я ему предлагал…

Видно было, что портье даже расстроен таким небрежением гостя к их гостинице.

И хотя у них уже было фото, Юрков спросил на всякий случай:

— Как он выглядел?

— Да симпатичный такой парень. Современный. Что-то в нем есть такое восточное. Волосы длинные. До плеч. Зачесаны назад. Глаза миндалевидные. Бородка. И говорит так вкрадчиво. А одет обычно. Джинсы. Ветровка с капюшоном…

Облом.

Они вышли на крыльцо. Постояли на резиновом коврике. Юрков позвонил кому-то из своих. Анатолий знал, что отставники никогда не расстаются со своей агентурой. И она им помогает работать дальше.

На лице Евгения после того, как ему перезвонили, появилась гримаса разочарования.

— Сигнал пропал, — сказал он Казакову.

— Какой сигнал? — спросил иеромонах.

— Сигнал от телефона, по которому мы его вели. Доехал до трассы М-4. И пропал. На лукойловской заправке.

— Может, выключил телефон?

— Трубка, она и выключенная дает сигнал. Скорее всего, он понял. И изолировал ее. Скрылся, гад. Хотя мы его все равно достанем. Машина-то его не испарилась. А на трассе везде натыканы камеры. Номер и марку мы знаем. Так что никуда ты не денешься, голубчик от большого брата…

Но пошли они несолоно хлебавши.

Только они начали спускаться по ступенькам, как снова раздалась издевательская в данный момент мелодия юрковского сотового телефона «Гром победы, раздавайся».

Глядя на то, как меняется выражение круглого лица Юркова, Казаков понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Сказала? Она. Вера! Не может быть! Что же нам теперь делать? Ё-моё! — Уже открыв дверь в салон автомобиля, Евгений остановился.

— Что там приключилось? — нервно спросил отец Анатолий, которому не терпелось побыстрее добраться наконец до этого говнюка, доставившего им столько хлопот и оторвавшего его от устоявшейся привычной жизни в монастыре.

— Наместник звонит, — коротко отвечает, не отрываясь от трубки, Юрков. И лицо его снова принимает озабоченное выражение. — Ни фига себе! Как она могла?! Да ее за это надо привлечь! Любовь! Какая любовь?! Отодрать ее, как сидорову козу!!

Наконец разговор закончился на этой утверждающей ноте. Юрков зло схлопнул свою «раскладушку» и одновременно растерянно и резко сказал:

— Эх, Вера, Вера! Дура ты набитая! Наивная дура!

Потом пояснил Казакову:

— Отче, такое дело. Овечка наша призналась на исповеди архимандриту… Он сам ее исповедал… То есть допросил, по-нашему… Что после нашего допроса она долго думала, переживала, сомневалась, курва такая, и в конце концов позвонила, передала этому сраному ваххабиту, что его ищут! Мол, ему лучше самому прийти. С повинной. Такие дела…

— И давно это выяснилось? — спросил Казаков.

— Да вот сейчас, наместник мне сразу позвонил. Получается, что он теперь предупрежден!

— Ну да!..

* * *

Поехали в Тулу. Юрков покинул их на стоянке у управления.

Не было его долго. Но через пару часов он вышел обнадеженный. И показал с порога поднятый палец вверх:

— Тяжелые тут люди! — заметил он, усаживаясь за руль. — Но в конце концов капля камень точит. Нашелся знакомый. Вместе работали. — И добавил уже по делу: — Нужный нам «Рено Логан» исчез с трассы «Дон», свернув на старую дорогу на Богородицк. Там его засняла передвижная камера, выставленная по дороге на Епифань. Превысил скорость, засранец…

— В этом районе, кстати говоря, — замечает Бархатова, — расположен государственный природный музей-заповедник «Куликово поле».

Она достала свой модный телефон и настроила по нему карту дорог.

— Заповедник создан пятнадцать лет назад и включает в себя несколько музеев. В Туле, Епифани и селе Монастырщина. Обширная территория. Охранная зона — около двадцати тысяч гектаров. Куликово поле — первое ратное поле России.

Восхищенный и слегка озадаченный тем, как глубоко вошли технологии в жизнь людей, иеромонах Анатолий заметил:

— Значит, наш басурман побежал туда. Там его надо искать.

— Где нет камер видеонаблюдения. Не достает сотовый сигнал, — добавил Юрков. — Впрочем, он его уже скрыл.

— Ну что, поехали? — спросил Казаков.

— Сейчас позвоню кое-куда. Предупрежу. Если он выедет где-нибудь на трассу, чтоб нам сообщили. Ну а мы уже сами ножками, ножками. Места там шикарные. Но особо нигде не спрячешься. Села бедные. Народу немного. Чужак всегда на виду.

— А у меня там в храме служит старый товарищ. Отец Алипий. Заодно и повидаемся, — обрадовался отец Анатолий.

— Тогда тронулись!

И видавшие виды «Жигули» полковника в отставке выехали на дорогу.

— Вы знаете, какое у этого парня погоняло? — обратился к пассажирам Юрков.

— Какое?

— Челубей! Такой вот у него позывной.

— Н-да. Интересно.

— Я тоже так думаю.

«Лада» прошла по старой трассе, проскочила мимо остановки автобуса, сделанной в виде древнерусского шелома, и наконец свернула на Епифань. Тихий городишко, появившийся через несколько веков после Куликовской битвы.

Но Епифань они не удостоили своим вниманием, потому что на посту ДПС инспектор, которому Юрков показал свое удостоверение, сказал:

— Узбек ехал. Спрашивал дорогу до Монастырщины. Я его и запомнил потому, что ехал на иномарке. Вишь, гастарбайтеры уже начали у нас тут обживаться. Оседать. Лет пять тому назад приезжали — были голь перекатная. А теперь на иномарках разъезжают…

Но Юркову было неинтересно слушать дальнейшие сетования гаишника, который от скуки готов был распинаться еще час.

Он втиснулся обратно в свои «Жигули», и они погнали вперед. К Монастырщине.

По ходу дела прямо в салоне шло некое импровизированное совещание. Говорил Юрков:

— Понятно, что сейчас он съехал с дороги, с трассы «Дон», только потому, что ему надо уйти от наблюдения. Телефон выключил. Заизолировал его. Теперь ему надо спрятаться от камер. Но дальше — по проселочным дорогам — куда он уйдет? Он все равно выйдет на трассу. Значит, ему надо избавиться от машины. Чтобы уехать отсюда незаметно.

— А может, он поменяет номера? — предположил Казаков.

— Иномарка! «Логан!» Вычисляется элементарно. Так что вряд ли!

— Тогда надо понять, где конечная цель его дороги! Куда он устремляется. Судя по его звонкам и связям, он хочет свалить из страны. Куда?

— Скорее всего, туда, куда звонил. В Турцию. У нас с ними безвизовый режим. Самолеты летом летают из многих городов. Вот он возьмет или уже взял билет. Сдаст копье в багаж. И свалит! — предположил Юрков.

— Правильно рассуждаешь, товарищ! — сказала Бархатова, молчавшая до сих пор. — Очень интересная версия. Будем принимать ее за основную. Тогда он должен стремиться к аэропорту. Желательно к ближайшему, откуда чартеры летают в Стамбул или Анталью. Так легче затеряться среди народа. Отдыхающего.

— И есть еще одна немаловажная деталь, — продолжил мысль Юрков. — Насколько я знаю, в московских аэропортах багаж просвечивают. И стало быть, там могут обнаружить копье. А в таких провинциальных, как, скажем, в Липецке, Воронеже — можно проскочить. Вот мне кажется, он и едет в эту сторону.

— И что из этого вытекает? — спросил и сам себе ответил Казаков. — А из этого вытекает, что его надо ловить на месте. В аэропортах.

— Да, на трассу он может выехать где-то километров через сто пятьдесят. А там и Воронеж рядом! Заехал в аэропорт и тю-тю.

— Значит, нам надо выяснить, когда из Воронежа есть рейсы в Турцию. И ждать его там.

— А вдруг он на ближайший рейс не сядет. И будет ждать следующий?

— Надо разделиться! — предлагает Мария Бархатова. — Кто-то останется здесь, в Монастырщине, и будет искать его в этих местах. А кто-то должен ждать его в аэропорту.

— Ну, тогда сама жизнь решает, — отвечает Юрков. — Я в Воронеж. А вы можете остаться здесь. Проехать по селам. Будем поддерживать связь и координировать действия.

— Ну, ты же нас не высадишь посреди дороги? — с надеждой в голосе спросил иеромонах.

— Тебя, может быть, и высадил бы. А вот Марию — никогда! Кстати, Маша, вы можете ехать со мной. Он и один здесь справится, — лукаво поддразнил Евгений.

— Да я, пожалуй, останусь здесь, — серьезно, не уловив иронии, заметила Бархатова.

У Казакова в этот момент в душе вспыхнула прямо какая-то мальчишеская радость. И ликование. Глупое, давно забытое счастье, что эта интересная, умная и несомненно сильная женщина будет с ним рядом. И он сказал торопливо:

— Тогда давай к отцу Алипию. Надеюсь, он не откажется нас приютить.

* * *

Промелькнули названия придорожных сел: Вишневая, Милославщина. Дорога тянется через степи, балки и овраги.

Наконец проскочили через мост над речкой Непрядвой. Повернули по указателю «Монастырщина».

Завиднелся уже недалеко музейный комплекс. А рядом с ним и краснокирпичный храм на зеленом лугу.

Храм непростой. Зеленый купол похож на воинский шлем с православным крестом над ним.

А вокруг простор такой, что можно задохнуться.

Подъехали на стоянку, что возле музейной экспозиции. И минуя ее, сразу пошли к храму. А там — батюшки мои! На крыльце храма Рождества Богородицы стоит отец Алипий. Сухонький, сгорбленный, с трогательной косичкой на голове и седой интеллигентской бородкой. Только глаза молодые, живые, думающие. Всплеснул рукавами:

— Анатолий! Какими судьбами? Я слышал, ты живешь в обители! Иеромонах! Спасаешься!

— Все так! Все так! — Анатолий и сам, честно говоря, не знал, что так обрадуется старому знакомому.

— То-то матушка моя обрадуется! Я ей много о тебе рассказывал. О судьбе твоей. О жизни непростой. Надолго ли?

— На денек-другой!

— Зря! Зря, здесь у нас благодать. Душою отдохнул бы!

Зашли в храм. Прочитали молитву.

Даже атеист Юрков — и то обмахнулся на всякий случай щепотью.

Но прошло минут десять — и засобирался:

— Вы оставайтесь, а я попилил в Воронеж. Надо его перехватить.

— Да отобедайте хотя бы с нами! — попробовал удержать его Алипий.

Но тот ни в какую.

— Дела! Дела! Тороплюсь! — и колобком покатился к автомобилю.

— У него, правда, дело. Срочное. И сложное. У меня тоже. Потом расскажу, — объяснил Анатолий.

Юрков уехал. А они остались.

Отец Алипий со времен их последней встречи изменился. И перемены — и в образе жизни, и в образе мыслей — были видны налицо. Видимо, последние тучные годы как-то сказались и на сельских священниках. Разбогатели прихожане, община — легче стало жить и им. Так что подвез он их к своему дому на «Жигулях». Молочно-белая «пятерочка» — это, конечно, не иномарка, но в пространстве перемещалась бойко.

А в доме тепло, радушно встретила матушка. Умаявшаяся, полная, простая, но счастливая женщина. И четверо на лавках. Две девочки, два мальчика. Большая, дружная, ладная семья.

Взглянул на них Анатолий и вздохнул. Позавидовал. Глазенки сверкают. Возятся в своем углу. Строят что-то. Заводила — старший.

Посадили обедать. На обед — красный украинский борщ. Салат простой из мясистых помидоров и огурцов с постным маслом. На второе — картошка толченая. И по кусочку жареной рыбки. С Дона.

Отец Алипий пояснял:

— Все свое. Все свое. С огорода. Рыбку принес Колюшка. Вот святой человек. Простой деревенский паренек. А душа чистая, как родник. Когда к нему ни обратишься — всегда поможет.

Здесь она, Святая Русь. Притаилась в этих бескрайних степях. Задонщина.

Так слово за слово — разговорились. О жизни. Отец Алипий уже не жалуется на тяготы. У него теперь другие проблемы:

— Ужас какой-то настал. Шлют и шлют инструкции, указивки, требования. На все дай отчет. Сколько крестил. Сколько отпел. Сколько привел к вере. Бесконечные инструкции-разъяснения. Бюрократия такая, что десять лет назад и не снилась. Успевай только отписываться и отмахиваться. Дошло до того, что требуют отчет о том, сколько причастил. А мне кроме писания отчетов надо еще и мирскими заботами заниматься. Семейство дай бог! И ладно бы на пользу все эти отчеты шли, а то так. Соберут и отправят, что в корзину, что наверх. Бумажное время. Не продохнуть!

— Да, — вздыхает гость. — Церковь обюрокрачивается!

— Вот и говорю, милый ты мой человек! Все от недоверия. Наш архиерей Николай — тот прямо так и говорит: священникам доверять нельзя. У них семья, дети, внуки. Им жить надо! А я только Богу и церкви служу. Хотя кто знает, чья служба Богу нужнее — наша или монашеская?! — как-то так робко замечает Алипий.

— У кого сердце чистое! — примирительно говорит Анатолий. — Тот Богу лучше служит. Монахи тоже всякие бывают!

— Вот и я говорю. Что ж мы, второсортные, что ли? Я, например, как человек, преображаюсь, когда веду литургию. Такую радость Господь дает. Такую силу, что горы сдвинул бы!

— По вере твоей будет дано тебе!

— Да, точно, точно. Благодаря Господней милости и существуем! — заметил Алипий. Потом добавил о заветном: — И вот, когда идет причастие, чувствуешь в себе некое преображение. Нет между человеком и Богом никого. Прямо чувствуешь присутствие Господа!

Пауза. Посидели. Помолчали.

— Я так понимаю, — тихо так и проникновенно заговорил отец Алипий. — Основа церкви — приход. Корень ее. А приход никого не интересует. Что происходит? Как священник трудится? И эту корневую систему никто не обихаживает. Не ухаживает за нею. Она отсыхает. Уж как я стараюсь! Изо всех сил. Без подмоги. А число прихожан не растет. Остановилось. И это проблема. Умрет приход — не будет и церкви.

Что мог сказать в ответ этому мужичку, этому подвижнику он, иеромонах Анатолий? Чем утешить его печаль? Он только подумал: «Да, правду говорил схимник: опечаленная страна Россия».

Здесь, в отдаленной деревне, в голове его роились разные мысли, которые там, в монастыре, где он провел столько лет, были бы названы опасными: «А ведь белое духовенство, которое по своей природе ближе к жизни, ближе к народу, стоит в своем подвиге выше нас — монахов. У него забот полон рот. Он и семью кормит, и архиерея. И Богу служит. И народ на правильный путь наставляет. И все один.

Непросто душу свою сохранить в борьбе один на один с бесами. А здесь, в заботах дня, как он умудряется сохранить ее? И что в итоге? Ни званий церковных, ни должностей, ни наград он не получит.

Времена очень даже переменились. А порядки все те же. И неужели любовь, которую человек испытывает к женщине, к своей семье, — это какая-то не та любовь? Второсортная, мешающая ему духовно расти?! Ох, что-то не верится мне! Ведь Бог сказал людям: “Плодитесь и размножайтесь!” А монах, зажавшись в своей келье, всю жизнь сражается против этой Божьей заповеди. Получается, против Божьей воли?»

* * *

Но застолье застольем, а дело торопит. Анатолий в двух словах постарался, не вдаваясь в подробности, рассказать, по какому такому важному поводу попали они в эти края. И что ему надо от отца Алипия. Так что отдыхать после обеда не пришлось. Уговорились начать поиски прямо сейчас.

Женщины остались, а мужики сели на все ту же молочно-белую «пятерку» и поехали по окрестностям.

«Рено Логан» с московскими номерами — не иголка в стоге сена. В карман не спрячешь. Так что шансы есть.

Перво-наперво зашли, конечно, в музей. Пока Алипий разговаривал, Анатолий погрузился в атмосферу. Прошел по залам. Разглядывал экспонаты. Особенно его удивил полный конский доспех на втором этаже. Он полностью покрывал коня степняка и делал его «бронированным». А он-то считал, что такие были только у рыцарей. На Западе.

Анатолий, в котором заиграла казачья кровь, даже прикинул, как бы он сам гляделся в бехтерце, остроконечном шеломе и на таком «бронированном» коне? Он долго стоял и у картины, изображавшей героя Куликовской битвы Александра Пересвета. Думал: «Удивительная судьба! И как все повторяется! Сначала воин. А потом монах!» И неожиданно: «Как и я!»

Он даже прикоснулся к железной кольчуге под портретом.

Но его тут же остановил строгий голос дежурной:

— Товарищ! Экспонаты трогать руками нельзя!

Тем временем отец Алипий опросил этих невидимых свидетелей истории — экскурсоводов.

Но вспомнить они ничего такого не вспомнили. Много людей. Много машин. Все идут и идут. Был ли такой человек? Или не был? Бог его знает!

До самого вечера они с отцом Алипием перемещались в этом обширном пространстве. Ездили по окрестным деревням. Уже в сумерках, когда алая полоса солнца на западе начала таять за степью, вернулись домой.

Но отсутствие результата — это тоже результат.

Повечеряли чем Бог послал. И отец Алипий уже предложил им располагаться в детской комнате. А ребятишек забрать к себе. Но Анатолий, понимая, что неудобно ему, монаху, спать в одной комнате с женщиной, спросил потихоньку:

— А у тебя сеновал есть?

— Конечно! Без коровы как тут такую семью прокормить? Без кормилицы-то!

— Постели мне на сеновале!

— Ночью холодно будет!

— Да ладно! Я привычный, — ответил иеромонах.

— Ну, на сеновале так на сеновале.

* * *

И вот он лежит на душистом сене. В открытое окно сеновала Анатолию видно яркое звездное небо. Он ищет уже привыкшим к темноте взором знакомые созвездия. Но ничего толком вспомнить не может. Разве что Полярную звезду.

«Все забывается», — думает он, вглядываясь в мерцающий космос.

В ночной тишине слышен неумолчный шум сверчков, изредка перебиваемый лаем собак и шорохом крыльев летучих мышей. Где-то за стеной шуршит мышь. Иногда вздыхает в темноте буренка.

«Господи! Как прекрасен созданный Тобой мир! Эти звезды. Облака. Травы, которыми так пахнет из степи. Ведь рай! Рай — наша земля! И почему мы никак не можем жить в этом раю, в мире, красоте, любви и покое?! Почему, Господи?

И вот здесь, на этом поле, семьсот лет назад сошлись сотни тысяч людей. И убивали безо всякой пощады друг друга во имя своих богов и амбиций.

Сколько же здесь душ отлетело на небеса! Сколько народа полегло! И наших, и татар. Почему, Господи?!»

Он уснул, будто растворился в этом просторе, в этих ковыльных степях. Душа воина и монаха начала свое странствие в поднебесном мире.

«Пересвет! Пересвет!» — кто-то дергал и толкал его в плечо.

И он пробудился. Из того сна в этот сон, в котором он не иеро монах Анатолий, а схимонах Александр Пересвет. Открыл во сне глаза. И душа его заполнилась чем-то, что называется радостью и благодатью. И еще знанием. Того, что сегодня он умрет. И смерть эта будет не в постели. А на поле битвы.

И от этого знания ему еще радостней. Он стар. Жизнь его подходит к финалу. А что может быть лучше и прекрасней, чем умереть в бою за свой народ?! За веру православную! И оказаться на небесах. Жить в мире с Господом.

Наконец-то сбудется то, о чем он мечтал, творил молитву в храме. О чем он поведал великому старцу Сергию, который и послал его, смиренного инока, сюда, на поле брани.

И опять во сне чудятся голоса: «Пересвет! Пересвет!»

Он слышит гул. Топот копыт. И видит, что по земле там, вдалеке, движется черное облако. Как черный вихрь, оно наползает на травы Куликова поля.

А он уже на коне. И чувствует, как нервная дрожь пробегает по атласному боку гнедого…

И вдруг тревога пронзает сознание Пересвета-Анатолия: «Копье! Где мое копье?» — то, которое ему дал с пастырским благословением великий старец. И повелел беречь как зеницу ока.

Ах, вот оно! Висит на ремне. Блестит солнце на самом кончике его острия. Этим копьем он и сразит зло. Зло, которое воплощено теперь в этих всадниках, покрытых пылью с саадаками и колчанами стрел за спиной.

Пересвет окидывает взглядом наше войско. Лица все свои, родные, простые. За них ему предстоит сегодня умереть. За этих москвичей, суздальцев, новгородцев, владимирцев, которым еще только предстоит стать русскими, скрепив этот союз здесь кровью.

Вот он наконец увидел и того, с кем ему предстоит сразиться. Великан Челубей. Доспех сидит на нем как влитой. И сам он черной глыбою возвышается на коне. Но копье — копье Челубея — такое огромное. Оно метра на полтора длиннее, чем его собственное.

«Не достану! — думает Пересвет. — Не даст. С ходу этим копьем он вышибет меня из седла. И я даже не доскочу до него… Что делать?»

«Сними доспех! Останься в схиме!» — Голос прозвучал так явственно, что он оглянулся, чтобы увидеть того, кто это сказал.

Но вокруг никого не было.

«Ангел Господень, что ли?»

Он понял подсказку. Медленно слез с коня. Дал подержать его юному отроку, который был приставлен к нему.

— Ослябя! Помоги расстегнуть панцирь!

Ослябя, товарищ боевой юности, понял его без слов.

При столкновении на встречных курсах длинное острое копье Челубея не упрется в панцирь и не вышибет Пересвета из седла, а пройдет сквозь тело, как нож по маслу. И они сойдутся настолько близко, что Пересвет достанет его своим копьем, которым благословил его на бой игумен.

Обшитый бляхами панцирь Пересвет отдал отроку:

— Надень! Он спасет тебя в бою!

Перекрестил его. И уже в одной черной схиме с крестами и в куколе взгромоздился на коня.

Татары уже рядом. Как осиный рой жужжат, повизгивают, носятся перед мертво молчащими и твердо стоящими на земле рядами ратников.

Сто пятьдесят лет поражений и унижений, слез, крови, рабства уже на генном уровне породили страх перед степняками. И он знает, что только его подвиг может сейчас вдохнуть в них волю к победе, к жизни. Открыть великую дорогу для этого особенного, затерянного в лесах и снегах народа.

Мурза Челубей выехал из ряда своей сотни и, оглашая рыком степь, потрясая огромным копьем, стал звать на бой поединщика.

Пересвет осенил себя крестным знамением. И потихоньку тронул поводья.

Высокий седой ковыль стелется под ноги его коня. Бежит навстречу так, что ветер в ушах, степь.

Удара в грудь он даже не чувствует! Ощущает только сильный толчок, отдающий в руку и плечо, от своего копья. Мелькают круг лые от удивления глаза басурманина. И еще он успевает краем глаза увидеть, как заваливается назад богатырская туша мурзы. Выскакивает из стремени его пыльный рыжий кожаный сапог…

Анатолий просыпается в темноте. Так же светят, сверкают над головой звезды! Только созвездия над ним уже другие. И луна серпиком взошла над спящим селом.

И чудится ему, что где-то там, за рекою, в темноте, и поныне горят огни татарских костров. Ржут степные кони. А теплый ветерок доносит до него из глубины веков голос павших на этом поле предков. И степной седой ковыль будто шепчет, повторяя за ними: «Пересвет! Пересвет! Пересвет!»

Так и лежит он до утра, пока лучи восходящего солнца не стирают картину звездного неба. И новый день открывает, распахивает ему свои объятия.

* * *

После завтрака, с утра пораньше они снова выехали на по иски. И как ни странно, сегодня им сразу повезло. Какой-то «дед-салопет», выгонявший из ворот своего дома коз на пастбище, после приветствия с ходу подкинул им идею. Чуть шамкая беззубым ртом, он объяснил:

— Машину я такую не видел. Но вам пошоветую съездить к туристам. У них там палатошный городок.

— Где? — уточнил Алипий.

— Та где Дон с Непрядвой шливается. Там, почитай, кажный год туристы стоят. Лагерь у их там. И много разного народа наезжает. Бывает, десятка три-четыре машин стоит на стоянке.

Через четверть часа они были уже у лагеря. И правда, стояло тут полтора десятка разномастных автомобилей. И среди них «Логан». Но с другими номерами.

«Похоже, этот парень сообразительный. Понял, что не только по трубке его можно запросто отследить».

В общем, по всем приметам машина та. А вот номер.

«Надо подождать, понаблюдать за нею. Ну а когда хозяин появится — поговорить!»

Так и решили сделать. Поставили «пятерку» в ряд. И стали ждать.

Утреннее солнце уже начало припекать, а владелец все не появлялся. В общем, истомились они с Алипием. И через пару часов такого бесплодного ожидания решили разделиться.

Отец Алипий как местный житель, да еще и священник, должен пойти в стоящий рядом палаточный лагерь. Поговорить с администрацией, посмотреть на месте, что да как. Поискать хозяина машины там.

А Казаков будет продолжать свою вахту.

Так и сделали.

Анатолий, приоткрыв дверцу, наблюдал за тем, как священник подошел к штабной палатке. И заговорил с поварихой — местной женщиной необъятных размеров и высокого роста. Этакой богатырь-бабой.

Та внимательно слушала его. Кивала. Потом ответила, показывая рукой в сторону виднеющейся полоски воды.

«О чем они там говорят? — тревожился Казаков. — Что она ему показывает?»

И в этот миг он наконец заметил. Тонкий белотелый юноша с черной бородкой и нежными чертами свежего личика. Только слегка раскосые, миндалевидные глаза указывают на смешение кровей. Парень бочком, бочком уходил от дальней палатки и, забросив за плечи на ходу рюкзачок, устремился к стоянке.

«Он!» — понял Анатолий. И бросился наперерез.

Казаков, конечно, изучал рукопашный бой, знал по роду своей деятельности немало приемов. Но большой боевой и жизненный опыт привел его к тому, что он, как и американские полицейские, выработал простые правила: «Если нарушитель прет на тебя с голыми руками — возьми дубинку. Если у него в руках нож — достань пистолет. А если он вооружен пистолетом — то вытащи из багажника винтовку или дробовик…»

Анатолий не стал изменять принципу. И рванул наперерез с резиновой битой в руках. Но финальная схватка не состоялась. Ниязов увидел бегущего наперерез человека и рванул от машины в сторону.

Напрасно погнался за ним Казаков. Возраст не тот. Огрузнел бывший спецназовец. И не смог догнать быстроногого сукиного сына.

Тот оторвался от него. И скрылся в густых кустах, росших на берегу Непрядвы.

А там попробуй его найди!

Он, правда, попробовал. Но черта с два!

Хитрый узбек как в воду канул.

Вернулся отец Анатолий к Алипию, который уже ждал его у машин.

— Упустили? — разочарованно спросил священник.

— А! — махнул рукой Казаков. — Не догнал. Где они, мои годы молодые?

— Что делать будем?

— Подождем!

— Он не придет! Пуганый заяц. Не вернется.

— Давай вскроем машину! Осмотрим. Снимем с двигателя карбюратор. Чтоб не уехал ненароком.

Вскрыть автомобиль для специалиста — минутное дело. Осмот рели машину. Ничего не нашли.

«Что он, дурак, — оставлять вещи?»

Предупредили администратора и дежурного по лагерю. Чуть что — звоните!

Позвонили Юркову. Рассказали, как было дело. Тот посетовал. Но обнадежил их: «Я тут всех на ноги поднял! Негласно. Не уйдет!»

Дай-то Бог!

* * *

В доме у Алипия застали лубочную картинку. Пахнет тестом и яблоками. Окруженная детишками — «круглолица, бела, словно тополь стройна» — Мария Бархатова печет пироги и плюшки к обеду. И по всему видно, что все счастливы, веселы и довольны от этой общей возни на кухне.

Видно, что и раскрасневшаяся, разрумянившаяся от огня Мария, как рыба в воде, в этой атмосфере любви и обожания. Ей даже весело. Так весело, что огорченный неудачей Казаков поддается общему настроению. И на душе у него светлеет. Глядя на ее испачканную мукой щеку, он думает: «Среди этих галдящих, суетящихся детей и есть истинное дыхание Божественной радости жизни. И я бы мог так. Жить в любви».

Она оглянулась. И по ее глазам он понял, что они думают об одном и том же.

Часть VI. Чистая река воды жизни

I

В начале сотворил Бог небо и землю.

Отделил свет от тьмы. Сушу от воды.

Создал небо и звезды.

Рыб, птиц и зверей.

В последний день творения сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию, сотворил его: мужчину и женщину.

И благословил их.

Так началась история творения, которая не кончается и поныне. День за днем, век за веком, тысячелетие за тысячелетием идет этот процесс. Потому что эстафету творения подхватили люди. Творить — их долг и одновременно радость. Только в творчестве человек становится рядом с Богом.

Аминь.

II

Неожиданно, после долгого молчания, объявился Андрей Франк.

Жил себе тихо-мирно в своей немецкой стороне. А тут вдруг электронная почта выплюнула письмо:

«Здравствуй, Александр!

Пишет тебе, может быть, слегка подзабытый, но, наверное, хорошо известный в прежние времена Франк. Обращаюсь к тебе, друже, вот при каких обстоятельствах моей жизни…»

Чем Франк на новой родине только не занимался! Пытался торговать нефтью, открывал языковую школу для переселенцев, переводил книги, а сейчас работал штатным переводчиком в суде. Жизнь наладилась. И в конце концов, он освоил и главный западный принцип: «Наслаждайся комфортом каждый день и каждый час».

И Андрей наслаждался.

Каждый вечер он кушал хорошие немецкие сосиски и пил хорошее немецкое пиво. Уважал он также свиное колено, бараньи голени и жареные колбаски. Его когда-то треугольное личико округлилось, а пивной живот выпирал из брюк так далеко, что он уже боялся летать самолетом. (Откидной столик просто ложился на пузо сверху.)

От такого «счастья» приключился с ним диабет. Такая гадость, от которой можно ждать чего угодно. То язвы на ногах появляются, то слепнуть начинаешь.

Борьба, как всегда, пошла с процесса похудения. Франк сбросил за пять месяцев тридцать пять килограммов. И казалось, совсем близко была его победа. Но на то эта болезнь и коварна, что никто не знает, во что она выльется.

Стало у Андрея что-то побаливать под левым ребром, где у человека, как известно, находится селезенка и разные другие серьезные органы. Он, естественно, обратился к самым лучшим в мире немецким врачам: мол, герры и херры — такое дело — болит, понимаете ли! Ну а те ему начали выписывать разнообразные таблетки. Под язык. И для приема внутрь. Не помогло.

«Доктора, миленькие, скажите, в чем тут дело?» — заголосил он.

И наконец один умный доктор, сделав все необходимые анализы, сообщил ему неутешительный диагноз:

— Герр Франк, у вас рак поджелудочной железы!

Вот такая она оказалась, хваленая немецкая медицина!

Начинаются мучения. Как то: химиотерапия, лучевая терапия. Ну и всякие такие чрезвычайно грустные вещи. Те, которые показывают по телевизору. И которые не показывают тоже.

В общем, болезнь то наступает, то отступает.

И в какой-то момент, когда больной чувствует — с одной стороны, некоторую ремиссию и облегчение, а с другой — понимает, что помощи ждать неоткуда, он начинает ждать чуда! Чуда, которое спасет его угасающую жизнь!

Так вот и случилось с Андреем.

На этом этапе он и написал письмо старинному другу. И в конце этого письма попросил выслать ему некое вещество, препарат, который российские огородники используют для прикормки плохо растущих растений. Мол, «у нас оно опробовано и дало поразительный эффект в борьбе со страшным недугом». Дубравин, естественно, внял зову старого товарища. «Лекарство» было срочно найдено, закуплено и передано самолетом с одним из отправляющихся в Германию сограждан.

Но, видно, и это «чудо-лекарство» не помогло. Потому что месяца через два раздался у Дубравина телефонный звонок. Звонил Франк:

— Здорово, Санек!

— Привет! Как дела? Я тебе лекарство отправил. Довезли? Помогло?

— Да, спасибо, довезли. А дела так. Не очень. Лечусь. Прохожу все эти курсы. Обрили меня налысо.

— Это почему? — вспомнив усы и кудри своего старинного друга и приятеля, спросил Дубравин.

— Химиотерапия, будь она неладна! Но я не жаловаться звоню. Тут, понимаешь, у меня есть дело.

— Какое? Чем смогу — помогу!

— Мне добрые люди сказали, что есть в России, где-то в Забайкалье, дацан буддистский. И там есть ученый лама, который творит чудеса по части здоровья. Он лечит какими-то своими травами и молитвами. А еще в этом дацане есть нетленное тело какого-то ламы. Так вот, если ему помолиться, то он поможет!

Ну что тут можно ему сказать? Человеку, который болен и надеется на чудо. Дубравин сказал:

— Хорошо! Что надо сделать?

— Надо найти дорогу в дацан. Где он находится. И договориться, чтобы я мог с этим ламой встретиться.

— Ну что ж, сделаем! — привычно ответил Дубравин. — Не без проблем. Но сделаем.

Договорились созвониться через пару дней.

Вечером, вернувшись домой, Дубравин рассказал о разговоре Людке:

— Слушай, Люд! Видно, дела у нашего Андрюхи совсем нехорошие. Хочет он найти какой-то дацан где-то в Забайкалье. А там какого-то ученого ламу. Ты знаешь, я по этой части не силен. Может, ты по своей линии займешься? — И добавил дрогнувшими губами: — Как бы чего не случилось…

— Андрюшка! — Людка, конечно, тоже не забыла своих друзей детства. — Конечно, я все сделаю!

Благодаря Интернету мир стал маленьким, как их деревня. Связаться, пообщаться с человеком даже на другом континенте — пустячок.

Как говорилось в советское время: «Через завсклад, директор магазин, товаровед, продавец с заднего крыльца», а точнее, через Петербург она вышла на Улан-Удэ, где жила знакомая Марии Бархатовой. И оказалось, что речь идет о том знаменитом ученом ламе, который наставлял ее «в безмолвии разума».

Но так как Дершиев находился в дацане, где Интернета нет, то пришлось вести переговоры с женщиной, стоящей в его близком окружении, некоей Майей.

Прошла еще неделя-другая. И из столицы Бурятии поступил сигнал, что лама Дершиев, известный своими целительскими способностями, может принять больного.

* * *

Они ждали его на выходе из аэропорта. И когда Дубравин увидел идущего за тележкой худенького старичка, рядом с которым шла дородная женщина в шляпке, не удержался, воскликнул в изумлении:

— Андрюха! Ты что же такой старый?

Потом понял свою бестактность. Осекся. Обнял друга.

После всех ахов и охов все сели на рейс, летящий в Забайкалье. Пошли разговоры, разговоры. Слово к слову тянется. Андрей, исхудавший, но бодрый, еще не сломленный болезнью, не замкнувшийся в скорлупе переживаний, повторял то и дело:

— Я жизнь люблю! Я хочу ею наслаждаться!

Все только за.

Немного успокоились. Пошли расспросы. О друзьях-товарищах:

— А что Казаков Толька? Он-то как?

Дубравин добросовестно отвечал:

— Он теперь у нас отец Анатолий. Воевал на Кавказе. Потом жил в Казахстане. Теперь уже много лет в монастыре. Сначала был послушником. А кем сейчас является, я даже и не знаю. В последний раз мы с ним разговаривали с год назад. По телефону. Но я постеснялся выспрашивать, что да как. А он не слишком старался распространяться о своей монастырской жизни. Так, поговорили.

— Какой-то он задумчивый стал, — заметила сидящая рядом Крылова. — Раньше он от монастырской жизни был прямо в восторге. А теперь не очень.

— Ну а как наш герр Турекулов? Он уж точно, наверное, своей жизнью доволен? — вспомнил Андрей Амантая. — Большой босс…

— Был, — ответил Шурка. — Был даже премьер-министром независимого Казахстана. Это высшая точка в его карьере. А там, как я слышал, столкнулся с аграрными лоббистами. Какой-то закон хотел провести о земле. Ну и каким-то планам встал на пути. Начались выступления. В общем, «папа» его передвинул с этой должности. И обитает он теперь послом Казахстана при Европейском сообществе. Можно сказать, отдыхает душой. Хотя какие наши годы, чтобы отдыхать?! Ему даже чуть меньше, чем мне…

— Да, вот так вот, — заметил Андрей, рукой ероша седой ежик чуть отросших после химии волос. — Скоро будет нам по половине века. Можно сказать, жизнь прожита, — грустно так добавляет он.

— Брось, Андрюха! — начал утешать друга Дубравин. — У нас все впереди. Подлечим тебя! И все будет хорошо!

— Да, там такие серьезные врачи тибетской медицины. Чудеса делают. Совсем безнадежных на ноги поднимают. — Людка хотела, видно, как-то поддержать дух Андрея. Но осеклась, поняв, что «в доме повешенного о веревке не говорят». И зря она ляпнула про безнадежных!

Но Франк, да и жена его Нэля на это никак не отреагировали. Видимо, они столько уже всего передумали за время его болезни, столько переговорили о врачах, о методах, столько всего послушали и перетерпели, что сейчас им «все по барабану». Это на первом этапе, видно, все слова были важны. А сейчас уже нет.

Дубравин, чтобы замять неловкость, продолжил рассказ:

— Ну да, вот так наш Амантайчик теперь стал дипломатом.

— Номенклатура! — заметил Андрей. — Из нее просто так не уходят. — И добавляет: — Все вернулось на круги своя. Управляющий слой своих не сдает ни при каких обстоятельствах. «Мы не сеем, не пашем, не строим! Мы гордимся общественным строем!» — такой вот девиз у него был в советское время.

Дубравин подхватил речевку:

— «Мы не сеем и не пашем, а валяем дурака. С колокольни палкой машем, разгоняем облака!»

— А еще была, — добавила Людмила, — «Не сеют, не пашут, а шляпами машут!»

И все рассмеялись, вспомнив детство золотое, незабвенное. И советские времена, когда они были молоды, полны надежд и планов, ждали светлого будущего всего человечества — коммунизма. И верили в свою звезду.

Нэля, жена Франка, старательно закрутила пипку наверху, из которой струя холодного воздуха попадала прямо на стриженый затылок Андрея.

— Тебе нельзя простужаться, — ответила она на недовольную гримасу, которую состроил Франк. И протянула ему плед. — Закрой грудь хотя бы!

Полет до Иркутска долгий. Час за часом крутилась стрелка на часах. Разговор, как извилистый ручей. Нэля приуснула. А Франк в порыве откровенности отчаянно шептал:

— Знаешь, как это страшно! Сдаешь анализы. Как обухом по голове. Нормальный человек, он думает о планах. Строит свою жизнь. О будущем. О делах. У тебя ничего этого нет. Все. Жизнь заканчивается. Теперь ты уже ни о чем не можешь думать, кроме этого. Жить осталось считаные дни! Всё. Конец! Как рассказать родным об этом?! И начинаешь отдаляться ото всех. Они живут какими-то для тебя смешными делами. Ненужными по сравнению со всем происшедшим. Все это кажется пустяком. Мелочью. А самое главное — ломается воля! Всё! Ты уже не хочешь бороться. Не можешь бороться. И тут самое главное, чтобы кто-то поддержал тебя. Помог. Меня Нэля начала тащить. Видно, что я ей нужен. А врачи… Простые люди даже не могут представить себе, что происходит, когда болезнь начинает выталкивать тебя из жизни. Ты сразу попадаешь в изгои. Ты ничто. И врачи тоже это понимают, что тебе конец. И доят тебя! Все равно тебе деньги уже не нужны… Это долгий и мучительный процесс осознания происшедшего. Дальше лечение. Терапия. Лекарства. От таблеток с ума можно сойти. И глаза вылезут наружу. Волосы начинают выпадать. Причесываешься в ванной, а они клоками лезут… Сон. Только уснул. Казалось бы, надолго. Через десять минут просыпаешься, как будто сна ни в одном глазу нету…

Помолчал.

— Забываешь события, которые были вот только что. Но наплывает из глубины памяти то, что казалось давным-давно забыто, заброшено. Детство. Детали. Мельчайшие детали видишь…

— Да! Досталось тебе. — Шурке было жалко Андрея до слез. Но он бодрился. Будем надеяться, что здесь помогут.

* * *

Самолет летит навстречу солнцу и вращению Земли. Поэтому ночь наступает мгновенно. В салоне вырубается свет. Усталые пассажиры дремлют.

Дубравин вслед за Франком начинает дремать. Ему снова снится один из тех снов, что похожи на реальность больше, чем сама реальность.

Он чувствует себя ребенком на огромном поле. Рядом с отцом.

Большое поле. Огромное. Если смотреть вперед — захватывает дух. А кругом рядами стоят выстроенные войска.

Мальчик стоит у памятника-колонны, увенчанной большим орлом. И задрав голову, смотрит туда, вверх…

Звучит марш «Прощание славянки». Стройными рядами двигаются мимо них, стоящих у подножия монумента, одетые в зеленую полевую форму полки. Маленькую грудь его в наглухо застегнутом мундире распирает гордость за себя, за папу, стоящего здесь же, за Россию, за солдат…

Проплывают рядами, как волны морские, роты, батальоны, полки…

Слепящее глаза золото куполов огромного собора. Бум-бум-бум… в ушах его бьют колокола. Праздничные перезвоны. Мама держит его за руку. Они входят в собор, где уже начинается торжественная литургия…

…Он просыпается в недоумении. Где я? Что здесь? Мерно гудят двигатели. За окошком светает. Так быстро, потому что они летят на восток. Навстречу свету.

Где-то далеко внизу он видит из иллюминатора плотное одеяло облаков.

В салоне тоже оживление. Жена Франка насыпает Андрею очередную порцию таблеток. И предлагает принять. Так как нужна вода — вызывает бортпроводницу. Та приносит. Но… газированной. Нэля просит простой. Стюардесса недовольно зыркает. И уходит.

«Выучили их! — думает Дубравин. — Чему-то выучили. Но не до конца».

Франк потирает больной бок. Принимает в горсть сине-бело-красные капсулы. Глотает. Дубравин, чтобы не молчать, спрашивает у Андрея:

— Как это ты сподобился лететь к ламе? У вас в Европе вроде бы полно своих святых, чудотворцев. Да и вообще, Андрюха, ты верующий? Или как?

Андрей странно так отвечает:

— Я вроде бы и не против того, чтобы верить. Но мне мешает. Не дает это сделать наша церковь…

— ???

— Как бы это объяснить. Майне фрау — она, — кивает на жену, — она верующая. А у меня не получается. Она пытается меня приспособить. Но не получается…

— Это как? — недоумевает Дубравин.

— Ну, Александр, как тебе объяснить. Для примера. Поехали мы в поездку в Каталонию. На гору Монтсеррат. Представляешь, посреди зеленой каталонской равнины вдруг прямо в небо взмывает гора. Внезапно так уходит ввысь. Такое вздыбившееся вверх каменное пламя, из которого то там, то здесь видны окаменевшие «монахи», «часовые», «зачарованные гиганты», «девочки», «палец», «верблюды», «слоны», «головы», «колокол», «стул». Ну, в общем, незабываемое впечатление от всего. И фактически внутри этой горы прекрасные древние храмы. Тут поневоле взволнуешься, когда поднимаешься по лесенке к статуе Моренеты[23]. Вроде как благоговеешь. И что-то начинает шевелиться в груди. А потом мы заехали в Каркассон. Это такой восстановленный и отреставрированный средневековый городок. Все там прямо замечательно показано. Как люди жили в начале второго тысячелетия, что ели, во что одевались. И как верили. Там, в Каркас соне, нашли прибежище катары, по-гречески «кафарос», чистые. Они призывали церковь к духовному обновлению. Так вот, в ответ церковь против них объявила Крестовые походы. Представляешь, десятки лет христиане сжигали заживо христиан. И там, недалеко от Каркассона, есть местечко — «поле сожженных». На этом месте сгорело за раз на кострах двести пятьдесят человек. В том числе женщины и дети. Где Христос говорил о том, что людей надо заживо сжигать?!

После этой поездки у меня как отрезало. Больше я в церковь ни ногой. Аллес капут!

— Андрюша, да ты не нервничай! — попыталась успокоить мужа Нэля. — Тебе нельзя. Успокойся!

— Н-да! — вздохнул Дубравин, глубоко впечатленный рассказом друга. — Я тоже не в восторге от многих вещей. Но за нашей церковью такого не числится. Хотя кто его знает, что было, а чего не было? Но чтобы жарить живьем по пятьсот человек — это как-то совсем по-фашистски…

Людка, прислушиваясь к этому разговору, благоразумно помалкивала. Так уж получилось, что после девяносто первого года люди в поисках веры разбрелись кто куда. И она со своим видением жизни, с уроками Бобриной ушла от магистральной линии куда-то далеко в сторону, к будущему. И больше верила в карму, нирвану, потусторонний мир, чем в единого всемогущего, но странного, на ее взгляд, и нелогичного Бога.

* * *

После посещения клиники нетрадиционной медицины они отправились в сам дацан. Сопровождала их женщина-бурятка. Звали ее Майя, и, судя по всему, она была из тех самых женщин, которые, уверовав однажды, становятся вернейшими спутницами святых и пророков.

По дороге Майя, статная, черноволосая, черноглазая бурятка со светлой кожей, несомненно, образованная, все время говорила о Дершиеве. Какой он умный, тонкий, духовный и святой.

А ехали они на синем микроавтобусе, которым управлял абсолютно неверующий водитель-атеист — вихрастый Митяй. Он постоянно подшучивал над их гидом и предметом ее восторгов.

Дорога сначала тянулась через густой лес. С местными хвойными и хвойно-лиственными деревьями. А потом — прямо по берегу озера. Об этом озере рассказано много разных историй. И много легенд. Но в одном уверен и сам Дубравин, и его спутники. Байкал свят. И это место силы.

Асфальт попетлял-попетлял и неожиданно вывел их к небольшому холму. На нем стояло несколько деревьев.

Майя попросила Митяя остановить машину на обочине.

— Это урочище — священное для бурят место, — сказала гид. — И здесь нам надо побурханить. То есть задобрить духов. Чтобы поездка была удачной.

Никто не возражал. Побурханили. Помолились. Выпили по стопарику. Закусили. Оставили духам этого места стаканчик с хлебцем поверх. Повязали на деревца свои разноцветные ленточки.

Дубравин понимал, что участвует в языческом обряде. И потому относился ко всему с юмором. А вот Франк и Нэля… Они были очень даже серьезны. И делали все истово. Вкладывая душу.

* * *

Открылась зеленая долина. А в ней разноцветный дацан.

Дацан гармонично вписывался в природный ландшафт. И казался сначала просто миражом. Главное здание окрашено в алые цвета. Крыша похожа на крылья взлетающей птицы. Кругом статуи святых. Ворота с замысловатым орнаментом.

Подъехали. Вышли. Пошли. По пути встретила их чудная ограда, в которую встроены круглые молитвенные диски. Бурятка Майя как знаток здешних порядков рекомендовала:

— Вы их покрутите. Это будет означать, что вы молитесь.

И собственноручно показала, как это делается.

Все дружно последовали ее примеру. Особенно бойко крутились диски у Франка.

— Чудные у них молитвы, — пробормотал Дубравин, лениво хлопая по дереву ладонью. — Не надо напрягаться. Крутанул. И твоя молитва полетела к небесам. Смешно.

«Впрочем, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезь. Ищет Андрюха исцеления у здешних лам. Пусть ищет. А наше дело — сторона», — думал он, с жалостью и любовью поглядывая сзади на согбенную спину и вытянутую из ворота рубашки тоненькую шейку Франка.

Поднялись по ступенькам. И вошли в главное здание дацана. Подивились на разноцветные «ненашенские» изображения грозных демонов. На самую главную статую загадочно улыбающегося Будды.

Александр с удивлением наблюдал за тем, как быстро и просто освоилась в этих стенах его жена. Людка сложила как-то так особенно руки по-индийски. Поклонилась статуе Будды. Зажгла пахучую палочку с ароматным дымком. Установила ее напротив фигуры.

Ему оставалось только размышлять: «Мы так мало знаем о народах, которые населяют Россию, наш общий дом. Вот буряты, к которым мы сейчас приехали. Они буддисты. А что мы знаем об этой вере? Только то, что она пришла откуда-то с Востока. То ли из Индии, то ли из Китая. И все».

А вездесущая Майя тем временем подвела к ним плосколицего монаха с короткой стрижкой и узенькими черными глазами.

О чем-то поговорила с ним по-своему. И он повел Франка к нише, где за стеклом находилось нетленное тело хамбо-ламы, который когда-то, почти сто лет назад, ушел в нирвану, да так в ней и остался. Монах открыл замок на узенькой дверце. И впустил Андрея внутрь ограды…

* * *

От Итигэлова, который, так сказать, ушел в другое измерение, Майя повела их к живому и здавствующему знаменитому ламе Дершиеву.

Они прошли мимо целого ряда дощатых сколоченных щитовых домиков и остановились на порожке перед наружной дверью одного из них.

Дубравин присел на скамеечке возле крылечка. Он не особо заморачивался по поводу поездки. Его журналистская сторона души, конечно, интересовалась всем окружающим, а вот христианская молчала в некотором недоумении. Он привык, что православие — единственная и неповторимая религия. И в ней есть все необходимое для духовного совершенствования человека. И потому все эти экзотические храмы, молодые люди в оранжевых накидках, их песни и движения его мало волновали.

Консультация тянулась долго.

Но наконец Франки вышли. Через пару минут появилась Майя. Осмотрела слегка растерянным взглядом двор и уперлась в стриженый крутой затылок Дубравина.

— Александр Алексеевич! — обратилась она почтительно к нему. — Он зовет вас!

— Меня?! — Дубравин был воистину смущен и как-то озадачен. — Я вроде к нему не собирался… Может, ее? — кивнул он на жену.

— Вас! — почему-то перешла на шепот верная Майя. — Он сказал, что там во дворе сидит один большой человек, прилетевший вместе с больным. И этот человек нуждается в разговоре с ним, с ламой, намного больше, чем тот, который сейчас выходит.

Дубравин взволновался и даже слегка струхнул. Каким-то непости жимым способом лама узнал о его приезде. Хотя почему непостижимым? Майя могла сказать.

К пятидесяти годам всегда есть что спросить о здоровье.

Так что он вздохнул и неторопливо отправился за дощатую дверь.

А там не было ничего необычного. Небольшая комнатушка, заставленная коробочками, статуэтками. По стенам развешены разные травы. Везде изображения Будды, какие-то книги. И надписи на непонятном языке.

Сам лама еще не старый. Голова стриженая, лицо слегка вытянутое, значительное. Брови такие округлые, прямо дугами над глазами. А вот глаза… Глаза интересные. Не узкие щелочки, как у простонародья. А карие и круглые.

«Видно, что в нем крови намешаны! — думал, входя, Дубравин. — Бровастый. И сидит просто». — В его представлении лама должен был сидеть, подвернув под себя ноги, в позе лотоса. А он за столом. На скамейке.

Дубравин, не зная, как поступить, остановился посреди комнаты.

Лама посмотрел на него. И любезно пригласил садиться, показав кивком на скамейку.

Так они устроились напротив друг друга. Оба яйцеголовые, коротко остриженные. И даже в чем-то похожие. Скорее всего, живыми, внимательными глазами.

— Хотите чаю? — произнес лама.

— Не откажусь! — ответил Дубравин.

Лама встал во весь рост. Взял с плитки стоящий чайник позади себя, налил две неглубокие разноцветные (как в Казахстане) пиалы душистого зеленого чая. Поставил и пододвинул ему одну. Потом подвинул поближе к гостю пачку с белым сахаром и еще одну пиалу с сухофруктами.

Дубравин пить не торопился. Ждал, пока чуть остынет.

— С какими заботами к нам? — спросил лама гостя.

— Да вот с другом приехал, чтобы поддержать, помочь. Вы уже с ним встречались.

Лама кивнул головой утвердительно. Да, мол, встречался.

В эту секунду Дубравин заметил, что на стриженой голове ламы, на лбу начали проступать капельки пота.

«С чего бы это? Тут вовсе не жарко», — подумал он. Но продолжил говорить о Франке:

— Ничего врачи не могут сделать. Хотя вроде бы самая передовая медицина у них в Германии.

— Это не вопрос медицины. Это вопрос веры! Вашему другу не хватает веры, чтобы жить. Его душа исчерпала себя. А болезнь эта — она, по нашим представлениям, служит для быстрой эвакуации душ, которые в безверии могут набрать тяжелейшую карму. По-вашему, христианскому — грехов…

Дубравин, никак не ожидавший такого откровенного разговора, слегка опешил. Помолчал. И продолжил:

— Но он хочет жить. Он очень хочет жить!

— Это так! — ответил лама наконец, вытирая пот со лба. — Но хотеть и мочь — разные состояния. У него нет цели! — И добавил: — Давайте я вас посмотрю! Что у вас болит?

— Да я вроде бы здоров. Только ноги болят. Сильно. А в детстве они у меня даже отнимались.

— Дайте вашу руку! — попросил лама.

И когда Дубравин, расстегнув рукав, подал ему ладонь, он аккуратно, мягко взяв его ладонь в свою, стал слушать пульс. Прошла минута. Лама внимательно прислушивался к пульсу и наконец, выдохнув, произнес:

— Я так и думал, ты здоров. Мы делаем диагностику по пульсу. Древняя методика. Но надежная.

Дубравин в это время подумал: «Чего это он перешел на “ты”? Мы с ним вроде вместе коз не пасли!» Но возражать не стал.

А лама добавил:

— А ноги — это кармическое. Эту болезнь ты принес из прежнего своего воплощения…

Дубравин в принципе знал, что в буддизме, как и в индуизме, верят в то, что душа после ухода переходит из тела в тело. Но такой конкретный поворот в разговоре его зацепил за живое! Он набрался решимости и стал спрашивать:

— Я вот все удивляюсь — жизнь моя какая-то странная, беспокойная. Или время это такое? Или я сам? Вот как-то считал — десять ипостасей уже пережил. Кем только не был за эти годы! Солдат. Студент. Рабочий. Журналист. Предприниматель. Политик… И все по полной. Объехал полмира. Почему так? Другие вон, кто со мной вместе учился, — сидят себе в деревне. Водочку попивают. А я, извините, как электровеник… Ношусь по стране и миру… Отчего?

— Ты догоняешь, добираешь то, что недобрал в прежней жизни. Ты умер молодым. Очень молодым. Можно сказать, ребенком. И не успел сделать все, что тебе было положено. Теперь приходится наверстывать упущенное. Но для этого тебе и силы даны… — Лама помолчал секунду, еще раз смахнул пот со лба: — Огромные!

— Вот как? — удивился Дубравин.

— Так! — подтвердил Дершиев.

— А вот сны меня такие еще мучают. Такие яркие, как будто наяву. А может быть, даже более яркие. Это почему?

— Это сны — воспоминания твоих прежних жизней. Бывает! У обычных людей они не проявляются. У таких, как ты, бывает. Ты видишь то, что оставило наиболее яркие впечатления в твоей душе в прошлом воплощении.

— А кем я был? — спросил наугад Дубравин.

— Ты сам знаешь! — усмехнулся ученый лама.

— Знаю! — ответил Дубравин. — С пяти лет я это знаю! Это было на улице. В солнечный день. Мы играли в войну с детьми… Тогда я все понял.

— Ну вот и хорошо! — ответил лама.

— А почему мне люди все попадаются тяжелые, страстные, жадные, наглые, корыстные?

— Твоей душе надо нарабатывать новые качества. Ты очень простой в бытовой жизни. В чем-то слишком доверчивый, наив ный человек. Это, с одной стороны, хорошо. А с другой — плохо. Вот поэтому жизнь учит тебя. Можно сказать, воспитывает, сталкивая с разного рода людьми.

— Да, интересно ты рассказываешь! — задумчиво произнес Дубравин, наконец решившись назвать сидящего напротив ламу на «ты». — А для чего все это мне?

— У каждого человека есть задача в жизни. Чтобы выполнить ее. У тебя тоже.

— И какая же у меня?

— Ты создашь новое учение!

— Кто? Я? Какое учение? Я вообще не ученый, не монах, не проповедник. И конечно, не пророк. Нашему теляти… Вот вы могли бы создать новое учение. Великий лама. Духовные практики. А я кто? Только ищущий покоя.

— И все-таки это так. Ты с друзьями откроешь новую страницу. А я… Я ученый лама. Буду лечить людей. Рассказывать их карму. Это моя задача…

— У меня еще вопрос.

— Какой? Давай!

— А люди? У меня есть несколько человек, с которыми я связан по жизни. Вот, например, Протасов — есть такой. Как познакомились с ним в восемьдесят пятом году, так я с ним никак не могу расстаться. Бывает, что и снится он мне. Или вот моя первая любовь…

— Чего уж проще. Тебя с ними связывает карма. В прошлых жизнях вы были вместе. И чаще всего там завязываются какие-то узелки, с которыми приходится развязываться в нынешней. Так бывает. Если в прошлой жизни ты кого-то обижал — теперь он тебя обижает. Или любовь до безумия. Развязать эту карму можно только любовью, смирением, прощением, заглаживанием тех ошибок, что были когда-то свершены.

Лама помолчал, словно не желая открывать больше того, что сказал. Видно, колебался. Но потом продолжил:

— Скажу тебе, хотя, возможно, это лишнее. Может, сегодня рядом с тобою и души тех, что убили тебя в прежней жизни. И тем себя сгубили навеки. А теперь они служат тебе. Но тебе их надо простить. Чтобы идти дальше…

Потом разговор из высоких материй как-то незаметно перешел на бытовые вещи.

— У нас может быть еще ребенок? — спросил Дубравин, вспомнив о Людке. — Я уже пожил немало. Боюсь, как бы не родился больной.

— Ну, у тебя денег много. Вылечишь! — усмехнулся уголками губ лама.

Допили чай. Дубравин начал собираться. Стесняясь, но все-таки спросил:

— Сколько тебе надо оставить за визит?

— Сколько не жалко, — ответил лама, улыбнувшись.

Дубравин достал из кармана приготовленные тысячи.

Аккуратно положил на столик.

Собрался выходить. Но еще раз спросил о том, зачем они приехали:

— А Андрей? Что с ним будет?

— Если не уверует, не откроет в себе новые горизонты, то уйдет, — спокойно так ответил лама. Потом повернулся, достал коробочку, приоткрыл ее, показал Дубравину черные, как будто из угля сделанные, крупные таблетки:

— Это мой подарок тебе. Они из луговых трав. Придадут еще сил. А я скоро снова пойду в Монголию, собирать травы. Время пришло. Весна.

Дубравин не уходил. Не хотелось уходить от этого удивительного ламы. И он задал еще один вопрос:

— А вот мне во сне часто снится такой большой дом. Иногда он огромный, иногда маленький, уменьшается до комнаты. Иногда в нем все прекрасно. Чисто. А иногда он полон людей и какого-то мусора. Что это значит?

Лама понял его вопрос и спокойно так объяснил:

— Твой дом — это твоя душа! Когда в ней все в порядке, то он чистый, большой, красивый. А когда в ней злые мысли, раздражение — тогда он полон мусора и людей. И его надо чистить…

Дубравин вышел на свет. Снова постоял у дощатой двери. Сожалел, что мало поговорили.

Майя, которая в это время водила Франка с женой и Людку куда-то в книжную лавку при дацане, вернулась.

Людка держала в руках пару новых книг. Дубравину бросилось в глаза название «Джут-Ши».

Майя снова зашла к ламе. Дверь закрылась. Не было ее очень долго. Минут, наверное, двадцать.

И Дубравин, разглядывая в книге картинки человеческих тел с разными линиями жизни, уже начал изнывать и злиться.

Наконец Майя вышла. И попросила Людмилу зайти.

Людка сложила ладони, как индус в намасте. И скрылась за дверью.

Дубравин с Майей остались сидеть на скамеечке у крыльца. Он, любопытствуя, спросил женщину-бурятку:

— Ну и что? Как лама обо мне отозвался?

— Он сказал, что вы страшный человек!

— Чего? — Дубравин изумился и даже обиделся. — Я вроде никого не убиваю, не граблю, не ворую. Верую. Ищу правду Божию.

— Он сказал в том смысле, что вы очень сильный человек! И идете по жизни, как танк. Можете решить любую задачу. Но вы пока не видите свой путь. Хотя постепенно уже начали меняться…

Дубравин предпочел не углубляться в дальнейшие рассуждения ученого ламы. И дождаться выхода Людмилы молча.

Когда она вышла, все, в том числе и вернувшиеся из аптеки Франки, стали расспрашивать:

— Ну что?

— Ну как?

— Что сказал тебе ученый лама?

Но Людмила отвечала уклончиво, стараясь не обидеть и одновременно не подавать поводы для новых вопросов.

— Он сказал, что мне предстоит много путешествовать. И что надо чаще любить мужа, — засмеялась она.

III

Странный это был диалог. Людей, которые ну очень хорошо друг друга знают. Безмолвный. Но в то же самое время абсолютно понятный им обоим.

Первое, что он отметил для себя, когда она, опоздав, как обычно, минут на двадцать, пришла — это изменения. Не то чтобы Галина сильно постарела — нет, фигура ее все еще была по-девичьи стройной. Но лицо, лицо! На лице появилось то общее выражение напряжения и какой-то подспудной тревоги, которое бывает у так называемых бизнесвумен, или по-русски, деловых женщин.

Дубравин для себя как-то отметил: «От женщин, работающих много и долго, и пахнет по-другому, чем от тех, кто живет домом, любовью, семьей».

Второе ощущение — какой-то неприкрытой, в чем-то даже наивной, на его взгляд, расчетливости.

Подтвердилось оно с первых минут разговора. Мужик, он, конечно, «дурак». Но все равно кое-что чувствует.

Озерова прямо спросила:

— Ну, ты развелся с Татьяной?

— Конечно! Развелся.

По ее глазам он сразу прочитал ее даже не мысли, а чувства: «Свободен. Значит, можно попытаться вернуть старые отношения. А вдруг…»

И он поторопился погасить этот огонек:

— Да, развелся! И оформил отношения с Людмилой! Живем хорошо. Дочка уже в четвертом классе.

И кожей почувствовал, как она разочарована этим его откровенным признанием.

«Странное дело! Ей кажется, что можно все переменить. Вернуть! Хм! После всего?»

И еще было одно, чего он боялся, идя на эту встречу. Он боялся, что снова вернется то горячечное возбуждение, та страсть, которая когда-то пылала между ними и толкала их друг к другу.

Но этого больше не было.

«Всё, перегорело! — подумал он. — Ну и слава Богу, что я наконец-то освободился от этого наваждения».

Но диалог, безмолвный диалог между ними не был еще окончен. Потому что для него, в сущности, Галина была уже не важна. Для него остался один важный момент. И этим моментом был сын. В сердце Дубравина он так и остался маленьким четырехлетним мальчиком, с которым они бегали по чернопесчаному пляжу в Турции, плавали в ваннах Клеопатры в Памуккале. И которого она то ли из ревности, то ли по расчету, то ли по глупости разлучила с ним.

Сидели они в ресторане узбекской кухни под названием «Урюк». Попивали винцо. И все получилось, как получилось. На его простой вопрос: как дела? — ее неожиданно прорвало. И она выдала со всею, видно, накопившейся откровенностью, что в семье у нее давно все распалось, рассыпалось. И ударило. Одним концом по ней, другим — по мужику. Что с Георгием тоже не все ладно, если не сказать, что все неладно. Ребенок — он уже давно не ребенок, а парень взрослый и «чудит по-взрослому». И она понять никак не может, чего он хочет от этой жизни.

— Не знаю, что и делать! Какой-то он не от мира сего. Странный! Как будто упал с другой планеты. Сюда. Чужой он в нашей семье. Понять его не можем. Дошло до того, что ребенок чуть не совершил суицид. Пришла с работы, а он себе все руки порезал.

— Как так?! — Дубравин аж подпрыгнул на месте от удивления и неожиданности.

— Да тут все! Несчастная любовь к суке-учительнице!

— Учительнице?!

— Да, одна гадина закрутила с ним, с подростком, а потом, как водится, бросила. В общем, целый роман и такая жуткая история.

— Ну а ты-то чего? Куда глядела? Твой мог бы поговорить по-мужски.

— В общем-то, я сама запуталась. И по совету одной подруги пошла к такому специалисту, знаменитому на всю Москву. Экстрасенсу не экстрасенсу, специалисту по гороскопам. Такая простая тетка… К ней вся Москва ходит. Она по числам считает.

— А как фамилия?

— Бобрина!

— А, ну да, Бобрина, — вздохнув, проговорил он, вспомнив Людкину наставницу. — Скорее она по гороскопам.

— Так вот она мне глаза и открыла.

— На что?

— На нашу жизнь. Судьбу. Она сказала, что самое большое взаимопонимание у него бы было… самая большая связь у него с его генетическим отцом… И ему бы пошло на пользу встретиться с ним. Только он в силах повлиять на него положительно.

«Да! — подумал Дубравин. — Единственный мужчина, за которого женщина готова отдать свою жизнь, это ее сын. Тут уж она будет стараться изо всех сил».

— А от этого хуже не будет? — сказал он. — У тебя и так в семье раздрай полный. Каждый сам по себе. А что будет с мужем, когда он все это поймет? Вы всю жизнь позиционировали его как отца. А теперь он кто будет? Он в петлю не полезет от таких новостей? Ты об этом подумала?

Она с досадой кивнула головой. Понимай, как знаешь!

И он опять удивился тому, что человек нисколько не меняется со временем. Что она так же, как и когда-то — двенадцать лет назад, — снова пытается решить проблему, запутав ее еще больше. Но промолчал. Почти за полвека своей жизни он твердо усвоил один, но очень важный урок. Иногда лучше промолчать.

— И еще Бобрина мне сказала, что по моим показателям у меня в принципе детей не должно было быть. Но, как она заметила: «Это твоя самодеятельность. Ты сама что-то себе построила. И теперь платишь за эту самодеятельность по полной. И будешь платить всю жизнь»…

— Правильно она сказала, — заметил Дубравин. — Я тоже плачу за то, что когда-то отказался от поиска любви. Женился, потому что считал: в моей жизни уже ничего такого, как с тобой, не будет никогда. И решил, что стерпится-слюбится. Так вот, не стерпелось и не слюбилось. За это теперь пришлось заплатить по полной программе. Выслушать немало. И отдать… Так вот.

— Я тоже плачу! — сказала Галина.

— Ты платишь за то, что разлучила отца с сыном, исходя из каких-то своих представлений о жизни, о карьере. Платишь своим счастьем, платишь счастьем сына, который живет в чужой семье. И мужем. Может, он, если бы ты тогда ушла, нашел бы себе новую бабу. Начал другую жизнь. А ты струсила. Не пошла… Теперь платишь…

— Ладно тебе! — с досадой махнула она. — Чего теперь говорить-то? Все прошло.

— Да, чего уж теперь говорить-то. Давай лучше выпьем.

Они выпили холодное белое.

Бутылка кончилась. Косоглазая официантка — то ли узбечка, то ли кореянка — с любезной улыбкой подскочила к столику:

— Может еще бутылочку?

Дубравин, конечно, против. Какая еще такая бутылочка, когда у него еще, как говорится, «день до вечера». Но Галина, наоборот, поддержала идею.

И бутылочка явилась, заставив Дубравина задуматься: «А не взялась ли она снимать стресс с помощью этого давно известного русским людям способа?»

* * *

Такая вот случилась у них встреча. Встреча, которая раньше, может быть, подвигла бы Дубравина на новые поступки, может быть, даже необдуманные и в будущем имеющие последствия. Но теперь у него есть чем дорожить в жизни. Есть семья, ради создания которой пришлось многим пожертвовать. И через многое пройти. Есть Людка, есть Дуня. И ему абсолютно не хочется подставлять своих любимых ради еще одного эксперимента.

Короче, он стал расчетливее и скупее. Пора бы уже.

И только одна заноза осталась в его душе. Это его сын. Георгий. Тут еще история не закончилась. Но он пока не готов что-то решать. Пока в голове варится своя каша, замешенная на простой истине: ребенок не виноват ни в чем! Но он тоже платит по нашим грехам. И все вспоминаются ему те слова на берегу Средиземного моря, сказанные мальчиком в той единственной совместной поездке: «Я люблю Сашу».

И он чувствует, что где-то в глубине его сердца живет такой же простой отцовский ответ.

IV

Грузили апельсины бочками.

Потом колбасы кругами. Вино ящиками. Рыбу коробками. А белорыбицу «поленьями». Нагрузили так, что «Русь» села в воде сантиметров на двадцать.

А что делать? Что делать-то, когда наступает юбилей? Как ни крути, а полтинничек на счетчике набежал. И народ требует праздника. Приходится раскошеливаться.

Сначала он задал пир силен в Москве. Для тамошних соратников. Знаменитый «Яръ», где в свое время гуляли все известные люди и пели цыгане, изволила посетить делегация из «Молодежной газеты» во главе с Протасовым. Съесть толком всего приготовленного не смогли, но «надкусили» и попробовали и белорыбицу, и икорку, и трюфели. Попили и вина заморские.

Второй «удар по печени» Дубравин получил у себя на месте. Тут он собрал всех своих «джигитов» и «зажигал» три дня с фейерверками, цыганами, казачьими ансамблями.

В общем, широка русская душа…

А теперь вот, собственно, для нее, для души, собирает он товарищей, чтобы с ними отправиться в дальний поход по реке. Вспомнить детство босоногое. Выпить белого и красного винца в тесном кругу.

* * *

Долго приглядывался Дубравин к носившимся по рекам и озерам судам. Долго хаживал в крутые московские магазины. А когда понял, что ему нужно, — купил. Сделанный в славном городе Петербурге круизный катер. Из алюминия, с кабиной от непогоды, а главное, оснащенный мощным американским дизельным движком. Это чудо отечественного судостроения давало возможность уходить на несколько дней вниз или вверх по реке.

Дубравин назвал судно «Русь» и собрался прокатить прибывавших на его юбилей друзей-товарищей по Дону.

Первым, как ни странно, объявился иеромонах Анатолий, в миру подполковник Казаков. Оказалось, что у него есть какие-то срочные дела в этом регионе. Приехал он не один. А — кто бы мог подумать?! — с Машей Бархатовой. Людкиной радости предела не было. Поселились в гостевом доме. И вот уже неделю они по утрам уезжают куда-то «по делам». Мотаются до вечера. А потом возвращаются.

Иногда их возит отставной полковник милиции Юрков. Похоже, что они что-то ищут. Но Дубравин как радушный хозяин в их дела не лезет. Надо будет — сами скажут. Он только никак не может понять характер взаимоотношений монаха и ученой. Вроде как они нравятся друг другу. Но почему-то без конца спорят. По каждому поводу.

Затем приехали все остальные. И вместе сделали общее фото. Вот тут Дубравин реально увидел, какие же они все разные. Даже внешне.

Он сам с бритой головой. Черные брови вразлет. Лоб высокий, как купол. Плечищи широкие. Грудь колесом. Но уже есть и пузико.

Казаков — отлично, молодо сложенный, но с абсолютно белой головой и бородой.

Амантай Турекулов — сухощавый, тонкокостный, холеный. С тонкими морщинками на лице. Щетиной аккуратных усов под носом. И с маникюром на руках. Одет с иголочки, «как денди лондонский». Ничего не скажешь — артистический человек. Или, как сказала Людка, «жутко интеллигентный».

Володька Озеров — вечно юный, вечно молодой. Лопоухий, как в детстве. Щетина на голове и такая же щетинистая коротенькая круговая бородка на все лицо. Это придает ему вид этакого ежика. Одет обычно. Но когда снял рубашку и майку — все ахнули. Потому что тело его все в черных шаманских татуировках.

Рядом с Казаковым «в пристяжку» молодая ученая.

И Людка Крылова. За эти годы она не сильно изменилась. Но бедра налились. Грудь располнела. И хоть время свое пытается взять у нее, она ему отвечает по присказке: «Ну а будет сорок пять — баба — ягодка опять».

Такой вот гоп-компанией грузятся они на «Русь», которая скоро тронется по великой русской реке Дон.

Рулевым на «Руси» Витька Палахов. Так и прижился бравый прапорщик в команде у Дубравина. Нашел здесь свое место. Стал начальником службы охраны. Обрел дом, семью и общественное положение.

Загрузились. Расселись кто где. Дубравин сел на любимое место — прямо на носу палубы. Крылова высунулась из верхнего люка. Ребята поместились внутри.

Палахов подал два гудка.

И «Русь» тронулась в путь. Сначала не спеша, словно пробуя воду. А потом американский движок прогрелся, набрал обороты. И катер пошел стрелой, прямиком по водохранилищу к плотине.

Гремит музыка. Мелодия сменяет мелодию. Выехали на природу — значит, у нас «все пучком».

Волна на водохранилище с полметра высотой. Качает. Стучит в днище. Солнце вжаривает. Дубравин опустил босую ногу. И живительная влага орошает его ступню.

Отдыхают они. Радуются жизни.

Километров через пять показывается гребень плотины. Сбавляют ход. Подходят к бережку. Высаживают гонца, чтобы сбегал на шлюз.

Володька Озеров, самый младший, бежит по бетонной набережной к далекой будке, где сидит дежурный. В руке у него зажата розовая «пятихатка».

«Переговоры» длятся минут пять. И «марафонец» машет платочком издалека, мол, таможня дает добро.

Катер разворачивается носом в сторону створа ворот. Затем на малых оборотах заходит в шлюзовое озеро. И чалится к гигантскому, металлическому, ярко покрашенному поплавку, закрепленному на серой бетонной стене.

Начинается процесс.

Вход в камеру закрывают ворота. Уровень воды в большом бетонном бассейне начинает стремительно понижаться. И их посудина начинает уходить вниз. Через пару минут у Дубравина, да, наверное, и у всех остальных, появляется жутковатое ощущение. Они оказываются внутри мокрого гигантского бетонного колодца.

Откуда-то сверху, словно глас Божий, раздается голос диспетчера, сообщающего, что процесс шлюзования продолжается.

Вода ушла. И на другой стороне шлюза опускается вниз гигантская стальная отмычка. Теперь они находятся на уровне воды внизу. В реке.

Дубравин отвязывает веревку — канат, держащий их «Русь» на привязи у поплавка. Витька Палахов подает два коротких гудка. И катер медленно и аккуратно, чтобы не сесть на мель, выходит в открытую протоку Дона.

Русло узенькое, а главное, мелководное. Катер идет потихоньку-полегоньку, словно нащупывает какую-то свою траекторию. Вода здесь застойная, зеленоватая, так как за плотиной течения почти нет.

Участники экспедиции наблюдают на берегах идиллические, сменяющие друг друга картинки. То пляжики, где купаются деревенские мальчишки. То стадо коров, зашедшее по колено в воду. То лодка с сидящим в ней рыбаком.

Несколько закрытых кручами поворотов. И наконец протока выводит их к полноводному руслу Дона. Здесь течение посильнее. Двигатель набавляет обороты. И «Русь» сразу мощно набирает ход. Нос вздыбливается, а задняя часть глубоко проседает в воду.

Движение берегов ускоряется. Спидометр показывает, что катер вышел на расчетную скорость — около пятидесяти километров в час.

Гордо реет на баке бело-синий Андреевский стяг…

Все, как завороженные, любуются картинами, открывающимися взору. Прибрежные заросли. Зеленые холмы с вкраплениями белых пород. Сёла с торчащими из-за деревьев куполами церквей.

Странное ощущение овладевает всеми, кто сегодня вышел на реку. Дежавю или не дежавю, но всё кажется им до боли знакомым. Больше тридцати лет прошло с тех пор.

Так же скользил по реке их плот. Так же убегали назад берега. И плыли над головой белые облака.

Мир изменился до неузнаваемости. А они остались в душе все теми же ребятами с нашего двора.

Но река — это не только расслабуха и послеобеденное купание в теплой, мутноватой воде. Это еще и приключения.

Первое ждало их совсем недалеко. Река разлилась широко и привольно. А они зазевались. И с ходу налетели на песчаную мель. Да как налетели! Удар был настолько силен, что Дубравин, сидевший на носу, не удержался и кубарем полетел вниз, в воду.

Хорошо, что был одет в синий спасательный жилет.

Другим тоже досталось. Рухнули на сваленные в каюте палатки, стулья, спальники.

Дубравин встал в воде. И первым делом напустился на Витька:

— Куда, … ты смотрел? — и тра-та-та-та.

Ну что тут можно сказать. Он сам сидел на носу впередсмотрящим.

Стали осматриваться. Пробовать сняться с мели. Запустили заглохший двигатель. Но, похоже, сели плотно. Катер не двигался с места. Только винт гнал песок и землю.

«Ну вот! — прикинул Дубравин. — Катер весит две с половиной тонны. Да горючего триста литров. Да люди. Да палатки, утварь, припасы. Дело дрянь. Будем пробовать столкнуть вручную. Не сидеть же нам тут до мартышкиного заговения».

Что такое мартышкино заговение — он не знает. Но присказка, доставшаяся ему от отца, на ум приходит постоянно.

Поразмыслив, подает командирским голосом команду:

— Все в воду! Кроме рулевого! Будем толкать!

Народ, естественно, забурчал, забулькал:

— Ну вот, хотели культурно отдохнуть.

— А тут!

Но он так свирепо погнал всех в воду, что, несмотря на возраст, заслуги и звания, опыт, ордена, они снова почувствовали себя теми сопляками, которые когда-то шли на плоту по Ульбе. А его — вожаком.

Спрыгнули. В воде не холодно. Да и воды тут по колено. Песок щекочет пятки, рыбки там, внизу, видно, всполошились, покусывают за пальцы, за волосенки.

— Давай попробуем столкнуть его назад! — скомандовал Дубравин. — Все к носу! Попробуем приподнять. Девчонки, отойдите! Это не ваша работа. Постойте в стороне!

Девчонки, какие уж там девчонки! Женщины. Людка — постарше, но потоньше. Мария — помоложе, но покрепче — стоят в сторонке в намокших шортах. Ждут, чем закончатся усилия «мальчишек».

— По команде давай задний! На полную! Навались!

И четыре друга-товарища, как муравьи, навалились!

Но куда там! Черта лысого! Сколько ни рвали они жилы, сколько ни ревел двигатель на самых высоких оборотах, сколько мути и песка ни выбрасывал винт — «Русь» крепко сидела на мели.

Пробовали и рывками. Взад-вперед.

Ничего не происходило.

Было такое ощущение, что алюминиевый корпус врос прямо в песчаную отмель. И им никогда теперь отсюда не выбраться. Разве что трактор привести. И попробовать тросом с берега стянуть.

Опечалились дружбаны. Вот так вот. В кои-то веки вышли на большую воду! Все вместе. Как мечтали. И такой облом.

Стали думать. До тех пор, пока Казаков не заявил:

— Надо его разгрузить. Там наверняка больше полтонны барахла! Если снесем его на берег, то, может, и столкнем. Пустой-то!

— Ай да седобородый, ай да аксакал! — радостно воскликнул Амантай, поправляя прилипшие к попе свои наимоднейшие плавки.

Все выстроились в цепочку. И начали передавать багаж. На берегу Людка складывала его в кучу. Мудохались, в общем, долго. Но стащили, снесли, сложили в кучу.

И — о чудо! «Русь», после того как с нее сняли этот непосильный груз, приподнялась. Оправилась. И всплыла. На это явление Дубравин язвительно заметил:

— Вот так бы скинуть весь балласт с России. Она бы и пошла вперед! — И радостно, с присказкой: — В общем, дела идут, контора пишет, касса деньги выдает!

Теперь они искали места поглубже. И потихоньку вели катер вдоль заросшего зеленой травой берега.

Обошли банку. Потом подняли снова груз на борт. Сели сами. И тронулись дальше.

Шли долго. Пейзаж вокруг постепенно менялся. На левой стороне Дона показались высокие меловые берега. Правый низкий берег зарос густым камышом, кустарником, лесом.

Не остановиться, не причалить.

Проплывая мимо высоченной меловой стены, ребята увидели вход в большую, судя по всему, обитаемую пещеру. Мария Бархатова указала на нее своими черными очками и сказала:

— Видно, мы дошли до места, где когда-то располагался Воскресенский Белогорский мужской монастырь. Точка это знаковая. Стоял он во-он там, на вершине, прямо над берегом Дона. И жило в нем до революции сорок два монаха…

— Может, нам здесь остановиться? На днёвку! — подхватил иеромонах Анатолий. — Помолимся братии. Поищем… — но что «поищем», говорить не стал.

Дубравину все равно. Главное, что они вместе. И снова чувствуют себя одной командой, где каждый другого понимает с полуслова…

В общем, причалились к противоположному берегу. Нашли небольшой песчаный, белеющий у воды пляжик, а за ним — полянку с зеленой травой.

Уткнули носом в песок катер. Привязали канатом к соседнему дереву морским сложным узлом. Начали разгружаться. Ставиться на ночлег.

Хорошие палатки. Плитка газовая, на которой все мгновенно закипает. Стол раскладной. Стулья складные. Посуда металлическая, из спецсумки. Надувные матрасы.

Короче, другие времена, другие нравы. Жить можно.

Но все равно без костра — никуда. Так что Дубравин с Озеровым углубились в лес. За дровишками. Пила теперь не то что в старые времена. Механическая. Только успевай валить сухостой.

Они и свалили. А вот, как ни крути, тащить пришлось все-таки на себе.

Взяли они бревнышко. На плечики. И понесли. Тяжеловато. Бросили наземь. Присели.

И Дубравин, отдыхая, молвил с неприкрытой нежностью Володьке Озерову:

— Ты, если тяжело, бросай! Отдыхай! А то я боюсь, как бы ты, брат, не сдох! После инфаркта-то!

На что Озеров ему тоже с любовью ответил:

— Да я тащу и думаю то же самое о тебе. Как бы с тобой чего не приключилось! Как бы не окочурился на ходу! Чай, не молоденький!

В лагере жизнь кипит. Бурлит вода в котелке. Самонадувающиеся матрасы сопят.

Женщины что-то режут, жарят и варят.

Амантай мастерски открывает пару бутылочек винишка…

Но перед тем, как садиться за стол, решили мужики искупаться. Сошли к пляжику. И сняв плавки, голышом кинулись в теп лую воду. Великая река обнимает, омывает их усталые, разгоряченные тела.

Все плещутся, ныряют в темную глубину.

А от костра над рекою звучит озорная песня: «Комарики, комарики, пейте, пейте мою кровь! Ах, зачем, зачем она нужна, раз кончилась любовь!»

Дубравин выплыл на середину. Лег на спину. И чуть шевеля руками и ногами, отдался мощному течению.

Над водой то там, то здесь проносятся какие-то тени. Ласточки и стрижи охотятся за насекомыми. Стрекозы норовят сесть на пловца.

Наконец крики на берегу привлекают его внимание. Он переворачивается на живот и саженками, саженками выгребает к берегу, на чистое место.

Вода остывает медленно. А вот влажный песок уже холодит ноги.

У костра идет спор. Кому что можно есть. Выясняется, что Амантай уже давным-давно не ест свинины. Как правоверный мусульманин он отказывается от шашлыка. А Казаков заявляет, что у него пост. И ему тоже нельзя мясо.

Шурка думает: «Значит, все-таки разность дает о себе знать. Кое-что в нас за эти годы изменилось».

Тишина вокруг. Темнеет. Туман, как какое-то живое существо, начинает подниматься над руслом реки. Выползает на берег. И поднявшись по пояс, медленно ползет к их лагерю.

Разговор разный. О новом мире. О новой жизни. Казаков ругает Интернет, с которым недавно ознакомился. Ознакомился и возненавидел:

— Да это сущая мусорная куча! Все эти анонимы, которые обливают друг друга грязью. Сайты мерзкие. Надо его запретить! Чтобы народ не смущал. Особенно молодежь.

С ним спорит Мария Бархатова:

— Каждый видит то, что ищет, — язвит она. — Интернет предоставляет такие возможности для связи, для познания мира. Нажал кнопку — и любая информация на экране. Конечно, много упрощенного. Но это великая вещь! Просто надо многое здесь упорядочить.

Дубравин тут же встревает. Тем более что он видит онлайн-мир по-своему:

— Это же новый мир! Новое открытие мира. Человек пытается сотворить параллельную реальность. Он начинает процесс сотворчества с Богом. А с чего начинался мир? С хаоса. И этот тоже начинается с хаоса. Мы даже не понимаем, что стоим на пороге новой реальности, которая изменяет мир людей. Через поколение человечество станет абсолютно другим. Джинн уже выпущен из бутылки. И назад пути нет. Будут другие законы. Появятся другие люди. А может, это будут и не люди. А другая жизнь, основанная на других принципах…

— Ой-бай! И куда мы идем? — вздыхает Амантай…

V

Утро росистое. Дубравин выползает наружу. Оглядывается вокруг.

Серым пятном догорает костер. Разноцветный палаточный городок вписался в пейзаж. Тент, натянутый между деревьями, прикрывает от солнца. У берега уткнулся носом в песок белый катер.

Хорошо. Отдыхает душа вдали от шума и суеты.

Прошел к берегу. Где-то вдалеке на воде кинулся, всплеснул сазан. Потом еще один. И как сорвалось. Целый концерт. То там, то здесь бьется над Доном, плещет крупная рыба.

«Ошалели от радости жизни! — думает Дубравин. — Вот и скачут».

В палатке у речки о чем-то шепчутся два голоса. Прислушивается. Кажется, Анатолий с Марией.

«Поладили, что ли?»

Вдалеке на реке слышен звук мотора. Видно, какой-то рыбак вышел спозаранку. Звук приближается. Растет. И вот из-за поворота показывается лодчонка. На корме сидит, нахохлившись, мужичишка в дождевике…

Дубравин машет ему рукой…

* * *

День отдыхали. Ходили на катере вверх и вниз по течению. Осматривали места. Казаков с Бархатовой переправлялись на другой берег. Что-то искали в зарослях.

Потом обедали. Купались до посинения. Играли на берегу в волейбол.

К вечеру начали одеваться потеплее. Достали из рюкзаков спортивные костюмы. Расставили специальные пахучие дымки от комаров.

От аккумуляторов с катера дали электрический свет. Уселись на раскладных стульях и креслах вокруг сборного стола. Отужинали чем Бог и Дон послали.

Вечер длинный, теплый. Компания тоже теплая.

Вино развязало языки. Здесь все свои. Как же не поделиться сокровенным? Слово за слово. И пошел разговор о том, что волнует каждого. О душе. О Боге. О собственном пути в незнаемое. О чудесах.

Володька Озеров — этакий ежик со щетиной на лице и голове — собственно, и начал:

— Сначала жили с Надюхой. Ничего не скажу. Хорошо жили. К тому времени дети уже выросли. Поехали учиться. Остались вдвоем. А там с нею беда приключилась. Болесть злая. Никто не мог помочь. Ни я, ни врачи. Ни народные целители. Запустили дело. В общем, похоронил я Надюху. И такая меня тоска взяла, что запил вчерную. Один. Бросил я тогда все свои дела. Оставил Торгово. Понял, что ни хрена среди людей современного мира не найду я покоя. Везде проникают страсти. И махнул на Камчатку. В Ключи — есть такой поселок там. Оттуда мой батя… С Камчатки. И дед. Тут и началось все как бы заново. Жила одна семья рядом. Вы только не смейтесь. Ительмены. Стал я к ним захаживать. К их деду. Водочкой побаловаться. И были у нас при этом свои разговоры…

* * *

В тот момент, когда Володька рассказывал свою невеселую историю, у Марии Бархатовой зазвонил телефон. Проклиная цивилизацию, которая дотянулась и сюда, она отошла в сторону. Поговорить.

Звонил Юрков, чтобы сообщить новость. Мария позвала от костра Казакова, чтобы тот тоже поучаствовал. Юрков рассказывал:

— Всё! Нашли его, субчика! Нашли! Он в больнице лежит. Сильно пострадал. Обгорел. Обожженный весь. Как вычислили? Да ладно! Профессиональная тайна. Но дело не в этом. Копья при нем нет!

— Это как? Почему? — удивились поисковики-соратники.

— Он все рассказал. Ушел он от нас тогда по Дону. По реке. Там на плоту народ двигался. Он к ним пристал. Вместе они и спускались. А вот дальше он несет какую-то блажь. Якобы ночью на стоянке он увидел летающие огни. Ну, полюбопытствовал. И огни эти на него напали. Жгли, гнали. Говорит, как огненные осы. «Или шаровые молнии». Они били его, загнали в воду. Потом из воды он вылез. И поднялся по лестнице в какую-то пещеру на берегу. Спрятался в ней от этих огней. В общем, какой-то бред несет! Но видок у него, я скажу, ужасный. Весь в ожогах. Трясется, как припадочный.

— А копье? Куда он дел копье? — в один голос спросили Бархатова и Казаков.

— Хрен его знает! Вспомнить не может. То ли оно осталось на стоянке, где они отдыхали. То ли он тащил его с собою и где-то потерял. Одно ясно. Где-то на реке. Рассказывает, что там была деревянная лестница и пещера. Там эти огни его и настигли.

— Ну, ясно! Что делать будем?

— Думаю, чуть оклемается, пусть покажет, где это было. Уж больно жалок он. Досталось ему…

Разговор закончился неожиданно. Как и начался. Бархатова и Казаков вернулись к костру, где в это время Володя Озеров закончил рассказывать какую-то красивую ительменскую сказку и продолжал свое повествование о старом шамане:

— Ну а если серьезно, то он и научил меня шаманить по-настоящему. Долго учил. Делать не совсем так, как я делал до этого. Сначала посадил на специальную диету. Очищение организма. Надо ограничивать себя не только в еде. Но и в духовном плане. Запрещено сквернословить, пустословить, сплетничать. Ограничить круг общения. Уединиться.

Володька встал. Подбросил в костер несколько поленьев. Посмотрел на огонь долгим немигающим взглядом. И продолжил рассказ:

— В пище тоже не все просто. Табу на красное мясо. Только речная рыба. Овощи — пожалуйста — картошку. Помидоры, морковку, зерно. Яйца можно. А вот хлеб, сыр, молоко — нельзя. Даже черный чай и кофе. Лекарства тоже нельзя. И нужна постоянная осознанность в делах. Диета необходима для того, чтобы установить связь с окружающей природой. Чувствовать ее. Чувствовать растения. Мир. Диета может длиться от нескольких дней до нескольких лет…

— Похожа эта диета на христианский пост? — спросил кто-то из сидящих у костра.

«Да, похожа свинья на ежа!» — скептически шепнул про себя Казаков. Ему казалось, что только у них в монастыре все делается правильно. А тут вот Володька рассказывает о своем опыте. Странном опыте.

— Диета закончилась в один день. Дед заявил, что я очистился. И теперь пора приобщиться к миру духов. Мы выехали в тайгу. И там, на одиноком камне, вдали от людей, дед облачился в сшитый из черных перьев костюм Ворона. На голову надел маску с огромным клювом. На меня напялил такой похожий на индейский головной убор. Тоже из перьев.

Все, как завороженные, слушали рассказ Озерова, отмахиваясь от мечущегося в стороны дымка костра.

— В общем, разожгли огонь. Дед-Ворон закурил трубку. Глотал дым. И задувал его в бутыль с коричневой, духовитой, похожей на коньяк жидкостью. Как он объяснял мне до этого — там находится специальный напиток, настоянный на травах и грибах. Он выпил его. Потом налил мне стакан, полный до краев. Я тоже выпил. Вкус напитка был специфический. Это трудно объяснить. Дед-Ворон посидел, посидел, видимо, чтобы забрало. И подняв бубен, начал медленно и ритмично бить в него, погружаясь в транс…

В это время Мария Бархатова потихоньку, на ушко начала комментировать рассказ Озерова, чуть склонившись к Людке Крыловой:

— В принципе, шаманские практики во всем мире очень похожи. Чтобы добиться измененного состояния сознания, используются давно известные методики — специальные напитки, ритмичная музыка, костюмы. Я думала, что у нас в стране это уже так, в первозданном виде, не сохранилось. А вот надо же! Встретить шамана в центре России! Такого я не ожидала. Ну никак… не ожидала…

— Горел костер. Шаманский напиток постепенно кружил голову. И я двинулся в такт и ритм за дедом-Вороном и его бубном. Танцевали вокруг огня. Постепенно, я даже не заметил как, переместился в какой-то совсем другой мир. Он был полон каких-то то ли существ, то ли сущностей. Я видел не глазами, а как бы всем телом. Сущности или существа, окружавшие меня и деда-Ворона, — это были, судя по всему, духи, а может, и души наших предков. Эти духи жалобно стонали, просили дать им энергию, дать им силу… Были и другие существа из этого мира… Дед-Ворон в такт ударам бубна сначала тихонько, а потом все громче и громче запел свою песню. Необычную песню. И духи, которые до этого жалобно стонали, шуршали, устраивали между собою свалку, присмирели, успокоились. А я тоже почувствовал себя, как ребенок в колыбели, когда мама поет над ним любовную песню. На эту песню откуда-то из леса пришел он.

— Кто он? — заворожено спросила Крылова.

— Я сразу узнал его. Это был дух медведя. Да, того самого медведя. В этот момент я почувствовал такой ужас. Такой страх. И вспомнил то, что было давным-давно, спрятано где-то в сознании моем, что ли… Я иду по белому-белому пушистому снегу. На лыжах. Зимой. И чувствую исходящую от леса опасность. Чей-то взгляд. Пристальный и тяжелый. И этот взгляд вызывает внутри меня омерзительный страх. И ужас. Но я не могу понять, откуда грозит опасность. А когда прохожу мимо поваленной сосны, из-за нее выскакивает что-то буро-темное, чудовищное. Я чувствую только удар. Рев над головой моей, укрытой в малахае. И запах. Острый запах зверя, который бьет в ноздри. И еще хруст. Хруст моих костей в пасти… И вот теперь, во время сеанса, дух медведя-шатуна, убившего меня в какой-то другой, неизвестной мне жизни, пришел сюда из леса. Дед-Ворон выманил его. Все тело мое одеревенело. Руки, ноги онемели… Я уже не мог двинуться от страха… И сидел в сторонке, сжавшись в комочек.

Но дед-Ворон знал свое дело. Он стал бросать в огонь жертвы. Мясо, зерно.

Духи, урча, кинулись поглощать угощение. Медведь тоже подполз. Клубясь и переливаясь всеми огнями, начал жрать.

Огонь костра, до этого горевший ровно и сильно, стал трещать, коптить. Запах жареного и сгорающего мяса удушливо распространялся по поляне.

Пир духов продолжался недолго. Потому что сумрак летней ночи постепенно начал отступать, возвращая поляне, лесу вокруг его привычные очертания.

А я вдруг ощутил с восходом солнца такую тишину, такое безмыслие. Какое-то очищение мозга. Ни о чем даже не хотелось думать или беспокоиться. Страхи тоже ушли… А в душе воцарился мир. Такой был мой первый опыт.

Озеров встал от костра, достал из сумки деревянные фигурки-пеликены. Тотемные статуэтки, изображающие смеющегося человечка. У ительменов это символ удачи, счастья. Подарил женщинам.

— Его обязательно надо ласкать и гладить. С ним можно говорить, — хитро улыбаясь, заявил шаман Володька. — Ему можно доверять сокровенное, просить у него что-либо. И он обязательно откликнется.

Крылова озорно рассмеялась и чмокнула подаренного ей пеликена в головку.

* * *

Вечер догорал. Солнце спряталось глубоко за горизонт. Только на западе виднелось еще красное зарево. И разговор прерывистый и бурный, как горный ручей, обо всем понемногу продолжался без остановки.

— Я не знаю, конечно, как кто. Но мне кажется, что в каждом учении есть что-то общее, неизбывное. Что передается из поколения в поколение, — заметила Крылова.

— Конечно, — подхватила тему Бархатова, укутывая фигурку пеликена в платочек. — В шаманизме в зародыше есть все, что потом разовьется в полноценную религию. У меня в жизни, конечно, тоже были учителя. Да почему я говорю «были»? Она и есть! Жива-здорова. Растет и духовно, и вширь. Моя дорогая товарищ Бобрина. Я, можно сказать, случайно попала к ней. Снимала рядом дачу. Ну и натолкнулась на интересный сюжет. Есть такая практика — руколечение. Рейки называется. Пришло из Японии. Очень похоже на шаманизм. Мне тогда скучно было. Одиноко. А так попала в группу — там люди разные. И этот мастер рейки. Вот Бобрина достаточно просто объяснила мне суть буддизма в связи с йогой. С интегральной йогой, или ее еще называют раджа-йогой. Царской йогой.

Суть же эта проста: надо добиться тишины разума. То же, что и у него, — кивнула на Озерова. — То есть прекратить делать эту самую, так называемую словомешалку. Тут, насколько я знаю, существует множество разных техник. Все и не расскажешь за один раз. Мы шли через буддистскую мантру, известную как «Ом мани падме хум!»

— Кстати говоря, — заметила по ходу рассказа Крылова, — также через мантру кришнаитов «Харе Кришна харе Рама…» — Но она умолкла, видя, как на круглом лице Марии сложилась недовольная гримаска… Перебила.

— Ну а дальше дело техники. Мантра заработала, вытесняя все мысли. Так и пошло. Наступил момент, когда появилось некое давление. Вот здесь, — и Мария показала точку на лбу чуть выше переносицы. — И как будто что-то сжимает вам виски. Это начала сходить сила. Сначала была слабая. Но постепенно она нарастала. Сила проникает в весь организм, растет, ширится. Сила несет и покой.

Так постепенно, по мере движения вперед, я начала чувствовать, как, с одной стороны, в глубине души устанавливается покой. А следом за внутренним покоем приходит свет. А вместе с ними и душевная сила…

Дубравин с большим интересом и даже некоторой долей восхищения и пиетета смотрел на свою такую продвинутую знакомую. Потом перевел взгляд на жену. Вот чем занята ее голова.

А Казаков с этой минуты начал как-то так слегка коситься на Бархатову. Его прямолинейная, солдатская, а еще более укрепленная в монастыре натура ну никак не могла примириться с тем, что мир не «лежит на трех китах» и не создан Господом Богом за шесть дней. И что вот эта женщина явно создана не из его ребра.

Да и вторая, та, что сейчас сидит рядом с ним, тоже, оказывается, знает много чего такого, о чем он никогда и не подозревал. И его мужская натура, та, которую он старательно гнул и опускал все эти годы, начала бунтовать.

— Что-то я сильно сомневаюсь в том, что тебя вело. Может, тебя вовсе и не Божественная сила вела. А бес тебя вел! — говорит он громко.

Все как-то приумолкли. Замечание монаха их задело. И покоробило. В нем сквозило: «Вы, мол, неправильные. А вот мы знаем, где истина».

Но Мария Бархатова тоже за словом в карман не лезла:

— Ну да, конечно, может быть! И полтора миллиарда индусов, и полтора миллиарда китайцев вкупе со ста пятьюдесятью миллионами японцев ничего не понимают в устройстве этого мира. И конечно, все они одержимы бесами. И наверняка попадут прямиком в ад… А спасутся только те, кто сидит в наших православных монастырях. Да и то не все. А только избранные души. Ну и, естественно, без всяких там раскольников, украинских униатов и всякого прочего мелкотравчатого народа…

Все вокруг заулыбались. Казаков хотя и понял, что сморозил, но все-таки продолжил:

— У нас на литургии каждое воскресенье чудо происходит! Вино и хлеб превращаются после освящения в Плоть и Кровь Христову. Это прямо на глазах видно… Я сам вижу это таинство каждый раз…

— Чудес много на свете! — примирительно заметила Бархатова. — Во всех религиях есть свои святые и свои чудеса.

— Ну разве не чудо молитва Христова? — вступил в дискуссию Дубравин. — Сколько я бился над тем, чтобы душу успокоить. Пока не нашел это великое делание себя через Иисусову молитву. Она мне дала то, что я искал годами.

— Ты сам, без наставника, делаешь это? — вскинулся отец Анатолий. — Да ты в прелесть можешь впасть так. Только иеросхимонахи могут наставить на путь истины! — Казаков даже разволновался по этому поводу. — Я и то, грешный, к этому делу едва подступаюсь. Да с благословения… Со страхом…

Пришлось уже Дубравину давать ответ по всей форме. И он его дал:

— «Ныне, по причине совершенного оскудения духоносных наставников, подвижники молитвы вынуждены исключительно руководствоваться Священным Писанием и писаниями Отцов. Это гораздо труднее. Новая причина для сугубого плача!»

— Ты так считаешь? — язвительно спросил отец Анатолий, подразумевая, конечно, другое: да кто ты такой?

На что Дубравин тоже ответил:

— Это не я! Это сказал Игнатий (Брянчанинов).

Услышав, что цитата принадлежит авторитетному отцу церкви, отец Анатолий прикусил язык. Он-то думал, что его монастырский опыт дает ему исключительное право судить и проповедовать, а тут — нá тебе. Друзья его, оказывается, совсем не такие простодушные в вопросах веры, как те прихожане, которых он привык видеть склоненными в своем монастыре.

А тут еще Бархатова, ученая дама, подлила маслица в огонь:

— Иисусова молитва, она вполне соотносится с такими известными восточными техниками, которые существуют уже тысячи лет…

Не выдержив, вступил в дискуссию Амантай:

— Последователи суфизма в исламе тоже делают и имеют свою мантру… Я повторяю одно из имен Аллаха раз за разом, пока не приходит в мою душу мир и покой. Хорошо еще помогает пение «ля иляха илля Ллах» — «нет божества, кроме Бога».

— Песня — это прямой путь к Богу, — поддержала его Мария.

И все поняли, что она немало знает и об этом мистическом течении в исламе.

Вот такой у них сегодня странный разговор. Каждый делится заветным. И получается, что есть у них снова, как и в юности, нечто общее. Тогда это была общая страна, общая судьба, один язык. А теперь, несмотря на все разделения, которые они прошли, у них есть общее в религиях, которые они исповедуют.

— Да, никто по-настоящему еще не оценил красоты ислама. Его утонченности, — продолжала Бархатова. — А почему? Да потому, что многое зависит от высоты духа тех, кто проповедует и исповедует.

Все согласно закивали головой на ее слова. А она, видимо, воспылав какими-то мыслями, продолжила высказывать то, что она поняла уже давно, а сформулировала только сейчас, встретив в своей жизни этих разных, но таких похожих людей:

— Конечно, истоком всех наших основных религий является вера. В духов природы, духов животных, растений. В шаманизме в зародыше имеется все, что потом переходит из одной религии в другую. Вот, например, о жертве. И у первобытных народов она имеется. И у современных тоже. От кровавых человеческих жертв тех же инков и ацтеков до жертвы Христа… А сегодня в каждом храме христианства этот обряд происходит. Пусть и символически.

Религии растут вместе с самосознанием людей, их исповедующих. Меняются быт, окружающая обстановка, орудия труда, меняется и религия. Если же этого не происходит и люди пытаются искусственно держаться за традицию — это превращает религию в обрядовое, а иногда и просто фольклорное или театральное представление. А вот когда религиозное самовыражение соответствует, адекватно культуре, условиям жизни — все идет гладко. Как только жизнь опережает религию, та становится анахронизмом.

Это касается не только шаманизма. Главные религиозные истины и состояния воспроизводятся из века в век, из эпохи в эпоху.

Все меняется, все движется. И учения тоже. И одна религия как бы вырастает из другой, вбирая в себя и мифы, и историю. Так, христианство выросло частично из иудаизма, частично из митраизма. А те, в свою очередь, получили наследство из древнегреческих языческих мифов… А сейчас появились факты, говорящие о связи иудаизма и египетских верований. В частности, идущих от периода правления Эхнатона…

«Ученая ты дама!» — пробормотал про себя. Казаков. А вслух с вызовом задал вопрос:

— Это какие же мифы вобрало христианство?

— Да возьмите хотя бы миф о непорочном зачатии. Помните, как Зевс проник под видом золотого дождя к Данае, спрятанной в башне? И родился герой Персей. Сын Зевса. И начал творить чудеса и подвиги. Было такое? Было. Сыном бога и смертной женщины был и Геракл. Античный герой.

Все сидящие у огня опять закивали в знак согласия. Один Казаков не хотел сдаваться. Но и сказать ему было нечего. Поэтому встал со стульчика. И пошел к речке:

— Пойду удочку проверю.

Все понимающе посмотрели ему вслед. Но промолчали. А разгоряченная Бархатова продолжила свою то ли речь, то ли проповедь:

— А жрецы бога Митры, солнечного бога, носили точно такие же головные уборы, какие носят сейчас иерархи христианской церкви… Да что далеко ходить! В Коране упоминаются многие христианские святые. Тот же Георгий Победоносец стал героем и в исламе. Ислам признает и иудейских, и христианских пророков. И считает Иисуса, в их транскрипции Ису, тоже одним из пророков. Что общепризнано. Так что можно сказать, ислам тоже вобрал многое, в свою очередь, из христианства. А что-то отбросил. Но это у нас здесь. А на Востоке? Из индуизма родился буддизм. И распространился по всему миру. И к нам пришел.

— Да! — почесал голову Володька Озеров. — Разложила она нас по полочкам. Наука, понимаешь. Мы-то думаем, как все неофиты, что мы единственные и неповторимые. А оказывается, если покопаться как следует, то получается, что мы только частички в непрерывном потоке… В реке под названием жизнь. И все наши поступки есть только некоторое движение в общем направлении.

— Может, это и хорошо, что мы являемся прямыми наследниками насчитывающего десятки тысяч лет религиозного опыта человечества. Не надо ничего выдумывать. Во всех религиях есть вечные истины, от которых нельзя отходить. Это понимали уже представители и самой молодой мировой религии — ислама, — добавила Мария.

— Да, — согласился с нею Амантай. — Это так. Наши великие проповедники об этом немало говорили и даже писали по этому поводу.

— Но самое интересное и значимое, по моему мнению, заключается в том, что из века в века там, где происходило смыкание, соприкосновение всех религий, так сказать, на стыке возникали новые учения. И сейчас идет этот процесс взаимопроникновения. Россия как раз такое место. У нас присутствуют все мировые религии. Они соприкасаются. Взаимодействуют. И это дает плоды. Ну, хотя бы в виде веротерпимости. И мне кажется, что именно в России возникнет что-то новое. Может быть, у нас сегодня веротерпимость перерастает в новое качество — вероуважение. Я это чувствую и как ученый, и как верующий человек…

— И что же будет дальше? — спросил вернувшийся от воды Анатолий. — Экуменизм?

Мария пожала плечами:

— Этого никто не знает! Но ясное дело, какие-то признаки уже существуют. Предтечи приходят. Взять хотя бы появление такого человека, как Даниил Андреев с его книгой «Роза Мира». Он предсказывает в ней появление новой всемирной религии.

— Поживем — увидим! — заметила Крылова.

— Да, любопытно все это, — сказал Дубравин. — Но нам бы освоить хотя бы то, что оставили великие души. А то у нас полно тех, кто считает себя верующими. А на самом деле… — он помолчал. — Так…

— Много званых, да мало избранных, — глубокомысленно примирительным тоном сказал Казаков.

Разговор перекинулся на воспоминания сегодняшнего дня.

На небе появились первые звездочки. Сумерки сгустились. Наступила вечерняя прохлада. Потянулся с реки ветерок…

* * *

Людка Крылова отошла на край полянки, чтобы позвонить дочке. Дуне.

Дуне двенадцать лет, и она вполне уже самостоятельная девица. Но мама — она всегда мама. Набрала заветный номер. Поговорила. И уже хотела было вернуться по травяной тропинке в лагерь. Но телефон затренькал. И она получила длинное сообщение. Людка прочитала. И не поверила своим глазам. Она перечитала раз. Другой. Третий. И понеслась в лагерь:

— Саша! Саша! Из Германии… Франк умер!

— Как умер? — искренне удивился Дубравин. — Быть не может! Мы же недавно с ним ездили в Иволгинский дацан. Он вполне был жизнеспособен! Чувствовал себя намного лучше. Может, это какая-то глупость? А ну, набери его телефон!

Людка набрала. Ни ответа. Ни привета. Абонент недоступен.

— Давай я жену его наберу. Нэлю! — Дубравин взялся за телефон сам. Все, услышав эту новость, бросили свои дела, столпились вокруг него.

Долго не удавалось пробиться. То сбрасывало. То было занято. Наконец в аппарате послышалось всхлипывание, и голос жены Франка ответил:

— Слушаю!

— Это Дубравин Саша! Тут мы эсэмэс получили, — все еще не веря в случившееся и боясь произнести слово «умер», повел разговор Дубравин. — Это правда?

— Андрей умер позавчера. Сегодня похороны! — ответила жена Франка сразу на все его вопросы.

— Как позавчера? Почему умер? Ему же было лучше! Он хотел жить. Приехать к нам в гости!

— Было лучше! А потом все так резко изменилось. Пошла в брюшную полость вода. Врачи… Ах, какие тут врачи! Коновалы немецкие. — Нэля заплакала в трубку.

Дубравин подождал, когда закончатся всхлипывания. И спросил:

— Как это случилось?

— Он умер в больнице. Ему кололи последние две недели обез боливающее. Так что умирал он без мучений. И мы были рядом. Врач сказал, что, несмотря на то, что он под таким наркозом, он нас слышит. И все понимает.

— Господи Боже мой! — У Дубравина задрожала нижняя челюсть, но он сдержал рыдание и, смахнув предательские слезы, продолжил разговор: — Что он сказал, когда умирал? Последнее.

— Он, как всегда, когда был в сознании, шутил: «А пить-то не хочется!» Такой он был, мой Андрюша. — Жена опять зарыдала.

Дубравин отдал трубку Людмиле. Сам отошел в сторону. Ему казалось, что случилась какая-то чудовищная несправедливость. Когда полный сил человек сгорает буквально за несколько дней. И ничего с этим нельзя поделать. Страшная, слепая болезнь, от которой нет спасения. За что? Почему? Кто виноват? Нет ответов на эти вопросы.

Он отошел в сторонку. Присел на стульчик. Посидел. Душа его рвалась. Тоска, мучительная тоска охватывала ее. Случилось непоправимое. Нет больше Андрея. И хоть жил он далеко в Германии, он всегда был частью их самих. Кусочком их жизни. Их истории. И вот так все закончилось для него. Нелепо. И страшно. А у них словно отняли кусочек души.

В конце концов он понял, что надо сделать. Отошел еще подальше. Поставил на пенек образок с ликом Христа, который носил всегда на шее. И стал горячо молиться за старого друга:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй его грешную душу. Прими его, нашего друга, с любовью и ласкою. Прости его за все, если он виноват перед Тобою. Спаси и сохрани его душу!

Безыскусные слова молитвы сами собою текли из сердца к небесам:

— Все мы Твои дети. И все любим Тебя, Отец наш Небесный…

Глядя на него, подтянулись и другие. Амантай достал свой коврик и отправился к реке. Там он снял обувь. Совершил ритуальное омовение. Расстелил коврик прямо на берегу. И оттуда через некоторое время послышался его негромкий голос, призывающий Аллаха в свидетели.

Володька Озеров подошел к костру, достал оттуда несколько горящих веток. Сложил на краю полянки свой костер. Потом употребил что-то из особой, темного стекла, бутылки. И потихоньку, усевшись у костра, начал выбивать простой шаманский ритм, одновременно напевая какой-то напев.

Отец Анатолий покрутился, покрутился, ища свое место «в строю», и в конце концов стал на колени перед образом рядом с Дубравиным. Он запел какую-то свою, соответствующую данному случаю, молитву.

Людка Крылова устроилась в палатке в позе лотоса и начала свой диалог с Богом.

Мария Бархатова осталась в кресле. И прикрыв глаза, безмолвно «устремилась к небесам».

И только рулевой Витька Палахов молча, с любопытством взирал на это действо.

Смерть близкого всем человека, друга из их общего детства, заставила их объединиться и начать этот общий разговор с небом.

Стук шаманского бубна в темноте у огня, возгласы Турекулова, обращенные к Аллаху, песнопения иеромонаха и напряженная общая молитва — как будто что-то изменили в атмосфере этой ночи. Тишина, которая с вечера была расслабляющей и умиротворяющей, постепенно менялась. Она становилась какой-то не такой, как прежде. В ней начало проскальзывать, а потом набирать силу напряжение. В воздухе разливался странный звук, чуть слышный, похожий на течение тока в высоковольтных проводах.

Небо, до этого звездное и чистое, словно подернулось дымкой.

И через какое-то время все увидели, что с юга, заволакивая горизонт, движется похожее на гриб гигантское черное облако. А за ним еще. И еще.

Они шли, словно тучи бомбардировщиков или гигантских дирижаблей.

Это было так неожиданно, что люди замолчали, остановились и начали с тревогой вглядываться в небеса.

А там — словно кто-то невидимый менял декорацию, затягивая весь горизонт черным занавесом.

Все вокруг замерло. Затихло. Замолкли птицы. Лягушки. Сверчки. Напряжение росло. И вот на реку, лес, лагерь налетел первый порыв ветра. Он поднял пепел у костра, свалил набок несколько пустых стульев. Словно паруса, натянул круглые бока палаток.

Люди забегали, собирая, пряча от дождя свои разбросанные вещи.

В небесах что-то лопнуло с блеском. Молния разрядом ударила в чернеющий на горизонте лес. За нею, как глас Божий, обрушился на землю небесный гром.

Грохот был так силен, что все на реке присели от неожиданности.

И пошло. И поехало. Вокруг грохотало так, что нельзя было услышать свой голос. Призрачный голубой свет преобразил окрестности. Молнии били и били. То острые, то спиральные, то круговые. И все вокруг лагеря.

Затем с шумом хлынул ливень. Он хлестнул по водной глади, застучал по трепещущему от ветра тенту.

Начался настоящий ад.

Молнии сверкали с маленькими перерывами, выхватывая из темноты то там, то тут куски панорамы. В их призрачном свете перепуганным людям виделись скрывшиеся за деревьями чудовища.

Все чувствовали непроходящую жуть. И свою полную беспомощность и беззащитность перед матушкой-природой.

Но буря кончилась — так же неожиданно, как и началась.

Последняя туча, отдав дождевой заряд, медленно ушла за горизонт. Небо очистилось. Люди, робко выглядывая из палаток, шептались: «А что это было? И было ли вообще?»

Вылезли на свет божий. Снова собрались у погасшего костра.

Опять над ними сверкали крупным алмазами умытые звезды. В воздухе пахло озоном. И чистотой.

Витька Палахов принес свежих дровишек. И принялся чиркать зажигалкой.

Первым заговорил Дубравин. Поглядел на выставленную, словно напоказ, луну и тихо произнес:

— Не знаю почему, но мне сейчас так хорошо! Так спокойно и радостно на душе, как не было уже давным-давно!

— Странно! И мне тоже! — заметила Людка. — Он ушел! — Она не стала произносить слово «умер». Выбрала нейтральное. — А мне хорошо. Радостно.

— И мне почему-то тоже! — сказал Амантай.

— И мне! — тихо прошептал Озеров.

— Господь принял его душу! — тихо пояснил ситуацию отец Анатолий.

— Смерти нет! Так говорят все религии, — проговорила Мария Бархатова. — Значит, он просто ушел в другое измерение.

— В рай! — заключил Амантай.

— В рай сразу не попадают, — оспорил его отец Анатолий.

— Да хватит вам! — как в юности, прервал начавшийся спор Дубравин. — Он ушел туда, где ему будет хорошо. А как это место называется — совсем неважно.

Все молча согласились с ним.

* * *

Бархатова, смотревшая куда-то в даль, вскрикнув, привлекла общее внимание:

— Смотрите! Там что-то горит! И… и… летает! — и показала рукой на высоченный, заросший лесом, противоположный берег. Все обернулись. И увидели. Над темной кромкой леса летели, двигались, меняя курсы и скорость, несколько круглых огоньков. Как будто кто-то дурачился с фонариками.

Несколько, а точнее, пять «светлячков» хаотично двигались, то спускаясь к кромке воды, то поднимаясь к горизонту. Они то светили ровным светом, то начинали мигать.

И носились туда-сюда, словно играли в прятки или догонялки.

Все зашевелились. Заволновались. Пошли догадки:

— Светлячки, наверное!

— Да ну! Такие огромные светлячки!

— Что за бред! Они размером с теннисный мячик. И гляди, как пульсируют.

— НЛО! — предположил кто-то.

— Может, и НЛО. Только какие-то они странные, эти пришельцы. Шалят, как дети.

— Подожди, подожди, — заметила Крылова. — Теперь они спустились пониже по берегу. И словно остановились. Над каким-то местом. Там я видела, еще когда было светло, какое-то пятно.

— Да не пятно это! — сказал Анатолий. — Там пещера есть. Подземные скиты там были. Храм. А на самом берегу стоял монастырь. Только его давно разрушили. А пещеры остались. Они очень древние. В них еще ранние христиане спасались от неверных. И были среди них святые отцы, чьи мощи тут и похоронены! — наконец-то и он мог что-то показать своей дорогой напарнице по поискам копья Пересвета.

— Смотрите, они начали что-то показывать, — почти закричала Людка. — Какие-то знаки. Вот чудеса-то!

И действительно. Если до этого огни болтало туда-сюда и в их движениях не было никакого разумного объяснения, то теперь началось какое-то представление.

Все уставились туда, пытаясь разгадать смысл увиденного.

А огоньки постепенно начали выстраиваться в символы и знаки.

Первой угадала знак Бархатова:

— Смотрите! Смотрите! Это пятиконечная звезда! — крикнула она, увидев знакомый контур.

— Это что они нам хотят сказать? «Мы за советскую власть», что ли? — пошутил Амантай.

— Почему? Это знак очень древний. У него десятки смыслов. Когда-то он символизировал Венеру, богиню любви. Еще в языческие времена! — ответила Мария.

— О! А теперь что? Крест?! Боже мой! Крест! — пробормотал и начал креститься Казаков. — Господи помилуй! Это же что-то несусветное происходит у нас на глазах!

И действительно, на глазах изумленных зрителей огоньки повисли в воздухе и выстроились так, что образовался крест. Постояли немного. Секунд десять. И перестроились.

Теперь один остался в центре, а остальные образовали вокруг него полукруг.

— Звезда и полумесяц! — догадался Амантай, увидев исламский символ в прозрачном теплом воздухе.

Следом появился еще один знак. Нарисовался. Три огня зависли в воздухе. А два начали быстро-быстро выписывать вокруг этого треугольника круг.

Никто ничего не мог понять. Все недоумевали. Вроде бы символы только начали выстраиваться в какую-то систему. И нá тебе. Непонятно. Догадалась опять Бархатова:

— Да это же символ агни-йоги! Рериховский символ!

— Вот оно как? — заметил Дубравин. — Символы учений. Интересно! По-моему, они хотят нам что-то сообщить. Но что? И почему?

— Не знаю! — задумчиво сказала Мария. — Чего-то не хватает. Ну, предположим, они сообщают нам, что знают наши религиозные воззрения. В основе любовь. Божия любовь. Затем христианство. Ислам. Учение Рерихов. Ну и что из этого?

— Ну, вроде как контакт! — предположил Турекулов. — Хотят установить с нами контакт. А как?

— Смотри! Смотри, смотри! — воскликнул потрясенный Озеров. — Ё-моё! Они выстраиваются и куда-то указывают!

Все снова сосредоточили внимание на огоньках, которые в это время выстроились в прямую линию сверху вниз. И вдруг начали все дружно вместе пульсировать, словно указывая на что-то.

— Чего это они? — заметила Крылова. — Будто дружно танцуют.

— Перед входом в пещеры они танцуют! — сказал Витька Палахов. — Я в прошлом году там был. Туда только с воды можно попасть. Ко входу. Там причал. И длинная деревянная лестница наверх. А вход в берегу вырыт…

— Блин, они нам что-то хотят сказать!

— Может, сейчас поехать? — загорелся Озеров.

— Или на что-то указать. Надо завтра подъехать туда! — решил Дубравин. — И подняться. Хотя какое завтра. Сегодня! Уже светает!

VI

Дубравину показалось, что он только что лег и сразу, будто кто-то толкнул его, проснулся. Похоже, так оно и было. Потому что утро только начиналось. Весь лагерь спал.

Он вылез наружу. Побрел к столу с остатками вчерашнего пиршества. Достал бутылку «Боржоми». И приложился к горлышку. Попутно оглядел берег, где шло вчерашнее представление. Деревья стояли зеленой стеной. Солнце томилось где-то за ними.

Уселся за стол. Хотелось есть. Но только он положил в рот кусочек холодного вчерашнего шашлыка, как обнаружил то самое «окно». В густом, пестро-зеленом занавесе из листвы увидел круг, в котором листья за ночь словно завяли, свернулись в трубочки и высохли.

«Интересно!» — подумал он, вглядываясь.

Через десяток-другой секунд в это окошко начал вползать солнечный диск. Дубравин смотрел на него, не моргая.

«Надо же, — подумал он, — я снова смотрю на него, как орел смотрит на солнце! Так уже было когда-то в молодости, на теплоходе. Что бы это значило?»

Он обернулся туда, где луч солнца, прорезавший туман, уперся в другой берег. Как раз на уровне, где темнел вход в пещеры.

«Черт возьми! Опять какой-то знак! Он нас торопит. Хочет что-то сказать. Надо поднимать ребят!»

И остановился, пораженный в самое сердце. Прямо между берегами над рекой зависли две радуги. Одна большая красно-сине-желтая. И еще одна меньшего размера. «Радуга! — подумал Дубравин. — Рай-дуга! Наши предки считали ее дорогой в рай!»

Прошли секунды, и под радугами, прямо в прозрачном утреннем воздухе словно завис прекрасный храм. Голографическая картина струилась, двигалась, менялась на глазах: то она стала похожа на Айя-Софию в Стамбуле-Константинополе, то вдруг обросла минаретами по углам.

Прошло еще несколько секунд, и он увидел перед собой Поталу — храм-резиденцию далай-ламы в Тибете.

Затем рисунок превратился в храм Христа Спасителя.

И вдруг перелился в гигантский храм «Лотос» — символ индийского бахаизма.

Потрясенный Дубравин быстро разбудил Людку. Она недовольно заворчала. Но выползла из палатки. И застыла перед входом, ошеломленная увиденными картинами.

Голографическое грандиозное представление закончилось так же внезапно, как и началось.

* * *

На катер грузились лихорадочно быстро. Переплыли реку. Пристали к спрятанному в тени деревьев причалу, от которого тянулась по склону вверх длинная деревянная лестница.

Горохом ссыпались на причал. И дружно гуськом двинулись к чему-то манящему, зовущему вперед. Дубравин, шагая со ступеньки на ступеньку, утомленный чудесами и бессонной ночью, даже думал: «Идем, как по лестнице Якова. Вверх и вверх. Все ли дойдем?»

Но двигались. След в след. Шаг за шагом по шаткой опоре. Наконец поднялись. И увидели сверху красоту великой природы. Раскинулось море зеленое. Рассеченное синей рекой.

Аж задыхаешься от такой красоты. От счастья.

На площадке перед входом в пещеры — никого. Дверь почему-то открыта.

Ну что же! Все выдохнули. И каждый по-своему, по-человечески помолился своему Богу, прежде чем шагнуть за порог неизведанного. В темноту.

Зажгли предусмотрительно взятые фонарики. Пошагали по известняковому коридору.

Фонари выхватили из темноты что-то новое. Несколько шагов. И они оказались в пещерном храме. На белых стенах развешены прекрасные разноцветные иконы Божьей Матери. В центре — столик.

Воздух тих и прохладен. Там наверху солнце, наступающая жара. А здесь контраст. Прохлада.

А главное — тишина. Такая тишина, что слышно, наверное, биение их сердец.

— Мне боязно! — зашептала Людка, прихватывая Дубравина за руку. — А вдруг тут что-нибудь…

— Ты не бойся! Я с тобой!

Они прошли по длинному белому проходу еще несколько десятков метров и уперлись в расширенную нишу. Похоже — чью-то усыпальницу.

— Это, наверное, могила Марии Пещерокопательницы, — заметила уже собравшая кое-какую информацию об этом месте Мария.

— А вот рядом еще! Смотри, оттуда, из соседнего склепа, идет какой-то свет! — воскликнул Казаков — Что это?!

Все осторожно, группой двинулись на идущий изнутри свет.

Подошли. И что же увидели?

Вгляделись. Сфокусировали свет фонарей. Долго не могли понять. Переминались. А вдруг это ловушка? Что-то опасное! Может, взрывчатое? Времена-то, прости господи!

На металлическом, проржавевшем подсвечнике лежало нечто. Темное металлическое изделие, похожее на широкое копье. И светилось изнутри именно оно.

Наконец Дубравин, который с самого утра находился в каком-то странном состоянии — одновременно экзальтированном и отстраненном — подошел и взял его в руки. Оно было абсолютно холодное. И тяжелое.

Рядом ахнул догадавшийся Казаков:

— Копье Пересвета! Вот оно, копье Пересвета, которое мы так долго искали!

Все собрались вокруг Дубравина. Тот бережно держал этот самый металлический предмет на вытянутой руке.

— Айда наверх! Там посмотрим! — прошептала Бархатова.

И все молча, шаг за шагом, покинули пещеру, не забывая кланяться иконам.

Оказавшись на солнышке, положили копье на дощатый столик у входа. И принялись разглядывать его.

Обнаружилось, что копье сделано из абсолютно темного металла, неведомого сплава. И что оно не цельное. На острой металлической грани лезвия была крошечная, почти незаметная щель.

Казаков достал из кожаных ножен коротенький, с костяной рукояткой ножичек для подрезания грибов. И вставил его в разъем.

Тихонько нажал. Раздался легкий щелчок.

Все зашикали:

— Не сломай!

— Подожди!

— Господи помилуй!

Но азарт пересилил опасения. Что же там внутри? И медленно-медленно копье открылось, разложилось на две половины.

Внутри на черном бархате лежала блестящая, сделанная, похоже, из драгоценного металла…

— Да это же компьютерная флешка! Золотая флешка! — изумленно крикнул Амантай. И взял изделие в руки. — Ого! Тяжеленькая. Настоящая!

— Каждому времени соответствует свое послание, — сказала задумчиво Мария Бархатова. — Моисею Бог его дал на каменных скрижалях. Навуходоносору написал огненными буквами на стене.

— Мухаммеду, — заметил Амантай, — тоже написал огненными словами.

— Ну а нам подарил флешку, — отметила Людка. — Осталось только вывести ее на компьютер. И посмотреть, что там написано.

И они горохом покатились по лестнице, чтобы побыстрее добраться до лагеря, где остался лэптоп.

В лагере Мария включила свой компьютер. Все с нетерпением ждут мгновения, когда засветится экран… Вставили в разъем флешку.

— Ну давай! Давай! — шепчет в нетерпении Дубравин. — Что там? Послание с других галактик? Пророчество великих бедствий? Непонятные знаки?

Вот пошло. Засветилось. Да, символы. Те символы, вычерченные огненными шарами в звездном небе, что они видели вчера. Символы Венеры — любви. Христианства. Ислама. Агни-йоги.

Все прошло.

И вдруг на экране вспыхнул, засветился, задрожал огненный прекрасный цветок. Он притянул все взгляды. Переливался всеми оттенками красного, розового, бордового.

— Роза Мира! — прошептала Бархатова. — Шестьдесят лет назад русский философ Даниил Андреев предсказывал, что придет время, когда появится интеррелигия для всего мира. Так что же это? Это она?

А на экране тем временем высветились первые буквы первых слов, которые они могли прочитать:

Возлюбите себя!

Ибо нет для человека более близкого человека, чем он сам. Очистите сердца свои от зависти, гордыни, ненависти. Наполнитесь светом, силой, радостью. Способы сделать это есть во всех учениях светлого пути.

И только потом, убедившись, что в вашем сердце действительно горит любовь, идите к ближнему.

Иначе любовь ваша утонет во лжи. И станет источником новых мучений. Ведь во имя «любви к людям» темные душой творили великое зло много тысяч лет подряд.

Не ищите ее далеко. Легко любить дальних. Начните с ближних. Мужчина возлюбит женщину. Родитель — дитя. И все вместе пойдут к Господу. Как эстафету передавайте любовь друг другу. И возрадуется сердце.

А если уйдет она! Через поколение опустеет планета. Умрет все живое. Ибо любовь и жизнь — одно.

Творите! Только через сотворчество с Господом человек приближается к нему! Только это может дать человеку радость. Ты мыслишь: художнику дан талант, и он творит. Писателю дан Божий дар. Ученый многомудр. А ты прост и ничтожен. Но и у тебя есть талант.

Так идите. Найдите его. Ибо угодный Господу и навоз выгребает с песней.

Творите себя. Сделайте первый шаг.

Оглянитесь вокруг. Возьмите в дорогу то, что Он дал через своих пророков.

Исполните наконец древние заповеди.

Не убивайте!

Не гневайтесь! Не унывайте! Не набирайте долги! Не воруйте. Не мечите бисер перед свиньями.

И никогда не останавливайтесь. Освоили одни истины — двигайтесь дальше.

Принимайте с радостью страдание свое на пути вашем. Ибо оно — дорога к совершенству.

Мечтайте! Мечты не бесплодны. Мысль материальна. Тому, кто стремится, идут навстречу.

Дорог много. Но путь к Господу один. Через радость. Идите в любой храм! Кто бы вы ни были — христиане, буддисты, мусульмане, — молитесь.

Вас не научили? Тогда творите молитву сами, сердцем. И на языке сердца.

Нет слов? Пусть будет ваша молитва упражнением, медитацией, обрядом. Вам не нужны посредники! Молитесь сами в поле, в горах, в лесу, у моря!

Когда достигнет ваша молитва небес, вы поймете, что жизнь есть радость. Только она истинна.

Откроется и то, что вечно ищет человек на пути своем. Смысл его. Он в изменении и совершенствовании.

И цель станет понятна навсегда — достичь гармонии с миром.

Пройдет страх. И придет свет. Вы поймете, что смерти нет. Есть переход. И этот переход на самом деле — главная радость жизни.

Да откроется вам истина. Как важно уйти вовремя. Ибо если выполнили свою работу в этом мире, то придете с радостью и к Господу.

Много соблазнов встретит вас на дороге. Но главных два. Уйти с пути предначертанного. Сказать себе: «Я не обретаю радости в этой суете. Мне нужно упокоенное место — монастырь, дацан, шамбала».

Это дорога уклонения. Ибо если карма ваша вывела вас на это место в жизни, то уйти от нее невозможно. Каждый должен нести свой крест. И решать свои задачи.

Второй соблазн — жить завтра.

Завтра нет. Живите сейчас.

Только трудом души, в пути к свету и радости обретете вы свободу. И признаете истину о том, что нет на этой земле добра и нет зла. Есть только степень знания, освобождения от страстей и страхов.

И нет в этом мире чудес. А все развивается в соответствии с закономерностью и целесообразностью.

Поймете вы и то, что никто никому не брат. И не враг. А каждый человек человеку — учитель.

Если сами обрели радость, то помогите ближним. Возлюбите их. Научите, как помочь самим себе. Помогите росту их души.

И главное, знайте: ваша судьба — это развертывание того, что вы собою представляете внутри.

Ложитесь спать с солнцем. И вставайте с солнцем.

Молитесь утром и вечером. Днем. И в ночи. Молитесь столько, сколько нужно, чтобы не оставляли вас покой, радость и любовь в сердце.

Пойте! Слушайте музыку в себе. Ибо песня — дорога к Господу.

Ежедневно совершайте омовение.

Чередуйте работу с отдыхом. Очищайте тело и душу.

Ешьте то, что Господь дал в пищу вашему народу. По мере просветления своего меняйте и пищу. Мясо на рыбу, а рыбу на овощи и злаки.

Не прелюбодействуйте. Помните: главная цель женщины — ребенок. А мужчина — только средство. Поэтому с каждой живите как муж с женой. Содержите их, любите их.

Воздержание противно природе, которую Господь дал вам. Но в любви сохраняйте энергию жизни.

Живите в мире с природой. Стремитесь к ней.

Помните: деньги — сгущенная энергия. И инструмент жизни. Направляйте их туда, где они принесут радость. И помогут расти душе.

Не клянитесь. Не спорьте. Начинайте и заканчивайте каждую встречу в мире.

Если вы чисты, то не больны. Если вы больны — очиститесь. И наложите руки.

Все машины — вам помощники.

Смотрите на мир своими глазами. Не позволяйте искажать его.

Правьте жизнью разумно. Будьте благородными мужами.

Смотрите на звезды!

Вы хотите изменить мир? Начните с себя! Ибо вы сами частица этого мира. Изменитесь сами — вместе с вами начнет совершенствоваться и он.

Послесловие. Дорога к самому себе

В своей новой книге Александр Лапин поставил себе очень непростую задачу: начать с читателем откровенный разговор о духовном поиске, о таких тонких и сложных материях, как вера, религия, эзотерические практики. Не секрет, что, когда заходит разговор на подобные темы, даже люди, исповедующие одну и ту же веру, принадлежащие к одной конфессии, далеко не всегда понимают друг друга. В области эзотерики разнообразие взглядов на пути духовного самосовершенствования еще шире. Оттого разговор о душе и по душам нередко превращается в спор настолько яростный, что никакая истина в нем родиться просто не в состоянии.

Александру Лапину, пришедшему в большую литературу из журналистики, хорошо известно: чтобы разговор состоялся, у читателя должны быть собеседники, которым он абсолютно доверяет. Эту миссию он решил возложить на героев «Русского креста». Выбор оказался не только верным, но, пожалуй, единственно возможным: эти герои читателю не просто знакомы, он успел с ними почти сродниться, следя за их судьбой почти четыре года, в течение которых выходили в свет очередные тома романа-эпопеи. Однако, приняв от «Русского креста» эту своеобразную эстафету, «Святые грешники», в строгом смысле, являются самостоятельным произведением.

Своему «фирменному стилю» Лапин не изменил: вся ткань романа прошита точно выхваченными из потока жизни приметами. Но это уже не хроника сегодняшнего дня. Хотя бы потому, что хроника подразумевает точную фиксацию событий. А в «Святых грешниках» акцент смещен с внешних событий, участниками которых становятся герои романа, на катаклизмы, потрясающие их внутреннюю жизнь. Автору интересно не столько то, что они делают (как это было в «Русском кресте»), сколько то, что чувствуют: от чего страдает, чего жаждет, чему радуется душа каждого из них. Оставаясь реалистом в передаче жизненных коллизий, Лапин становится романтиком, даже отчасти мистиком, когда стремится передать тончайшие вибрации смятенной человеческой души, ее незримую связь с незримыми высокими мирами.

Автор не ищет легких дорог. Освоив и тщательно разработав в своем творчестве непростой жанр хроникально-художественой прозы, он решил поэкспериментировать в области смешения жанров. В новом романе, как в калейдоскопе, каждый существенный поворот сюжета приводит к неожиданной смене жанра. Динамичный политический триллер и идиллические «записки охотника», эротический роман и мистика, детектив и социальная драма — переплетения столь же логичны, сколь и замысловаты.

Созданию «Святых грешников» предшествовала напряженная работа по изучению основ мировых религий и ведущих эзотерических учений. Очевидно желание автора самому разобраться в первоосновах верований, которые за свою многовековую историю порождены человечеством. Найти свои ответы на «вечные» вопросы, которые всяк в свое время возникают у каждого, кто хочет понять, для чего он живет, зачем заброшен Судьбой или Создателем на эту грешную землю. В каком-то смысле опыт духовного поиска героев романа отражает и тот путь, которым, по всей вероятности, идет сам автор. Именно поэтому его повествование волнует душу и будоражит мысль читателя: если кто-то уже идет путем, о котором автор столько размышлял, значит, и мне он по силам.

Станислав КУНЯЕВ, главный редактор журнала «Наш современник»

Сноски

1

Байбише — старшая, первая жена (каз.).

2

Токал — младшая жена (каз.).

3

Гнус — мельчайшая мошка.

4

Бат — большая металлическая лодка, названная по традиции, идущей у аборигенов от выдолбленных из цельного дерева челнов.

5

Кухлянка — длинная меховая куртка, традиционная одежда народов Севера.

6

Юкола — сушеная рыба (ительменск.).

7

Торбаса — высокие меховые сапоги шерстью наружу.

8

Кыхкыг — молния (ительменск.).

9

Кормовина — неглубокое, заросшее травами и кустарниками озерцо.

10

Пеликен — талисман-тотем в виде смеющегося человечка.

11

Будай — один из прообразов Смеющегося Будды, в японской традиции Хотей.

12

Сань Цзан — китайский вариант Трипитаки, свода священных буддийских текстов.

13

Император Шах-Джахан — правитель империи Великих Моголов в 1627–1658 гг.

14

Кох-и-Нур — крупнейший алмаз, украшавший Павлиний трон династии Моголов.

15

Император Акбар — основатель империи Великих Моголов, правивший с 1556 по 1605 г.

16

Елбасы — глава государства (каз.).

17

Чапан — кафтан, который носят поверх одежды в Узбекистане, Таджикистане, Казахстане и т. д.

18

Жуз — племенной союз казахских родов. Всего существует три жуза — Старший, Средний и Младший.

19

Барымтач — угонщик скота (каз.).

20

Кюй — традиционное казахское музыкальное произведение.

21

Мюрид — ученик (в суфизме).

22

Жаксы — хорошо (каз.).

23

Моренета — Черная Мадонна, главная реликвия монастыря Монтсеррат.

Content

Александр Лапин
Святые грешники

Часть I. Русская йога

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть II. Последний ительмен

I

II

III

IV

V

Часть III. Сокровища Агры

I

II

III

IV

Часть IV. Суперхан

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть V. Копье Пересвета

I

II

III

IV

V

VI

Часть VI. Чистая река воды жизни

I

II

III

IV

V

VI

Послесловие. Дорога к самому себе

Сноски