Федор Синицын

СОВЕТСКАЯ НАЦИЯ И ВОЙНА

Национальный вопрос в СССР

1933–1945

Художественное оформление Я. А. Галеевой

© Синицын Ф. Л., 2018

© «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2018

* * *

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, посвящена очень важному этапу в истории нашей страны. В предвоенный период в Советском Союзе началось формирование идеологии «советского патриотизма» и создание единой политической нации. Необходимость интеграции всех этносов Советского Союза была обусловлена, во-первых, тем, что многие проблемы в многонациональной стране могут быть решены, если в ней сложится единая политическая нация. Во-вторых, сплочение народов СССР диктовалось самой реальностью — после провала «мировой революции» И. В. Сталин взял курс на построение Советского Союза как государства в традиционном смысле этого слова. Важным фактором была также опасность новой войны, которая назревала с 1920-х гг. и становилась все более явной после прихода А. Гитлера к власти в Германии в 1933 г.

Процесс осознания советским руководством необходимости возврата к национально-патриотической идеологии был долгим. Революция 1917 г. привела к распаду России. В 1920-х гг. подавляющая часть бывшей Российской империи была вновь собрана в новом формате — СССР, однако советская политика тех лет базировалась на отрицании патриотизма, отбрасывании достижений дореволюционной истории, объявлении России «тюрьмой народов», а русского народа — «угнетателем». Только в начале 1930-х гг. советское руководство начало постепенный пересмотр политики. Великая Отечественная война 1941–1945 гг. стала не только одним из самых трагических и одновременно героических периодов нашей истории, но также и испытанием на прочность новой советской политики, основанной на национально-патриотических ценностях.

Актуальность исследования национальных проблем в нашей стране трудно переоценить. Во-первых, одной из главных причин распада Советского Союза было деструктивное воздействие национального фактора, в том числе столкновений на межэтнической почве в Азербайджане, Грузии, Казахстане, Киргизии, Молдове, Узбекистане, на Северном Кавказе. Этнополитические проблемы продолжаются и на постсоветском пространстве.

Во-вторых, политические деятели России и сопредельных стран в своих доктринах активно обращаются к событиям 1933–1945 гг., некоторые ученые и публицисты разрабатывают концепцию «советской оккупации»[1], сравнивают политику Советского Союза и Германии как «двух тоталитарных диктатур»[2], реабилитируют и героизируют коллаборационистов, бандповстанцев и антисоветских деятелей.

В-третьих, в последние годы в мире развернулась информационная война[3], которая не только стала неотъемлемой частью военных операций, но и широко используется в качестве инструмента международной политики в мирное время[4]. В связи с обострением положения на международной арене Россия столкнулась с беспрецедентной информационной атакой[5], отдельные аспекты которой исходят непосредственно из установок нацистской пропаганды, реализованной в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Особую роль в информационной атаке, направленной против интересов России, играет воздействие на национальный фактор.

В-четвертых, особую актуальность в последнее время приобретает вопрос о формировании в России новой доктрины национальной политики[6]. В этом процессе необходимо учитывать опыт СССР по разработке идеологии «советского патриотизма» и сплочению советской нации, который ярко проявился в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны.

В то же время этот бесценный опыт до сих пор недостаточно изучен. До середины 1950-х гг. труды отечественных историков базировались на указаниях о безоговорочном торжестве советской национальной политики[7]. В период с середины 1950-х гг. до конца 1980-х гг. в работах исследователей была приоткрыта завеса над такими явлениями, как коллаборационизм граждан СССР и деятельность антисоветского бандповстанческого движения на территории Советского Союза, освобожденной от германской оккупации[8]. На рубеже 1980-х и 1990-х гг. отечественная наука была освобождена от идеологического диктата, после чего в работах историков были рассмотрены отдельные вопросы, касающиеся проблем национальной политики СССР[9]. Зарубежная историография 1940–1980-х годов была во многом «идеологизирована» в антисоветском ключе[10]. В последние десятилетия зарубежные исследователи опубликовали новые труды, касающиеся национальной политики СССР в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны[11]. Тем не менее большинство вопросов, связанных с этой темой, в исторической науке до сих пор рассмотрены фрагментарно. Дать обоснованную оценку событиям тех лет — одна из насущных проблем, стоящих перед российскими историками.

В условиях особой значимости национального фактора в жизни нашей страны невозможно охватить все подробности национальной политики в рамках одного исследования. Тем не менее в данной книге освещены все ее основные аспекты: формирование концепции «советского патриотизма» и советской политической нации в предвоенный период, реализация политики в лимитрофной зоне, национальный вопрос в период Великой Отечественной войны, борьба с антисоветским бандповстанчеством, национальный фактор в иностранной агрессии против СССР и советский ответ на него, отрицательные аспекты советской политики (депортации народов как конфликтная ситуация между властью и этносами) и, наконец, итоги реализации национальной политики в предвоенный и военный периоды нашей истории.

Глава 1

Советское великодержавие: подготовка к войне

Новая национальная политика

После Октябрьской революции национальная политика в Советской России была сведена к определенным образом понимаемому интернационализму. Все нации и расы в новой стране получили равные права[12], что, несомненно, было прогрессивным шагом. В то же время «леваки» в составе большевистского руководства рассматривали Советское государство как плацдарм для экспорта «мировой революции» в глобальном масштабе. Образование СССР в 1922 г. официально было провозглашено «решительным шагом по пути к объединению трудящихся всех стран в мировую Социалистическую Советскую Республику»[13].

Под влиянием академика М. Н. Покровского и его соратников, занявших русофобские позиции, были отвергнуты даже положительные достижения дореволюционной России, которая получила клеймо «тюрьмы народов», а русский народ — статус «колонизатора» и «поработителя». В системе народного образования расцвел «исторический нигилизм» — в том числе было фактически ликвидировано историческое образование в вузах, упразднено преподавание истории как учебного предмета в средней школе.

В СССР развернулась кампания по «коренизации», которая заключалась не только в выдвижении национальных (нерусских) кадров, но и в минимизации использования русского языка. В конце 1920-х — начале 1930-х гг. была осуществлена латинизация письменности большинства народов Советского Союза, после чего планировалась латинизация и русской письменности. В пику русскому языку как языку межнационального общения в СССР развивалось изучение эсперанто как будущего языка «Всемирной советской республики».

Однако постепенно политика «мировой революции» утратила приоритет в планах советского руководства. Неуспех коммунистических революций в других странах мира (просоветские режимы удалось установить только в Монголии и Туве, которые на мировой арене играли очень малую роль) привел к более трезвой оценке перспектив развития социалистической системы в СССР. В 1924–1925 гг. руководство страны сформулировало политику построения социализма «в одной, отдельно взятой стране». Таким образом, политические «аппетиты» новой власти, установившейся в России, сузились до ее национальных границ.

«Национализацию» советской политики отметил русский правовед и политический деятель Н. В. Устрялов, живший в те годы в эмиграции. Он симпатизировал революции и большевикам, утверждая, что «Октябрь был великим выступлением русского народа, актом его самосознания и самоопределения», подтверждением чего стал тот факт, что «дальше России революция не пошла». Н. В. Устрялов писал, что в процессе строительства советского общества не только нация начала «советизироваться», но и «„советы“ стали национализироваться», дав старт формированию «советской государственной нации». Он подчеркивал, что «исторически и политически „советизм“ есть русская форма, образ „российской“ нации»[14]. Н. В. Устрялов назвал новую политику советской власти «национал-большевизмом». Однако это были только предпосылки к формированию новой национальной политики, а реальные перемены обозначились в первой половине 1930-х гг.

Решения XVII съезда ВКП(б), состоявшегося в январе-феврале 1934 г., окончательно обозначили «мировую революцию» лишь как один из вспомогательных инструментов внешней политики СССР по обеспечению своих собственных интересов. Руководство Советского Союза взяло курс на осторожное возвращение к патриотическим ценностям. Понятие «Родина» (часто с приставкой «советская») теперь получило новое, большее значение в государственном лексиконе[15].

Конституция СССР 1936 г. не предусматривала первенство какой-либо нации. Статья 13 Конституции гласила, что «Союз

Советских Социалистических Республик есть союзное государство, образованное на основе добровольного объединения равноправных Советских Социалистических Республик». Статья 123 предусматривала «равноправие граждан СССР, независимо от их национальности и расы, во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни». Было запрещено «ограничение прав или, наоборот, установление прямых или косвенных преимуществ граждан в зависимости от их расовой и национальной принадлежности, равно как всякая проповедь расовой или национальной исключительности или ненависти и пренебрежения».

Тем не менее в условиях отказа от «мировой революции» и развития СССР как государства в традиционном понимании этого термина, а не как «стартовой площадки для мирового пожара» власть в качестве национального базиса для такого государства решила вернуть русскому народу государствообразующую роль. Еще в мае 1933 г. И. В. Сталин заявил: «Русские первыми подняли знамя Советов вопреки всему остальному миру. Русский народ — самый талантливый в мире народ»[16]. С 1936 г. русскому народу был возвращен статус «великой и передовой нации», присвоены самые лучшие эпитеты — «бессмертный… народ»[17], «самый храбрый солдат в мире»[18], подчеркивались «сила духа русского народа, его мужество и упорство»[19], восхвалялись описанные поэтом Н. А. Некрасовым «богатырский» характер русского крестьянина и «бессмертный образ русской женщины»[20]. В стихотворении В. Гусева «Я — русский человек», опубликованном в «Правде», говорилось: «Я — русский человек, сын своего народа, / Я с гордостью гляжу на родину свою»[21].

Особое место в пропаганде занял тот факт, что В. И. Ленин и И. В. Сталин были «порождены» русским рабочим классом, что именно русский народ «взрастил боевую партию большевиков» и «показал всем другим народам путь к освобождению от капиталистической эксплуатации»[22], а В. И. Ленин и И. В. Сталин «воспитывали в народах всего Советского Союза героические черты и лучшие революционные традиции русского народа»[23]. Ленинизм был назван «высшим достижением русской культуры»[24].

К 1938 г. русский народ официально получил руководящую роль в Советском государстве. В феврале 1938 г. «Правда» писала: «В… братской семье народов русский народ — старший среди равных»[25]. В подписанных в печать в апреле 1938 г. томах Большой и Малой советских энциклопедий говорилось, что «великий русский народ как первый среди равных… ведет народы СССР к полной победе коммунизма»[26]. В том же году была опубликована книга Б. Волина «Великий русский народ», в которой автор утверждал, что «народы СССР гордятся своим старшим собратом, первым среди равных в братской семье народов — русским народом»[27], «растут и крепнут дружба и любовь всех народов… к ведущему среди передовых — русскому народу»[28].

В СССР были исправлены некоторые перегибы прошлого, связанные с избыточной «коренизацией» и умалением русского национального фактора. Так, в феврале 1938 г. началось издание русскоязычных комсомольских газет в ряде союзных и автономных республик. Власти отмечали, в частности, что в Татарской АССР «комсомольцы-татары составляли всего 45 %», а комсомольская газета ранее выходила только на татарском языке[29].

Признание «первенства» и «величия» русского народа зазвучали из уст официальных представителей разных регионов СССР. В июне 1938 г. Н. С. Хрущев на XIV съезде КП(б)У заявил, что «сила украинского народа — в тесном единении со всеми народами Советского Союза, и в первую очередь с великим русским народом». В декабре 1938 г. «Правда» писала, что «белорусский народ достиг расцвета благодаря помощи великого русского народа и руководству героической партии Ленина — Сталина». Народная артистка Азербайджанской ССР Ш. Мамедова в статье «Чем мы обязаны русскому искусству» отмечала, что «успехи азербайджанского искусства и развитие всей нашей национальной культуры исторически связаны с благотворным влиянием культуры великого русского народа», «мы с величайшим уважением, с чувством гордости относимся ко всему, что связано с великой культурой русского народа, с его искусством, с его сценой, которая, как любящая мать, выращивала и воспитывала нас»[30].

На XVIII съезде ВКП(б) руководитель Узбекистана У. Ю. Юсупов в своем выступлении 11 марта 1939 г. отметил, что «узбекский народ, опираясь на помощь великого русского народа… может показать на своем примере всем угнетенным народам Востока, что если хочешь освободиться, — иди за Красной Москвой, иди за великим Сталиным, иди за русским народом, и тогда будет обеспечен успех»[31]. Еще ранее депутат Верховного Совета М. Абдурахманова на страницах «Правды» сообщила о том, что «кадры узбекского рабочего класса… созданы с помощью русских рабочих, передававших… свои знания, свой опыт, свою культуру»[32]. В 1939 г. было объявлено, что «бурят-монгольский народ не мыслит свой дальнейший культурный рост в отрыве от великой русской культуры, самой передовой социалистической культуры»[33]. Калмыцкий обком В КП (б) 1 ноября 1940 г. утвердил текст «письма калмыцкого народа своему старшему брату — Великому русскому народу»[34]. Впоследствии, во время Великой Отечественной войны, опубликование подобных писем станет распространенной практикой.

В систему государственных ценностей СССР были введены героические страницы истории России и русского народа. Известный полярник И. Д. Папанин писал в «Правде»: «На протяжении всей своей тысячелетней истории наш народ неоднократно являл всему миру образцы стойкости, мужества, железного упорства. Когда на полях сражений решалась участь родины, когда история ставила вопрос — быть или не быть России самостоятельной страной, русский народ поднимался во весь свой могучий рост и давал жестокий урок всяческим иноземным захватчикам, пытавшимся поставить на колени наше отечество»[35]. Положительно была оценена деятельность таких исторических деятелей, как Александр Невский, Козьма Минин, Дмитрий Пожарский, Петр I, а также роль некоторых исторических событий дореволюционного прошлого — в частности, Отечественной войны 1812 г. Так, красноармейцам стали читать лекции на тему «Разгром русским народом армии Наполеона в 1812 году и полководческое искусство Кутузова»[36]. В июле 1937 г. на экраны вышел кинофильм «Петр Первый». В мае 1938 г. широко отмечалось 750-летие «Слова о полку Игореве»[37], а в Академии наук СССР академик Б. Д. Греков сделал доклад об этом произведении древнерусской литературы[38].

2 апреля 1939 г. состоялась советская премьера оперы «Иван Сусанин» в Большом театре (в новом варианте народный герой спасал не царя, а Москву). Пропаганда готовилась к этому событию загодя. Еще в октябре 1938 г. критик Г. Хубов писал в «Правде», что композитор М. И. Глинка «сумел воплотить в своей опере могучий дух русского народного музыкального творчества, правдиво показать глубину и силу чувств и мыслей народа, его мужественный и простой в своем величии героизм». Критик с сарказмом подчеркивал, что автором дореволюционного либретто оперы был «бесталанный» немец — барон Е. Ф. Розен, который «с невозмутимой наглостью возражал русскому композитору: „Ви не понимает, это сама лутший поэзия“». Был сделан вывод, что «пришло время… радикально обновить обветшалый, бесталанный розеновский текст либретто, раскрыть подлинный авторский замысел»[39]. Финальный эпизод оперы (яркая толпа приветствует вступающих на Красную площадь победителей ликующим хором «Слава, слава!») был описан как «чудесное, незабываемое мгновение» — «момент, когда зрители и артисты сливаются воедино, и кажется — одно огромное сердце бьется в зале», «народ приветствует свое героическое прошлое, своих витязей, своих бесстрашных богатырей»[40]. Е. С. Булгакова (жена знаменитого писателя) в своем дневнике оставила запись о том, что перед эпилогом оперы правительство перешло из обычной ложи в среднюю большую (бывшую царскую) и уже оттуда досматривало представление. Публика, как только это увидела, начала аплодировать. К концу представления, к моменту появления на сцене Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского, аплодисменты превратились в грандиозные овации[41]. Это говорит о том, что возрождение российского «великодержавия» было встречено советскими людьми с пониманием. На Западе возврат к традициям великодержавия был оценен современниками даже как то, что «Сталин занял место Романовых»[42].

Особое внимание властей, в преддверии грядущей мировой войны (в 1930-х гг. мало кто сомневался в том, что она вскоре начнется), было посвящено возрождению почитания военного прошлого русского народа. В августе 1938 г. в Эрмитаже была организована выставка «Военное прошлое русского народа — в памятниках искусства и предметах вооружения»[43]. В Красной армии в рамках политической подготовки солдат и командиров проводились лекции на тему «Борьба русского народа за свою независимость»[44]. Писатель П. Павленко писал в «Правде», что Куликовская битва — «более великая, чем поражение гуннов Аттилы на Каталаунских полях[45]» (действительно, в истории России она была столь же велика, как и битва с Аттилой для Западной Европы). Художественным образом он описывал свои мысли о Куликовской битве: «Ту ночь хочу и буду воображать. Она — во мне. Не сохранив ничего о своих дальних предках, знаю, однако, что они были на этом кровавом поле, не могли здесь не быть, и поле это мое, и курган на костях — мой, и памятник над ним — моим предкам, и та слава, что никогда не пройдет, — есть и мое личное прошлое, потому что я русский… Я горд, что они — прадеды — победили и что я ответственен за землю, на которой я не просто житель, но теперь и хозяин. И весь я полон этим прошлым, как тем, что составляет меня». Рядом со статьей П. Павленко было помещено фото советских бойцов, участвовавших в сражении у озера Хасан[46], как свидетельство преемственности русских дружин и Красной армии.

В сентябре 1937 г. был открыт Бородинский исторический музей (в честь 125-летия войны с Наполеоном). В рецензии на книгу Е. В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год» известный пропагандист Н. Кружков отмечал: «Пример Наполеона и других завоевателей, неоднократно пытавшихся поживиться нашим добром, наглядно показывает силу и мощь русского народа»[47]. В ноябре 1938 г. на экранах появился исторический художественный фильм «Александр Невский»[48]. 8–12 июля 1939 г. в Полтаве была проведена сессия Института истории АН УССР, посвященная 230-летию разгрома шведских интервентов под Полтавой[49]. Преемником «славных дел и боевых традиций русского флота» был назван Красный Военно-Морской флот[50].

Выдающиеся успехи русского народа были отмечены в науке — в лице таких ученых, как Н. И. Лобачевский, Д. И. Менделеев, П. Н. Лебедев, В. О. Ковалевский[51], И. М. Сеченов[52]. Были прославлены русская культура и искусство, с признанием, что русский народ вправе гордиться своими писателями и поэтами (Пушкин, Гоголь, Толстой, Белинский, Добролюбов, Чернышевский)[53], передовая русская литература «оказала огромное влияние на литературы других народов» и предвещала приход Октябрьской революции[54]. В 1937 г. было проведено празднование столетия памяти А. С. Пушкина, осенью 1939 г. — 125-летия со дня рождения М. Ю. Лермонтова. А. М. Горький также удостоился звания «великий сын русского народа»[55].

Академик Е. В. Тарле в июле 1938 г. писал, что в XIX в. русский народ занял «одно из первых мест… и в области живописи (Суриков, Репин, Верещагин, Серов), и в музыке (Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков, Даргомыжский, Рахманинов и Чайковский)»[56]. В статье «Музыка великого народа» критик В. Городинский отмечал: «Усиление и расширение пропаганды русской музыкальной классики в полной мере отвечает возрастающим художественным требованиям широких народных масс… Народ, построивший могущественное государство, народ, создавший один из самых богатых языков мира, народ, породивший Ломоносова и Пушкина, не мог не обладать замечательной музыкальной культурой… Музыка великого русского народа близка всем народам Советского Союза. В ее богатырском звучании, в ее неисчерпаемой художественной сокровищнице таятся безмерные силы». В «Правде» было опубликовано письмо инженера В. Кричевского, который возмущался, что «в Одессе забыта русская классическая опера». В феврале 1939 г. в Третьяковской галерее была проведена выставка лучших полотен русских художников XVIII–XX вв. Архитектор М. Ф. Казаков получил титул «великий, гениальный русский зодчий», который «в совершенстве владел передовой строительной техникой своего времени и превосходил широтой и зрелостью своего творчества самых прославленных европейских мастеров»[57]. В целом достижения русского народа были признаны общим достоянием всех народов СССР[58].

Хотя в Конституции СССР отсутствовало положение о государственном языке, такой статус теперь был де-факто закреплен за русским языком, которому предназначалась особая роль. Русский язык — «язык Ленина и Сталина» — получил статус «первого среди равных»[59] в СССР, а в мире — статус «международного языка социалистической культуры» («как латынь была международным языком верхов раннего средневекового общества, как французский язык был международным языком XVIII и XIX веков»). Русский язык должен был «стать достоянием каждого советского гражданина», тем более что отмечалась «сильная тяга к русскому языку в народных массах союзных и автономных республик», которые «хотят знать… русский язык как язык великого народа» и пользуются им «как общим советским достоянием»[60]. Власти приказали отвести русскому языку «подобающее место в системе народного образования»[61]. Повысилась официальная роль русского языка на местном уровне — так, в июле 1938 г. он был признан государственным языком Белорусской ССР (наряду с белорусским языком)[62].

Предпосылками к повышению статуса русского языка были как перемены в политике, так и введение в Конституции 1936 г. всеобщей воинской обязанности, что предполагало знание русского языка всеми призывниками, чтобы воины Красной армии могли понимать команды и общаться с командирами и между собой. В марте 1938 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей»[63]. Однако преподавание русского языка в национальных школах часто находилось на недостаточном уровне, что было последствием слабой подготовки и плохой работы учителей русского языка, а также малого количества часов, отведенных на его преподавание. В сентябре 1939 г. был принят закон «О всеобщей воинской обязанности». При этом было выявлено, что многие призывники вообще не знают русский язык. 6 июля 1940 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об обучении русскому языку призывников, подлежащих призыву в Красную армию и не знающих русского языка». Местные власти поставили задачу к 1941 г. «добиться полной ликвидации неграмотности и обучения русскому языку среди призывников»[64]. Однако к началу Великой Отечественной войны эта цель достигнута не была.

Укреплению статуса русского языка служил перевод письменностей многих народов СССР на кириллицу, который начался в 1936 г. и завершился к 1941 г. Смена алфавита обосновывалась таким образом — например, для крымских татар, которые до 1929 г. пользовались арабской графикой, а затем латиницей: «В настоящее время… крымские татары прочно укрепили братский союз с русским народом, и… знание русского языка все больше и больше распространяется среди них». Перевод письменности на кириллицу был обозначен не как «простой технический вопрос, а вопрос глубоко политический»[65].

На кириллический алфавит были переведены письменности почти всех народов РСФСР, а также титульных народов Азербайджанской, Узбекской, Таджикской, Туркменской, Киргизской, Казахской ССР и Молдавской АССР. Введенные ранее латинизированные алфавиты подверглись критике как «путаные, усложненные», «малопонятные широким массам трудящихся», «не соответствующие задачам социалистического строительства». Действительно, введение кириллицы для национальных языков было обосновано практическими соображениями — кириллица имеет больше букв по сравнению с латиницей, исключалась путаница с написанием и чтением букв на русском и родном языке, облегчалось изучение русского языка. Однако приводились для введения кириллицы и мифические обоснования — например, что «бурят-монгольский язык имеет много общих черт с русским»[66] (на самом деле они принадлежат к разным языковым семьям). Принятие алфавита на основе кириллицы было оценено властями как «величайшее событие»[67].

По завершении кириллизации алфавитов замдиректора Института языка и письменности народов СССР Академии наук СССР В. Петросян, который был ответствен за этот процесс, в своем письме А. А. Жданову от 25 февраля 1941 г. выдвинул предложение об окончательной унификации национальных алфавитов, включении в них всех без исключения русских букв (например, «ш», «щ», «ъ», «ь» и др.) для того, чтобы правильно передавать русские слова, имена и названия. Конечной целью унификации было как можно теснее «сблизить алфавиты народов СССР с русским алфавитом»[68].

Советское руководство предприняло шаги по борьбе с русофобией. Еще в декабре 1930 г. Секретариат ЦК ВКП(б) подверг критике поэта Д. Бедного за антирусские настроения, выраженные в его фельетонах «Слезай с печки», «Без пощады» и др. 14 ноября 1936 г. русофобские произведения поэта были заклеймены в постановлении политбюро ЦК ВКП(б) «О пьесе „Богатыри“ Демьяна Бедного». Эта пьеса подверглась уничтожающей критике за «пошло-издевательски изображенное крещение Руси будто бы „по пьяному делу“» и «густо размалеванную характеристику русских богатырей»[69], которая «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа». Пьеса была снята с репертуара как «чуждая советскому искусству»[70].

8 декабря 1936 г. Д. Бедный написал жалобу И. В. Сталину, но в ответ получил жесткую отповедь: «Революционные рабочие всех стран единодушно рукоплещут советскому рабочему классу и, прежде всего, русскому рабочему классу, авангарду советских рабочих… Все это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса. А Вы… стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что лень и стремление „сидеть на печке“ является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и — русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими»[71].

Тема русофобии проявила себя в рамках кампании массовых репрессий 1937–1938 гг. — в вину репрессированным «изменникам родины», «буржуазным националистам» и «троцкистам» было поставлено то, что они «пытались противопоставить русский народ другим народам СССР и насаждали отрицательное отношение к русской культуре». В частности, в русофобии обвинялся Н. И. Бухарин, который называл русских «нацией Обломовых»[72], а также глава Российской ассоциации пролетарских писателей Л. Л. Авербах и его «последыши» из Российской ассоциации пролетарских музыкантов, которые насаждали «теорию изолированности музыкального искусства отдельных народов СССР от русской музыки», провозглашали русскую музыку «чуждой и непонятной для других народов Советского Союза», «объявляли Бородина и Глинку… великодержавными шовинистами»[73].

Особое внимание властей было уделено обвинению «буржуазно-националистических агентов фашизма» в противодействии изучению русского языка в национальных республиках[74], «вытравлению русского языка» в национальных регионах — например, с целью «оторвать украинский народ от братского русского народа»[75]. В Башкирии «враги народа» обвинялись в том, что «проводили политику изоляции башкирской молодежи от русской культуры, воздвигали тысячи препятствий на пути преподавания русского языка и русской литературы в башкирских и татарских школах»[76]. В Карелии «буржуазные националисты, засевшие в школах… вели ожесточенную борьбу против изучения русского языка»[77], в Крыму — «всячески препятствовали школьникам-татарам изучать русский язык», вплоть до того, что «в татарской школе Наркомпрос приравнивал изучение русского языка… к иностранному. Так, в старших классах татарской школы Крымской АССР русскому языку отводилось часов не больше, чем немецкому», а «в десятых классах… немецкий язык даже главенствовал» (русский — 68 часов, немецкий — 102 часа). Автор статьи в «Правде» язвительно замечал, намекая, очевидно, на нацистскую Германию: «Нетрудно догадаться, в чьих интересах Наркомпрос Крымской АССР ведет линию на срыв изучения русского языка татарскими детьми и молодежью»[78]. Обязательность «штудирования немецкого языка» в ущерб русскому языку была признана преступной[79].

Взяв на вооружение национально ориентированную идеологию, Советское государство не могло обойти своим вниманием историческую науку и историю как образовательную дисциплину. В 1934 г. отечественная история была восстановлена в правах учебной и воспитательной дисциплины, были восстановлены ранее ликвидированные исторические факультеты в вузах. В 1936 г. был создан Институт истории АН СССР. В постановлении ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 г. «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса истории ВКП(б)“» была закреплена линия на дискредитацию «школы М. Н. Покровского», которую обвинили в «вульгаризаторстве» и «извращенном толковании исторических фактов»[80]. Были изданы сборники статей историков, направленные «против исторических взглядов Покровского». В частности, в Институте истории АН СССР такую публикацию объемом 35 печатных листов подготовили в 1938 г. и издали в 1939 г. В советской печати было отмечено «положительное значение» этого сборника для борьбы «с антимарксистскими теориями на историческом фронте»[81]. В распространении «исторического нигилизма» в 1920-х гг. были обвинены «враги народа». Член-корреспондент Академии наук СССР А. М. Панкратова (сама бывшая ученица М. Н. Покровского) в 1940 г. обрушилась на «троцкистов и их пособников» с обвинением в том, что они, «используя… взгляды школы Покровского на историю как науку… ликвидировали преподавание истории в вузах и школах, упразднили исторические факультеты, прекратили подготовку кадров историков»[82]. С другой стороны, историкам и пропагандистам пришлось объяснять прежний антипатриотизм большевистской партии. Теперь выступление большевиков в 1914–1917 гг. против «защиты буржуазного отечества в империалистической войне[83]» было определено как «величайший образец интернационализма и вместе с тем — подлинной любви к родине»[84].

Историки занялись переоценкой истории России и русского народа. В июле 1938 г. в журнале «Большевик» вышла статья академика Е. В. Тарле, в которой утверждалось, что «Россия оказывала от начала и до конца XIX в. колоссальное влияние на судьбы человечества», при этом выступая «не только в качестве жандарма Европы». Русский народ, в свою очередь, «властно занял одно из центральных, первенствующих мест в мировой культуре». Именно тогда «впервые особенно ярко проявилось мировое значение русского народа, когда впервые русский народ дал понять, какие великие возможности и интеллектуальные и моральные силы таятся в нем и на какие новые пути он может перейти сам и в будущем повести за собой человечество»[85]. Аналогичные оценки прошлого России звучали в публикациях общественных деятелей, пользовавшихся большой популярностью в народе. Полярник И. Д. Папанин писал в «Правде», что хотя «по справедливости называли царскую Россию тюрьмой народов», но «в этой тюрьме томился и русский народ, ибо и он был скован по рукам и ногам цепями гнета и бесправия», «величайшего угнетения». При этом «царизм и капиталистический строй подавляли творческие силы нашего народа», «господствующие классы царской России делали все, чтобы задушить русский народ», «боялись и ненавидели его»[86].

Факты принижения истории русского народа, имевшие место в 1930-х гг., подверглись жесткой критике. В июле 1938 г. в «Правде» была дана низкая оценка «Малой советской энциклопедии» за то, что в ней «история борьбы русского народа за независимость нашей родины дана схематично и убого, то и дело встречаешь стремление принизить великий русский народ». Власти обрушились на авторов энциклопедии за то, что в ней не сказано «ни слова ни о борьбе со шведскими феодалами в XIII в., ни о битве в 1240 г., ни о Ледовом побоище в 1242 г. Об Александре Невском в 1-м издании говорится лишь, что он „оказал ценные услуги новгородскому торговому капиталу“, во 2-м издании… имя А. Невского вовсе выброшено. 1-е издание внушает читателям, что никакого татарского ига, порабощения не было, что это — „названия, данные русскими историками-националистами“, во 2-м издании… в статье о монгольском нашествии всего 4 строки… Важнейшему историческому событию — Куликовской битве — уделено всего 10 строчек. „Слово о полку Игореве“ трактуется только как история неудачного похода русских. В статьях о Наполеоне „забыто“ главное — что его судьба решалась, прежде всего, на полях России, русским народом, а не англо-прусскими союзными войсками под Лейпцигом и Ватерлоо. Кутузов обрисован как серый, посредственный генерал, известный тем, что „потерпел поражение при Аустерлице“… Нет правильных характеристик сражений под Полтавой, Лесной»[87].

Одной из акций в рамках нового курса политики стала реабилитация казачества, которое ранее рассматривалось как атрибут «царского прошлого», а в 1920-х гг. казачьи регионы прошли через жестокую процедуру «расказачивания». 18 февраля 1936 г. в «Правде» была опубликована статья «Советские казаки», в которой говорилось, что теперь «казачество стало советским не только по государственной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности советской власти»[88]. 20 апреля 1936 г. ЦИК СССР принял постановление «О снятии с казачества ограничений по службе в РККА».

Власти поставили задачу разработать и издать учебники, содержащие новую концепцию истории. В октябре — ноябре 1937 г. в школы поступил «Краткий курс истории СССР» (под редакцией А. В. Шестакова), в котором красной нитью проходила тема патриотизма. И. В. Сталин принимал личное участие в редактировании этого учебника[89]. Было предписано осуществить перевод учебника А. В. Шестакова на языки народов СССР (например, на чеченский и ингушский[90]).

В том же году был издан дореволюционный «Курс русской истории» В. О. Ключевского[91]. А. В. Шестаков в своей статье «За большевистское изучение истории СССР» писал о том, что решения правительства по вопросу преподавания истории в школе «послужили толчком, вызвавшим среди самых широких масс необычайный интерес к историческим знаниям, к изучению великого прошлого нашей родины». Историки должны были выполнить «свою основную задачу — воспитывать на историческом материале любовь к родине, советский патриотизм, готовность к отпору фашистским разбойникам». Говоря о «Курсе русской истории» В. О. Ключевского, А. В. Шестаков призывал «не отказываться от буржуазного наследства в области исторической науки», однако снабжать такие издания комментариями[92].

Большое участие в развитии национально ориентированной пропаганды принял Институт истории АН СССР. В 1938 г. ученые института работали над темами «История русского народа» и «История отдельных народов СССР», подготовили к печати сборник материалов «Война 1812 г.», М. Н. Тихомиров написал статью «Борьба русского народа против немецкой агрессии в XII–XIV вв.», А. А. Савич — монографию «Польско-литовская интервенция в Московском государстве в начале XVII в.», а также работал над темой «Борьба Украины в XVII в. с польским владычеством и присоединение ее к России». В 1940 г. в институте были проведены дискуссии по темам «Образование русского национального государства», «Об образовании украинской и белорусской народностей», сделаны доклады на тему «Состояние вопроса о древнейших судьбах славян в прикарпатских областях» и «Происхождение славян». Ленинградское отделение Института истории в 1940 г. работало над темами «Военное прошлое русского народа» и «История русской культуры». В 1941 г. Институт истории разрабатывал темы «История культуры русского народа», «История развития русской общественной мысли», «История Москвы»[93].

В то же время обратной стороной усиления русского национального фактора стало недостаточное внимание к истории других народов. Как выяснилось во время обсуждения учебника по истории СССР для вузов, проведенного в январе 1940 г., истории народов Кавказа в XVIII в. было «посвящено каких-нибудь полстранички», а также было мало сказано про воздействие нашествия Батыя на страны Азии и Западной Европы[94]. В августе 1940 г. секретарь ЦК КП(б) Грузии К. Н. Чарквиани написал И. В. Сталину, что «в учебнике допущены совершенно нетерпимые искажения и игнорирование истории грузинского народа», которой «авторы учебника отвели… немногим больше места, чем истории, например, хазаров, гуннов и др[угих] кочевников, не внесших ничего в сокровищницу человеческой культуры». Даже вопросы взаимоотношений Московского государства с грузинскими царствами и присоединения Грузии к России были «недостаточно и неправильно освещены». По мнению К. Н. Чарквиани, «в учебнике… в такой же степени искажена история и других кавказских народов»[95]. Критика не была оставлена без ответа — в октябре 1940 г. ЦК ВКП(б) предложил Институту истории АН СССР переработать указанный учебник[96].

Подъем национально ориентированной пропаганды не мог не вызвать реакцию отторжения со стороны коммунистов, которые жестко придерживались идеологии «пролетарского интернационализма». 7 марта 1938 г. Н. К. Крупская написала письмо И. В. Сталину, в котором выразила озабоченность тем, что «начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм»[97]. Некоторые критики из числа «пролетарских интернационалистов» старались представить чуть ли не любое произведение на патриотическую тему как олицетворение «квасного патриотизма» («кузьма-крючковщины»). Так, литературовед В. Блюм считал, что кинокартины «Александр Невский» и «Петр Первый», опера «Иван Сусанин», пьеса «Богдан Хмельницкий» искаженно освещают исторические события, подменяют пропаганду советского патриотизма пропагандой расизма и национализма в ущерб интернационализму. Однако такая позиция не получила поддержки у власти. В сентябре 1939 г. ЦК ВКП(б) принял постановление, осуждавшее «вредные тенденции огульного охаивания патриотических произведений»[98].

В то же время советское руководство стремилось избежать чрезмерного усиления «русского фактора» — в первую очередь принимая во внимание многонациональный характер страны. С этой целью в СССР была разработана и активно внедрялась концепция «советского патриотизма», который определялся как «любовь и преданность своему отечеству, своей родине, чувство ответственности за судьбы своей страны, желание и готовность защищать ее от угнетателей и интервентов»[99]. Этой идеологии придали исторические корни. М. И. Калинин в докладе на собрании партийного актива Москвы в октябре 1940 г. заявил: «Проповедь советского патриотизма не может быть оторванной, не связанной с корнями прошлой истории нашего народа. Она должна быть наполнена патриотической гордостью за деяния своего народа. Ведь советский патриотизм является прямым наследником творческих дел предков, двигавших вперед развитие нашего народа»[100]. Было объявлено, что «советский патриотизм» «совершенно чужд и в корне враждебен всякому шовинизму, всякому чувству национальной исключительности»[101].

Введение обязательного изучения русского языка в СССР не являлось «русификацией». Его целью было лишь создание условий для билингвизма (двуязычия) или, самое большее, формирования «двойной культуры»[102] у «нерусских» народов СССР. В сентябре 1940 г. политбюро ЦК ВКП(б) обязало партийных и советских чиновников, работавших в национальных республиках, изучать язык титульной нации. Отсутствие намерения властей проводить русификацию в том числе проявилось в отказе от реализации программы по обязательному введению русифицированных фамилий и отчеств для коренных народов Азербайджана, Казахстана и Средней Азии[103].

Связь «советского патриотизма» с русским национальным фактором была обыграна властями особым образом: «Советский патриотизм русского народа — это любовь к социалистической родине — отечеству трудящихся всего мира»[104]. Известный журналист М. Кольцов в статье «Русские люди, советские люди» (о полярниках-папанинцах) дал весьма образную, в духе того времени, характеристику связи «русского» и «советского»: «Враги… стараются по-своему истолковать триумф фантастически смелой советской полярной экспедиции… Они объясняют: Папанин, Кренкель, Ширшов и Федоров — это просто храбрые русские люди, успех их — это успех русского национального молодечества, и ничего специально советского, большевистского в нем нет… Да, четверка на льдине — это русские люди, но когда, как не именно под знаменем большевизма, под ленинским и сталинским знаменем, русский народ и все народы бывшей колониальной царской империи развернули свои национальные таланты и доблести, когда, как не теперь, нашли широкие свободные пути, громадные поприща для своих способностей, сметки, героизма, изобретательности, размаха?.. Эти всемирно прославленные путешественники, исследователи, летчики несут в органическом соединении русское и большевистское, личное и сталинское»[105]. Таким образом, М. Кольцов назвал полярника Э. Т. Кренкеля «русским», хотя по национальности он был немец. В таких пропагандистских посылах проявилась характерная черта концепции «советского патриотизма» — смешение русской и советской идентичностей.

Пропаганда активно прославляла «безнациональные» проявления «советского патриотизма», публикуя материалы о «беспримерных в истории подвигах» советских патриотов, «героизме советских патриотов», «семьях патриотов», «демонстрациях патриотов». И. Д. Папанин писал о подвигах полярников, популяризации которых пропаганда уделяла много внимания: «Родина дала нам все, о чем только может мечтать человек»[106]. Особое внимание посвящалось патриотизму в военной сфере: «Красная армия сформировала волевых, всесторонне развитых, преданных родине советских патриотов»[107], «советский патриотизм взял свое у берегов Хасана и на монголо-маньчжурской границе… Наши бойцы бросались в бой на врага с возгласами: „За родину“, „за Сталина!“»[108]

«Воспитание трудящихся в духе советского социалистического патриотизма»[109], особенно молодого поколения[110], стало в СССР важнейшей государственной задачей. Перед политработниками Красной армии была поставлена задача «воспитывать в каждом красноармейце и командире пламенного патриота Социалистической Родины»[111]. Одно за другим появились патриотически ориентированные произведения литературы: романы «Петр Первый» А. Н. Толстого, «Дмитрий Донской»

С. П. Бородина, «Цусима» А. С. Новикова-Прибоя, «Севастопольская страда» С. Н. Сергеева-Ценского, «Порт-Артур» А. Н. Степанова, историческая трилогия В. Яна «Нашествие монголов», поэмы К. Симонова «Суворов» и «Ледовое побоище». Патриотический характер имели многие известные музыкальные произведения: кантата С. С. Прокофьева «Александр Невский» и симфония-кантата Ю. А. Шапорина «На поле Куликовом». Поставленная перед советским кинематографом задача создавать «фильмы, воспитывающие советского патриота»[112] была реализована в художественных кинолентах «Минин и Пожарский» и «Суворов» В. И. Пудовкина, «Александр Невский» С. М. Эйзенштейна, «Богдан Хмельницкий» И. А. Савченко. Высокую оценку получил известный пропагандистский фильм «Если завтра война» (1938 г.) — именно за то, что «он вызывает чувства советского патриотизма»[113].

Тем не менее «чрезмерное» увлечение реабилитацией дореволюционной истории России было признано властями недопустимым, так как это могло поколебать основы идеологии «советского патриотизма». Известный советский деятель Е. М. Ярославский[114] в опубликованной им в 1939 г. в журнале «Историк-марксист» статье сетовал: «Ведя борьбу против антимарксистских извращений исторической „школы“ Покровского, некоторые историки делают новые, не менее серьезные ошибки… Договариваются до того, что считают наименьшим злом вообще всю колониальную политику, все колониальные завоевания русского царизма… Что порабощение народов Средней Азии царским правительством было наименьшим злом, так как, дескать, если бы этого порабощения не было, то народы Средней Азии и в настоящее время находились бы либо под властью английского империализма, либо под властью Китая».

Е. М. Ярославский резко раскритиковал профессора Н. М. Дружинина и других историков за то, что они «производят ревизию взглядов на характер Крымской войны, относительно которой есть совершенно определенные указания Маркса и Ленина, что это была захватническая война», пересматривают оценку Священного союза и монархов в начале XIX в., «причем опять-таки игнорируются Маркс и Энгельс». Е. М. Ярославский утверждал, что, «становясь на такую позицию, можно прийти к оправданию всех и всяческих насилий царизма», и это «таит опасность развития квасного патриотизма, ничего общего не имеющего с советским патриотизмом, который питается героической борьбой народов СССР и их лучших представителей как с иностранными захватчиками, так и с царским самодержавием». Поэтому он призвал «решительно бороться против того, чтобы в качестве героев прославлять людей, которые свой ум, таланты и энергию отдавали на угнетение народов, населяющих Россию». В качестве примера таких исторических личностей Е. М. Ярославский указал генерала М. Д. Скобелева[115] — героя Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и покорителя Средней Азии.

Чтобы сбалансировать реабилитацию героических страниц русского дореволюционного прошлого, историки не оставляли своим вниманием тему «российского колониализма». Институт истории АН СССР в 1939 г. разрабатывал такие темы, как «Колониальная политика царизма в Казахстане 1785–1828 гг.» и «Борьба горцев Дагестана и Чечни под руководством Шамиля», в 1941 г. — «Борьба горцев Северо-Западного Кавказа за независимость (1849–1856 гг.)»[116]. История народов СССР и их «освободительная борьба» были отражены в литературе (романы «Десница великого мастера» К. С. Гамсахурдиа, «Великий Моурави» А. А. Антоновской, «Разин Степан» и «Гулящие люди» А. П. Чапыгина, «Наливайко» И. Л. Ле, «Иван Богун» Я. Д. Качуры, трилогия о Радищеве О. Д. Форш), кинематографе (фильмы «Пугачев», «Степан Разин», «Салават Юлаев»), музыке (оперы «Кер-оглы» У. А.-Г. оглы Гаджибекова, «Степан Разин» А. А. Касьянова).

Государственные органы в сфере науки и образования были озабочены дальнейшим развитием исторической науки, которая заняла важное место в научном обосновании новой национально-патриотической политики. В марте 1941 г. Всесоюзный комитет по делам высшей школы и Наркомпрос РСФСР направили А. А. Жданову письмо с просьбой «разрешить созвать в июне 1941 г. совещание историков, работающих в высших учебных заведениях и научно-исследовательских институтах» (предыдущее совещание было проведено еще в 1928 г.). Необходимость созыва совещания была обусловлена «целью подведения итогов, обмена опытом работы, а также обсуждения ряда принципиальных вопросов развития исторической науки». Мероприятие предполагалось провести в течение 8–10 дней с участием 150 человек и обсуждением таких вопросов, как «состояние и перспективы развития исторической науки в СССР», «историческое образование в вузах», «преподавание истории в школах», «периодизация истории»[117]. Проведению совещания историков помешало начало Великой Отечественной войны, и оно было организовано только в 1944 г.

Как составная часть идеологии советского патриотизма, в СССР культивировалась концепция братства и непоколебимой дружбы народов[118]. Советский Союз был провозглашен «братской семьей»[119], «великим содружеством народов и наций», которые «достигли подлинного расцвета»[120]. Дружба народов СССР была признана «нерушимой»[121], так как «народы… Союза верны [своему] братству»[122]. «Великая дружба народов СССР» подавалась как закономерный результат правильной национальной политики государства. Было провозглашено, что в Советском Союзе «опыт создания многонационального государства на основе социализма удался полностью», «великий многонациональный советский народ един в своей преданности делу Ленина — Сталина, в своей сплоченности вокруг партии большевиков». Видный партийный деятель Г. М. Маленков в своей речи на митинге избирателей Красногорского избирательного округа положение в СССР обозначил как «торжество ленинско-сталинской национальной политики»[123]. Украинский писатель А. Корнейчук подчеркивал, что «ни одно капиталистическое государство не могло и не в силах разрешить национальный вопрос», и только в СССР «правильное разрешение национального вопроса было глубоко и всесторонне разработано». По его мнению, «события на озере Хасан показали всему миру, что значит сталинская дружба народов… Сокрушительной лавиной двигались против японских самураев плечом к плечу — русский и украинец, грузин и татарин, казах, белорус и чеченец — равноправные сыны нашей прекрасной матери-родины»[124]. В перспективе предполагалось укрепление «братства народов» СССР вплоть до «постепенного слияния наций… на основе общей социалистической экономики, способствующей стиранию национальных особенностей»[125], тем более что констатировался «процесс развития и сближения языков, который происходит на базе тесного сотрудничества народов СССР, их постоянного сближения»[126]. Таким образом, в СССР появились идеи, направленные на формирование в будущем единой «советской нации» (подобно таким политическим нациям, как американцы США, канадцы, австралийцы).

Для подкрепления идеологии «советского патриотизма» в СССР была доработана концепция национального вопроса.

В опубликованной в 1939 г. статье И. В. Сталина «Марксизм и национально-колониальный вопрос» были даны определения нации, народности, национальной группы[127]. Утверждалось, что место межнациональных противоречий, неразрешимых при капитализме, при социализме «занимает национальная свобода и национальное равноправие, братская помощь одних народов другим народам в деле преодоления фактического неравенства наций». Как итог советской национальной политики, «развился мощный процесс консолидации наций, расцвет всех народов СССР»[128]. В то же время констатировалось сохранение неравенства наций, вследствие чего «остаются в силе и особые задачи ленинско-сталинской национальной политики, связанные с вопросом ликвидации этого неравенства, на основе нового, несравненно более высокого, уровня, достигнутого передовыми частями нашего Союза»[129]. Эта концепция объясняла усиление русского национального фактора, наряду с «советским патриотизмом», необходимостью использовать потенции русского народа как «наиболее передового» для оказания помощи другим народам СССР.

В целом предвоенный период характеризовался общим повышением значимости этнического фактора в Советском Союзе, а также формированием деления наций на «своих» и «чужих». Советское государство недвусмысленно заявило, что национальность — это одно из самых существенных отличительных свойств каждого человека, в результате чего «определение человека по его национальности вошло в натуру советских людей»[130]. Еще в 1935 г. в аппарате ЦК ВКП(б) была введена новая форма учета кадров, в которой была впервые предусмотрена графа «национальность». Затем был введен учет национальности работников всех государственных учреждений. С 1937 г. НКВД СССР стал фиксировать сведения о национальности заключенных. 2 апреля 1938 г. вышла директива НКВД, установившая новый порядок указания национальности при выдаче или обмене паспортов — если раньше в паспорте записывалась та национальность, к которой причислял себя сам гражданин, то теперь следовало исходить исключительно из национальности родителей, предъявляя при этом их паспорта и другие документы. Этот подход сохранился на многие десятилетия[131].

«Выдвижению и воспитанию национальных кадров» в СССР продолжало придаваться «огромное политическое и практическое значение»[132]. Так, на 4-м пленуме Камчатского обкома ВКП(б) в январе 1940 г. было объявлено: «За последние годы… в национальных округах выросла местная национальная интеллигенция, местные кадры. Сплошь и рядом председатель колхоза, сельсовета, комсомолец — чукча, коммунист — чукча»[133]. Была реабилитирована «национальная экзотика», началось создание и прославление национальной культуры всех народов СССР[134]. В Москве были проведены «национальные декады» (в октябре 1939 г. — армянского, в июне 1940 г. — белорусского, в октябре 1940 г. — бурят-монгольского искусства, в мае 1940 г. — азербайджанской литературы). В 1939 г. праздновалось 1000-летие армянского народного эпоса «Давид Сасунский», в 1940 г. — 500-летие калмыцкого эпоса «Джангар».

Однако на самом деле национальные кадры, национальная культура и искусство являлись лишь проводниками укрепления «советского патриотизма». В реальности произошло свертывание работы с национальными меньшинствами, особенно с теми, которые не принадлежали к «коренным» народам СССР. По решению Оргбюро ЦК ВКП(б) от 1 декабря 1937 г. был ликвидирован ряд немецких, финских, корейских, болгарских и других национально-территориальных единиц, было признано вредным существование особых национальных школ (финских, эстонских, латышских, немецких, английских, греческих и др.) и предложено реорганизовать их «в советские школы обычного типа». На Украине были закрыты пионерские газеты на немецком и еврейском (идиш) языках, вместо них началось издание всеукраинской пионерской газеты на русском языке[135]. В марте 1938 г. были ликвидированы некоторые национальные (финские, латышские, немецкие[136], греческие и др.) педагогические училища[137].

7 марта 1938 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «О национальных частях и формированиях РККА», которое предусматривало переформирование национальных частей, военных училищ, школ РККА в общесоюзные с экстерриториальным комплектованием, изменение дислокации соответствующих частей и соединений и призыв граждан всех регионов «на общих со всеми национальностями СССР основаниях»[138].

Были осуществлены депортации и «чистки» по национальному признаку. Еще в 1936 г. с Украины в Казахстан было переселено 45 тыс. поляков и немцев. В 1937 г. 2 тыс. курдов из приграничных районов Закавказья, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана было переселено в Киргизию и Казахстан, 172 тыс. корейцев было депортировано с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию. В 1939 г. депортации подверглись поляки («осадники» и «лесники») из Западной Украины и Западной Белоруссии. В 1940 г. из Мурманской области были депортированы «граждане инонациональностей»[139].

20 июля 1937 г. политбюро ЦК ВКП(б) постановило «дать немедля приказ по органам НКВД об аресте всех немцев, работающих на оборонных заводах». Затем из оборонной промышленности были «вычищены» поляки, корейцы, латыши, эстонцы, финны, греки, китайцы, иранцы, румыны. В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 23 марта 1938 г. признавалось «ненормальным, что на предприятиях, в главных управлениях и центральном аппарате Наркомата оборонной промышленности работает большое количество немцев, поляков, латышей, эстонцев», и было поручено «очистить оборонную промышленность от лиц указанных национальностей»[140]. В июне — июле 1938 г. была произведена чистка армии — были уволены и почти сразу в большей части арестованы практически все военнослужащие и вольнонаемные «иностранных национальностей»[141]. Из числа 3176 политработников, уволенных из армии в 1938 г., 863 человек были по национальности поляки, немцы, латыши, литовцы, эстонцы, китайцы и др.[142] После прихода в мае 1939 г. В. М. Молотова на пост наркома иностранных дел было уволено до 90 процентов ответственных работников наркомата[143]. По мнению 3. Шейниса, после этого дипломатические кадры стали подбираться «по расовому принципу»[144].

В СССР осуществлялась борьба с проявлениями «буржуазного национализма» и «великодержавного шовинизма» — оба этих «уклона» были признаны в качестве наибольших угроз для единства народов страны. Достоверность ряда обвинений в «национализме» и «шовинизме» сомнительна, так как они были сделаны в рамках кампании массовых репрессий. Например, в ноябре 1937 г. Калмыцкий обком объявил, что «враги народа» якобы агитировали за то, чтобы «от Калм[ыцкой] республики… выбирать только калмыков». Однако некоторые сигналы, поступавшие в Москву с мест, были достоверными. В Кабардино-Балкарии были выявлены факты убийств, драк, избиений, гонений на национальной почве, которым потворствовали некоторые местные органы исполнительной и судебной власти[145]. В поселке Кызыл-Кия (Киргизская ССР) были выявлены следующие факты: «Все новые дома, построенные за последние годы, заселены русскими… Все киргизы и узбеки живут в кибитках… С рабочими киргизами на шахтах обращение со стороны администрации чрезвычайно грубое, крики „баран“, „ишак“ — обычное явление»[146]. В Бурятской кавалерийской бригаде не были налажены «здоровые взаимоотношения между отдельными командирами — русскими и бурятами», отмечалось неодинаковое «бытовое положение командиров русских и бурят», «задержки в выдвижении бурятских кадров командиров», «высокомерное отношение» к бурятам «со стороны высшего комсостава бригады — русских товарищей»[147].

Антисоветский эмигрантский журнал «Прометей», которому стали известны факты националистических проявлений в СССР, сделал вывод, что «сопротивление организаций и местных учреждений в нерусских районах против центральной власти очевидно». Однако такой вывод был передергиванием фактов — в действительности в предвоенный период националистические проявления в СССР не перешли обычных границ, и массовых фактов национальной розни выявлено не было. Власти Советского Союза жестко боролись с проявлениями дискриминации по национальному признаку, а местные органы власти получали указания исправлять такие ошибки. Так, командованию Бурятской кавалерийской бригады было тут же дано указание ситуацию «быстро исправить, создать здоровую обстановку в бригаде… усилить партийно-политическую работу, интернациональное воспитание кадров и дело боевой подготовки в бригаде»[148].

Важным аспектом советской политики в предвоенный период стало противостояние нацизму. Приход партии А. Гитлера — НСДАП — к власти в Германии в 1933 г. был резко негативно встречен в СССР. Антифашистская пропаганда в Советском Союзе была решительной и бескомпромиссной[149]. Она строилась на лозунгах «Фашизм — это война! Социализм — это мир!», и все народы мира были приглашены вступить в «союз против фашизма». Эпитеты, данные нацистам и их предшественникам — германским империалистам, были самыми жесткими[150].

Материалы пропаганды подчеркивали экспансионистские намерения Германии, имевшие свои корни в прошлом. В мае 1938 г. академик Е. Тарле в статье «Фашистская геополитика и экспансия на Восток» писал: «Кратковременное занятие советской территории весной и летом 1918 г. имело поистине роковое значение для психологии вождей буржуазных партий Германии вообще, а реакционно-монархических и фашистских группировок в особенности: большая часть их крепко и надолго уверовала в полную будто бы легкость аннексий на Востоке и в дальнейшем будущем»[151]. Новые агрессивные намерения Германии были отражены в поэме К. Симонова «Ледовое побоище»: «За школьной партой / „Майн кампф“ зубрят ученики, / И наци пальцами по карте / Россию делят на куски»[152].

Советская пропаганда выражала солидарность с еврейским населением Германии, регулярно помещая материалы о гонениях, погромах, зверских расправах и издевательствах в отношении евреев. Нацисты именовались «погромщиками и каннибалами», упоминалось, что «весь мир возмущен зверствами фашистских погромщиков», в связи с чем поднялась «волна протестов». Акции протеста проводились и в СССР. В ноябре 1938 г. в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Сталино и Тбилиси были организованы митинги советской интеллигенции, выразившей «свое возмущение и негодование еврейскими погромами в Германии». В то же время немецкий народ не обвинялся в гонениях на евреев: «Бесправие евреев есть наиболее крайнее выражение общего бесправия германского народа. Со стиснутыми зубами, со связанными руками рабочие, крестьяне, все честные люди Германии присутствуют при отвратительном зрелище кровавой охоты на евреев, которую устроила кучка фашистских громил»[153].

Таким образом, до середины 1939 г. советская пропаганда вела последовательную воспитательную работу в духе ненависти к фашизму и его идеологии[154]. Однако затем, в связи с неудачей создания общеевропейской системы «коллективной безопасности», установления союза с Великобританией и Францией, конфликтами с Японией, советское руководство берет курс на осторожную нормализацию отношений с Германией. 23 августа 1939 г. был подписан советско-германский Пакт о ненападении. 31 августа 1939 г. на внеочередной 4-й сессии Верховного Совета СССР В. М. Молотов торжественно объявил: «Конец вражде между Германией и СССР… Мы стояли и стоим за дружбу народов СССР и Германии, за развитие и расцвет дружбы между народами Советского Союза и германским народом»[155]. Англо-французские планы «столкнуть СССР и Германию» были признаны провалившимися[156].

После подписания пакта в СССР произошло резкое свертывание антифашистской и антигерманской пропаганды. Произведения искусства, в которых имелись соответствующие мотивы, были «отсеяны», и исполнять их более не разрешалось[157] — в том числе из проката был изъят кинофильм «Александр Невский»[158]. Цензура жестко пресекала антифашистские и антигерманские публикации[159]. Через Коминтерн было оказано давление на компартии западных стран, которым была дана обязательная для выполнения директива: свернуть борьбу против немецкого фашизма. Агрессором объявлялся «англофранцузский империализм», против которого требовалось направить пропаганду и агитацию всех компартий[160].

В исторической литературе получили распространение утверждения о том, что руководство СССР в 1939 г. было «одурачено» и искренне верило в союз с Германией. В частности, Ю. З. Кантор пишет, что после подписания пакта СССР отказался от сопротивления национал-социализму на идеологическом уровне, а «доверие» И. В. Сталина «к друзьям было столь сильным, что заслоняло даже очевидность» (информацию разведки)[161]. Такие утверждения являются более чем спорными. 19 августа 1939 г. И. В. Сталин на заседании политбюро призвал «принять немецкое предложение» о заключении пакта, «предвидя последствия, которые будут вытекать как из поражения, так и из победы Германии». Он подчеркнул, что «в случае ее поражения неизбежно произойдет советизация Германии и будет создано коммунистическое правительство… Наша задача заключается в том, чтобы Германия смогла вести войну как можно дольше, с целью, чтобы… изнуренные Англия и Франция были не в состоянии разгромить советизированную Германию. Придерживаясь позиции нейтралитета и ожидая своего часа, СССР будет оказывать помощь нынешней Германии, снабжая ее сырьем и продовольственными товарами… Если Германия одержит победу, она выйдет из войны слишком истощенной, чтобы начать вооруженный конфликт с СССР по крайней мере в течение 10 лет… В интересах СССР — родины трудящихся, — чтобы война разразилась между рейхом и капиталистическим англо-французским блоком. Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения двух сторон»[162].

После того как пакт был заключен, 7 сентября 1939 г., в беседе с генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым в присутствии В. М. Молотова и А. А. Жданова И. В. Сталин говорил: «Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). А. Гитлер, сам того не понимая и не желая, расстраивает, подрывает капиталистическую систему»[163]. Истинные намерения советского руководства понимали и на германской стороне. 16 июня 1941 г. Й. Геббельс сделал запись в своем дневнике: «Москва намерена избегать войны до тех пор, пока Европа не будет обессилена и обескровлена. Сталин начнет действовать, большевизирует Европу и установит свое господство»[164]. Таким образом, следует говорить не о «доверии» И. В. Сталина нацистскому руководству Германии, а лишь о его ошибках и неудачах в подготовке к неминуемой войне, а также в оценке времени начала и последующего хода войны с Германией.

Заключение пакта с Германией вызвало в общественном сознании советского народа неоднозначную реакцию, внесло определенную дезориентацию — и в массовое сознание, и в деятельность пропагандистских структур. Официально провозглашенный советским руководством курс на сближение и даже «дружбу» с нацистской Германией не находил широкого отклика среди общественности, так как такой вектор политики разрушал формировавшийся годами враждебный стереотип германского фашизма[165]. Резко проявилась негативная реакция на пакт, как среди творческой интеллигенции, так и «простых людей», включая красноармейцев, которые воспринимали немцев как потенциальных военных противников[166].

Неприятие противоестественной «дружбы» Третьего рейха и СССР проявилось в том, что Германию в народе стали называть «наш заклятый друг». В среде советского народа проявлялись не только «антифашистская инерция», но и прямое сопротивление переменам в пропаганде[167]. Многие люди понимали, что пакт с Германией — не навсегда, что это какая-то «хитрость», дипломатическая уловка. Красноармейцы в начале 1941 г. говорили: «Германия хитрит, и эта хитрость получается очень выгодна для нее, она заключила мирный договор с Советским Союзом с целью, чтобы обезопасить себя с востока, а сама продолжает свою захватническую политику»; «В политике Германии сейчас можно видеть, что она желает усилить себя и с помощью других стран разбить Англию, а потом она и против нас пойдет. Так почему же мы сейчас торгуем с ней, ведь это укрепляет ее положение»; «Если Германия нападет на нас на Западе, то Япония нападет на Востоке»[168]. Таким образом, в общественном сознании Германия и после пакта осталась скорее самым главным и вероятным противником, чем союзником[169].

Неприятие пакта советскими людьми отмечал германский посол В. фон Шуленбург в телеграмме в МИД Германии от 6 сентября 1939 г.: «Неожиданное изменение политики советского правительства после нескольких лет пропаганды, направленной именно против германских агрессоров, все-таки не очень хорошо понимается населением. Особенные сомнения вызывают заявления официальных агитаторов о том, что Германия больше не является агрессором… Население высказывает опасения относительно того, что Германия после разгрома Польши повернет против Советского Союза»[170].

Однако сворачивание антифашистской пропаганды в СССР все-таки дало плоды. Осенью 1940 г. выявилось, что «некоторые красноармейцы войну между Германией и Англией считали справедливой со стороны Германии». Назначение в Германию советского посла В. Г. Деканозова (он сохранил за собой пост заместителя наркома иностранных дел СССР) рассматривалось как «новый этап дружбы СССР с Германией»[171]. Безусловно, такие настроения были результатом воздействия пропаганды, развернутой после заключения пакта.

Тем не менее в 1940 г. в отношениях СССР и Германии наступило охлаждение. Советские руководители были обеспокоены тем, как ведет себя Германия на международном поле. Уже с августа 1940 г. деятельность Коминтерна приобрела замаскированную антигерманскую направленность[172]. После визита В. М. Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. произошло усиление антигерманских настроений советского руководства[173], тем более что в декабре 1940 г. в руках советской военной разведки оказались основные положения плана «Барбаросса»[174].

В советскую пропаганду стали возвращаться антигерманские мотивы, которые в «закрытых» документах появились уже осенью 1940 г. В марте 1941 г. Сталинская премия была присуждена фильму «Александр Невский», который имел явную антигерманскую направленность, а в апреле 1941 г. фильм был снова выпущен в кинопрокат. В марте — апреле 1941 г. в ТАСС была создана новая редакция пропаганды во главе с Я. С. Хавинсоном, которая начала подготовку к идеологической борьбе с геббельсовским министерством пропаганды[175].

В марте 1941 г. на совещании у начальника Главного управления политической пропаганды (ГУПП) Красной армии

А. И. Запорожца присутствовали кинорежиссеры С. Эйзенштейн, Г. Александров, сценаристы Вс. Вишневский, А. Афиногенов и др. По их предложению была создана Оборонная комиссия Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. Первое ее заседание состоялось 13 мая 1941 г. Членам Оборонной комиссии была поставлена задача готовить фильмы о действиях различных родов войск Красной армии против вероятного противника — Германии. Передовица «Правды» от 1 мая 1941 г. гласила, что в СССР «выброшена на свалку истории мертвая идеология, делящая людей на „высшие“ и „низшие“ расы», — в этой фразе содержался ясный намек на нацистскую идеологию. Кульминацией возврата к антигерманской политике в преддверии войны стала «закрытая» речь И. В. Сталина перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. — помимо констатации захватнических устремлений Германии в Европе, И. В. Сталин прямо указал на нее как на страну, начавшую новую мировую войну. Люди, слышавшие эту речь, сделали однозначный вывод о неизбежности войны с Германией[176], что и сбылось через полтора месяца — 22 июня 1941 г.

Восприятие угрозы со стороны германского нацизма было связано с ожиданиями войны, распространившимися в Советском Союзе. Во-первых, с определенного момента «война, которой боялись, вдруг стала представляться приемлемым выходом из создавшегося положения, способом снять накопившееся напряжение»[177]. Во-вторых, считалось, что война ускорит бег истории и движение народных масс капиталистических стран к социализму[178]. Широко распространялась пропаганда будущей войны — войны «справедливой», как «всякая война против фашистских мракобесов и извергов»[179], тем более что идеология «справедливых, незахватнических войн» якобы брала истоки в истории русского народа[180].

В журнале «Знамя», а затем отдельной книгой вышла «повесть о будущей войне» писателя Н. Шпанова под названием «Первый удар». Известный писатель Вс. Вишневский оценил эту книгу как «ценную, интересную, глубоко актуальную», рисующую «войну не как утопию или фантастику, а как реальное продолжение международной социально-политической борьбы, в которой неминуема победа объединенных демократических сил», которая «увлекательно говорит о том, какой будет справедливая война советского народа против агрессоров — война смертельная для врагов социализма»[181].

В снятом в 1937–1938 гг. фильме «Великий гражданин» есть эпизод совещания ударников, на котором главный герой — партийный руководитель Петр Шахов — произносит речь: «Эх, лет через двадцать, после хорошей войны, выйти да взглянуть на Советский Союз — республик этак из тридцати — сорока… Как хорошо»[182].

«Военным настроениям» способствовали муссировавшиеся пропагандой утверждения об «опасности интервенции и реставрации»[183], «нападения на СССР»[184], тем более что они подкреплялись самой реальностью — столкновениями с Японией у озера Хасан и на реке Халхин-Гол в 1938–1939 гг., советско-финляндской войной 1939–1940 гг.

Нередко «военные» настроения имели «шапкозакидательный» характер — считалось, что СССР «нанесет своим врагам такое поражение, которое затмит все, что знает до сих пор история», «вдребезги разобьет всех, кто осмелится посягнуть на его свободу, разгромит своих врагов на их же территории»[185]. Одним из распространителей таких настроений был упомянутый фильм «Если завтра война», полный пафоса и укреплявший миф о войне «малой кровью, на чужой территории». Пропаганда распространяла сведения, как во время боев в районе озера Хасан «400 японских солдат бежали от горсточки советских пограничников»[186], описывала «исторические подвиги Красной армии при освобождении народов Западной Украины и Западной Белоруссии от польских панов и финского народа от белофинской банды»[187]. «Советский патриотизм» и дружба народов подавались как залог победы в будущей войне[188].

В стране воспитывался изоляционизм, культивировалась уверенность, что СССР живет в условиях «враждебного окружения», которое «пытается вредить и пакостить… всяческими способами»[189]. Победа коммунизма предполагалась возможной только при уничтожении этого окружения[190]. Усилению изоляционизма способствовало исключение Советского Союза из Лиги Наций 14 декабря 1939 г. (под предлогом развязанной СССР войны с Финляндией). На совещании по вопросам политической агитации в январе 1941 г. было объявлено: «Мы не можем сказать, кто выиграет… Германия или Англия, а мы должны укреплять оборонную мощь нашей страны»[191].

В СССР была развернута борьба с «низкопоклонством». Так, на страницах «Правды» был подвергнут шельмованию математик Н. Н. Лузин за публикацию работ в иностранных изданиях. На XVIII съезде ВКП(б) понятие «низкопоклонник» применялось почти ко всем «врагам народа». На XIX съезде ВКП(б) в отчетном докладе «низкопоклонство» было осуждено как нетерпимое для советского человека чувство. И. В. Сталин отметил, что «троцкистско-бухаринская кучка шпионов, убийц и вредителей» пресмыкалась «перед заграницей, проникнутая рабьим чувством низкопоклонства перед каждым иностранным чинушей»[192]. Необходимость борьбы с «низкопоклонством» в СССР усилилась после присоединения Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины. Многие советские военнослужащие и даже агитаторы и пропагандисты были поражены зажиточностью населения и изобилием товаров в этих регионах, в результате чего смогли воочию убедиться в противоречивости навязывавшихся пропагандой стереотипов об «угнетательской политике» правительств Литвы, Латвии и Эстонии[193]. С такими настроениями властям приходилось бороться. В частности, политбюро ЦК ВКП(б) категорически осудило восторженный очерк писателя А. О. Авдеенко о жизни Черновицкого региона, ранее входившего в состав Румынии. И. В. Сталин и все выступавшие на этом заседании политбюро широко использовали ключевое слово «низкопоклонство». В назидание другим, писателя не печатали вплоть до 1941 г.[194]

Несмотря на усиление национального фактора, коммунистическая идеология в Советском Союзе формально не утратила своей силы. По-прежнему считалось, что «граждане СССР… готовы отдать свою жизнь… за торжество коммунизма во всем мире»[195]. «Пролетарский интернационализм» оставался в арсенале пропаганды как «неотъемлемое качество, боевое знамя советского патриотизма», в качестве одного из лозунгов провозгласившего, что народы СССР — «друзья всех народов»[196] Земли. Считалось, что «советский патриотизм воодушевляет сердца не только трудящихся нашей родины, но и трудящихся всего мира»[197]. СССР по-прежнему рассматривался как «отечество международного пролетариата», имевшее союзников во всех странах мира, которые «до конца верны своему делу — оберегать Советский Союз от попыток интервенции его внешних врагов»[198]. Пропагандисты на местах стремились пронизать свою работу «духом боевого пролетарского интернационализма», «органически связать с перспективами мирового коммунистического движения»[199]. Такая же работа проводилась в Красной армии[200], сила которой, как утверждала пропаганда, состояла в том, что «она с первого же дня своего рождения воспитывается в духе интернационализма, в духе единства интересов рабочих всех стран»[201]. Однако такие заявления были направлены в основном на формирование просоветских настроений в других странах мира на случай войны, а также на будущее более гладкое вхождение в состав СССР новых территорий и народов. Во внутренней политике «классовая солидарность» с пролетариатом других стран уже отошла на второй план. В массы внедрялась установка, что, «где и при каких бы условиях Красная армия ни вела войну, она будет исходить из интересов своей Родины»[202].

К маю 1941 г. советское руководство, дав пропаганде указание расширить публикацию материалов «на тему о советском патриотизме»[203], склонилось к еще большему усилению в этой доктрине национального фактора. И. В. Сталин сказал Г. Димитрову: «Нужно развивать идеи сочетания здорового, правильно понятого национализма с пролетарским интернационализмом. Пролетарский интернационализм должен опираться на этот национализм»[204]. В том же месяце была опубликована написанная в 1934 г. работа И. В. Сталина «О статье Энгельса „Внешняя политика русского царизма“», в которой глава Советского государства обрушился на «классика марксизма» с жесткой критикой его русофобских высказываний[205].

Однако комплекс мер в рамках нового курса до начала войны реализовать полностью не удалось. В докладной записке ГУПП РККА на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова, датированной январем 1941 г., указывалось на наличие в массах вредного предрассудка, «что будто бы в случае войны население воюющих с нами стран обязательно и чуть ли не поголовно восстанет против своей буржуазии, а на долю Красной армии останется пройтись по стране противника триумфальным маршем и установить Советскую власть»[206]. Советский солдат был воспитан в классовой пролетарской идеологии и через эту призму пытался воспринимать врага, вычленяя рабочего и крестьянина из общей массы врагов, отделяя их от «господ — эксплуататоров»[207]. Из уст советских воинов звучали, в частности, такие заявления: «Я не могу воевать. Как я буду колоть хотя бы немца, когда он такой же рабочий, как и я» (красноармеец 34-й танковой бригады Московского военного округа Орехов)[208]. Настроения, основанные на «пролетарском интернационализме», были следствием культивировавшейся ранее идеологии классовой солидарности и «шапкозакидательства». Они были губительны, ведь к этому времени руководство страны осознавало как призрачность расчетов на «мировую революцию»[209], так и изменившееся в негативную сторону восприятие СССР в мире после его акций в «лимитрофной зоне» в 1939–1940 гг. Как сказал плененный во время Великой Отечественной войны финский офицер, «если бы 10 лет тому назад солдаты моей роты должны были бы воевать против Красной армии, они бы все перешли на вашу сторону», однако после советско-финляндской войны их настроения изменились диаметрально[210].

Власти пытались исправить ситуацию — в январе 1941 г. в подразделения Красной армии поступила директива «поднять качество всей партийно-политической и воспитательной работы»[211]. В Красной армии был ослаблен коммунистический диктат, который мог помешать во внедрении новой политики, направленной на корректировку понимания «пролетарского интернационализма». Нарком обороны С. К. Тимошенко, будучи сторонником единоначалия в армии, смог убедить И. В. Сталина отменить институт военных комиссаров[212] (комиссар являлся «представителем партии и правительства в части»[213]). 12 августа 1940 г. Верховный Совет СССР принял соответствующий указ. Приказ наркома обороны «Об укреплении единоначалия в Красной армии и Военно-морском флоте» гласил, что «институт комиссаров уже выполнил свои основные задачи… командные кадры Красной армии и военно-морского флота за последние годы серьезно окрепли», поэтому было признано необходимым «осуществление в частях и соединениях полного единоначалия и дальнейшее повышение авторитета командира — единовластного руководителя войск, несущего полную ответственность также и за политическую работу»[214]. Эта мера встретила понимание в армии. В августе 1940 г. три бывших военных комиссара написали письмо в ЦК ВКП(б), в котором выразили одобрение решения об упразднении института комиссаров: «Наши командиры — это лучшие сыны нашей страны, преданные делу партии… и не требуют над собой контроля в лице комиссаров»[215]. Однако времени до начала войны оставалось очень мало, и новый курс политики до начала войны полностью реализовать не удалось.

«Верующих у нас еще много миллионов»: колебания советской религиозной политики

Религиозная ситуация в стране тесно связана с национальной политикой. Представляется бесспорным утверждение, что для «русского национального самосознания характерно наличие сильнейшей, утвержденной веками христианской составляющей»[216]. То же самое можно сказать об украинцах, белорусах и других традиционно христианских народах. Аналогичным образом, национальное сознание народов, традиционно исповедующих ислам, тесно связано с этой религией, бурятов, калмыков и тувинцев — с буддизмом, еврейского народа — с иудаизмом.

Советское правительство провозгласило введение института свободы совести[217] в качестве одного из своих приоритетов[218]. Декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» от 2 февраля 1918 г. гласил: «Каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Всякие праволишения, связанные с исповеданием какой бы то ни было веры или неисповеданием никакой веры, отменяются»[219]. Норма о свободе совести была представлена в статье 13 Конституции РСФСР 1918 г., статье 4 Конституции РСФСР 1925 г. и статье 124 Конституции СССР 1936 г.: «В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признаются за всеми гражданами»[220].

Однако свобода совести в Советском государстве трактовалась в целом однобоко и некорректно — только как свобода не верить в Бога, свобода вести антирелигиозную пропаганду. Утверждалось, что «в Советской стране исповедовать любую религию — это дело совести каждого, и вести антирелигиозную пропаганду — это долг (выделено мной. — Ф. С.) каждого сознательного гражданина»[221]. Советская пропаганда яро обличала «панскую Польшу», где «подавлялась свобода совести» путем введения уголовного наказания за атеизм[222], но умалчивала о преследовании православной церкви в этой стране.

На практике свобода совести не только не гарантировалась Советским государством, но открыто им нарушалась. Одним из основных нарушений было поражение духовенства в гражданских правах. Статья 65 Конституции РСФСР 1918 г. гласила, что «не избирают и не могут быть избранными… монахи и духовные служители церквей и религиозных культов». В статье 69 Конституции РСФСР 1925 г. это положение было дано с уточнением — «монахи и духовные служители религиозных культов всех исповеданий и толков, для которых это занятие является профессией»[223]. Однако такое уточнение большой роли не играло.

Религиозное обучение детей и миссионерская деятельность в СССР были запрещены. Хотя положения статьи 4 Конституции РСФСР 1925 г. в первоначальном варианте обеспечивали возможность ведения как антирелигиозной, так и религиозной агитации, в 1929 г. в Конституцию была внесена поправка, отменившая свободу религиозной агитации[224]. Пропаганда давала такому положению вещей лицемерное объяснение: якобы «религиозная агитация… глубоко враждебна нашему народу, нашему государству, науке, всей нашей культуре»[225].

В то же время государство открыто поддерживало и финансировало антирелигиозную пропаганду. Массовым тиражом выпускалась антирелигиозная литература и периодическая печать, работали 47 антирелигиозных музеев[226]. 13 октября 1922 г. при ЦК ВКП(б) была создана Комиссия по антирелигиозной пропаганде, руководителем которой был назначен видный партийный и советский деятель Е. М. Ярославский[227]. Решающую роль в развитии «безбожного движения» в стране сыграла издававшаяся с 1922 г. газета «Безбожник». Вокруг нее быстро сложилась сеть корреспондентов и читателей. Благодаря им в августе 1924 г. в Москве было образовано Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ). В апреле 1925 г. I съезд ОДГБ постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество, с июня 1925 г. получившее название Союз безбожников (СБ). В июне 1929 г. в Москве на II съезде СБ было принято решение о переименовании организации в Союз воинствующих безбожников (СВБ)[228]. СВБ вел агрессивную антирелигиозную пропаганду, в том числе при помощи издававшихся массовым тиражом газеты и журнала «Безбожник», журнала «Антирелигиозник», ряда местных антирелигиозных газет и журналов.

Однако к середине 1930-х гг., в связи с национально-патриотической перестройкой советской политики, в отношении Советского государства к религии произошли изменения. В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1936 г. Крещение Руси было признано «положительным этапом в истории русского народа»[229]. Христианство в целом стало рассматриваться как «прогрессивное явление» в истории Киевской Руси[230]. Даже антирелигиозная печать утверждала, что Крещение Руси было «крупнейшим историческим событием», имевшим «большое значение»[231]. Как уже говорилось, в том же 1936 г. был подвергнут критике поэт Демьян Бедный за очернение богатырей русского былинного эпоса. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило, что богатыри «являются в народном представлении носителями героических черт русского народа»[232] — несмотря на то что Илья Муромец был монахом Феодосиева монастыря (ныне Киево-Печерская лавра), канонизированным Русской православной церковью. Впоследствии в пантеон чтимых советской властью героев был включен князь Александр Невский, также канонизированный РПЦ. Советская пропаганда не могла не отметить факт канонизации князя, однако пыталась преуменьшить значимость этого факта, утверждая, что «церковь долго спекулировала именем… героя в своих корыстных целях»[233].

В принятой 5 декабря 1936 г. новой, «сталинской» Конституции СССР была отменена норма о дискриминации духовенства в отношении избирательных прав. Статья 135 Конституции гласила, что «все граждане СССР, достигшие 18 лет, независимо от… вероисповедания, социального происхождения… и прошлой деятельности, имеют право участвовать в выборах депутатов, за исключением лиц, признанных в установленном законом порядке умалишенными. Депутатом Верховного Совета СССР может быть избран каждый гражданин СССР, достигший 23 лет, независимо от… вероисповедания… социального происхождения… и прошлой деятельности»[234]. Пропаганда тиражировала этот факт, утверждая, что «в СССР безбожники и верующие пользуются одинаковыми правами и несут одинаковые обязанности»[235].

После того как 1 февраля 1935 г. Пленум ЦК ВКП(б) принял решение о демократизации избирательного механизма в стране[236], обсуждение вопроса о наделении «лишенцев», в том числе священнослужителей, избирательными правами проходило в условиях полемики. Однако И. В. Сталин изначально был против сохранения института «лишенцев»[237]. Верный вождю лидер советских безбожников Е. М. Ярославский поддерживал его, утверждая, что «было бы неправильно судом лишать всех священнослужителей избирательных прав, т. е. ставить… в положение преступника», так как «не только в нашей стране верующие истолковали бы это как стеснение, ограничение свободы вероисповедания, но и во всем мире враги наши использовали бы этот факт против нас»[238]. Наконец, в ноябре 1936 г. на Чрезвычайном VIII съезде Советов И. В. Сталин окончательно высказался против выдвинутых поправок о запрещении отправления религиозных обрядов и лишении избирательных прав служителей культа и других «элементов»[239]. Были также отвергнуты поправки о введении уголовной ответственности «классово-враждебных элементов» за «нелегальные собрания» и «подстрекательство к проведению своих кандидатур на выборах»[240].

Причина предоставления избирательных прав священнослужителям (что явилось формальным приведением института свободы совести в СССР в корректное состояние) заключалась в стремлении советского руководства сделать Конституцию 1936 г. самой прогрессивной и демократичной в мире на тот момент, что и было достигнуто[241]. Новая конституция, щедро «начиненная» всевозможными правами и демократическими принципами, произвела в тот момент сильное впечатление на советских граждан, многие из которых, будучи убежденными в действительности предоставленных им прав, почувствовали себя «гораздо свободнее, чем раньше»[242].

Сразу после опубликования проекта новой Конституции СССР 12 июня 1936 г. заложенные в ней изменения были с надеждой встречены в среде священнослужителей. Некоторые священнослужители считали, что в проекте Конституции «много библейского», а статья 124 Конституции «свидетельствует о примирении советских граждан с Богом»[243]. В селе Котельники Московской области священник и церковный староста разъясняли верующим, что «Бог вразумил большевиков»[244]. В августе 1936 г. в Звенигороде священник высказался, что «вера будет крепчать», так как раньше народ «боялся ходить в церковь, а теперь — свобода совести»[245]. В Лужайском сельсовете Шахунского района Горьковской области священник «устроил молебен и приветствовал Конституцию»[246]. Курский архиепископ Артемон и Дмитриевский епископ Иоасаф полагал, что с принятием Конституции будет отменена регистрация духовенства в советских административных органах, будут открыты свечные заводы, разрешены колокольные звоны[247]. Среди духовенства Грузии была повсеместно распространена уверенность, что «скоро откроют все церкви». Аналогичные настроения в отношении открытия мечетей бытовали в Нахичеванской АССР[248]. В Тамбовском районе Воронежской области священник говорил, что изменение Конституции «произошло в результате того, что на Советский Союз воздействовали иностранные государства» и что «скоро вообще власть переменится»[249].

Священнослужители полагали, что теперь они «считаются трудящимися», поэтому они «будут впредь исполнять свои религиозные обязанности и одновременно служить в советских учреждениях», в результате чего их положение укрепится. Они надеялись, что статья 124 Конституции «означает поворот партии и советской власти в сторону признания за религией и религиозными организациями… положительной роли». Священник одного из сел Ковернинского района Горьковского края сказал: «Братья! Наступили счастливые для всего мира дни. Кем я был раньше? Лишенцем. А теперь и мне дали свободу и меня зовут в Совет». Священнослужители рассчитывали, что будет разрешена религиозная пропаганда вне храмов, восстановлен Закон Божий в школах[250].

Некоторые священнослужители открыто приветствовали нововведения, представленные в Конституции. Священник одного из сел Дедовичского района Ленинградской области прислал в сельсовет письмо, в котором благодарил советскую власть за предоставление ему голоса и предлагал свою помощь в разъяснении избирательного закона среди мирян[251]. В Чернском районе Московской области священник на отчетном собрании «благодарил трудящихся и советскую власть за предоставленное ему право участия в общественной жизни». Священник Поспелов прислал в газету «Тамбовская правда» свои тезисы, в которых назвал советскую власть «богоданной и богоустановленной»[252]. Обновлеченское духовенство Вяземской епархии в феврале 1937 г. направило письмо И. В. Сталину, в котором выражало «глубочайшую благодарность за дарованные… права»[253].

Однако наиболее реалистично настроенные священнослужители выражали недоверие к нововведениям. Бывший архимандрит Киево-Печерского монастыря П. Иванов говорил: «Эти права принадлежали гражданам СССР и по прежней Конституции… а на деле было… открытое издевательство, глумление и преследование… Вот почему никто из верующих… абсолютно не доверяет не только 124-й [статье], но и всей в целом Конституции»[254].

После опубликования проекта Конституции священнослужители начали предпринимать конкретные шаги по реализации вновь предоставленных им прав. В частности, они выдвигали предложения к проекту Конституции, в том числе об уменьшении налогов на духовенство и храмы, запрещении «издевательств над церковью, духовенством и верующими», разрешении «праздновать Воскресенье», недопущении «давления за религиозные убеждения» и закрытия храмов без согласия религиозной общины[255] и даже о запрещении проведения собраний в колхозах и совхозах во время богослужений[256].

Священнослужители выступали с разъяснениями Конституции и «Положения о выборах в Верховный Совет СССР»[257] населению. Созданные священниками группы по «проработке» Конституции действовали в Карельской, Татарской АССР, Ленинградской и Омской областях. В Белоруссии церковная власть командировала в ряд районов республики до сорока священников с целью «разъяснения» Конституции[258]. В Тулуйском сельсовете Каясулинского района Дагестанской АССР мулла А. Салахов по поручению председателя сельсовета провел ряд бесед по разъяснению «Положения о выборах» населению. В Баку мусульманское духовенство само принимало участие в организованных лидерами мусульманской общины курсах по изучению Конституции[259].

Священнослужители предпринимали попытки участия в советских мероприятиях, что иногда встречало понимание со стороны местных властей. В Дальнеконстантиновском районе Горьковской области сельсовет поручил священнику произвести подписку на заем обороны. В Минеральных Водах председатель избирательной комиссии назначил псаломщика Федоркина организатором предвыборного совещания, поручил ему оповещение граждан. В ряде районов священники по собственной инициативе производили подписку на сбор средств в пользу испанских детей. В Домошском сельсовете Чебсарского района Вологодской области священник принял участие в двух отчетных собраниях сельсовета. В Ленинградской области (Старая Русса, Порховский и Новгородский районы) священнослужители предпринимали попытки участия в организованных местными властями кружках по изучению «Положения о выборах». В селе Гуньковское Московской области в президиум собрания сельского актива была выдвинута кандидатура местного священника (не прошла). В Орловском сельсовете Городищенского района Сталинградской области священнослужители, по некоторым сведениям, чуть ли не объявили церковь «государственным учреждением», на основании чего требовали «помощи от сельсоветов, отпуска и доставки лесоматериалов для ремонта церкви»[260].

Комиссия по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР сообщала, что после опубликования проекта Конституции «увеличилось количество жалоб и изменился их характер». Почти в каждой жалобе имелись ссылки на статьи 124 и 125 Конституции. Тон заявлений стал «требовательнее, настойчивее». Повседневными стали ходатайства, на основании статьи 135 Конституции, об открытии церквей, разрешении проводить религиозные шествия, церемонии под открытым небом и молебны по домам. Если в 1935 г. Комиссия по вопросам культов получила 9221 жалобу и приняла 2090 ходоков, то в 1936 г. — 9646 жалоб и 2945 ходоков[261].

Имелись попытки самовольного открытия ранее закрытых церквей и молитвенных домов, за что, например, священник села Хуторово Воронежской области был привлечен к ответственности. Молоканская община города Рассказово вела сбор подписей за открытие молитвенных домов, так как «по новой Конституции все церкви и молитвенные дома должны быть открыты». Члены одного из церковных советов в Россошанском районе Воронежской области, ссылаясь на Конституцию, вели среди населения агитацию: «Церковь от государства отделена, поэтому нужно требовать от сельсовета немедленного освобождения нашей церкви от находящегося в ней хлеба». За такие высказывания они были арестованы[262].

В Белгороде прошло совещание с участием более пятидесяти священнослужителей. После совещания, «по-своему истолковав статьи 124, 135 и 136 проекта Конституции», они начали вести сбор подписей за открытие церквей[263]. В июне 1936 г. ламы Баргузинского дацана (Бурятия) жаловались в Комиссию по вопросам культов на «незаконные притеснения», в том числе изъятие имущества, аресты, высылку[264]. В Орехово-Зуево возвратились пять священников, которые «ставили вопрос» об открытии церкви[265]. В мае 1937 г. церковные активисты Сталинградской области открыто требовали открытия храмов[266].

Священнослужители пытались усилить религиозную агитацию, расширить церковный актив. В деревне Лисьи Ямы Ленинградской области прошло двухдневное совещание 13 священников и 40 активистов, которые обсуждали «вопрос о новых методах влияния на колхозников»[267]. В Алексеевском сельсовете Кингисеппского района Ленинградской области священник призывал мирян выбирать в церковную двадцатку «стахановцев, людей помоложе и поэнергичнее». В Бубаринском сельсовете Боровичского района Ленинградской области шла агитация за увеличение количества членов двадцатки, за частое посещение церковных служб. В городе Луга двадцатка была расширена до 48 человек[268]. В ряде мест священнослужители требовали прекратить антирелигиозную пропаганду в школах[269].

В дополнение к требованиям разрешить крестные ходы духовенство решалось на их совершение без санкции государственных органов, обосновывая это тем, что «Конституция говорит о свободе уличных шествий». В мае 1937 г. открытые выступления религиозных активистов, в том числе крестные ходы, имели место в Сталинградской области[270]. На Украине, в Азово-Черноморском крае, Воронежской, Саратовской областях и ряде других регионов священнослужители пытались организовать демонстрации за открытие церквей и отправку церковных делегаций в Москву и Киев. При этом руководители религиозных организаций указывали, что «свобода уличных демонстраций обеспечивается Конституцией»[271].

В ряде мест священнослужители изъявляли желание войти в состав сельсоветов, вступить в колхоз, добивались активного участия в рабочих и колхозных собраниях, работы по совместительству в государственных и хозяйственных учреждениях. В Зилаирском районе Башкирской АССР священник Высоцкий открыто заявил местным сельсоветчикам: «Придет время выборов — сядем на ваше место»[272].

После принятия новой Конституции были назначены выборы в Верховный Совет СССР (на 12 декабря 1937 г.), Верховные Советы республик (на июнь 1938 г.), местные советы (на декабрь 1939 г.). В связи с тем, что избирательные права были предоставлены в том числе «классово чуждым» элементам, эти выборы следует рассматривать как «испытание на прочность» для советского режима[273].

Сначала власть не опасалась того, что выборы могут перерасти в нечто неуправляемое. И. В. Сталин возражал тем, кто говорил, что «это опасно, так как могут проникнуть в верховные органы страны враждебные Советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и т. д.». Он считал так: «Чего тут, собственно, бояться? Волков бояться, в лес не ходить»[274]. Е. М. Ярославский вторил вождю: «Какая опасность от того, что служители культов всех вероисповеданий, а их наберется в СССР всего около сотни тысяч (с небольшим), — будут голосовать? Трудно представить себе, чтобы нашелся такой священник в Советском Союзе, за которого массы голосовали бы и выбрали бы его в Совет… Никакой опасности от предоставления им избирательных прав и права быть избираемыми нет»[275].

«Благодушным» настроениям советского руководства в отношении наделения избирательными правами священнослужителей потворствовало убеждение, что религия в СССР якобы пришла к окончательному упадку. Антирелигиозная пропаганда распространяла сведения, что в стране «религия не играет уже никакой роли», «многие молятся Богу лишь ради страховки, на всякий случай»[276], «социально-экономические корни религии… уничтожены»[277]. Среди советского и партийного актива бытовало мнение, что с «религией уже все покончено», за нее «держатся только старики и старухи»[278].

Именно поэтому в период 1933–1937 гг. антирелигиозная пропаганда в СССР была ослаблена. Периодичность выхода журнала «Безбожник» была сокращена с 24 до 12 номеров в год, журнала «Антирелигиозник» — с 24 до 6 номеров в год, газета «Безбожник» в 1935–1937 гг. не издавалась вовсе. В этот период было прекращено издание местных антирелигиозных журналов и антирелигиозных газет, выходивших в Казани, Киеве, Самаре, Уфе, Харькове, Херсоне[279].

В феврале 1936 г. Е. М. Ярославский на юбилейном вечере по случаю десятилетия СВБ доложил, что безбожники к тому времени составляли, как минимум, половину населения СССР. При этом он считал, «что мы уже переваливаем за вторую половину»[280]. В августе 1937 г. Е. М. Ярославский уверял, что безбожие «распространяется гигантскими шагами», верующих и священников «становится все меньше и меньше». Из некоторых высказываний Е. М. Ярославского, сделанных в 1937 г., можно сделать вывод, что, по его мнению, максимальное число верующих в СССР не должно было превышать трети населения[281].

Антирелигиозная пропаганда уверяла, что после опубликования Конституции священники будут массово слагать сан[282] и даже что «часть служителей культа уже сейчас просит дать какую-нибудь работу, лишь бы уйти из церкви»[283]. В подтверждение приводились отдельные факты сложения сана. В журнале «Безбожник» было опубликовано письмо бывшего архиепископа из Калуги А. В. Рябцовского о том, что он принял решение покинуть церковь после того, как «был обнародован документ беспримерной исторической важности — проект Сталинской Конституции», который, по мнению Рябцовского, являл собой «всё, что нужно для благоустроения человеческого общества»[284].

Очевидно, по причине уверенности в том, что религия больше не представляет опасности, И. В. Сталин ратовал за менее воинственное ведение антирелигиозной пропаганды. Когда в апреле 1936 г. в программу X съезда ВЛКСМ хотели включить пункт «Комсомол решительно и беспощадно борется с религиозными предрассудками», он сказал: «Зачем писать „решительно“, „беспощадно“? Терпеливо надо разъяснять молодежи вред религиозных предрассудков»[285].

Проведенная в январе 1937 г. Всесоюзная перепись населения была призвана оправдать ожидания советского правительства по поводу «изживания» религии. Прогнозировалось широкое распространение атеизма, а процент верующих предполагался небольшой[286].

Однако результаты переписи стали неприятной неожиданностью для советского руководства: доля верующих среди советских граждан оставалась высокой — 57 процентов взрослого населения (в сельской местности — примерно две трети всего населения, в городах — не менее одной трети). Не позднее 14 марта 1937 г. начальник ЦУНХУ Госплана СССР И. А. Краваль писал И. В. Сталину и В. М. Молотову, что «число верующих оказалось больше… чем ожидали», а также указывал на то, что «день переписи был установлен неудачно… выходной день, да еще и рождественские праздники»[287], что говорило о сохранявшейся социальной значимости праздника Рождества.

Сначала результаты переписи, говорившие о высокой религиозности населения, фактически отрицались — пропаганда утверждала, что «одним из замечательных результатов [переписи]… являются показатели роста безбожия среди народов СССР»[288]. Затем этот вопрос пытались обойти: «Как велико число безбожников в нашей стране, мы сказать не можем. Это покажет перепись». «Верующих людей у нас еще много миллионов»[289]. Впоследствии неохотно признали, что «во многих районах нашей страны число верующих достигает внушительной цифры; иногда эта цифра превышает число неверующих», «религиозные обычаи очень часто еще выполняются немалой частью населения»[290]. В декабре 1937 г. Е. М. Ярославский отметил, что безбожникам «на ближайшее десятилетие хватит работы»[291].

Результаты переписи в отношении религиозности населения, как минимум, до июня 1937 г. скрывались даже от Комиссии по вопросам культов. 1 июня 1937 г. председатель Комиссии П. А. Красиков писал и. о. председателя ЦУНХУ И. Д. Верменичеву: «Прошу Вас сообщить мне хотя бы строго секретно те разработки и данные, которыми Вы уже располагаете»[292].

В дополнение к результатам переписи, которые разрушили ложное представление об искоренении религии в СССР, не оправдались надежды на массовое сложение сана священнослужителями. Комиссия по вопросам культов отмечала, что в их среде преобладали противоположные настроения: «Признавая духовенство, советская власть подтверждает, что не может обойтись без него», «религиозность населения, ранее искусственно подавленная, возрастет», «авторитет служителей] культа среди населения поднимется»[293]. Действительно, к середине 1930-х гг. в целом произошло изменение отношения простых людей к духовенству. Лишенное государственного покровительства и преследуемое властями духовенство вызывало всё большее сочувствие в низах общества. По мнению М. Ю. Крапивина, священник 1930-х гг. был уже не старорежимный «жирный поп», а свой брат-труженик, советчик и утешитель[294].

Таким образом, в начале 1937 г. ситуация в религиозном вопросе кардинальным образом изменилась. Власть осознала свою ошибку в представлении о религиозности населения как решенной проблеме. Эта ошибка могла стоить дорого, принимая во внимание приближение выборов в Верховный Совет СССР. Можно согласиться с мнением, что в данном аспекте Конституция, «задуманная как особый пропагандистский трюк, как гениальный обман иностранного мира и своего народа, могла стать опасной для власти и для вождя»[295].

Проведение выборов по новым нормам законодательства, которое предоставило духовенству пассивное и активное избирательное право, всколыхнуло религиозные круги. Священнослужители развили бурную деятельность по мобилизации религиозного актива, подбору и выдвижению своих кандидатов в депутаты — такая деятельность была отмечена в Татарской, Удмуртской, Чувашской АССР, Горьковской, Западной, Куйбышевской, Ленинградской, Омской, Сталинградской, Ярославской областях РСФСР и Харьковской области УССР[296].

В селе Николаевка Воронежской области группа во главе с местным священником призывала население «воспользоваться новой Конституцией, быть организованными, чтобы легче продвигать к руководству своих людей»[297]. В селе Богородском Ивановской области начетчик Спирлов уверял верующих, что «Христос — коммунист, и все, кто соблюдает его учение, — настоящие коммунисты, а потому выбирать в советы надо только верующих»[298]. В Сайрамском районе Южно-Казахстанской области националистические деятели совместно с мусульманским духовенством составили список своих кандидатов в председатели райисполкома, сельсоветов и других государственных органов[299].

Священнослужители устраивали «пробные выборы», в частности, в Узбекской ССР, Карельской АССР, Калининской и Горьковской областях[300]. В ГЦекинском сельсовете Северной области религиозные активисты убедили колхозников переизбрать председателя колхоза имени Литвинова и выбрать на его место местного псаломщика[301].

В предвыборной деятельности священнослужители использовали предвыборные поездки — в частности, по колхозам Харьковской области[302], а также вели агитацию с помощью «странствующих» религиозных активистов[303]. Агитация велась не только в среде религиозной общины, но и в миру — например, в Ивановской области священник вел агитацию в промышленной артели за выдвижение его кандидатуры в Верховный Совет СССР[304].

Священнослужители пытались реализовать свое право на участие в избирательных комиссиях, в частности в Ленинградской области. Антирелигиозная пропаганда с возмущением сообщала, что в Мирзояновском районе Южно-Казахстанской области из 125 человек, выдвинутых в участковые избирательные комиссии, 55 оказались «классово чуждыми» — особенно были представлены «сектанты, муллы, попы»[305].

Священнослужители, выдвигая своих кандидатов в депутаты, в основном преследовали цель не развить мифическую «контрреволюционную» деятельность, которую им предписывала советская пропаганда, а упрочить положение религиозных институтов: например, в Малмыжском районе Кировского края собрание церковных активистов постановило: «Чтобы церковь хорошо работала… нужно выдвинуть в Верховный Совет кандидатуру протоиерея»[306].

В то же время советские органы выявили попытки ряда священнослужителей и религиозных активистов тем или иным образом противодействовать проведению выборов — они «призывали верующих проваливать кандидатуры коммунистов»[307], агитировали против «блока коммунистов и беспартийных»[308]. В Мытищинском районе Московской области церковная группа «старалась дискредитировать кандидатуры, выставляемые в Верховный Совет»[309]. В Карелии ко дню выборов религиозные активисты приурочивали ремонт молитвенных зданий, в Грузии — организовывали религиозные процессии и массовые богослужения на кладбищах. Распространялись «письма с неба», которые пророчили близкий конец света, а с ним — и конец безбожной власти[310]. Муллы и ишан Ашхабадского района Туркменской ССР «запугивали» женщин, отвлекали их от посещения кружков по изучению избирательного закона. В Уфе были распущены слухи, что «большевики к выборам не подготовились, и выборы не состоятся»[311].

Резкая активизация религиозного актива вызвала серьезную озабоченность у советских властей. На февральско-мартовском 1937 г. пленуме ЦК ВКП(б) А. А. Жданов объявил, что церковь — это единственная сила, «не подконтрольная правящей партии»[312]. В марте 1937 г. Е. М. Ярославский констатировал: «Поповщина переходит в наступление»[313]. В ответ была развернута широкая программа противодействия под следующими лозунгами: «Дать отпор поповщине во время предстоящих выборов», «Не место служителям культов в Советах депутатов трудящихся!», «Не пропустим враждебных людей в органы советской власти! Разоблачим врагов под маской служителей культа»[314].

Во-первых, пресекалась деятельность по выдвижению религиозными активистами кандидатов в депутаты. Государственные органы отслеживали, чтобы на предвыборных собраниях выдвигали только «нужных» кандидатов. Появление «незапланированных» кандидатов пресекалось[315]. Пропаганда призывала «быть бдительными», чтобы не дать духовенству «помешать успешному проведению избирательной кампании». Особенно это касалось выборов в местные советы, когда ожидалось, что «придется встретиться с более активной работой церковников», которые «питают надежды попасть в Советы… в селах (меньше… в городах)» и будут «действовать более тонкими, более замаскированными приемами»[316].

Юридическим основанием для пресечения выдвижения кандидатов религиозными активистами служили дискриминационные положения статьи 141 Конституции: «Право выставления кандидатов обеспечивается за общественными организациями и обществами трудящихся: коммунистическими партийными организациями, профессиональными союзами, кооперативами, организациями молодежи, культурными обществами»[317]. Этот перечень был исчерпывающим. Религиозные организации, на основании того, что они были «отделены от государства» и «лишены права вмешиваться в государственные дела», выставлять кандидатов в депутаты права не имели[318].

Во-вторых, была развернута бурная пропагандистская кампания, направленная на убеждение населения, что все священнослужители — «враги народа», «шпионы», «агенты фашизма». Советская печать утверждала, что служители религии «зачастую являются прямыми агентами и участниками всякого рода контрреволюционных шаек, иностранных разведок, диверсантских бандитских организаций и т. п.», «шпионы и диверсанты бродят по нашим селам под видом попов, монахинь, святых и юродивых, собирают сведения шпионского характера, готовят диверсии и террористические акты». Утверждалось, что «значительное количество попов разоблачено, как враги народа» и что «всякий, даже самый „советский“ поп — мракобес, реакционер, враг социализма»[319].

Для иллюстрации крайней агрессивности этой кампании следует привести заголовки статей в центральной и региональной прессе: «Церковники и сектанты на службе фашизма», «Разоблачать фашистскую агентуру в рясах», «О некоторых фактах контрреволюционной и шпионской деятельности духовенства», «С крестом и маузером», «Враги в рясах», «Попы-шпионы», «Шпионы и диверсанты в рясах», «Церковники и сектанты на службе фашистских разведок»[320]. Пропаганда не скупилась на самые отвратительные эпитеты в адрес священнослужителей (например, «шпионско-диверсантская церковно-сектантская мразь»)[321].

В-третьих, с 1937 г. разворачиваются массовые репрессии в отношении священнослужителей. Аресту подверглась большая часть православного духовенства (включая обновленцев), закрытие церквей приобрело обвальный характер — только в 1937 г. было закрыто 8 тыс. церквей[322]. По данным А. Н. Яковлева, в 1937 г. по «церковным делам» было арестовано 136 900 человек, из них расстреляно — 85 300; в 1938 г. — соответственно 28 300 и 21 500[323]. В 1937 г. было арестовано 50 православных епископов (для сравнения — в 1935 г. — 14, в 1936 г. — 20 епископов)[324]. В дополнение в апреле 1938 г. была ликвидирована Комиссия по вопросам культов, которая пусть предвзято, но занималась разбором жалоб верующих на незаконные притеснения, принимая в том числе решения о пресечении незаконного закрытия церквей и мечетей[325]. С апреля 1938 г. вопросами религии занимались только специальные структуры НКВД.

Репрессии, с особой силой развернутые в отношении священнослужителей и религиозных активистов в 1937–1938 гг., в целом следовали в общем русле «ежовщины». Однако, на наш взгляд, они были усугублены ярко проявившимся в 1936–1937 гг. стремлением религиозного актива реализовать свои конституционные права. Советская пропаганда с удовлетворением сообщала, что на выборах в советы «церковники были биты», «все происки церковников и сектантских вожаков потерпели… полный крах»[326]. При этом, конечно, не уточнялось, какими средствами эта цель была достигнута.

После окончания «Большого террора» с 1939 г. накал репрессий в отношении священнослужителей и верующих снизился[327]. Антирелигиозную деятельность было предписано проводить более мягкими способами. Планировавшаяся третья «безбожная пятилетка» не была санкционирована руководством страны, и потому ее провозглашение не состоялось[328]. Вместо агрессивных акций предписывалось «терпеливо разъяснять вред религиозных предрассудков», применять «индивидуальный подход к верующим», не противопоставлять безбожников верующим, а оказывать им помощь «в деле их полного освобождения от реакционного влияния религии». Лозунг «Закрыть все церкви» был признан вредным[329]. Вновь усилилась антирелигиозная пропаганда. Периодичность журнала «Антирелигиозник» возросла до 12 номеров в год[330]. В 1938 г. было возобновлено издание газеты «Безбожник», количество номеров которой выросло с 30 номеров в 1938 г. до 44 номеров в 1940 г. В 1941 г. эта газета стала еженедельной[331]. Стали выходить газета «Безвiрник» на украинском языке[332], журнал «Мебрдзоли атеисти»[333] и одноименная газета на грузинском языке[334]. В 1937 г. был выпущен номер журнала «Безбожник» на бурятском языке, в 1938 г. — три номера узбекской газеты «Узбекистан худосизлари». В 1938–1941 гг. Центральные курсы политпросветработников издали 8 выпусков брошюры «Методическое письмо заочнику-антирелигиознику»[335]. В то же время с 1935 г. не издавался единственный печатный орган Русской православной церкви — «Журнал Московской патриархии»[336].

Другой причиной, заставившей советское руководство проводить более осмотрительную политику в отношении религии, стало присоединение к СССР в 1939–1940 гг. Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины, 23 млн человек населения которых не испытало воздействия атеистической пропаганды. Утверждения советской пропаганды, что на Западной Украине и в Западной Белоруссии «вражда к попам и ксендзам была в народе очень сильна», а после вхождения этих территорий в состав СССР «многие трудящиеся открыто порывают с церковью и религией»[337], не соответствовали действительности. Руководство Советского Союза, располагая действительными данными о религиозности населения новых территорий, обратило внимание на Русскую православную церковь как на потенциального союзника в советизации этих земель[338]. Важность использования потенциала РПЦ была высокой, ввиду распространенных на вновь вошедших в состав СССР территориях слухах о грядущих гонениях на религию[339]. Власти рассчитывали, что РПЦ сможет передать священнослужителям присоединенных регионов опыт религиозной деятельности в условиях советского общественного строя. Хотя иерархи церкви, окормлявшие паству на новых территориях, — митрополит Николай (Ярушевич) и архиепископ Сергий (Воскресенский) — иногда рассматривались местным населением как «агенты ЧК»[340], что мешало укреплению их авторитета, власть пыталась опираться на РПЦ, в связи с чем не осуществляла на вновь присоединенных территориях антирелигиозные гонения[341].

Цель опоры на РПЦ на вновь присоединенных к СССР территориях заключалась также в «нейтрализации» потенциальной антисоветской активности других конфессий. Особую проблему для властей представляла связанная с Ватиканом Украинская греко-католическая церковь (УГКЦ), приверженцами которой были около 50 процентов населения Западной Украины[342]. Поэтому советская пропаганда содержала антиуниатские посылы[343], в том числе стремясь подорвать авторитет главы УГКЦ митрополита А. Шептицкого, который в советской пропаганде был назван «представителем польской аристократии», «уполномоченным по окатоличиванию украинских народных масс». Было объявлено, что украинцам «совершенно чужда» и Римско-католическая церковь[344]. Руководство СССР выражало недовольство тем, что в Литве католическое духовенство «ведет явно антисоветскую работу среди населения»[345]. В этой республике издавался антирелигиозный журнал «Свободная мысль» на литовском языке, а в Эстонии — журнал «Атеист» на эстонском языке. Однако в предвоенный период пошатнуть положение униатства и католицизма, равно как и протестантизма, на новых территориях СССР не удалось — прежде всего из-за высокой религиозности населения.

К началу Великой Отечественной войны отношение советской власти к религии оставалось резко отрицательным. С одной стороны, в государственной идеологии сохранялась ранее введенная положительная трактовка «прогрессивности» Крещения Руси (по той причине, что оно «поставило русскую киевскую державу на одну доску с самыми передовыми странами Запада»[346]), в июне 1940 г. в СССР была отменена шестидневка и восстановлен традиционный для христианского календаря воскресный отдых. Тем не менее советская пропаганда продолжала утверждать об «антипатриотичности» религиозных институтов, муссировала «примеры измены и предательства со стороны служителей церкви», предупреждала, что религия «разжигает национальную рознь, пытается натравить трудящихся разных национальностей друг на друга»[347] (например, в Кабардино-Балкарии священнослужители были прямо обвинены в провоцировании преступлений по националистическим мотивам[348]).

В 1940 г. Президиум Академии наук СССР заслушал доклад Е. М. Ярославского о мерах по усилению научно-исследовательской работы по истории религии и атеизма, в рамках чего Институту истории АН СССР было поручено подготовить к публикации работы, раскрывающие «реакционную роль церкви в истории народов СССР»[349]. В июне 1941 г. в журнале «Безбожник» была опубликована статья, в которой утверждалось, что Русская православная церковь была «антипатриотичной» и «антинациональной» во все периоды истории России. Был сделан вывод, что «религия является злейшим врагом советского патриотизма»[350]. Роль религии в мире оценивалась в советской пропаганде предвоенного периода так же отрицательно. Пропаганда распространяла сведения, что «церковь не только организационно и политически связана с фашизмом», «находится… на службе фашизма», но и «пытается внушить верующим мысль о примирении с фашистами»[351]. Резко негативная оценка давалась католической церкви — в частности, в связи с принудительной «христианизацией прибалтийских народов»[352]. Подчеркивалось, что католические священнослужители на Западной Украине и в Западной Белоруссии «мечтают о возвращении ненавистного народу панского строя»[353], говорилось о связи великого муфтия Иерусалима Х. М. А. эль-Хусейни и мусульман Эфиопии с итальянскими фашистами[354].

Перед Великой Отечественной войной произошел новый подъем репрессий по «церковным делам». Если в 1939 г. по делам такого рода было арестовано 1500 человек и расстреляно 900 человек (в 95 раз меньше, чем в 1937 г.), то в 1940 г. — уже 5100 человек и 1100 человек, в 1941 г. — 4000 человек и 1900 человек соответственно[355].

«Польские фашисты угнетают украинцев, белорусов»: присоединение Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики и Бессарабии

23 августа 1939 г. СССР и Германия подписали Договор о ненападении, к которому прилагался Секретный дополнительный протокол, касавшийся разграничения сфер влияния в Восточной Европе. В результате достигнутых соглашений Советский Союз получил возможность реализовать свои устремления по присоединению (или возврату в состав страны) ряда территорий «лимттрофной зоны», на которые, по мнению руководства страны, СССР имел юридические или моральные права. В их числе были Западная Украина и Западная Белоруссия, населенные единокровными народами (большая часть этих территорий ранее входила в состав Российской империи), Финляндия, провозгласившая независимость от России в декабре 1917 г., Прибалтийские государства (Эстония, Латвия, Литва), получившие независимость в 1918 г., а также Бессарабия, входившая в состав России до декабря 1917 г. и впоследствии оккупированная Румынией[356].

СССР еще с начала 1920-х гг. заявлял свои права на Западную Украину и Западную Белоруссию, которые были захвачены Второй Речью Посполитой в 1920 г.[357] После того как 1 сентября 1939 г. Германия напала на Польшу, советское руководство начало, наряду с военной, политическую подготовку к занятию территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Претензии к Польше были подытожены И. В. Сталиным 7 сентября 1939 г. в беседе с генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым в присутствии В. М. Молотова и А. А. Жданова: «Польское государство раньше (в истории) было национальное государство, поэтому революционеры защищали его против раздела и порабощения. Теперь — фашистское государство угнетает украинцев, белорусов и т. д.». Тогда же И. В. Сталин сформулировал цель советской военно-политической акции в Польше: «Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и населения»[358].

Легитимируя свои действия по присоединению Западной Украины и Западной Белоруссии, советское руководство основывалось на национальном факторе. 1 сентября 1939 г. Германия вторглась в Польшу. 10 сентября 1939 г. В. М. Молотов на встрече с германским послом В. фон Шуленбургом объявил ему о планах СССР вмешаться в ситуацию: «Советское правительство намеревается воспользоваться дальнейшим продвижением германских войск и заявить, что Польша разваливается на куски и что вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым „угрожает“ Германия. Этот предлог представит интервенцию Советского Союза благовидной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором»[359].

Таким образом, руководство СССР не претендовало на исконно польские земли, стремясь возвратить в состав страны только те территории, которые считало по праву принадлежащими России (СССР). Об этом говорит и то, что в конце сентября 1939 г. была произведена корректировка границ сфер влияния Германии и СССР — ранее включенные в советскую сферу влияния Люблинское воеводство и восточная часть Варшавского воеводства, населенные поляками, были обменяны на Литву, ранее вошедшую в германскую сферу влияния. Таким образом, при разделе Польши СССР, как государство, титульными нациями которого были украинцы и белорусы, имевшие свои государственные образования в составе Советского Союза (Украинская и Белорусская ССР), получил только украинские и белорусские этнические территории, еще с 1919 г. определенные как таковые на международном уровне (линия Керзона). Отклонение границы от линии Керзона к западу было допущено лишь в районе Белостока и Перемышля, но и на этих территориях имелось значительное украинское и белорусское население.

14 сентября 1939 г. «Правда» поместила статью «О внутренних причинах военного поражения Польши»: «Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств, и особенно украинцев и белорусов… В этом отношении политика Польши ничем не отличается от угнетательской политики русского царизма… Национальные меньшинства Польши не стали и не могли стать надежным оплотом государственного режима. Многонациональное государство, не скрепленное узами дружбы и равенства населяющих его народов, а, наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, не может представлять крепкой военной силы». Утром 17 сентября 1939 г. советское правительство вручило польскому послу в Москве ноту, в которой говорилось, что «советское правительство не может… безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными». В то же время подчеркивалась благородная цель и в отношении польского народа: «Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью»[360]. Действительно, к 17 сентября, несмотря на героическое сопротивление, которое польская армия оказала вермахту, правительство Польши готовилось к бегству из страны, которое и произошло в ночь с 17 на 18 сентября.

17 сентября 1939 г. Красная армия перешла границу Польши, выступив «на защиту жизни и имущества населения Западной Украины и Западной Белоруссии»[361]. К этому времени подразделения польской армии, формировавшиеся на восточных окраинах Второй Речи Посполитой, самораспустились. В тылу польских войск происходили восстания, отмечалось массовое неподчинение властям. В Гродно, где поляки под предводительством судьи Микульского устроили погром, произошли столкновения между белорусским и еврейским населением с одной стороны и поляками с другой стороны. Значительная часть белорусов, украинцев и евреев с радостью и надеждой встречала Красную армию. Часть населения в приходе Красной армии видела прежде всего возвращение России, которую помнили еще по дореволюционным годам[362]. Польская операция советских войск не была бескровной — Красная армия потеряла 737 человек убитыми и 1862 человека ранеными[363].

28 сентября 1939 г. СССР и Германия подписали «Договор о дружбе и границе», который легитимировал раздел Польши (он был именован «распадом Польши») на основе национального фактора: «Обеспечить народам, живущим там, мирное существование, соответствующее их национальным особенностям»[364].

В Западной Украине и Западной Белоруссии были созваны Народные собрания, которые подали ходатайства о вхождении этих регионов в состав СССР. 1–2 ноября 1939 г. Западная Украина (88 тыс. кв. км и 8 млн человек населения) и Западная Белоруссия (108 тыс. кв. км и 4,8 млн человек населения) были приняты в состав Советского Союза и воссоединены с УССР и БССР соответственно[365].

Объяснить советскому народу присоединение новых территорий договоренностями СССР и Германии по разделу «сфер влияния» в Европе, конечно, было невозможно. Поэтому в пропаганде был широко использован национальный фактор, на основе формулировок, ранее данных И. В. Сталиным и В. М. Молотовым: «Сбылись мечты украинских и белорусских трудящихся, стонавших под польским жандармским сапогом, — мечты о воссоединении со своими украинскими и белорусскими братьями, живущими под солнцем Сталинской Конституции»[366]. Обоснованию советских притязаний на восточные регионы Второй Речи Посполитой служили заявления о том, что Западная Украина — это «исконная русская земля»[367]. Были организованы научные мероприятия, посвященные освобождению Западной Украины и Западной Белоруссии от польского ига[368]. Побочным обоснованием присоединения новых территорий к СССР было спасение украинцев и белорусов, брошенных после начала германо-польской войны на произвол судьбы «обанкротившимся польским правительством»[369]. Приводились предпосылки для такого поворота событий, исходящие из того, что руководители Второй Речи Посполитой были «не в силах разрешить национальный вопрос, создать атмосферу дружбы и доверия между народами». Само Польское государство рассматривалось как изначально несостоятельное: «подлинными хозяевами Польши» были названы иностранные державы — Великобритания и Франция[370].

Общие выводы пропаганды о результатах раздела Польши гласили, что произошло «освобождение угнетенных народов от ига империализма и добровольное объединение их на базе социализма, в качестве равноправных членов СССР»[371]. Такое обоснование вполне вписывалось в концепцию «советского патриотизма», духом которого «проникнут был поход… Красной армии в Западную Украину и Западную Белоруссию»[372]. Советская пресса рассказывала о том, как улучшилась жизнь на вновь присоединенных территориях — в том числе, например, «уничтожена процентная норма, ограничивающая прием в высшее учебное заведение украинцев, русских, евреев»[373]. Идеологическое обоснование продвижения Советского Союза на запад как освобождение украинцев и белорусов оказалось удачным для восприятия общественным сознанием в СССР[374].

В то же время в народной среде закономерным образом проявилось и непонимание этой внешнеполитической акции. Красноармейцы задавали вопросы: «На нас не напали фашисты, и мы чужой земли ни пяди не хотим брать, так почему же мы выступаем?», «Нам никто войну не объявил, мы проводим политику мира и стараемся, чтобы нас никто в войну не втянул, а вдруг сами объявляем и втягиваемся в войну». Красноармеец войсковой части 4474 Ленинградского военного округа М. заявил: «Советский Союз стал фактически помогать А. Гитлеру в захвате Польши. Пишут о мире, а на самом деле стали агрессорами». Слушатель третьего курса Академии химзащиты А. высказался еще жестче: «Вот тебе и Красный империализм. Говорили, что чужой земли не хотим, а как увидели, что можно кусочек захватить, сразу об этом забыли». Он сравнил советскую политику с нацистской: «Немцы, когда Судеты захватывали, тоже писали, что они немцев защищают»[375].

С юридической точки зрения обоснованность советских притязаний на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии является спорным вопросом. Однако с точки зрения национальной политики и социальной справедливости вопрос о воссоединении разделенных народов, каковыми в 1939 г. являлись украинцы и белорусы, действительно стоял очень остро. Польское правительство осуществляло колонизацию и полонизацию Западной Украины и Западной Белоруссии. Советская пропаганда справедливо называла Вторую Речь Посполитую «тюрьмой народов», указывая, что в Польше украинцы были «низшей расой», процветал антисемитизм. В 1919 г. на Западной Украине было 3600 украинских школ, к 1934–1935 гг. — осталось 457 школ, к 1939 г. — 200[376]. Упоминался случай, когда в 1936 г. жители села Нагуевичи начали сбор денег на памятник украинскому писателю И. Я. Франко (уроженцу этого села), а польские власти «арестовали инициаторов этого дела»[377].

Польские власти искореняли белорусское национальное самосознание в Западной Белоруссии, хотя ситуация здесь была немного проще, так как в этом регионе у части населения («тутэйших») была ослаблена национальная самоидентификация[378]. Проводилась ликвидация национальных школ, учреждений культуры и общественных организаций. К 1934/35 учебному году в Западной Белоруссии осталось всего 16 белорусских школ, а к 1937–1938 гг. — ни одной[379].

Власти Польши преследовали православную церковь — 1300 православных храмов насильственным образом были преобразованы в католические, часть церквей была разрушена. На белорусские и украинские земли заселялись так называемые «осадники», которые осуществляли колонизацию этих территорий, а также были наделены определенным объемом полицейских полномочий, что противопоставляло их остальному населению. Польский корпус охраны пограничных территорий в 1920-х гг. осуществлял жесткую борьбу с антипольским партизанским движением[380]. Поляки жестоко подавляли недовольство украинского и белорусского населения. Широко известна карательная акция по «пацификации» («замирению») Западной Украины, осуществленная польскими войсками в 1930 г.

Таким образом, воссоединение украинского и белорусского народов в одном государстве — СССР, где эти народы имели свои национальные республики, — с точки зрения решения национального вопроса можно расценивать положительно. Эта акция встретила понимание в массах западноукраинского и западнобелорусского населения. Однако реформы, которые стали проводиться новыми властями, а также ухудшение снабжения и другие отрицательные последствия советизации вызвали охлаждение к советской власти со стороны местного населения. Новая власть быстро лишилась выданного ей «кредита доверия»[381]. Население протестовало против действий новых властей, высказываясь, что «Красная армия освободила народ Западной Белоруссии и Западной Украины не от нищеты и бесправия, а от хорошей жизни»[382].

На Западной Украине проявилась деятельность Организации украинских националистов (ОУН)[383]. Эта политическая организация, созданная в 1929 г., ставила своей целью создание самостоятельного украинского государства. До начала войны ОУН базировалась на территории Польши и Германии и была разделена на два враждебных друг к другу крыла — бандеровцы (ОУН-Б) и мельниковцы (ОУН-М). Программа ОУН являла собой синтез интегрального национализма, фашизма, национал-социализма[384] и содержала откровенно нацистские идеи: «Национальные меньшинства разделяются на а) дружественные нам и б) враждебные нам — москали, поляки, евреи»[385]. Оуновская пропаганда призывала к уничтожению поляков, русских и евреев[386]. ОУН питала идеи объединения народов, «порабощенных» Советским Союзом, вокруг «борьбы украинского народа»[387].

После вхождения Западной Украины в состав СССР ячейки ОУН «приобретали оружие и готовили вооруженное восстание»[388]. Количество реальных вооруженных выступлений ОУН в конце 1939 г. — начале 1941 г. было относительно невелико. В Волынской области в 1940 г. было отмечено 55 бандпроявлений, во Львовской области на 29 мая 1940 г. действовали четыре «политические» и четыре «уголовно-политические» банды (57 человек), в Ровенской области банд не было, в Тарнопольской области было три «уголовно-политические» банды (10 человек), в Станиславской области в период с апреля по декабрь 1940 г. было ликвидировано пять ячеек ОУН. Перед началом войны оуновцы при поддержке германских спецслужб резко активизировались. В апреле 1941 г. они совершили 47 терактов, в мае 1941 г. — 58 терактов. На 1 мая 1941 г. в УССР было зарегистрировано 22 бандгруппы (105 человек), на 1 июня 1941 г. — 61 бандгруппа (307 человек), на 15 июня 1941 г. — 74 бандгруппы (346 человек)[389]. Всего с октября 1939 г. по апрель 1941 г. в западных областях УССР было вскрыто 393 нелегальные организации украинских националистов, арестовано 7625 человек[390]. Под влияние ОУН попадали некоторые представители западноукраинской молодежи, призванные в Красную армию. Так, 21 сентября 1940 г. при попытке уйти за кордон советскими пограничниками были убиты четыре призывника — уроженца Любачевского района Львовской области[391].

Антисоветской деятельности ОУН способствовало реализованное в 1920-х и 1930-х гг. заигрывание властей Польши с украинскими националистами с целью направить их активность против СССР. В сентябре 1937 г. гестапо сообщало, что «заинтересованность Польши в дирижировании украинским вопросом в своем духе очевидна… Варшава ежемесячно платит не менее 6 тыс. марок парижской группе украинцев, чтобы влиять на них в дружественном полякам духе». Было известно также, что «политические тенденции украинского пропольского движения ловко замаскированы тем, что на нем надета религиозная мантия» (речь шла об ОУН и организации «Украинский союз»)[392]. На Западной Украине во времена польского владычества распространялись националистические брошюры антисоветского содержания, в которых, например, утверждалось, что Днепрогэс построен из глины и соломы[393]. Советская пропаганда противодействовала агитации ОУН, утверждая, что украинские националисты «верой и правдой служили польским панам»[394].

Особенностью этнической ситуации в Западной Украине и Западной Белоруссии было присутствие довольно многочисленного польского населения, в основном расселенного дисперсно. Согласно переписи 1931 г., на территории восточных воеводств Польши проживали 5,6 млн поляков (43 %), 4,3 млн украинцев, 1,7 млн белорусов, 1,1 млн евреев, 126 тыс. русских, 87 тыс. немцев и 136 тыс. представителей других национальностей. Численность польского населения по воеводствам была следующей: Виленское — 60 %, Новогрудское — 53 %, Белостокское — 67 %, Полесское — 14 %, Волынское — 17 %, Тарнопольское — 49 %, Станиславское — 23 %, Львовское — 58 %[395]. С другой стороны, из сравнения материалов дореволюционных и польских переписей населения видно, что, как минимум, в Западной Белоруссии, польские власти искусственно завышали долю поляков[396]. Наличие польского населения создавало трудности для советских властей. На территории Западной Украины и Западной Белоруссии уже с 1939 г. развернуло свою деятельность польское подполье, в котором приняли участие осадники, бывшие военнослужащие польской армии, государственные служащие Второй Речи Посполитой и др.[397]

На вновь присоединенных территориях советскими властями была осуществлена «деполонизация» руководящих кадров[398], которая должна была решить две проблемы — отстранение от власти враждебно настроенных к СССР людей и ликвидация национального гнета. Тем не менее вражда между украинцами и белорусами с одной стороны и поляками — с другой не ослабла. Некоторые украинцы и белорусы стремились отомстить полякам за предыдущие унижения. Руководство СССР пресекало такие акции. 3 июля 1940 г. И. В. Сталин отправил шифровку секретарю Львовского обкома КП(б)У Л. С. Грищуку: «До ЦК ВКП(б) дошли сведения, что органы власти во Львове допускают перегибы в отношении польского населения, не оказывают помощи польским беженцам, стесняют польский язык, не принимают поляков на работу, ввиду чего поляки вынуждены выдавать себя за украинцев». И. В. Сталин потребовал от Львовского обкома «незамедлительно ликвидировать эти и подобные им перегибы и принять меры к установлению братских отношений между украинскими и польскими трудящимися»[399].

С целью борьбы с националистами и другими «враждебными элементами» советские власти прибегли к репрессиям. В феврале и апреле 1940 г. была осуществлена депортация осадников и лесников (работники Польской лесоохраны) в отдаленные регионы СССР — всего было выселено около 201 тыс. человек. В мае 1940 г. были депортированы беженцы, прибывшие из Польши, в количестве 75 тыс. человек. В мае 1941 г. была проведена депортация членов семей участников украинских и польских националистических организаций из Западной Украины в количестве 11 тыс. человек, в июне 1941 г. — «контрреволюционеров и националистов» из Западной Белоруссии в количестве 21 тыс. человек[400]. Еще раньше в результате «добровольно-принудительной» репатриации в Германию из Западной Украины выехали 86 тыс. немцев[401].

«Германский фактор» на территории Западной Украины и Западной Белоруссии проявил себя еще до присоединения этих территорий к СССР. 10 марта 1939 г. И. В. Сталин в докладе на XVIII съезде ВКП(б) заявил: «Характерен шум, который подняла англо-французская и североамериканская пресса по поводу Советской Украины. Деятели этой прессы до хрипоты кричали, что немцы идут на Советскую Украину, что они имеют теперь в руках так называемую Карпатскую Украину, насчитывающую около 700 тысяч населения, что немцы не далее как весной этого года присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов населения, к так называемой Карпатской Украине[402]. Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований»[403]. С помощью таких заявлений И. В. Сталин, возможно, давал сигнал руководству Германии о возможности диалога о нормализации отношений.

Однако руководство Третьего рейха действительно лелеяло планы создания из восточных провинций Польши зависимых от Германии государств, которые бы стали плацдармом для нападения на СССР. После начала германо-польской войны нацистская агентура на Западной Украине развила кипучую деятельность по подготовке провозглашения «независимого государства» при подходе германских войск, для чего были предпосылки, так как вермахт пересек линию разграничения советско-германских интересов, установленную секретным протоколом к пакту, и вступил на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Руководитель абвера адмирал В. Канарис получил приказ при помощи ОУН(М) поднять восстание в украинских районах, «провоцируя восставших на уничтожение евреев и поляков». Этот приказ был отменен лишь после вступления на польскую территорию Красной армии[404].

Советская пропаганда представляла раздел Второй Речи Посполитой как доказательство нормализации отношений между СССР и Германией: «Советские и германские войска встретились на территории Польши не как враждебные, а как дружественные друг другу силы»[405]. Договор о дружбе и границе и Секретный протокол к нему гласили: «Правительство СССР и Германское Правительство рассматривают вышеприведенное переустройство как надежный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений между своими народами… Обе Стороны не будут допускать на своих территориях никакой польской агитации, затрагивающей территорию другой стороны»[406]. Нацистское руководство давало аналогичные посылы. 19 сентября 1939 г. в Данциге А. Гитлер произнес речь: «Польша больше никогда не возродится. В конечном счете это гарантирует не только Германия, но это гарантирует и Россия»[407].

На самом деле освободительный характер действий советских войск на Западной Украине и в Западной Белоруссии, да еще перед лицом германской опасности, не устраивал нацистское руководство[408] — такая идеологическая установка дискредитировала Германию в глазах украинского и белорусского населения. Поэтому в 1939–1941 гг. нацисты развили тесное сотрудничество с украинскими и белорусскими эмигрантами, оказавшимися на территории рейха и генерал-губернаторства[409]. В пользу Германии играли и настроения части населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Разочарованные советской политикой, жители этих регионов с ностальгией вспоминали, что находившиеся непродолжительное время в 1939 г. на этих территориях немцы давали им «хлеб», а потом «пришли Советы, отняли последнее»[410]. Депортированные в отдаленные местности СССР поляки — осадники и лесники — возлагали надежды на свое освобождение и восстановление польского государства Германией[411]. Очевидно, негативизм по отношению к нацистской Германии, которая напала на Польшу, оккупировала исконно польскую этническую территорию и ликвидировала польскую государственность, отошел на второй план по сравнению с насилием, осуществленным в отношении депортированных поляков со стороны Советского государства. Конечно, они не знали подробностей о нацистском оккупационном режиме в Польше, иначе бы их отношение к Германии стало другим.

А режим этот был весьма жестоким. Польша стала плацдармом для апробирования программы порабощения «недо-человеческой» восточной расы. Оккупированная Германией в 1938 г. другая славянская страна — Чехия — не подходила для этих целей, так как она перешла под контроль рейха мирно, имела высокий уровень жизни, развитую промышленность и «сильную примесь немецкой крови»[412]. После оккупации Польши А. Гитлер заявил: «Для поляков должен быть только один господин, и это должен быть немец… В этом состоит смысл жизненного закона». В перспективе на территории Польши планировалось создать моноэтническое немецкое пространство. Образованный класс поляков подлежал уничтожению уже на первом этапе, остальная часть польского населения должна была использоваться как рабы. Созданному на территории Центральной и Южной Польши генерал-губернаторству предписывалась временная роль резервации для «неполноценных рас» — поляков и евреев. К лету 1941 г. в этот регион из рейха было переселено около 1 млн «ущербных» в расовом отношении поляков и евреев. Специальные отряды СС охотились за светлоголовыми польскими подростками — их насильственно отрывали от родителей и отправляли в интернаты для «онемечивания». Оккупированная Польша была промежуточным пунктом или своего рода трамплином для последующего нападения на Советский Союз и служила «моделью» для его будущей оккупации[413].

Следующим полем «лимитрофной зоны», где проявились внешнеполитические устремления Советского Союза в предвоенный период, стала Финляндия. В результате провозглашения независимости Финляндии в декабре 1917 г. граница СССР стала проходить всего в 20 км от северной окраины Ленинграда.

В 1938 г. по инициативе СССР велись переговоры с Финляндией о заключении военного союза на случай нападения Германии через финскую территорию. Советская пропаганда утверждала, что такой союз находится в интересах финского народа: «Трудящиеся массы Финляндии требуют от правительства принятия решительных мер против активности финских и германских фашистов. Трудящиеся массы Финляндии и подлинно демократически настроенные элементы стоят за политику мира, за сотрудничество с СССР, отстаивающим мир во всем мире»[414]. Однако переговоры закончились безрезультатно. Заключению союза помешали в том числе амбиции финских националистов, которые претендовали на Советскую Карелию и Кольский полуостров с целью создания «Великой Финляндии». В Финляндии вообще было широко распространено «чувство ненависти и презрения к русским», которое, даже по мнению зарубежных экспертов, в реальности ничем не было обосновано[415].

После подписания в августе 1939 г. советско-германского Секретного протокола, согласно которому Финляндия была включена в советскую «сферу влияния», СССР получил возможность форсировать решение «финского вопроса». 5 октября 1939 г. Советский Союз предложил Финляндии заключить пакт о взаимопомощи. Правительство Финляндии отказалось. Тогда советское руководство выдвинуло предложение об обмене территориями, с тем чтобы граница была отодвинута от Ленинграда. Финляндии были предложены территории в Карелии, вдвое превышающие область, которую хотел получить СССР. Однако финская сторона не согласилась и на это. В конце концов переговоры зашли в тупик. Советское руководство решило пойти на обострение ситуации. 28 ноября 1940 г. было объявлено о денонсации Договора о ненападении с Финляндией (заключен в 1932 г.), а 30 ноября 1939 г. советским войскам был дан приказ к переходу в наступление. Началась советско-финляндская война, известная также как Зимняя.

В целом следует согласиться с мнением, что ввиду упорного нежелания финской стороны идти на компромисс у СССР объективно не было иных возможностей, кроме как силовым способом решить проблему обеспечения безопасности своих границ, проходивших в непосредственной близости от Ленинграда[416]. Проблема безопасности этого важнейшего города и северо-западной границы СССР в целом не была выдумкой советского руководства. Как до, так и после Зимней войны ее признавала, например, германская сторона — в частности, генерал-лейтенант К. Дитмар, командир 169-й ид вермахта, с 1941 г. дислоцированной в Финляндии[417].

Разработанная советской пропагандой идеологическая установка гласила, что война с Финляндией ведется как «за безопасность северо-западных границ нашей социалистической Родины», так и «за освобождение финского народа из-под ига маннергеймовской шайки»[418]. Обоснованию «освободительного» характера войны служило создание альтернативного, просоветского финского «правительства», возглавившего Финляндскую демократическую республику (ФДР), провозглашенную 1 декабря 1939 г. в городе Терийоки[419] на занятой советскими войсками финской территории. Главой правительства и министром иностранных дел ФДР был назначен финский коммунист О. В. Куусинен, который с 1921 г. находился в СССР. 2 декабря 1939 г. между Советским Союзом и ФДР был заключен Договор о взаимопомощи и дружбе. Основные положения этого договора соответствовали требованиям, которые ранее СССР предъявлял Финляндии (передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду полуострова Ханко). В обмен предусматривалась передача Финляндии десяти районов Советской Карелии (с преимущественно карельским населением), в 17 раз превышающих территорию, полученную СССР[420]. Потеря этих районов не имела для СССР большого значения, так как ФДР, суверенитет которой советское руководство планировало распространить на территорию всей Финляндии, была бы полностью зависимым от СССР государством.

В советской пропаганде ФДР была представлена как единственно легитимный представитель воли финского народа: «Англо-французские империалисты зажгли пожар войны в Европе. Они спустили с цепи маннергеймовские банды, сделав их своим оплотом в борьбе против СССР. Красная армия выступит на помощь Финляндской Демократической Республике, [чтобы] громить банды белофиннов, и разгромит их»[421]. Утверждалось, что «вся наша страна следит сейчас за тем, как… героическая Красная армия помогает финляндскому народу, Финляндской Демократической Республике уничтожить предателей, пытающихся превратить Финляндию в место организации борьбы против Советского Союза»[422].

Кроме того, на территории СССР была создана «Финская народная армия» из военнослужащих — советских граждан финского и карельского происхождения, численностью до 25 тыс. человек. Эта армия популяризовалась среди советского населения. Так, в МОПР поступали запросы с мест «о необходимости проведения сбора подарков для бойцов, командиров и политработников Ленинградского военного округа и бойцов Первого корпуса Финской народной армии». Считалось, что «в этих просьбах проявляется чувство советского патриотизма и пролетарского интернационализма наших трудящихся»[423].

Создавая «правительство ФДР», Финскую народную армию, а также финские «комитеты Трудового народного фронта», советское руководство преследовало далеко идущие планы по советизации Финляндии[424]. Однако О. В. Куусинен и его марионеточное правительство были негативно восприняты не только большинством населения Финляндии, но даже руководством финляндских коммунистов[425]. Искусственное происхождение и подконтрольность СССР всех вышеупомянутых структур были слишком очевидны.

Да и в самом Советском Союзе пропагандистам, призванным доказывать действенность лозунга «освобождения» в условиях Зимней войны, пришлось столкнуться с большими трудностями. Личному составу Красной армии объясняли, что угнетенные трудящиеся Финляндии встретят их с распростертыми объятиями[426]. Однако красноармейцы понимали «зыбкость юридических и моральных оснований считать войну с Финляндией справедливой», и «чем дольше продолжалась война, тем слабее становилось воздействие идеологических штампов и критичнее воспринималась реальность». Классовые идеи «освобождения» Финляндии от эксплуатации и «белофинской власти» явно проигрывали мобилизационным установкам финской стороны — продолжению «освободительной войны» 1918 г. и другим национальным мотивам[427].

В ответ на создание «правительства ФДР» Финляндия начала формирование Русского эмигрантского правительства, на пост председателя которого рассматривались столь разноплановые кандидатуры, как А. Ф. Керенский и Л. Д. Троцкий. В январе 1940 г. Финляндия приступила к созданию Русской народной армии. По некоторым данным, эту деятельность возглавлял быший секретарь Сталина Б. Г. Бажанов, бежавший из СССР в 1928 г. К формированию этой «армии» был привлечен РОВС, и в нее вербовали советских военнопленных[428].

К марту 1940 г., после прорыва Красной армией линии Маннергейма, поражение Финляндии в войне стало очевидным. Правительство этой страны обратилось к СССР с предложением заключить мир, что и было достигнуто 12 марта 1940 г. Советский Союз получил Карельский перешеек, часть Западной Карелии, часть Лапландии (Старая Салла), острова в восточной части Финского залива (Гогланд и др.), а также полуостров Ханко в аренду на 30 лет.

В результате заключения мира «правительство ФДР» самораспустилось. Однако советское руководство не было в полной мере удовлетворено итогами войны с Финляндией. Поэтому была предпринята политическая акция по преобразованию Карельской АССР, в состав которой и были включены почти все отошедшие от Финляндии территории, в Карело-Финскую ССР (31 марта 1940 г.). Пропаганда утверждала, что создание этой новой, 12-й союзной республики «явилось новым торжеством ленинско-сталинской национальной политики»[429]. На самом деле образование КФССР было инспирировано стремлением советского руководства доказать собственному народу, что, несмотря на многочисленные жертвы, война с Финляндией принесла положительные результаты[430]. Создание КФССР, очевидно, имело также цель сформировать политический плацдарм для будущего решения «финского вопроса». Так, М. И. Калинин при посещении в мае 1941 г. Карельского перешейка высказался, что неплохо было бы присоединить к СССР всю Финляндию[431].

Таким образом, воздействие советско-финляндской войны в сфере национального фактора было противоречивым. С одной стороны, был повышен уровень карельской национальной государственности — с автономной республики до союзной. С другой стороны, во вновь образованной КФССР карелы разделили «титульность» с финнами и даже утратили первенство. Новой союзной республике была принудительно навязана «финскость», в том числе государственным языком вместо карельского стал финский. Постановление политбюро от 27 марта 1940 г. гласило: «Именно финский язык, как сложившийся литературный язык, понятный для карельского населения, может и должен стать главным средством подъема национальной культуры, роста науки, литературы, искусства и создания кадров советской интеллигенции» в Карело-Финской ССР[432].

Преобразование Карельской республики в Карело-Финскую было абсурдной идеей. По данным переписи 1939 г., финно-угорские народы Карелии составляли всего 27 % населения, причем финны — только 2 %. Подавляющая часть финно-угорского населения говорила на карельском языке. Поэтому в декабре 1937 г. была закрыта финская республиканская газета Punainen Kaijala («Красная Карелия»), и вместо нее стала издаваться газета на карельском языке. Не помогло увеличить процент финского населения и присоединение новых территорий, так как практически все финны эвакуировались оттуда в Финляндию. В итоге «финской» республика так и не стала — ни морально, ни демографически. Среди ее финского населения издавна отмечались антисоветские настроения, и поэтому во время советско-финляндской войны финское население в количестве 2080 человек было переселено из приграничных районов вглубь Карелии. В апреле 1940 г. власти КФССР отмечали, что «настроение большинства переселенных явно враждебное к нашей стране, к нашей партии». Кроме того, в КФССР даже произошло уменьшение доли финно-угорского населения — в новые районы республики, согласно постановлению СНК СССР от 6 января 1941 г., были переселены 20 тыс. семей колхозников из других регионов СССР[433]. К 1956 г., когда КФССР была ликвидирована, доля финно-угорского населения в ней снизилась до 18–20 %.

Сыграл свою роль в советско-финляндской войне и «германский фактор». Хотя официальная германская пропаганда возлагала ответственность за разжигание войны на Великобританию, и Германия объявила нейтралитет, на деле нацистское руководство заняло антисоветскую позицию и снабжало Финляндию оружием и боеприпасами[434]. Изменение Советским Союзом тактики в этой войне (отказ от завоевания всей

Финляндии и ее советизации) было сделано с учетом позиций как Великобритании и Франции, так и Германии, для которой было нежелательным улучшение позиций СССР в Балтийском регионе[435].

Следующим этапом реализации советских планов в «лимитрофной зоне» стало присоединение к СССР Литвы, Латвии и Эстонии, осуществленное по однотипному сценарию. В сентябре — октябре 1939 г. между Советским Союзом и этими странами были заключены пакты о взаимопомощи, согласно которым на территории Литвы, Латвии и Эстонии были размещены советские военные базы. В июне 1940 г. СССР выдвинул правительствам Прибалтийских стран ультиматумы, потребовав немедленного ввода дополнительного контингента советских войск и отставки правительства. Ультиматумы были приняты. В июле 1940 г. были проведены внеочередные выборы в парламенты Литвы, Латвии и Эстонии, на которых победили просоветские силы. Парламенты этих стран приняли решения об установлении советской власти и вступлении в состав СССР. 3–6 августа 1940 г. состоялось официальное принятие в состав Советского государства Литовской ССР, Латвийской ССР и Эстонской ССР. Советская пропаганда утверждала, что «установление советского строя в Прибалтике… является непосредственным результатом революционизирующего влияния СССР на народы других стран, результатом могучей тяги народных масс зарубежных стран к социалистическому строю, под знаменем Сталинской Конституции»[436].

Восприятие присоединения Литвы, Латвии и Эстонии к СССР, как за рубежом, так и в самой Прибалтике, было противоречивым. Русский философ-эмигрант И. А. Ильин писал 24 июня 1940 г.: «Советское государство рассматривает пограничные Балтийские государства как стратегический форпост против Запада, который оно хочет укрепить». Он полагал, что Прибалтийские государства «хорошо знают, что не смогут бороться с противником, обладающим превосходящими силами, будут раздавлены, и поэтому они открыли свои ворота для наступления с Востока». И. А. Ильин полагал, что оккупация прошла «относительно легко» потому, что народы Прибалтики «надеются на то, что их сломя голову не „коллективизируют“». Он считал, что Советское государство так и будет действовать, предпочтя в случае возможной войны иметь народы «балтийского форпоста» на своей стороне, и поэтому не будет «разочаровывать и… озлоблять их коммунистической экспроприацией и террором»[437].

С одной стороны, для гладкой реализации советских планов в Прибалтике имелись предпосылки. Народы этого региона питали исторически сложившиеся антигерманские настроения (в частности, в конце 1930-х гг. их проявляли латыши[438] и эстонцы[439]), поэтому они могли положительно воспринять вступление советских войск как защиту от потенциальной германской агрессии. Известно, что и население Литвы в июне 1940 г. приветствовало проходившие части Красной армии[440].

С другой стороны, ни на какую «массовую базу» в странах Прибалтики советским властям рассчитывать не приходилось[441]. Еще до присоединения к СССР здесь бытовали антисоветские настроения. В феврале 1940 г. некий Г. Зегеброк — балтийский немец, репатриировавшийся в Германию в октябре 1939 г. из Тарту, — писал в немецкий журнал о том, что эстонцы говорили ему: «Уезжайте все. Оставаться — это самоубийство, ждать большевиков с острыми ножами, чтобы перерезать вам горло». Другие эстонцы сокрушались, что немцам в Германии «дали убежище», а эстонцам некуда «идти, если будет плохо», так как о них «не беспокоится никакой Гитлер». Автор письма считал, что хотя раньше «были трения и конфликты между эстонской интеллигенцией и немцами», то теперь эстонцы «являются на 150 % нацистами»[442].

Советизации мешала неразвитость в Прибалтике коммунистического движения. 13 августа 1940 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) сообщило А. А. Жданову, что «ввиду слабой марксистской подготовки значительного количества членов компартий Прибалтийских стран, компартии испытывают серьезное затруднение с пропагандой марксизма-ленинизма, освещением опыта социалистического строительства Советского Союза в печати»[443].

Осуществляя советизацию, новая власть не смогла в должной мере использовать то положительное, что могло бы связать народы Прибалтики с СССР, — в первую очередь вековечное противостояние с Германией. Череда реформ антагонизировала население Литвы, Латвии и Эстонии по отношению к советской власти. И. А. Ильин уже в конце июля 1940 г. пересмотрел свое отношение к советизации Прибалтики, сказав, что «бушующая красная волна обрушилась на несчастные маленькие народы»[444]. В одном из писем, присланных в октябре 1940 г. из Таллина в Германию, говорилось: «С Эстонией все довольно кисло. Над страной царит бандитский террор. Мы жесткие, и [русским] придется запереть половину Эстонии, чтобы полностью быть в безопасности. Они к этому стремятся». Автор письма подчеркивал: «Русские привезли из степей много грязи и варварства, так что я стыжусь своего полурусского происхождения»[445]. В феврале 1941 г. гестапо получило сведения о том, что «часто с эстонской стороны слышны пожелания, чтобы Германия, а именно солдаты Адольфа Гитлера, пришли освобождать». Информант сообщал, что в Эстонии, «даже на рынке среди сельских женщин», он «часто слышал вопросы: „Когда придет Гитлер?“, „Когда придут Rollkomman-do[446]?“» По его мнению, «предыдущие антинемецкие настроения» среди эстонцев снизились[447]. Произошло это и в Латвии. Историк Е. Ю. Зубкова приводит слова латышского агронома О. Эглайса о том, что советская политика вынудила прибалтов обратить свои взоры в сторону Германии: «Нас принудили надеяться на наших злейших врагов, мы ждали, чтобы они нас выручили»[448].

Антисоветские силы Прибалтики оказывали пассивное и активное сопротивление новым властям. В январе 1941 г. А. А. Андреев докладывал И. В. Сталину и В. М. Молотову, что политические партии в Латвии «только внешне распустили себя, а по существу сохраняют связи и свои кадры», пытаясь проникнуть в советские органы власти[449]. В апреле 1941 г. в республике проявилась антисоветская деятельность организаций Tevijas sargs (затем — Latvijas sargi)[450]. В Литве таутининки (члены Литовского союза националистов[451]) и другие националисты ушли в глубокое подполье. Первое время число их выступлений было невелико, но перед началом войны — усилилось. В Эстонии члены полувоенной организации «Кайтселийт»[452] скрылись в лесах, на отдаленных и глухих хуторах[453].

С июля 1940 г. по май 1941 г. органами НКВД в Литве было ликвидировано 75 националистических формирований[454]. В середине июня 1941 г., перед самым началом войны, в Прибалтике были осуществлены депортации «антисоветски настроенных лиц», в число которых были включены бывшие государственные служащие независимых Литвы, Латвии и Эстонии, члены политических партий, националисты, фабриканты и купцы, русские эмигранты, уголовные элементы. В Литве было арестовано 5664 и депортировано 10 187 человек, в Латвии — 5625 и 9546 человек, в Эстонии — 3173 и 5978 человек соответственно[455]. В то же время следует подчеркнуть, что советские репрессии в Прибалтике носили классовый, а не национальный характер[456]. Кроме того, в Эстонии среди просоветски настроенной части населения бытовало мнение, что сохранению в республике «антисоветских кадров» способствовали как мирное присоединение Прибалтики к Советскому Союзу (не было гражданской войны), так и спешность проведения депортации в июне 1941 г., в результате чего многим «антисоветским элементам» удалось ее избежать[457].

«Германский фактор», который в Литве, Латвии и Эстонии всегда имел большую значимость, усилился в предвоенный период. Нацистская Германия рассматривала Прибалтику в качестве плацдарма для экспансии. Этническая территория литовцев, латышей и эстонцев должна была войти в состав немецкого «жизненного пространства», а сами прибалтийские народы подвергнуться «германизации»[458]. Руководство Третьего рейха готовило для этого политическую почву. В июле 1937 г. советская разведка сообщала, что «немцы принимают все меры к тому, чтобы глубже внедриться в Эстонию», «начальник эстонского Генштаба генерал Реек и министр торговли Сольтер после своих недавних поездок в Германию вернулись… с явно германофильскими настроениями», и сам президент Эстонии К. Пяте «весьма дружелюбно настроен к Германии, хотя открыто свои настроения высказывать не решается»[459].

Советская пресса в 1938 г. вполне обоснованно поднимала вопрос о «происках германского фашизма в Прибалтике», которая занимает видное место «в планах подготовки „большой войны“ германским фашизмом и захвата территорий на Востоке». Утверждалось, что «среди трудящихся масс Прибалтийских стран, в памяти которых еще не изгладились воспоминания об оккупационном режиме германской военщины и баронов, растет тревога в связи с угрозой германского фашизма», при этом они «понимают, что германский фашизм ставит себе задачей не только захват территории Прибалтийских стран и восстановление господства баронов, но и прямое физическое уничтожение народов, населяющих эти страны»[460]. Реализоваться германским планам до начала Великой Отечественной войны было не суждено — в 1939 г. Советский Союз и Германия пришли к соглашению о том, чтобы «совместно… гарантировать безопасность Прибалтийских государств»[461], а затем Германия полностью «уступила» Прибалтику СССР. После вхождения Литвы, Латвии и Эстонии в «сферу интересов» Советского Союза немецкое население Прибалтики было репатриировано в Германию[462].

Острым и актуальным по сей день является вопрос о международно-правовой оценке присоединения Прибалтики к СССР. По нашему мнению, хотя не было советской агрессии, но не было и искренней добровольности со стороны Прибалтийских стран. Правительства и народы Литвы, Латвии и Эстонии не сопротивлялись вступлению советских войск, в том числе потому, что после заключения Советско-германского пакта о ненападении и начала германо-польской войны они были изолированы от помощи извне.

Четвертым полем реализации советских внешнеполитических устремлений в «лимитрофной зоне» стала Бессарабия. Советский Союз никогда не признавал законность румынской оккупации Бессарабии. В составе Украинской ССР была создана Молдавская АССР, которая служила плацдармом для развития советской молдавской нации и соответствующей советской агитации в Бессарабии. При этом молдаване составляли только около 30 % населения этой автономии.

Советская пропаганда утверждала, что молдаване — это нация не только отдельная от румын (такая точка зрения имеет под собой основание), но и более близкая к русским и украинцам, а молдавский язык не принадлежит к языкам романской группы (эти утверждения абсурдны). В марте 1938 г. Отдел науки ЦК КП(б)У подал докладную записку в ЦК ВКП(б) о том, что в Молдавской АССР «румынские шпионы… проводили румынизацию молдавского языка, извратили его настолько, что коренные молдаване не понимают очень много слов румынизированного „молдавского“ языка. Враги народа, утверждая, что молдавский язык принадлежит к семейству так называемых романских языков, фактически проводили линию на отрыв молдавского языка от русского и украинского»[463].

После подписания Советско-германского пакта о ненападении СССР получил возможность реализовать свои планы по возвращению Бессарабии. Способствовало этому и военное поражение Франции, которая была союзницей Румынии. 26 июня 1940 г. В. М. Молотов вручил румынскому послу в Москве заявление советского правительства, в котором говорилось: «В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью

России, насильственно отторгла от Советского Союза (Россия) часть его территории — Бессарабию — и тем нарушила вековое единство Бессарабии, населенной главным образом украинцами, с Украинской Советской Республикой». Таким образом, в притязаниях на Бессарабию был преувеличенно задействован «украинский фактор», хотя украинское население Бессарабии составляло около 20 % (русское — 8 %), молдаване же составляли около 50 % ее населения[464].

Кроме Бессарабии, в советской ноте шла речь о Северной Буковине: «Правительство СССР считает, что вопрос о возвращении Бессарабии органически связан с вопросом о передаче Советскому Союзу той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава». Северная Буковина, населенная в основном русинами, до 1918 г. входила в состав Австро-Венгрии и затем, вопреки решению Буковинского народного собрания, была аннексирована Румынией. Румынские власти проводили в отношении украинского населения Северной Буковины и Бессарабии политику национального угнетения. Было закрыто большинство украинских библиотек, ограничен выпуск газет и книг, сокращено народное образование на украинском языке, ряд населенных пунктов был переименован по-румынски, украинцев заставляли брать румынские фамилии. При помощи фальсификации результатов переписей искусственно завышалась доля румын в населении Северной Буковины[465].

Правительство Румынии было вынуждено согласиться с требованиями СССР и передать ему Бессарабию и северную часть Буковины. К 3 июля 1940 г. советские войска заняли эти территории. 2 августа 1940 г. Молдавская АССР[466] была преобразована в союзную республику с передачей ей большей части территории Бессарабии. Северная Буковина и южная часть Бессарабии были переданы Украинской ССР (на их территориях были созданы Черновицкая и Измаильская области). Советская пропаганда провозгласила «освобождение Бессарабии от румыно-боярского ига» и «воссоединение молдавского народа» в качестве «новой победы сталинской внешней и национальной политики»[467].

Оценивая присоединение Бессарабии к СССР, следует согласиться с мнением М. И. Мельтюхова о том, что применение термина «советская агрессия» к оккупированной Румынией территории Бессарабии невозможно. Это был возврат территории, двадцатидвухлетнюю оккупацию которой СССР никогда не признавал, тем более что в 1918 г. Румыния сама обязалась вывести войска из Бессарабии, но так этого и не сделала. В результате возвращения Бессарабии была восстановлена историческая граница СССР (России) и Румынии по рекам Прут и Дунай. Что касается Северной Буковины, то это было присоединение новой территории и установление новой границы[468].

Тем не менее перегибы в советизации Бессарабии и Северной Буковины, осуществленной в предвоенное время, оказали отрицательное воздействие на местное население[469]. В июне 1941 г. из Молдавской ССР, Черновицкой и Измаильской областей УССР было депортировано 30 тыс. человек из числа неугодного для советской власти «элемента»[470]. «Германский фактор» в решении бессарабского и буковинского вопроса проявил себя в основном в «добровольно-принудительной» репатриации 124 тыс. немцев из вновь присоединенных к СССР территорий в Германию[471].

Общая оценка расширения территории СССР была дана на 7-й сессии Верховного Совета СССР в августе 1940 г.: «Вхождение Прибалтийских стран в СССР означает, что Советский Союз увеличивается на 2 млн 880 тыс. населения Литвы, на 1 млн 950 тыс. населения Латвии и на 1 млн 120 тыс. населения Эстонии. Таким образом, вместе с населением Бессарабии и Северной Буковины, население Советского Союза увеличится, примерно, на 10 млн чел. Если к этому добавить свыше 13 млн населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то выходит, что Советский Союз увеличился за последний год больше чем на 23 млн населения»[472]. Пропаганда, в том числе в армии, широко разъясняла «огромные победы внешней политики партии и правительства за последний год, обеспечившей свободную и радостную жизнь народам западных областей Украины и Белоруссии, Северной Буковины, Литвы, Латвии и Эстонии, и значительно укрепившей границы нашей Родины»[473].

Несмотря на такие заявления, власти Советского Союза не полностью доверяли новым гражданам страны. Так, в авариях, происшедших на шахтах комбината «Сталинуголь» в июле 1941 г., обвиняли в том числе «выходцев из западных областей Белоруссии и Украины»[474]. В «Указаниях по отбору танковых экипажей», изданных ГлавПУР Красной армии 12 августа 1941 г., было предписано «в состав боевых экипажей не включать… призванных из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины»[475]. В начале Великой Отечественной войны в Красную армию отказывались принимать добровольцев из Латвии[476]. Советизация и интеграция вновь присоединенных к СССР территорий завершилась только после окончания Великой Отечественной войны.

Глава 2

Великая Отечественная война

«Здоровый, правильно понятый национализм»: укрепление великодержавия

22 июня 1941 г. перед советским руководством встала задача сплочения народов страны, мобилизации их духовных ресурсов на защиту Отечества. От убедительности идеологического обоснования борьбы с нацистской агрессией напрямую зависело морально-политическое состояние Красной армии и населения в тылу[477]. В первый же день войны зампредседателя советского правительства В. М. Молотов выступил по радио и объявил, что Советский Союз вступил в «отечественную войну», что означало, по сути, войну во имя Родины и нации. В то же время в словах В. М. Молотова еще были слышны нотки «интернационалистического подхода»: «Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских предателей Германии»[478].

Такой подход имел место в советской пропаганде первых недель войны. Еще питались иллюзии, что «рабочий класс Германии ненавидит фашистскую авантюру» и даже пытается выразить свою «солидарность с трудящимися СССР» вплоть до актов саботажа в военной промышленности Германии[479]. Делались попытки отделить немцев от нацистов, которые «превратили немецкий народ в рабов»[480]. Яркое отражение такой подход нашел в листовках, которые выпускало Главное политуправление Красной армии для солдат вермахта и армий стран-сателлитов в первые недели войны: «Вас гонят на несправедливую войну. Вас, рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели, заставляют воевать с рабочими и крестьянами Советского Союза, которые защищают свое правое дело»; «Немецкие рабочие и крестьяне в шинелях! Не боритесь против русских рабочих и крестьян, ваших братьев!»; «Братья румыны!.. Зачем вам умирать за Гитлера и Антонеску! Зачем вам воевать со страной, где земля, фабрики и заводы принадлежат народу?». В августе 1941 г. была выпущена листовка в виде «Открытого письма немецким рабочим от рабочих СССР», в которой советские пропагандисты стыдили солдата вермахта «перед рабочими всего мира» за то, что он пошел по воле А. Гитлера «на самую преступную из всех преступных войн, на войну против социалистической страны» и стал «контрреволюционным разбойником и врагом социализма»[481].

Однако такие аспекты пропаганды были не более чем отголоском устаревшей политики. Новая политика стала строиться на уже упомятой доктрине И. В. Сталина, выработанной им к началу войны: «Здоровый, правильно понятый национализм»[482]. Утром 22 июня 1941 г. И. В. Сталин сказал генеральному секретарю Исполкома Коминтерна Г. Димитрову о необходимости дать новые указания зарубежным коммунистам: «Партии на местах развертывают движение в защиту СССР. Не ставить вопрос о социалистической революции. Советский народ ведет Отечественную войну против фашистской Германии. Вопрос идет о разгроме фашизма, поработившего ряд народов и стремящегося поработить и другие народы»[483]. На основании этих указаний Коминтерн в тот же день дал компартиям установку «развернуть широкую кампанию за безграничную поддержку Советского Союза» исходя «из того факта, что Советский Союз ведет отечественную, справедливую войну», а также не призывать «ни к свержению капитализма в отдельных странах, ни к мировой революции»[484].

Национально-патриотическая линия политики была четко обозначена в первом за время войны обращении И. В. Сталина к советскому народу 3 июля 1941 г. Тон речи И. В. Сталина был необычным с самого начала: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры!» В этом обращении в один ряд встали партийное, общегражданское и церковное приветствия. Далее И. В. Сталин дал оценку целям нацистов, объяснив, что они несут прямую угрозу «разрушения национальной культуры и национальной государственности» народов Советского Союза. И. В. Сталин сделал особый упор на то, что СССР ведет «отечественную освободительную войну против фашистских поработителей»[485]. По свидетельству очевидцев, речь И. В. Сталина люди слушали «с огромным вниманием», она вдохновила на «ликвидацию благодушно-мирных настроений»[486], которые ранее были распространены в СССР в связи с ожиданием быстрой победы над врагом, «малой кровью, на чужой территории».

Начавшуюся войну с Третьим рейхом с первых же дней стали сравнивать с Отечественной войной 1812 г.[487], борьбой с немецкими захватчиками дружины А. Невского в XIII в. и Красной армии в 1918 г.[488] Населению СССР разъясняли, что «гитлеризм стремится истребить и поработить наш народ, уничтожить наше государство, нашу культуру»[489]. Таким образом, власти подчеркивали не классовую, а национальную основу войны.

24 июля 1941 г. в руки советского руководства попала информация, добытая разведкой, «о плане Гитлера в отношении СССР», которая гласила: «Не углубляться бесконечно в пространство СССР, а ограничиться отрывом от него Польши[490], Бессарабии, Украины, Прибалтики, Кавказа и Московской области… Гитлер уверен, что при наличии в этом „русском государстве“ трех примерно равновеликих национальных групп (русские, украинцы, поляки) да плюс еще прибалты и народы Кавказа, ему не трудно будет заставить правительство последнего плясать под свою дудку. „Русское государство“ стало бы для Германии источником снабжения нефтью, хлебом, сырьем и прочим, а также районом колонизации для немецких поселенцев… Ленинград с его областью отдать Финляндии… Остальная часть СССР, расположенная преимущественно в Азии и с выходом лишь к Ледовитому океану (видимо, наш Дальний Восток по этому плану должен отойти к Японии), уже не будет представлять опасности для Германии». Советские пропагандисты подчеркивали, что «очень полезно использовать эту информацию в нашей печати и по радио», на что В. М. Молотов ответил: «Надо это сделать»[491]. Однако эта информация была намного «слабее» реальных планов нацистской Германии, направленных на геноцид населения СССР. Впоследствии советская пропаганда стала давать информацию, более соответствовавшую планам нацистов. Так, листовка, изданная советскими партизанами в феврале 1944 г., разъясняла украинскому населению цели Третьего рейха: «Порабощение, грабеж наших богатств, уничтожение 60–70 процентов населения, а остальных сделать рабами»[492].

Белоруссия была полностью оккупирована германскими войсками к концу июля 1941 г., Украина (за исключением небольшой части Донбасса) — к концу октября 1941 г. При этом за линией фронта к декабрю 1941 г. осталось 5631 тыс. военнообязанных[493]. С конца 1941 г. и до второй половины 1943 г. фронт проходил по территории, населенной в основном русскими. Поэтому русский народ, составлявший большую часть населения неоккупированной территории СССР, являлся основным людским ресурсом для мобилизации в Красную армию и работы в тылу. Поэтому «русский фактор» в советской политике, который получил первенство еще в 1930-х гг., теперь был многократно усилен[494]. Характеристики русского народа — «первый среди равных»[495] и «великий»[496] — закрепляются в официальных публикациях и выступлениях, хотя этими эпитетами манипулировали согласно конкретным задачам пропаганды. Например, в газетной публикации, посвященной митингу белорусского народа, белорусы также именовались «великим народом»[497]. Тем не менее в основном «нерусские» народы СССР именовались «младшими братьями»[498] и «равными среди равных»[499].

Только за русским народом была признана особая, «священная» роль нации, принявшей на себя главный удар врага и закрывшего своей грудью другие народы СССР[500]. Русскому народу были присвоены исключительные высокие отличия: «великий строитель», «многосторонне развитый художник», «смелый преобразователь», «трудолюбивейший народ», «смелый новатор», «упорный исследователь», «пролагатель новых путей», «терпеливый, выносливый, упорный народ»[501], пропагандировалась его «великая освободительная роль», «великие социальные преобразования», «научные открытия», «культурные достижения»[502].

«Неразрывная связь русской истории и советского настоящего»[503] постоянно подчеркивалась в советских СМИ. Возрождение традиций старой русской армии выразилось в создании 23 июня 1941 г. Ставки Главного командования, введении 8 августа 1941 г. поста Верховного главнокомандующего[504], в мае 1942 г. — гвардейских званий[505]. Для поднятия патриотического духа было допущено снисхождение к некоторым другим атрибутам «царского» прошлого. Например, 9 декабря 1941 г. по радио прозвучала симфония П. И. Чайковского «1812 год», которая ранее была запрещена из-за имевшегося в ней гимна «Славься ты, славься, наш русский царь!»[506].

Патриотические, великодержавные страницы дореволюционной истории получили свое место в преподавании истории в школе, работе ученых-обществоведов и деятелей искусств[507]. Большое значение придавалось популяризации исторических знаний. Уже в июле 1941 г. Институт истории АН СССР подготовил к печати брошюры о героическом прошлом России, борьбе с иноземными захватчиками, а также о культуре русского народа[508]. В 1941–1942 гг. вышли книги «Героическое прошлое русского народа в художественной литературе», «Страницы из военного прошлого русского народа», «Исторические традиции русского военного героизма», «Мужественный образ наших великих предков»[509] и другие. Сталинские премии по литературе были присуждены А. Н. Толстому за роман «Петр Первый», В. Г. Янчевецкому (В. Яну) за роман «Чингиз-хан» и С. Н. Сергееву-Ценскому за роман «Севастопольская страда»[510]. Исторические и культурные деятели дореволюционной России стали идеалами для подражания — среди них были «подлинный русский патриот» Петр I, который «страстно любил Русь», «полководец-патриот» А. В. Суворов, А. С. Пушкин, который «горячо и беззаветно любил Россию»[511]. Князя Александра Невского сравнивали с И. В. Сталиным как руководителей государства, давших отпор немецким захватчикам[512].

В речах 6 ноября 1941 г. на торжественном заседании Моссовета и 7 ноября 1941 г. на параде Красной армии И. В. Сталин еще раз подчеркнул национально-патриотический характер войны: «Эти люди [гитлеровцы], лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!»[513] И. В. Сталин благословил советских солдат такими словами: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» Неизменный в прошлом призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» в речи И. В. Сталина не прозвучал[514]. Характерно, что в дальнейшем И. В. Сталин часто провозглашал здравицу сначала Родине («Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость!»), а только затем — партии[515]. Воздействие речи И. В. Сталина на параде 7 ноября 1941 г. было беспрецедентным. Как вспоминал комендант Москвы К. Р. Синилов, «после парада настроение совершенно изменилось», «появилась уверенность», «произошел перелом в разговорах, настроениях»[516]. В разгар отступления Красной армии на юге, 28 июля 1942 г., был издан знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!», а на следующий день были учреждены ордена Суворова, Кутузова и Александра Невского[517]. Обоснование данного шага состояло в признании того, что «имена этих великих русских воинов и патриотов дороги советскому народу»[518]. В частности, М. И. Кутузов был назван «великим сыном русского народа»[519], А. В. Суворов — «отцом русской армии»[520], одним из первых «рожденных Россией героев духа»[521]. Эти имена и их подвиги во имя России должны были вдохновить советских солдат и офицеров на борьбу с германскими оккупантами.

В СССР высказывались предложения по расширению списка реабилитированных деятелей дореволюционной России — в частности, включить в него князей Святослава и Владимира Мономаха, царя Ивана III и генерала М. Д. Скобелева[522]. В 1943 г. был восстановлен памятник Дмитрию Пожарскому в Суздале на месте его часовни-мавзолея, разрушенной в 1933 г.[523] По инициативе А. С. Щербакова были начаты научная разработка и издание документального наследия А. В. Суворова[524]. 8 ноября 1943 г. был учрежден орден Славы, который официально рассматривался в качестве «преемника» Георгиевского креста[525]. 3 марта 1944 г. были учреждены ордена и медали Ушакова и Нахимова[526]. Об ордене Ушакова говорилось, что его «будут носить те, кто покажет себя достойными потомками адмирала, не знавшего поражений и прославившего своими победами родину и русский флот»[527].

К осени 1942 г. положение на советско-германском фронте существенно ухудшилось. К ноябрю 1942 г. вермахт, развивая наступление на южном направлении, продвинулся до Воронежа и Сталинграда и захватил большую часть Северного Кавказа. Положение СССР стало не менее угрожающим, чем в период приближения германских войск к Москве осенью 1941 г. Русский народ продолжал нести основные тяготы войны: численность русских в Красной армии оставалась высокой вплоть до конца 1943 г. (на 1 января 1943 г. — 64,60 %, 1 апреля 1943 г. — 65,62 %, 1 июля 1943 г. — 63,84 %, на 1 января 1944 г. — 58,32 % при доле русских в 51,8 % в населении страны)[528].

Такая ситуация делала необходимым для советского руководства еще большее усиление русского фактора в политике. С лета 1942 г. стал широко использоваться присвоенный русскому народу титул «старший брат» всех советских народов[529], который не только составляет «громадное большинство» в Красной армии и защищает все «республики всего Советского Союза»[530], но и занимает «главное и решающее место в гигантской борьбе… всех свободолюбивых народов мира против гитлеровской Германии»[531], является «передовым народом всего мира» и даже находится «во главе мировой цивилизации»[532]. Политруки в Красной армии обязаны были проследить, «чтобы каждый боец нерусской национальности уяснил себе огромную роль русского народа, как старшего брата в семье народов СССР»[533].

Главная заслуга в создании Советского Союза стала признаваться за русским народом[534], который помог другим народам обрести свободу и равноправие[535], добиться «хозяйственного и культурного расцвета»[536], «развития их государственности»[537]. Октябрьская революция была теперь подана как результат деятельности не только большевиков, но и прогрессивных лидеров дореволюционной России[538], а победа в Гражданской войне и поступательное развитие Советского Союза в 1920–1930-х гг. — как заслуга прежде всего русского народа[539]. Усиление русского фактора иногда проводилось за счет некоторого ущемления пропаганды национальных достижений других народов. В частности, в ноябре 1943 г. предложение Татарского обкома ВКП(б) о проведении в Москве литературных вечеров татарских писателей и артистов было признано УПиА «нецелесообразным»[540].

Двадцатипятилетие советской власти, которое отмечалось в ноябре 1942 г., было обозначено как новая веха в национальной политике. Отмечалось, что, во-первых, к этому времени в СССР были «ликвидированы отсталость и все национальные, экономические и политические противоречия между нациями»[541], во-вторых, Советский Союз превратился в «государство, в котором господствует полная гармония национальных интересов»[542], в-третьих, в стране сложились нации нового типа, «впервые осуществляющие внутри себя подлинное национальное единство, нации, устанавливающие между собой подлинно братские отношения»[543]. При этом в воплощении программы дружбы народов на практике русскому народу было отдано первенство по сравнению с Коммунистической партией[544].

Согласно директиве Главного политуправления Красной армии от 25 мая 1943 г., партийные и комсомольские организации на фронте усилили работу по патриотическому воспитанию воинов на основе героического прошлого русского народа. Для этого были изданы и направлены в войска брошюры и книги о Белинском, Чернышевском, Сеченове, Павлове, Пушкине, Толстом, Глинке, Чайковском, Репине, Сурикове. В армии имела широкое распространение брошюра А. Фадеева «Великие русские писатели — пламенные патриоты Родины»[545]. В августе 1943 г. была издана книга «Героическое прошлое русского народа», в которой были собраны стенограммы лекций, прочитанных на сборе фронтовых агитаторов в период с 5 апреля по 5 мая 1943 г., раскрывавшие страницы истории о деятельности А. Невского, Д. Донского, К. Минина и Д. Пожарского, А. В. Суворова, о Семилетней войне, Отечественной войне 1812 г., героической обороне Севастополя, Брусиловском прорыве 1916 г., борьбе советского народа с немецкими оккупантами в 1918 г.

Возрождение великодержавия ярко проявилось в реформах, которые были проведены в Красной армии. 9 октября 1942 г. в армии и 13 октября 1942 г. на флоте был упразднен институт военных комиссаров, которые были переведены на должности заместителей командиров рот и батарей по политической части[546]. Институт военных комиссаров, отмененный 12 августа 1940 г.[547], был вновь введен в начале войны (16 июля 1941 г.), когда партийное руководство и надзор на фронте были усилены: военный комиссар, который нес «полную ответственность за выполнение воинской частью боевой задачи, за ее стойкость в бою», был обязан «своевременно сигнализировать… о командирах и политработниках, недостойных звания командира и политработника»[548]. Целью вторичной отмены института военных комиссаров официально было объявлено укрепление в командирах «чувства гордости защитника Родины», которых требовалось оградить от излишнего партийного контроля. Фактически Красная армия возвращалась к традиционной для русской армии форме единоначалия. 24 мая 1943 г. институт заместителей командиров по политической части был упразднен полностью. 31 мая 1943 г. по сходным основаниям были ликвидированы политотделы в МТС и совхозах, на железнодорожном, морском и речном транспорте[549].

23 октября 1942 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о введении новых знаков различия в Красной армии — погон[550] (официально введены в январе — феврале 1943 г.). Была также принята новая форма одежды и головных уборов. С июля

1943 г. устанавливалось четкое деление военнослужащих на рядовой, сержантский, офицерский состав и генералитет[551]. Введение нового образца униформы и иерархической структуры в армии и на флоте, во многом копировавших униформу и структуру дореволюционной русской армии, в центральной прессе объяснялось расплывчато («в связи с введением единоначалия», «для повышения авторитета командира»[552]). Однако в армейских изданиях цель этой реформы была четко определена: «Надевая погоны… Красная армия и Военно-морской флот тем самым подчеркивают, что они являются преемниками и продолжателями славных дел русской армии и флота»[553]. Таким образом, истинный смысл этих преобразований заключался в планомерном возвращении к традициям великодержавия[554]. В сентябре — октябре 1943 г. новая униформа была введена также для железнодорожников (для них также были установлены новые звания), юристов, работников дипломатической службы[555].

Реформы коснулись и школьного образования. С 1 сентября 1943 г. была введена школьная форма и установлена система раздельного обучения мальчиков и девочек в школах, как это было до Октябрьской революции. В августе 1943 г. было принято решение о создании Суворовских военных училищ, в октябре 1943 г. — Нахимовских военно-морских училищ[556], которые имели своим прообразом дореволюционные кадетские училища[557]. 10 января 1944 г. приказом наркома просвещения РСФСР в школах была введена пятибалльная система оценки успеваемости и поведения, «применявшаяся в течение многих десятилетий в русской школе» до Октябрьской революции[558]. 21 июня 1944 г. были введены золотые и серебряные медали для выпускников школ[559], как это было в дореволюционное время.

В 1943–1944 гг. было возвращено историческое название городу Ставрополь (до того носил название Ворошиловск), Орджоникидзевский край был переименован в Ставропольский, были возвращены исторические названия городам Серго, Орджоникидзе и Имени Кагановича в Ворошиловградской и Сталинской областях, переименованы по «географическому принципу» железные дороги имени Берии, Ворошилова, Молотова, Кагановича, Дзержинского и Ленинская. 13 января 1944 г. были восстановлены исторические наименования двадцати улиц, проспектов, набережных и площадей Ленинграда, в том числе Невского проспекта, Дворцовой площади и Дворцовой набережной. Характерно, что переименование географических названий не прошло незамеченным среди населения[560], которое порой воспринимало эту акцию как настоящую «топонимическую контрреволюцию».

Великодержавные тенденции в полной мере проявились в советской литературе и искусстве. А. Н. Толстой в докладе на сессии АН СССР в ноябре 1942 г. отметил, что в 1920–1930-х гг. «момент отрицания всего прошлого литературного наследия, заклеймения его дворянским и буржуазным индивидуализмом и классово враждебной литературой, принимал… уродливые формы», но с началом войны «впервые, как колокол града Китежа, зазвучали в советской литературе слова: святая Родина». Таким образом, по мнению писателя, «советская литература… от пафоса космополитизма, а порою и псевдоинтернационализма — пришла к Родине»[561]. И. Г. Эренбург писал: «Не отказываясь от идеалов будущего, мы научились черпать силы в прошлом. Мы осознали все значение наследства, оставленного нам предками»[562]. В литературе и искусстве заново зазвучали понятия «Россия», «русский» («Русские люди» К. Симонова, «Русский характер» А. Толстого, «Россия» А. Прокофьева)[563].

На созванном в июле 1943 г. совещании кинодраматургов, писателей, кинорежиссеров и актеров глава Госкино И. Г. Большаков выдвинул на первый план тематику, связанную с русским народом. Эта позиция была поддержана другими деятелями искусства. Так, известный кинорежиссер И. А. Пырьев заявил: «Как ни странно, но в нашей кинематографии очень мало русского, национального». Драматург А. П. Штейн отметил, что «русский народ, объединивший вокруг себя весь [советский] народ, имеет право на примат»[564].

Особым аспектом великодержавных тенденций в литературе и искусства стало освещение образа Ивана Грозного, который был одним из наиболее привлекательных для И. В. Сталина деятелей русской истории. Жизнь и деятельность Ивана Грозного была признана направленной на «усиление России»[565]. В июне 1942 г. в Ташкенте состоялась научная сессия Института истории АН СССР, на которой были заслушаны доклады о деятельности И. Грозного[566]. А. Толстой еще в 1941 г. приступил к написанию пьесы «Иван Грозный» в двух частях. Однако эта пьеса была подвергнута критике за то, что она «извращает исторический облик одного из крупнейших русских государственных деятелей»[567], «не решает задачи исторической реабилитации Ивана Грозного»[568]. И. В. Сталин пригласил А. Толстого на беседу и предложил ему «дать более широкое освещение государственной деятельности и смысла введенной им [Грозным] опричнины»[569]. Однако писатель вольно или невольно не смог создать достаточно обеляющей характеристики И. Грозного. Несмотря на то что А. Толстой пытался доработать обе части дилогии («Орел и орлица» и «Трудные годы») и в 1943 г. неоднократно просил И. В. Сталина разрешить их постановку, этого сделано не было. В результате в сентябре 1943 г. И. В. Сталин одобрил сценарий С. М. Эйзенштейна, где «Иван Грозный как прогрессивная сила своего времени, и опричнина, как его целесообразный инструмент, вышли неплохо»[570].

Одновременно была усилена борьба с явной или мнимной русофобией в литературе и искусстве. В конце 1943 г. был подвергнут жесткой критике поэт И. Сельвинский за создание «антихудожественных и политически вредных произведений»[571] — в частности, за двусмысленные строки в стихотворении «Кого баюкала Россия»: «Сама, как русская природа / Душа народа моего / Она пригреет и урода, / Как птицу, выходит его. / Она не выкурит со света, / Держась за придури свои, / В ней много воздуха и света, / И много правды и любви»[572] (курсив мой. — Ф. С.).

Решение о роспуске Коминтерна, принятое 15 мая 1943 г., также имело отношение к новой, великодержавной политике СССР. Официально этот шаг объясняли тем, что «общенациональный подъем и мобилизация масс для скорейшей победы над врагом лучше всего и наиболее плодотворно могут быть осуществлены авангардом рабочего движения каждой отдельной страны в рамках своего государства»[573]. На самом деле основной причиной роспуска Коминтерна было заигрывание с западными союзниками и отказ от устремлений к «мировой революции» в условиях войны[574]. Когда в 1943 г. руководитель Компартии США Ю. Деннис направлялся в СССР, президент США Ф. Рузвельт при встрече с ним заявил, что существование Коминтерна мешает развитию союзнических отношений[575]. Это понимали и в советском руководстве. Идея о роспуске Коминтерна впервые была выдвинута еще в апреле 1941 г., когда она мыслилась как разменная карта в торге с А. Гитлером[576]. В 1943 г. важно было как можно скорее добиться укрепления союзнических отношений с западными капиталистическими странами ради расширения их военной помощи СССР. О предстоящем роспуске Коминтерна было объявлено в прессе 15 мая 1943 г., в самом начале Вашингтонской конференции Ф. Рузвельта и У. Черчилля, от которой зависело, будет ли открыт в 1943 г. второй фронт. Этот акт был положительно воспринят в странах Запада, особенно в США, и привел к укреплению отношений этих стран с Советским Союзом[577]. С другой стороны, И. В. Сталину уже к середине 1920-х гг. стало ясно, что всемирная коммунистическая диктатура недостижима, если средством ее реализации будет абстрактный «пролетарский интернационализм»[578]. К началу войны созидание могущества СССР было возложено на внутригосударственные силы, среди которых не последнее место отводилось Красной армии. Коминтерн же новым курсом на возрождение великой державы отодвигался на второй план, а потом и вовсе стал не нужен[579].

Прямое отношение к усилению великодержавия имело введение с 15 марта 1944 г. нового государственного гимна Советского Союза вместо «Интернационала»[580]. В ночь на 1 января 1944 г. новый гимн впервые прозвучал по радио[581]. Старый гимн — «Интернационал» — перестал подходить в качестве гимна страны, поставившей свои собственные интересы выше «интернациональных». К тому же текст «Интернационала» был весьма тенденциозен и, точно так же как Коминтерн, плохо воспринимался западными союзниками[582]. «Интернационал» был оставлен только в качестве партийного гимна ВКП(б).

Работа над созданием нового Гимна СССР началась еще в 1942 г. под руководством А. С. Щербакова. Варианты гимна были представлены многими известными и малоизвестными поэтами, в том числе из союзных республик, а также «простыми людьми»[583]. К концу 1943 г. был выбран наиболее подходящий вариант гимна, музыку к которому написал А. В. Александров, слова — С. В. Михалков и Г. Эль-Регистан. Гимн, начинавшийся словами «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки Великая Русь», имел ярко выраженную патриотическую окраску и ни словом не упоминал «мировую революцию». Пропаганда отмечала, что если «в старом гимне не отражены историческая победа советского строя, сущность нашего могучего и самого прочного в мире государства», то при звуках нового гимна «возникает образ нашей славной советской Родины»[584], «вместе с его мелодией мы объемлем мыслью прошлое Родины, ее овеянное славой настоящее, ее блистательное будущее»[585], «строки… гимна ярко свидетельствуют о великой организующей и ведущей роли русского народа в жизни всех народов, входящих в состав Советского Союза»[586]. В феврале 1944 г. было принято решение о разработке новых гимнов союзных республик[587], которые были созданы в духе новой, великодержавной политики.

Новый гимн СССР вызвал положительную реакцию в странах-союзницах по антигитлеровской коалиции. 3 января 1944 г. американский журнал «Тайм» писал: «Москва дала еще одно доказательство тому, что советский цикл от мировой революции к национализму завершен… Новый гимн Советского Союза предназначен только для русских; он не содержит призыва к угнетенным и не вызовет холодной дрожи на Уолл-стрит»[588].

Особым фронтом для советской национальной политики в годы войны стала работа на оккупированной территории страны, где оказалось население численностью до 84,8 млн человек (44,5 % населения страны)[589]. Под оккупацией побывали основные этнические территории украинского, белорусского, молдавского, литовского, латышского, эстонского, крымско-татарского, адыгейского, черкесского, карачаевского, кабардинского, гагаузского (полностью), русского, карельского, балкарского, осетинского, калмыцкого и ингушского народов (частично). Кроме того, под оккупацией оказалась значительная часть дисперсно расселенных еврейского и цыганского народов, а также представители других наций — армяне, болгары, греки, немцы, поляки и др.

В советской политике, направленной на русское население оккупированных территорий, сначала превалировала комбинация национального фактора и советского патриотизма. При этом русскоязычная пропаганда не была направлена исключительно на русский народ — часто она адресовалась «советскому населению временно оккупированных немцами областей», «советским женщинам оккупированных немцами областей» и т. и. Таким образом, обращение к русским одновременно предназначалось — или как минимум не исключалось — и для представителей других народов СССР. Использование национальных мотивов в пропаганде было не приоритетным, а использовалось в качестве подкрепления верности Родине. Акцентирование «русского фактора» в чистом виде проявилось в первый период войны только в противодействии коллаборационизму[590]. Несмотря на то что сама возможность массового предательства отвергалась официальной пропагандой[591], руководство страны было осведомлено о наличии этой проблемы. Очевидно, считалось, что давить на «советский патриотизм» коллаборациониста бесполезно, и поэтому подействовать могла только апелляция к национальным чувствам. Особым фронтом пропагандистской работы был Локотской округ[592], где ситуация с коллаборационизмом среди русского населения была наиболее тяжелой.

Однако затем в советской политике и пропаганде, направленной на русское население оккупированной территории СССР, был совершен переход к широкомасштабному использованию русского национального фактора, как это с самого начала войны было осуществлено в тылу страны[593]. Слова «русский народ», «русская земля» стали обильно использоваться в пропаганде. Обращение «колхозник» было заменено на «русский крестьянин» — и его призывали помнить не о достижениях колхозного строительства, а о том, что «испокон веков русская земля кормила» его, а «деды и прадеды… напоили ее потом и кровью». Апелляция к «советскому фактору» стала использоваться в основном только в пропаганде, направленной на молодое поколение, которое воспитывалось после Октябрьской революции[594].

Краеугольным камнем советской политики и пропаганды, направленной на «нерусские» народы оккупированной территории СССР, была историческая, братская связь с русским народом[595], что обеспечивало реализацию единства советской нации и в захваченной части страны. Вторым аспектом было сочетание «советского» и «национального» факторов[596].

На Украине одним из главных направлений стала дискредитация ОУН, приверженцы которой именовались «губителями украинского народа» и «верными псами каннибала Гитлера»[597]. Пропаганда стремилась противодействовать восприятию оуновцев как «национальных освободителей»[598] и объяснить, что ОУН «старается разжечь национальную вражду против наших родных братьев — великого русского и польского народов»[599]. По воспоминаниям подпольщицы В. Д. Варягиной, работавшей в период оккупации в Львове, «бороться против немцев было тяжело, но против националистов было бороться еще тяжелее, так как борьба с немцами была открытой борьбой, а борьба с националистами была борьбой замаскированной»[600] — очевидно, в связи с значительной популярностью идей украинского национализма в Галиции. Украинских коллаборационистов советские подпольщики убеждали, что «каждый честный украинец отвернется от них с презрением», потому что они по приказу немцев пошли «против своих же братьев русских, украинцев, белорусов»[601].

В советской пропаганде, реализованной на оккупированной территории Белоруссии, интересным фактом является использование «общерусского фактора» — так, листовка, изданная на белорусском языке и адресованная коллаборационистам-полицейским, гласила: «Ты русский человек, и твое место в рядах борцов за честь и свободу нашего народа, за его независимость». В 1944 г. велась пропаганда против созданной оккупантами «смехотворной Белорусской центральной рады». Глава БЦР Р. Островский именовался немецким «шпиком, подлым врагом белорусского народа». Одновременно белорусам сообщали о сущности объявленной нацистскими властями мобилизации: «Гитлеровские мошенники хотят заставить вас воевать против ваших же братьев — бойцов Красной армии и народных мстителей, ведущих священную борьбу за освобождение Белоруссии от немецкого ига»[602].

Советская политика среди казачьего населения была направлена на предотвращение «разлагающей деятельности» германской пропаганды. Казаков предупреждали, что оккупанты будут пытаться сбрасывать листовки, засылать эмигрантов и агитаторов, в связи с чем призывали «усилить бдительность»[603]. Казакам-коллаборационистам внушалось — с использованием русского национального фактора, — что нацисты дали им в руки немецкое оружие, чтобы они «им убивали русских, своих же братьев и отцов, чтобы… помогли Гитлеру отнять у русских богатые кубанские степи, вольный широкий Дон, чтобы… осквернили и запачкали вековую славу русского казачества». Казаков предупреждали, что если они не хотят «умереть подлой смертью изменника от русской же казачьей пули», то они должны «уйти от немцев, перейти на сторону… русских братьев»[604].

Прибалтика была «трудным» фронтом для советской политики. В этом регионе и население было менее «советизированным», и нацистская политика проводилась более мягко, чем в других частях оккупированной территории СССР. Поэтому здесь советская пропаганда имела особые методики. Во-первых, осуществлялось убеждение тех людей, «которые ждали немцев», в том, что их надежды не оправдались. Во-вторых, проводилась дискредитация «местного самоуправления», созданного на территории Прибалтики германскими властями. «Самоуправление» получило следующую характеристику: «Это уничтожение свободы и независимости эстонцев… массовое убийство и ограбление граждан Эстонской ССР немцами… умерщвление эстонцев голодом и нищетой»[605]. В-третьих, осуществлялось воспитание ненависти к немецким колонистам, ввезенным оккупантами в Прибалтику, и акцентировался геноцид прибалтийского населения, как цель германских оккупантов[606]. В-четвертых, ввиду распространенных в Прибалтике ожиданий помощи со стороны «западных демократий», советская пропаганда в этом регионе делала акцент на том, что Великобритания и США являются надежными союзниками СССР[607].

В-пятых, в пропаганде для оккупированных территорий этого региона постоянно делался нажим на наличие в Красной армии прибалтийских национальных частей. Здесь пропаганда даже прибегала к некоторым преувеличениям. Так, в листовке на эстонском языке, датированной апрелем 1942 г., говорилось: «Недалек тот день, когда Красная армия совместно с эстонскими национальными частями освободит эстонский народ из-под ига немецких оккупантов»[608]. После прочтения листовки могло показаться, что на стороне СССР сражается некая самостоятельная «эстонская армия», чего на самом деле не было.

Советское руководство стремилось противодействовать нацистской пропаганде, широко развернутой в Прибалтике, разоблачая отождествление эвакуации части населения Прибалтийских республик в июне — июле 1941 г. с «насильственной депортацией»[609]. В ответ на организованное германскими властями празднование годовщины «освобождения» Прибалтики от советской власти советская пропаганда объясняла, что «„день освобождения“ немецких оккупантов является для эстонского народа днем траура. В эти дни немецкие палачи издеваются над страданиями эстонского народа»[610]. В качестве реакции на инспирированную оккупантами в ноябре 1943 г. «кампанию протестов» в странах Прибалтики против доклада И. В. Сталина от 6 ноября 1943 г. и решений Московской конференции союзников в ЦК ВКП(б) было проведено совещание с руководством компартий Прибалтийских республик, по результатам которого был выработан план широких контрпропагандистских мероприятий[611], которые включали в себя распространение листовок, радиопередачи и пр.

Большое внимание советские власти уделяли противодействию коллаборационизму. Политику оккупантов по созданию военных формирований из представителей народов СССР объясняли населению оккупированных областей тем, что «людские резервы Гитлера на исходе», и поэтому «по селам и городам, захваченным немцами, рыщут гитлеровские агенты и вербовщики», которые «ложью и провокацией… стремятся заманить русских людей на службу в банду Власова». А. А. Власов именовался «предателем», «шкурой» и «немецким шпионом», который «помогает гитлеровцам разбить русских, гнать наших братьев и сестер на каторгу, истреблять наших людей… обманом и подкупом… зазывает в свою банду русских людей, толкает их на братоубийство»[612], помогает оккупантам «отнимать последний кусок хлеба у русских людей». В листовке — обращении к солдатам РОА, изданной в июне 1943 г., утверждалось, что нацисты «хотят превратить русских в рабов, считая русских свиньями», а «Власов и его клика — душители русского народа», которые «заставляют… идти против родины, против русских»[613].

В Литве молодежь призывали не вступать в полицию, уходить в партизанские отряды[614]. В Латвии советские партизаны ставили себе задачу «оторвать хоть часть… буржуазных националистов от немцев». Комиссар Латышской партизанской бригады О. П. Ошкалнс вспоминал, что с этой целью партизаны тоже «притворялись националистами» и говорили, что они «поднялись для того, чтобы не дать немцам разгромить зажиточных крестьян и интеллигенцию, и звали их… помогать». Во время празднования Мартынова дня, которое проводило местное население, включая коллаборационистов-полицейских, советские партизаны вместе со всеми пели «буржуазный гимн Латвии»[615]. Латышей, завербованных в германские военные формирования, в свою очередь, звали «вернуться к своему народу»[616]. По словам Л. П. Мятинга, командира одного из эстонских партизанских отрядов, они убеждали эстонцев, находящихся в рядах вермахта, «сбегать, не идти на пушечное мясо, не… воевать против Красной армии»[617].

Советские власти пытались воздействовать на польское население оккупированных территорий — прежде всего на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Виленском крае[618]. Особую озабоченность вызывала активизация деятельности в этих регионах Делегации польского эмигрантского правительства и Армии крайовой (АК). В указаниях ЦК КП(б)Б «О военно-политических задачах работы в западных областях Белорусской ССР» от 15 июля 1943 г. говорилось о необходимости разъяснить польскому населению, что «в единении славянских народов сила и залог сокрушения гитлеризма, свободного существования славянских государств», сделать известным «существование „Союза польских патриотов“ на территории СССР и дивизии имени Тадеуша Костюшко», а также разлагать отряды АК изнутри[619]. На польском языке было издано обращение руководства Литовской ССР к полицейским, старостам и другим коллаборационистам, гласившее, что военные планы Германии провалились, и призывавшее «где только можно, вредить немцам»[620].

Советская пропаганда, направленная на крымско-татарское население, в первый период войны была слабой[621]. В 1942 г. было выпущено несколько воззваний, в которых от имени крымско-татарской интеллигенции и бойцов Крымского фронта содержались призывы «порвать с немцами». В дальнейшем, вплоть до освобождения полуострова, Крымский обком ВКП(б) издал около пятидесяти наименований антиколлаборационистских материалов на русском и крымско-татарском языках. Советская пропаганда пыталась убедить крымских татар в том, что оккупанты их обманывают, не собираясь предоставлять автономию, а, напротив, сжигают крымско-татарские деревни и уничтожают население[622]. В период оккупации Северного Кавказа было развернуто советское радиовещание на кабардинском, адыгейском и осетинском языках[623].

В марте 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором ряд направлений пропаганды, реализованной на оккупированной территории СССР в 1941–1942 гг., подвергло критике, как не соответствовавшие реалиям. В первую очередь это касалось оценки национальной политики германских оккупантов. Ранее распространявшиеся утверждения о том, что «немцы разрушают нашу культуру, закрывают школы, онемечивают и лишают русских, украинцев, белорусов и др. их национальной культуры», были признаны не соответствующими действительности. Такие утверждения, по мнению советских властей, могли оказать «только обратное воздействие», так как нацисты не раскрывали своих планов геноцида и уничтожения культуры народов СССР. Поэтому предписывалось сделать советскую пропаганду «глубоко национальной по своей форме», а также «сдирать „национальную“ маску с лица немецкой пропаганды», используя такие факты, как «положение, в которое поставили немцы т. н. „самоуправление“, целый ряд наглых мер, специальные кино, магазины и т. п. „только для немцев“, положение „восточных рабочих“ в Германии… высказывания фашистских главарей о славянских народах»[624].

В заключительный период оккупации одним из главных направлений советской политики стало предотвращение ухода населения захваченной территории СССР с германскими войсками. Пропаганда убеждала советских граждан, что «всякого, кто уйдет с немцами, ждет неминуемая гибель», потому что «одни умрут с голоду, другие — от фашистских пыток, третьи — от пули». Во-вторых, было объявлено, что СССР не имеет намерений «наказывать тех, кто остался в селах и городах, занятых немцами», так как власти СССР знают, что эти люди не по своей воле «не смогли уйти с Красной армией» и что они вынесли «страдания и муки… под немецким сапогом»[625]. Латвийские партизаны призывали население республики «отстоять… свою страну от нависшей угрозы полного опустошения»[626], которая грозила Латвии в случае ухода населения с германскими оккупантами.

В тылу СССР пропаганда старалась обойти стороной проблему коллаборационизма на оккупированной территории, говоря об отсутствии в стране «пятой колонны», разгром которой ставился в заслугу политике репрессий 1930-х гг., когда страна была очищена «от шпионов, убийц и вредителей, на содействие которых так рассчитывали германские фашисты»[627]. Было объявлено, что «ни у одного из народов СССР немецко-фашистские разбойники не нашли и не могли найти никакой поддержки»[628], а также не смогли «разжечь национальную ненависть между народами СССР, поссорить их между собой, оторвать и противопоставить народы, населяющие нашу страну, великому русскому народу»[629]. Интересно, что власти упрощали действительность не только в материалах пропаганды, но и во внутренних документах, отмечая, что оккупантам не удалось «привлечь на свою сторону… широкие народные массы», «вызвать сколько-нибудь значительную вражду между советскими народами», а также «создать себе социальную опору ни в городе, ни в деревне». Так, секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше докладывал в ЦК ВКП(б) явно не соответствовавшую реалиям информацию, что «Квислингами Латвии является лишь кучка репатриированных еще до войны в Германию полулатышей-полунемцев, не имеющих никакой опоры в народе, поддерживаемых исключительно немецкими штыками»[630].

Однако после освобождения части оккупированной территории скрывать факты сотрудничества граждан СССР с оккупантами стало труднее. Л. З. Мехлис на армейском совещании 6 ноября 1942 г. открыто заявил, что за время войны «оказалось много предателей»[631]. Хотя пропаганда продолжала представлять факты коллаборационизма как «ничтожные исключения»[632], в советской прессе появлялась и противоположная, соответствовавшая реалиям информация — например, о создании оккупантами эстонского «самоуправления»[633]. В ряде материалов пропаганды упоминалась также проблема украинского национализма — однако опосредованно, в виде осуждения «украинско-немецких сепаратистов в Канаде», создавших там «Украинский канадский комитет»[634], к членам которого было обращено предупреждение: «Прочь грязные руки от Украины!»[635]

Одним из характерных показателей воздействия «национально ориентированных» перемен, осуществленных в советской политике в период Великой Отечественной войны, является их оценка противником. Власти Третьего рейха с 1942 г. отмечали усиление «советско-русской пропаганды», в которой звучала «сильная патриотическая и национальная нота», построенная на использовании русского национального фактора[636], — в ней использовались «священные национальные чувства, традиции русской истории и ее национальное величие»[637]. Нацисты выявили, что советская пропаганда «избегает неуклюжего возвеличивания большевизма»[638], внушая народу, что война направлена не на «спасение большевизма», а является «Отечественной оборонительной войной против оккупантов»[639]. Так, национальный фактор широко использовался в передачах советского радио для Эстонии, проявлявшийся в «признании достижений и положительных качеств эстонца». В октябре 1943 г. Г. Гиммлер в своей речи перед сотрудниками СС высоко оценил изменения в советской политике. Он отметил, что «Сталин знает этот свой народ лучше всего» и поэтому говорит советским гражданам: «Сейчас вы должны терпеть, а потом будет лучшее государство. Немцы гораздо хуже, чем Сталин»[640].

В 1943 г. оберайнзацфюрер СС В. Рейхард[641] в статье «Цели и содержание большевистской военной агитации»[642] писал: «Большевистские руководители были в достаточной мере реальными политиками, чтобы понять, что пропагандированием предлагаемого социалистического или коммунистического рая на земле можно, пожалуй, поднять производительность, но что для того, чтобы держать в руках народные массы в случае войны, нужны… другие лозунги». Автор статьи считал, что в этом лидеры СССР «взяли пример с Германии». Он отмечал, что «Сталин… вдохновляет… всю эту отвратительную национальную шумиху». Немецкий военнопленный, ефрейтор вермахта Э. Брист, говорил на допросе 22 ноября 1943 г.: «Момент, общеизвестный в Германии — определенная перемена, происшедшая в России, а именно — переход от интернационализма к национализму. Русский человек ведь не только коммунист — он, прежде всего, русский. Сталин продолжил то, на чем остановился Петр Великий. Говорят, что Сталин ведет чисто русскую политику… [В]место интернационализма наступил сильный русский национализм»[643]. В изданном в те же дни (26 ноября 1943 г.) документе абвера («Меморандум Райнхардта») говорилось, что «с помощью направленной пропаганды „Отечественной войны“ Сталину удалось [добиться] невиданного за прошедшие 20 лет единства активных сил советской империи… Сейчас не один Сталин с маленькой кликой борется за осуществление бывшей всегда чуждой народу идеи мировой революции. Сейчас весь русский народ борется за сохранение своего свободного Отечества»[644]. Брошюра «Политическая задача немецкого солдата в России в разрезе тотальной войны» гласила: «Большевики с очевидным успехом апеллировали к национальному чувству русского народа»[645]. Германская служба пропаганды «Винета» в апреле 1944 г. отмечала, что «советская агитация и пропаганда прилагает усилия, чтобы возродить в армии и населении дух русского национализма и патриотизма, с целью воспитать готовность к самопожертвованию и лишениям ради родины»[646]. В таких заявлениях звучало признание высокой эффективности советской национальной политики.

Германские власти считали, что политика СССР стала напоминать политику дореволюционной России. Однако воздействие советской политики на народ оказалось более сильным, потому что СССР «не только имеет армию, которая технически оснащена лучше царской армии, но также и… коммунистические лозунги, которые часто маскируются под „национальные“», с помощью которых «возможность деморализации других наций гораздо сильнее, чем у царской политики»[647]. Командование армейской группы «Курляндия» в марте 1945 г. отмечало, что «Сталин мобилизовал духовные резервы своих народов», а именно — «те духовные резервы, которые он до этого осуждал как реакционные и направленные против большевистской революции: любовь к родине, традиции (форма, ордена, звания, „матушка-Россия“, дух народности, церковь), поощряя тем самым… тщеславие, гордость и дух сопротивления. Этим изменением политической и идеологической линии… Сталин добился успеха»[648].

«Национализация» советской политики была отмечена и в среде русской эмиграции, часть представителей которой отнеслась к новым веяниям положительно, поверив в «эволюцию „батюшки Сталина“»[649]. Однако другие эмигранты остались на прежних позициях, Так, священнослужитель РПЦЗ о. Павел (Лютов) в марте 1943 г. сделал вывод, что большевистская партия «защищается от своих врагов русским народом, как немцы в Бельгии и Франции, когда они заслонялись женщинами и детьми, взятыми из занятых ими мест». Он считал, что «нужно иметь превратные понятия о коммунистической] партии, чтобы верить в то, что она будет ценить заслуги перед родиной и народом, который ею самой рассматривается лишь как средство для достижения главной цели — вселенского пожара и штурма небес»[650].

В самом Советском Союзе перемены в советской политике закономерным образом (как это было и в довоенное время) были негативно встречены теми кругами коммунистов, для которых был неприемлемым отход от «идеалов». В начале войны они «ждали, что звериному национализму немецко-фашистских разбойников будет противопоставлено развернутое знамя революционного пролетарского интернационализма», что И. В. Сталин «обратится к великим именам Маркса, Энгельса и Ленина, к именам деятелей революции»[651]. Поэтому они не понимали, «почему надо было выкапывать из истории Дмитрия Донского, Александра Невского и Суворова, почему социалистическое государство, воюя против фашизма, разворачивало именно эти знамена»[652]. Призыв И. В. Сталина «вдохновляться „мужественным обликом“ царских сатрапов», по мнению таких коммунистов, «был бы уместнее в 1914 г. в манифесте Николая II»[653]. С целью погасить проявления недовольства со стороны «ортодоксальных большевиков» в течение всего военного периода прослеживалось стремление властей сгладить «острые углы», возникшие в результате «прославления» целого ряда достижений «царского прошлого». В частности, в своих речах И. В. Сталин иногда сравнивал фашизм с режимом дореволюционной России[654], А. С. Щербаков напоминал, что «старая царская Россия была тюрьмой народов»[655]. Однако эти отсылки были не более чем «успокоительным жестом» для тех, кто считал, что возврат к «великодержавию» зашел слишком далеко.

Новый курс советской политики был основан на высоких моральных установках — любви к Родине, уважении к ее великому прошлому. Советская политика была эффективной и в то же время — достаточно утилитарной. Власть открыто говорила о том, что воспитание чувства национальной гордости «нужно для того, чтобы русский народ и все народы СССР до конца осознали свое превосходство… над фашистскими поработителями… и разгромили их оккупационную армию и их гитлеровское разбойничье государство»[656]. Расчет советского руководства был прост и доходчив: «Если народ и его армия знают и убеждены, что ведут справедливую войну, если их вдохновляет благородная и возвышенная цель, они способны преодолевать неимоверные трудности и лишения»[657].

Советская нация — испытание на прочность войной

Политика укрепления великодержавия в период Великой Отечественной войны сопровождалась воплощением в жизнь разработанной в предвоенный период идеи формирования в СССР единой советской нации — на «фундаменте» русского народа. В стране усилилось сращивание понятий «русский» и «советский»[658]. Власть призывала всех граждан СССР, вне зависимости от их национальности, испытывать не только «чувство пламенного советского патриотизма», но и «русской национальной гордости»[659]. Такие идеи в целом положительно воспринимались в народе. Поэтесса М. С. Шагинян признавалась: «Хотя я армянка, но я русская по культуре, по духу» [660]. Таким образом, понятие «русский» стало наднациональным, объединяющим фактором, приобретало то же значение, что и «советский», что было первым шагом к формированию единого «советского менталитета».

Одновременно советское руководство не упускало из виду работу по укреплению дружбы народов[661], и особенно «боевой дружбы советских народов»[662]. Пропаганда подчеркивала, что война «показала всю действенную мощь советского патриотизма»[663], и в военных условиях он «все ярче и ярче раскрывает» свои черты в виде «глубокой, неистребимой ненависти к врагам родины»[664]. Советский патриотизм был представлен как гораздо более мощная сила, чем дореволюционный. А. С. Щербаков в своем докладе 21 января 1943 г. отметил, что, хотя «история России знает немало примеров патриотизма», она никогда «еще не знала такого массового героизма, такого единодушия всех народов Советского Союза». Л. З. Мехлис в докладе 22 мая 1943 г. сделал вывод, что «общая беда привела… великую семью народов Советского Союза» не к раздорам, а сплочению. Особенно активно шла пропаганда дружбы народов в Красной армии как воплощения «братской семьи народов Советского Союза»[665]. Доказательством тому служили публиковавшиеся данные о национальном составе награжденных воинов, которые включали представителей 200 национальностей[666].

В первый же день войны, 22 июня 1941 г., на всей территории СССР была объявлена мобилизация[667]. В целом она была осуществлена успешно во всех регионах страны, включая национальные. Так, в республиках Закавказья к середине июля 1941 г. было призвано 212 721 человек, что составляло 99 % плана. В Северной Осетии было призвано 40 тыс. человек, Кабардино-Балкарии — 25,3 тыс., в Карачае — 15,6 тыс., в Чечено-Ингушетии — 17 тыс. человек (хотя впоследствии процесс мобилизации на Северном Кавказе затормозился, и только к весне 1942 г. в СКВО удалось призвать 984 тыс. из 1002 тыс. человек, подлежавших призыву)[668]. Мобилизация в Карело-Финской ССР прошла успешно и была закончена уже к вечеру 23 июня 1941 г.: было призвано 100 тыс. человек[669]. В Крымской АССР было мобилизовано 93 тыс. человек[670], в Эстонии — 33 тыс. человек[671], в Калмыцкой АССР за первые 8 месяцев войны было призвано 20 тыс. человек[672].

Прибытие в Красную армию представителей разных национальностей способствовало интеграции представителей разных народов в единую советскую нацию. Старший лейтенант Б. Кривицкий писал своим родным с фронта: «Россия, ее традиции — гордость не только русских, но и всех народов и народностей нашей страны. Чувство Родины стало всеобщим для нас. У бойцов разных национальностей в разговоре часто слышишь гордое: „Мы, русские“. И это совсем не от желания отречься от своей национальной принадлежности»[673].

Конечно, в тяжелых условиях начала войны проявились и такие негативные явления, как уклонение от службы в армии, дезертирство, переход на сторону врага[674] — проявлялись они в основном среди граждан СССР, недовольных коллективи-визацией, раскулачиванием, политическими репрессиями, насаждением атеизма, ускоренной политикой советизации на вновь присоединенных к Советскому Союзу территориях[675]. Так, в первые дни войны дезертировала половина из 7 тыс. бойцов Эстонского корпуса Красной армии[676]. Это происшествие породило недоверие властей ко всем прибалтам, служившим в Красной армии, хотя среди них было много таких, кто хотел сражаться с германским агрессором, — отметим, что половина бойцов Эстонского корпуса все-таки не дезертировала, а осталась в советских войсках. Тем не менее в сентябре 1941 г. прибалтийские территориальные корпусы Красной армии были расформированы и разоружены[677]. Воины-прибалты были переведены в запасные и тыловые части (кроме командиров, занимавших высокие должности)[678]. Так, до 25 тыс. военнообязанных эстонцев были направлены в строительные батальоны и рабочие колонны в Архангельском и Уральском военных округах[679].

Однако уже вскоре советское руководство приняло решение восстановить в Красной армии прибалтийские воинские части, которые стали первыми национальными частями, вновь созданными в советских войсках в период войны. Причина такого шага была в том числе идеологической — показать вклад литовского, латышского и эстонского народов в борьбу с нацистской Германией. 3 августа 1941 г. была сформирована 201-я латышская дивизия, 51 % воинов которой составляли латыши по национальности. Дивизия вела успешные боевые действия, в октябре 1942 г. получила звание гвардейской. К осени 1944 г., в связи с потерями на фронте и исчерпанием призывного контингента из числа латышей, их процент в дивизии снизился до 36,3 %. С декабря 1941 г. началось формирование 16-й литовской стрелковой дивизии, 36,3 % воинов которой составляли литовцы. К сентябрю 1942 г. был сформирован 8-й эстонский стрелковый корпус, который можно назвать самым национальным из всех прибалтийских частей: на ноябрь 1942 г. эстонцы составляли 88,5 % личного состава корпуса, то есть больше, чем в довоенной Эстонии (88,1 % на 1934 г.). Это соотношение сохранялось с небольшими изменениями всю войну. Языком службы был эстонский, при этом служившие в корпусе неэстонцы также им владели[680].

13 ноября 1941 г. Государственный Комитет Обороны принял решение о формировании национальных воинских соединений в республиках Средней Азии, Казахстане, Башкирии, Кабардино-Балкарии, Калмыкии и Чечено-Ингушетии. Главная причина создания таких частей заключалась в том, что к осени 1941 г. среди призывников многих союзных и автономных республик обнаружилось немало людей, слабо владевших русским языком или совсем не знавших его. Это серьезно затрудняло их обучение военному делу, удлиняло сроки подготовки боевых резервов. Поэтому важно было наладить работу с личным составом на родном языке[681], что было возможно сделать только в рамках национальных воинских частей.

Всего за годы войны в Красной армии было создано значительное количество национальных подразделений — 2 стрелковых корпуса, 21 стрелковая дивизия, 20 кавалерийских дивизий, 15 отдельных стрелковых бригад, 2 стрелковых полка, авиаполк, 2 отдельных стрелковых батальона, кавдивизион, авиаэскадрилья, общим числом военнослужащих 770 тыс. человек[682]. Большинство таких формирований просуществовало недолго. Уже в 1942 г. были расформированы 15 национальных дивизий и 10 национальных бригад[683]. Основная причина ликвидации национальных частей состояла в том, что по мере обучения их бойцов военному делу и русскому языку надобность в существовании таких воинских подразделений отпадала. Другая причина заключалась в отмене призыва в армию представителей некоторых народов СССР. 19 сентября 1941 г. Закавказский фронт получил такое предписание в отношении аджарцев, хевсуров, курдов, сванов и мохевцев. 26 июля 1942 г. был отменен призыв коренных народов Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана. Представители этих народов, которые уже были на фронте, остались в Красной армии до конца войны (кроме представителей репрессированных народов). Причина ограничения призыва состояла в обвинении представителей этих народов в «нелояльности»[684] и «неэффективности» и на фронте[685].

Однако основная причина такой «неэффективности» состояла не в том, что работа с призывниками и военнослужащими «нерусских» национальностей порой была организована очень слабо. 7 августа 1943 г. А. С. Щербаков на сборе агитаторов, работающих среди бойцов «нерусской» национальности, отметил, что в 1941–1942 гг. работа по укреплению дружбы народов в армии «была поставлена плохо», произошло немало «чрезвычайных происшествий». Этот вывод подтверждают докладные записки НКВД от 12 апреля 1942 г. и Политуправления Южного фронта от 8 мая 1942 г., которые указывали на случаи национальной розни в армии, «пренебрежительного отношения» некоторых командиров и политработников «к бойцам — грузинам, азербайджанцам, дагестанцам и узбекам»[686].

Летом и осенью 1942 г. в армии «было распространено мнение о природной небоеспособности узбеков, армян, азербайджанцев и др.». Среди части военных бытовало мнение, что «карелы сплошь все предатели», так как они «помогали» финским оккупантам. О калмыках ходили слухи как о «сплошных бандитах», в связи с чем даже были предприняты попытки выселения калмыков из двух сел в прифронтовой зоне Калмыкии, которые вышестоящему командованию пришлось пресекать. На Закавказском фронте была «распространена „теория“, что якобы кадры нерусской национальности не умеют и не хотят воевать». По причине таких настроений, в частности, в ЧИАССР в сентябре 1942 г. командование партизанского движения избегало представителей титульных национальностей при подборе кадров для партизанского движения. Только к середине ноября 1942 г., после принятия мер, в партизанских отрядах удалось довести долю чеченцев до 26,8 %, ингушей — до 9,8 %. Отрицательное отношение к национальным частям провоцировали и отдельные факты измены среди их бойцов. К июню 1942 г. доля красноармейцев «нерусских» национальностей, призванных в Закавказье и Средней Азии, составляла до 79,8 % среди всех перебежчиков. На Южном фронте факты умышленного членовредительства были отмечены в основном среди красноармейцев «нерусской» национальности[687].

В июне 1942 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) издало докладную записку «О недостатках партийнополитической работы в Красной армии», в которой старое руководство Главполитуправления РККА (Л. З. Мехлис)[688] было обвинено в том, что «недостаточно уделяло внимания воспитательной и агитационно-пропагандистской работе в тех частях, где имеется значительное число бойцов из национальных республик»[689]. Чтобы решить эту проблему, 17 сентября 1942 г.

Главное политуправление Красной армии издало директиву «О воспитательной работе с красноармейцами и младшими командирами нерусской национальности»[690]. К воинским подразделениям были прикомандированы агитаторы, владеющие национальными языками, была осуществлена массовым тиражом публикация политической и художественной литературы на национальных языках[691]. В 1942–1943 гг. в действующей армии издавались 50 газет на национальных языках[692].

Однако одних воспитательных мер было недостаточно, так как проблемы с национальными частями были вызваны не только и не столько недостатками с агитацией среди воинов-«националов». Участники заседания Военного совета Закавказского фронта, которое состоялось около станицы Ищерской 28 декабря 1942 г., призвали к решительному пресечению провокационных и клеветнических измышлений о национальных частях, «охаиванию» воинов «нерусской» национальности (в частности, прозвучала такая фраза: «Командир роты сбежал, а клевещет на азербайджанцев»). Бойцы национальных частей в своей массе были названы «советскими патриотами, проявившими стойкость в обороне». Было отмечено, что, хотя боеспособность национальных частей по сравнению с другими подразделениями «неудовлетворительна», главная причина этого заключалась «не в бойцах и тем более не в каких-то национальных особенностях». Участники совещания указали на истинные причины этой ситуации: «Своевременно не навалились на подготовку к наступлению национальных частей. Не готовили, не верили в них», поэтому «бойцы плохо подготовлены, заданий не знают… Они не овладели военной техникой, а недавно большинство даже трактор редко видели (в горах)… Командный состав национальных соединений, особенно младшего и среднего звена, слабо подготовлен. То же — политсостав». Эти обстоятельства привели к тому, что бойцы «тяжело переживают тяготы». Особое внимание было обращено на питание воинов, в организации которого необходимо «учитывать национальные привычки и традиции»[693]. Действительно, свинина, которая входила в рацион воинов Красной армии, была категорически неприемлема для бойцов из «мусульманских» регионов страны, и они отказывались есть свиную тушенку и другие содержащие свинину или свиное сало продукты.

Проблему, связанную с приведением боеспособности национальных частей в надлежащее состояние, командованию Красной армии пришлось решать в кратчайшие сроки. На упомянутом совещании Закавказского фронта 28 декабря 1942 г. было объявлено, что «воевать и немцев изгонять с Северного Кавказа придется с этими, а не с какими-либо другими воинскими частями. Поэтому их никак нельзя выводить за скобки». Командующий Закавказским фронтом генерал армии И. В. Тюленев определил, что «отношение к национальным кадрам — [это] вопрос политический». Видный советский деятель Л. М. Каганович (член Военного совета Закавказского фронта) итогом совещания поставил такие задачи: «Укрепление политического состава частей и усиление политработы… Особое внимание к обеспечению национальных воинских частей теплыми вещами, обмундированием… Организация питания национальных частей, учитывая традиции, привычки их бойцов, и соответственно дифференцируя отпуск продукции. Свинина — долой»[694].

Основные недостатки в работе с национальными частями удалось в основном ликвидировать к началу 1943 г. Среди форм работы, которые показали наибольшую эффективность, были «вечера дружбы народов», организация национальной художественной самодеятельности, встречи вновь призванных бойцов с «бывалыми» бойцами своей национальности[695].

Воинов русской национальности постоянно призывали «крепить дружбу с красноармейцами нерусской национальности». Пропаганде дружбы народов в армии также служила литература. По указанию ЦК ВКП(б), в армии была повсеместно распространена изданная тиражом 200 тыс. экземпляров[696] пьеса А. Корнейчука «Фронт», в которой одно из главных мест занимала сцена в окопе, где плечом к плечу воевали четверо солдат, все разной национальности[697], демонстрируя реальное воплощение дружбы народов СССР. Было усилено патриотическое воспитание будущих воинов и призывников нерусской национальности. На это нацеливала изданная 10 августа 1943 г. директива ЦК ВКП(б), направленная в партии союзных республик[698].

Моральной мобилизации «нерусских» воинов служило проведение митингов представителей разных народов СССР (организация таких митингов была уникальной особенностью советской политики во время Великой Отечественной войны). Цель этих митингов состояла в напоминании «бойцам всех национальностей СССР, где бы они ни сражались», о том, «что они защищают свою великую общую родину»[699]. В январе и декабре 1942 г. были проведены митинги белорусского народа, в марте 1942 г. — общественных деятелей Эстонии, 31 мая 1942 г. — литовской молодежи, в котором приняли участие военнослужащие Красной армии, партизаны, студенты, в июле 1942 г. — молдавской интеллигенции, в августе и сентябре 1942 г. — народов Закавказья и Северного Кавказа, в сентябре 1942 г. — украинского и якутского народов. Тон митингов был выдержан в выражении решимости «вместе с великим братским русским народом» и другими народами страны «разгромить подлого врага». Митинги представителей славянских народов (10–11 августа 1941 г. и 4–5 апреля 1942 г.) и еврейского народа (24 августа 1941 г. и 24 мая 1942 г.) служили идеологическому воздействию на представителей этих народов не столько внутри страны, сколько за рубежом. Материалы митингов и обращения, принятые на них, публиковались в центральной прессе и даже распространялись на оккупированной территории СССР. О значимости этих мероприятий можно судить по резолюции Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), в которой с сожалением говорилось о невозможности публикации материалов митинга якутского народа в центральной прессе, так как они были присланы в Москву слишком поздно[700].

Еще одним уникальным средством советской пропаганды, направленной на моральную мобилизацию воинов-«националов», стали «письма народов воинам» и «письма воинов своему народу». Первым из которых стало «Письмо узбекского народа к бойцам-узбекам», опубликованное в октябре 1942 г. Затем, в период с февраля по август 1943 г., было выпущено значительное число таких «писем», которые выражали «любовь к великому русскому народу», благодарность за его помощь, признавали его «старшим братом» и «желанным собратом», апеллировали к исторической «боевой дружбе» с русскими, утверждали, что угроза «Великой Русской земле» «всегда была угрозой и нам». В «Письме бойцам-таджикам» М. В. Фрунзе был назван «русским полководцем» (не «советским»). Известна и такая форма пропаганды, как «письмо воинов-калмыков великому вождю и полководцу советского народа тов. Сталину»[701].

Характерной особенностью «писем народов» являлось то, что в их подавляющем большинстве среди фамилий лиц, их подписавших, были фамилии представителей не только «титульных» народов, но также русского и других народов (например, в Азербайджане — армянского). Таким образом выражалось проявление советской общности и предотвращались гипотетические обвинения в «национальной узколобости» составителей этих писем.

Власти придавали «письмам народов» большое значение. Текст каждого письма проходил утверждение в ЦК ВКП(б). Проекты писем, которые не соответствовали задачам идеологии, отвергались, как это было в декабре 1943 г. с проектом письма «Украинский народ — великому русскому народу». Текст этого письма был признан негодным из-за игнорирования «существования многонациональной семьи народов Советского Союза» и отрицания роли русского народа как единственного «старшего брата» (авторы письма вставили в него фразу о том, что «ведущими народами в Советском Союзе являются два народа — русский и украинский»)[702].

В результате принятых мер в зимней кампании 1943 г. воины «нерусской» национальности показали лучшие боевые качества, существенно уменьшилось число перебежчиков[703]. Генерал-лейтенант В. И. Чуйков, командующий 62-й армией, защищавшей Сталинград, отмечал, что этот город «оборонялся… теми самыми сибиряками, украинцами, узбеками и другими национальностями, приехавшими в Сталинград защищать Советскую власть»[704]. Тем не менее вклад многих народов СССР в Победу был существенно ограничен изданным 9 октября 1943 г. постановлением ГКО об освобождении от призыва граждан «коренных» национальностей Грузинской, Азербайджанской, Армянской, Узбекской, Казахской, Киргизской, Туркменской, Таджикской ССР, а также Дагестанской, Кабардино-Балкарской, Северо-Осетинской, Чечено-Ингушской АССР, Адыгейской, Карачаевской и Черкесской АО[705]. На наш взгляд, эта мера была вызвана в основном тем, что в связи с освобождением территории центральных областей РСФСР и Левобережной Украины появилась возможность осуществить массовый призыв в Красную армию с этой территории.

Форсированию интеграции разных народов СССР в единую политическую нацию способствовала эвакуация населения прифронтовых областей в тыл страны. 24 июня 1941 г. при СНК СССР был создан Совет по эвакуации[706]. 27 июня 1941 г. было издано Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О порядке вывоза и замещения людских контингентов». Первоочередными объектами эвакуации людей были определены детские учреждения, квалифицированные кадры рабочих и служащих, люди пожилого возраста, женщины с детьми. В результате проведенных мероприятий по эвакуации из Литвы было эвакуировано 20 тыс., Латвии — 40 тыс., с Украины — свыше 4 млн, из Белоруссии — 1,5 млн, Молдавии — до 300 тыс., Ленинграда — 773 тыс., Мурманской области — 211 тыс., КФССР — 500 тыс. (почти 90 % населения)[707], Москвы — 2 млн, Эстонии — 23 тыс. человек. К 12 марта 1942 г. количество эвакуированных составляло 3 788 102 человека[708]. Эвакуация привела к перемешиванию в тылу СССР людей разных национальностей, которые раньше не сталкивались[709]. Она способствовала лучшему узнаванию народами СССР друг друга, укреплению их взаимопонимания и взаимоуважения. Следует отметить такие положительные факты, как, например, движение за усыновление эвакуированных детей-сирот разных национальностей в Узбекистане[710]. Конечно, были и негативные аспекты. Размещение прибывших зачастую происходило за счет ухудшения жилищных условий местного населения. Некоторые эвакуированные отказывались от работы, вели праздную жизнь, требовали дополнительных льгот, проявляли брезгливость и высокомерие к местному населению[711]. В свою очередь, часть местного населения высказывала недовольство приездом эвакуированных, говоря в их адрес: «Без вас у нас было хорошо», «вы набили цены на продукты». В докладной записке ЦК КП(б)Э от 1 июня 1942 г. отмечались «не всегда нормальные» отношения между эвакуированными эстонцами и местными жителями[712]. Однако такие факты были исключением, а не правилом.

Ситуация, сложившаяся на оккупированной территории СССР, стала для советской нации наиболее сильным испытанием на прочность. Для патриотично настроенных людей естественными в дни тех тяжелейших испытаний были проявления паники, апатии, пессимизма, психологического шока[713], вызванные неудачным для СССР началом войны, которая пошла совсем не так, как представляли себе люди (например, по фильму «Если завтра война» 1938 г.). Такая ситуация породила высокий спрос населения захваченной территории Советского Союза на информацию. Даже к августу 1942 г. оккупационные власти отмечали, что «германская пропаганда не смогла утолить голод на новости», так как «русское население постоянно обнаруживает большую восприимчивость и емкость для пропагандистского воздействия». Это играло на руку нацистской пропаганде, которая смогла внести сумятицу в умы. В первое время она смогла удачно сыграть на негативном восприятии политических репрессий[714] и недовольстве гражданами СССР колхозной системой[715], а также ускоренной, «топорно» проведенной советизацией присоединенных в 1939–1940 гг. регионов.

В западных регионах, вошедших в состав страны в 1939–1940 гг., большинство местного населения пассивно отнеслось к приходу оккупантов[716], а в некоторых районах приветствовало их как «освободителей»[717]. Такое же положение наблюдалось и среди антисоветски настроенной части населения основной территории СССР — русских[718], украинцев[719], белорусов[720], крымских татар[721], калмыков[722], народов Северного Кавказа[723].

Советская пропаганда в первый период войны отставала по своему воздействию от нацистской. Во-первых, содержание некоторых ее материалов не отражало реалий оккупации. Когда она говорила об оккупантах как тупых садистах, желающих восстановить в России монархию, это не только не достигало своей цели, но и способствовало развитию недоверия к советской пропаганде[724]. Многие советские листовки носили общеполитический характер, были недостаточно конкретны и запаздывали с реагированием на факты, происходившие на оккупированной территории страны[725]. Особенно это относилось к «новым территориям» СССР. Так, в Прибалтике летом 1942 г. была массово распространена советская листовка «Воззвание к народам Прибалтики», посвященная двухлетию вхождения в СССР (например, только в районе латвийского города Талей было обнаружено 60 кг этих листовок). Германские власти выяснили, что содержание этой листовки обсуждалось населением и в целом «было отклонено» — латыши «смеялись над [советскими] обещаниями» и отпускали саркастические замечания в адрес «профессора Синагогенштейна» (имелся в виду председатель Президиума ВС Латвийской ССР А. М. Кирхенштейн). Нацисты считали, что эстонское население также было маловосприимчиво к советской пропаганде — как минимум, до осени 1942 г. эстонцы «не обращали… внимания» на советские листовки — очевидно, их содержание не вызывало интереса и доверия. Безусловно, в снижении эффективности советской пропаганды сыграли свою роль успехи вермахта, отмечавшиеся в первый период войны. Так, оккупанты отмечали, что к сентябрю 1942 г. в Латгалии, где было много просоветски настроенных жителей, советская пропаганда «утратила позиции после побед германских войск». В Латвии, несмотря на то что к концу 1942 г. распространение советских листовок здесь значительно усилилось, они привлекали мало внимания со стороны местного населения[726].

Во-вторых, донесению содержания советской политики до населения оккупированных территорий машали технические затруднения — в том числе недостаточное распространение печатной пропаганды, которая часто не доходила до большинства населения, недостаточно широкое проведение митингов и бесед на полях, лугах и других местах работы сельского населения[727]. Так, 1 млн экземпляров из числа изданных к сентябрю 1941 г. 15 выпусков газеты «За Радянську Украшу» вообще не был распространен. Многие советские листовки содержали материалы, построенные на юморе и карикатурах, что «не всегда отвечало обстановке и настроениям населения»[728]. Эффективность советской радиопропаганды ослабило то, что германские власти изъяли у населения оккупированной территории радиоприемники[729].

Тем не менее рост отрицательного отношения к оккупантам стал отмечаться уже с первого периода войны, и в дальнейшем он постоянно усиливался. Германские власти отмечали, что если «во время наступления (имелся в виду 1941 г. — Ф. С.) население оккупированных областей относилось к немцам весьма дружелюбно», то затем такое отношение «потеряло почву». В донесениях советской разведки, в свою очередь, отмечалось, что к концу 1942 г. «даже антисоветские элементы, которые ждали прихода немцев, уже объелись немецкой власти, немцы им противники», и они «выражают недовольство к оккупантам». К апрелю 1943 г. выяснилось, что «если известная часть населения… вначале рассуждала, что „немцы — тоже люди“, то теперь эти заблуждения рассеялись»[730]. В «Докладной записке Райнхардта» (ноябрь 1943 г.) было прямо указано на крах надежд оккупантов на поддержку их населением Советского Союза[731]. Так, объявленная германскими властями вербовка в РОА была расценена «как признак слабости немцев»[732]. Германские власти отмечали, что «русские относятся к материалам [оккупационной] пропаганды очень критично»[733]. Сельское население Калининской области не выписывало и не читало издававшиеся оккупантами газеты[734], в Воронежской области организованные германскими властями собрания, как правило, «проходили при гробовом молчании присутствующих». Население этого региона также саботировало не только мероприятия германских властей, но и введенные ими в оборот оккупационные марки. В Смоленской области некоторые «полицаи» в разговорах с местными жителями «пытались оправдаться, доказывая, что их… вынудили пойти на это дело в лагере для пленных, что иначе им… грозила гибель». Новые попытки оккупационных властей провести вербовку местных жителей в полицию не давали результатов[735].

Произведенный германскими властями анализ писем украинского населения показал, что в 95 % из них содержались выводы, «неблагоприятные для Германии», — «разочарование населения Германией», так как «немцы… хуже, чем большевики, они обещали многое, но ничего не выполнили». К октябрю 1942 г. на Украине оккупанты отмечали, что «круг тех, кто верит в возможность сотрудничества между украинцами и немцами по строительству страны, непрерывно сужается»[736].

В Литве оккупанты отмечали «пассивное сопротивление» населения. К осени 1942 г. в этом регионе ходили слухи, что он «будет аннексирован Германией». Население Литвы было крайне обеспокоено начавшейся реализацией планов германской колонизации. Крестьяне опасались экспроприации их имущества немецкими поселенцами, а городские жители — того, что им придется переселяться в худшие квартиры, так как немцы занимали хорошие квартиры в центрах городов. Литовцы в целом пессимистично оценивали перспективы войны для Германии[737].

Бургомистр Риги Беннер на совещании 12 марта 1942 г. отметил: «Ранее хорошие отношения между немцами и латышами постоянно ухудшаются… В последние недели произошло резкое ухудшение настроений… Среди латышей отмечается большое беспокойство и раздражение, которое основано на неправильных методах управления, применяемых германскими властями». Оккупанты отмечали, что «сельское население [Латвии] повесило голову, в то время как в городе развилось пассивное сопротивление»[738].

Значительное недовольство населения Эстонии было вызвано отсутствием перспектив независимости этого региона. Германская пропаганда, которая требовала проявлений «чувства благодарности эстонцев к немецкому народу» за «освобождение», выглядела в глазах населения «принужденно и неловко и оставалась в народе без резонанса». По данным германских властей, к августу 1942 г. пропаганда в Эстонии имела «относительно слабое влияние»[739].

Со временем эффективность советской пропаганды существенно возросла. В августе 1942 г. оккупанты отмечали: «Советская пропаганда работает очень интенсивно… и постоянно имеет успех, так что напуганное слухами население воздерживается от сотрудничества с германскими органами». Нацисты выявили «устойчивый… эффект» советской пропаганды[740], «которая изображает немцев как чужеземных угнетателей» и «находит… благодатную почву» (особенно когда оккупанты плохо обращаются с населением)[741].

В дальнейшем, после достижения коренного перелома в войне, успехи Красной армии на фронте показали населению оккупированной территории СССР, что страна борется и побеждает. Это усилило авторитет советской власти, вдохнуло силы в людей, которые ранее находились в состоянии апатии[742]. Воздействие национального фактора советской политики ярко иллюстрируют слова из письма советских девушек, угнанных с оккупированной территории СССР в Германию (их письмо, адресованное советским солдатам, было найдено в Белостокской области в августе 1944 г.): «Здравствуйте, братья русские!.. Вы боретесь за русскую родину, за независимость, свободу русского народа». Эффект советской политики выразился в положительном восприятии возвращения дореволюционной армейской формы как элемента «великодержавия». Так, жительница Краснинского района Смоленской области восхищалась красноармейцами: «Одеты красиво, с погонами»[743].

Сильными были просоветские настроения на основной территории Украины. В Запорожье жители города подбирали советские листовки, сброшенные с самолетов, «жадно читали и передавали из рук в руки… рискуя жизнью, размножали и распространяли их». По советским данным, это было «массовым явлением», как и коллективное слушание советского радио[744]. 22 июня 1942 г. высший руководитель СС и полиции РК «Украина» Х. А. Прютцман отметил, что «совершенно точно установлено, что значительный процент украинцев, русских и поляков распространяет вражескую пропаганду и тем самым вызывает волнения и беспорядки»[745]. В Киеве такие настроения отмечались даже «среди отдельной части украинских националистов-„самостийников“», часть которых была «готова идти даже к партизанам»[746]. К началу 1943 гг. разочарование политикой оккупантов среди украинских националистов достигло такой степени, что германские власти отмечали их «сближение с бандами большевистского происхождения»[747], то есть с советскими партизанами. Советские подпольные группы появились и на Западной Украине — во Львове действовала «Народная гвардия», которая апеллировала к помощи «советских патриотов — украинцев и поляков». Некоторые жители Львова при вступлении Красной армии «активно помогали» ей[748]. Просоветские настроения были распространены на оккупированной Румынией территории СССР[749].

В Белоруссии многие представители местного населения сначала мало помогали советским партизанам, однако еще до истечения года оккупации ситуация изменилась[750]. Белорусы стали помогать не только местным, но и прибалтийским советским партизанам, в том числе продовольствием[751]. Именно Белоруссия стала известна наиболее сильно развитым в годы Великой Отечественной войны партизанским движением.

Среди польского населения Западной Украины, Западной Белоруссии и Литвы просоветскую деятельность вела Польская рабочая партия и ее боевой отряд — Гвардия людова[752]. К августу 1942 г. германские власти рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина» отмечали, что «в последнее время произошли первые выступления польских банд, которые держат связь с большевистскими партизанами» и советскими военнопленными[753].

В Крыму со временем произошло единение населения на почве вражды к оккупантам[754]. Настроения крымско-татарского населения стали меняться, так как оно начало понимать, «что несут ему немцы»[755]. Во многих деревнях старики осуждали коллаборационистов из числа молодежи, заявляя, что «немцы сейчас вас так же обманут, как они некоторых из нас обманули в 1918 г., когда они были в Крыму». Способствовало росту недовольства то, что многие крымские татары поняли, что оккупанты «их так же начинают грабить, как и всех остальных»[756]. Несмотря на то что крымские татары получили от германских властей преференции, некоторые крымско-татарские селения сопротивлялись попыткам нацистов принудить их к борьбе с советскими партизанами[757]. По советским данным, в ряде крымско-татарских населенных пунктов оккупанты не всем доверяли оружие, что доказала «чистка административно-управленческого и полицейского аппарата в Крыму от антифашистских и советских людей и разоружение некоторых ранее вооруженных лиц» в с. Отузы, Улу-Узень, Арталан[758].

В деревне Козы[759], которая оказала продовольственную помощь и содействие десанту Красной армии в январе 1942 г., оккупанты расстреляли свыше 20 человек из числа крымско-татарского населения. Деревни Айлянма и Чермалык[760] за связь с партизанами были сожжены. В составе Феодосийской подпольной организации, действовавшей с августа 1942 г., были представители в том числе крымско-татарского и армянского народов[761]. Даже крымско-татарские антисоветские деятели в начале 1944 г. закономерным образом строили планы, более принимавшие в расчет поражение Германии, чем ее победу[762].

В Калмыкии приход оккупантов население встретило в подавляющем большинстве враждебно. Несмотря на то что эвакуация в этом регионе была затруднена огромными расстояниями, плохой обеспеченностью транспортом и быстрым продвижением германских войск, в неоккупированные районы республики и за Волгу ушло около 25 тыс. человек[763] (около 20 % населения Калмыкии). В национальных регионах Северного Кавказа в период оккупации (август 1942 г. — январь 1943 г.) также не произошло перехода населения на германскую сторону.

Просоветские настроения германские власти наблюдали в Латвии, где к августу 1942 г. «коммунистическая пропаганда заметно усилилась» и «находила почву среди рабочих». В Эстонии уже к сентябрю 1941 г. оккупанты выявили, что «коммунизм в течение одного года, как заразная болезнь, захватил широкие круги, которые до оккупации страны русскими[764] не были коммунистами». Среди наиболее «советизированных» слоев населения были рабочие — особенно женщины, «которые при большевиках получили хорошие должности», а также школьники, которые, как выявили оккупанты, «до сих пор еще очень красные». В июле 1942 г. в эстонской глубинке — на острове Сааремаа — местный православный священник агитировал эстонцев «идти вместе с русским народом»[765].

В 1943 г. недовольство прибалтов оккупационным режимом в Прибалтике стало расти[766], причинами чего были жесткая политика оккупантов, отсутствие реального самоуправления, фактический отказ в проведении реприватизации (из довоенных собственников только 25 % в Латвии и Эстонии и 4 % в Литве получили свою собственность назад)[767]. По данным советской разведки, к апрелю 1943 г. население Литвы в своей массе «относилось к немцам враждебно, не верило в победу немецкой армии и не хотело этой победы». В Латвии недовольство обострилось в связи с массовым принудительным вывозом молодежи на работу в Германию. Многие латыши скрывались от трудовой мобилизации в лесах. Некоторые мобилизованные выскакивали из вагонов на ходу поезда, в связи с чем вагоны стали пломбировать. Недовольство населения усилилось также в связи с проводимым оккупантами изъятием церковных колоколов[768]. Мобилизация в коллаборационистские части в Латвии вызвала мало энтузиазма — в том числе потому, что она проводилась на фоне «невиданного наступления Красной армии»[769]. Такие настроения отягощались пониманием того, что латышские коллаборационисты, воюющие против Красной армии, не защищены международным правом, так как на советской стороне Латвия считалась одной из республик СССР, «и поэтому латышские пленные будут рассматриваться как предатели страны». После того как был создан Латышский легион, в Латвии распространилось утверждение, что «теперь можно рассчитывать на более сильные авианалеты русских на латышские территории», так как «Россия больше не обязана обращать внимание на латышский народ» (имелось в виду, что теперь СССР больше не имеет перед латышами моральных обязательств). В Эстонии в 1942 г. было выявлено «враждебное к немцам настроение среди эстонской интеллигенции»[770]. Вывоз рабочих рук и промышленных предприятий в Германию и мобилизация в легионы «вызывали у населения только убеждение в том, что у немцев дела плохие». К декабрю 1943 г. в Эстонии настроения стали «всё более антинемецкими». Военнопленный эстонец-коллаборационист из батальона «Нарва» танковой дивизии СС «Викинг» Э. Аллисте в августе 1943 г. на советском допросе показывал: «Немцев ненавидят в Эстонии»; «Солдаты-эстонцы не верят в победу Германии»[771]. Большое разочарование прибалтов вызывало осознание того, что германские власти не собираются предоставлять Литве, Латвии и Эстонии независимость[772].

Заключительный период оккупации характеризовался окончательным разочарованием населения Прибалтики в германской власти. Хотя к февралю 1944 г. вопрос о суверенитете поднимал даже пронацистски настроенный глава «эстонского самоуправления» X. Мяэ, это не привело к результату[773]. В Латвии повсеместным стало мнение о том, что «немцы для Латвии ничего не сделали, а вместо самостоятельной она стала восточной провинцией Германии»[774].

Деятельность советских партизан на оккупированной территории СССР была выявлена германскими властями уже 24 июня 1941 г. Так, в Орловской обл., где функционировал антисоветский Локотской округ, к июлю 1942 г., по данным оккупантов, действовали около 18 тыс. советских партизан. Советское партизанское движение, кроме некоторых отрядов, созданных исключительно по национальному признаку (в том числе еврейских и польских), не имело «национальной окраски». Партизанские отряды были в основном смешанными по национальному составу. На Украине, по отчетам партизан, к 15 ноября 1942 г. они истребили 31 640 оккупантов. (В то же время на Западной Украине развитие советского сопротивления шло с большими трудностями.) К августу 1942 г. «партизанский вопрос» стал «проблемой номер 1» для оккупантов на территории Белоруссии. В Крыму с ноября 1941 г. по октябрь 1942 г. действовали 3880 советских партизан. В Калмыкии в 1942 г. действовали шесть подпольных улускомов и пять патриотических групп. Несмотря на провал местными властями программы по организации партизанского движения на Северном Кавказе, в Карачаево-Черкесии действовали 590, в Кабардино-Балкарии — 700, в Северной Осетии — 750 советских партизан[775].

В Прибалтике база для советского партизанского движения до прихода оккупантов создана не была, и условия для развития этого движения были тяжелыми. Связь с созданным в Эстонии советским подпольем в составе до 700–800 человек была утеряна после начала оккупации, что объясняется возможным предательством секретаря ЦК КП(б)Э К. Сяре, попавшего в руки оккупантов. Осенью 1942 г. германские власти отмечали партизанскую активность в Латвии и Литве. Основная часть литовских партизан, по данным оккупантов, состояла из советских военнопленных и евреев, которые уклонились от заключения в гетто[776].

Во второй период войны советское партизанское движение на оккупированной территории СССР усилилось. Комиссар Латышской партизанской бригады О. П. Ошкалнс вспоминал, что в начале 1943 г. в Белоруссии «была установлена власть партизан, и только в городах находились немцы, а во всех деревнях были партизаны. Можно было километров пятьдесят проехать на лошадях и немцев не встретить, они не смели даже показаться»[777]. Многие территории Белоруссии, особенно в ее лесной и болотистой части, превратились в «партизанские края».

К концу 1942 г. усиление «партизанской угрозы» оккупанты выявили в Крыму. К августу 1943 г. в этом регионе действовали 482 партизана. В состав крымских партизан входили представители многих национальностей, в том числе русские, крымские татары, украинцы, греки, армяне, азербайджанцы, болгары и др. Во второй половине лета 1943 г. в партизанские отряды с Большой земли было заброшено до 15 человек советского, партийного и комсомольского актива из числа крымских татар. В ноябре 1943 г. в партизанские отряды вступили несколько десятков крымских татар, а в декабре 1943 г. к партизанам стали более массово переходить и жители местных сел, и коллаборационисты. В 1944 г. численность крымских партизан многократно возросла — до 3453 человек в январе и до 3800 человек к моменту освобождения полуострова Красной армией[778].

В Карело-Финской АССР карелы и финны составляли 32,5 % численности партизан (при этом доля финно-угорских народов в республике в 1941 г. была 26,9 %). Незначительной доля титульной нации была только среди партизан Молдавской ССР (0,2 %)[779].

Секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше в докладной записке в ЦК ВКП(б) от 2 марта 1943 г. отмечал, что «в последнее время наши партизанские отряды встречают не только исключительно теплый прием и помощь населения, но все шире и шире оно устремляется в ряды активных борцов против немецких захватчиков»[780]. Хотя в таких заявлениях содержалось известное преувеличение, тенденция была отражена верно. Германские власти сами признавали «усиление активности» советских партизан в Латвии — если до того времени партизаны действовали только в восточной части региона, то теперь они стали появляться в других его частях[781]. Так, в 1943 г. партизанам удалось значительно укрепить свои позиции в Бирзгальской волости (Центральная Латвия), вплоть до того, что с ними активно сотрудничали латышские коллаборационисты-полицейские[782].

В заключительный период оккупации деятельность советских партизан в Прибалтике активизировалась. Главный результат работы партизан в Латвии заключался в срыве организованной оккупантами мобилизации — так, в восточной части этого региона в призывные комиссии пришли только 15 % призывников. По советским данным, в этом регионе 3–4 тыс. человек из числа местного населения стали помогать советским партизанам. В то же время отношения советских партизан с местным населением несколько омрачало то, что первые «в некоторых местах не особенно церемонились, особенно с зажиточными крестьянами, которые поддерживали немцев». Начальник опергруппы ЦК КП(б) и СНК Латвии К. М. Озолинь отмечал, что к партизанам переходили латышские легионеры, которые в заключительный период войны стали основным пополнением советских партизанских отрядов. В то же время советское сопротивление в городах играло малую роль[783].

К апрелю 1944 г. абвер отмечал усиление советского партизанского движения в Эстонии, в том числе вовлечение в эту деятельность учительской интеллигенции и духовенства[784]. Пропагандистская деятельность эстонских советских партизан доходила даже до Латвии, где находились эстонские коллаборационисты[785].

На оккупированной территории СССР пыталось действовать также «несоветское» сопротивление. Среди его представителей были еврейские[786] и польские партизаны[787], а также русские, украинские, польские, прибалтийские и другие подпольные организации.

Среди части русского населения сохранялось неприятие советской власти — и в то же время эти люди были настроены антигермански. Национально ориентированные изменения политики СССР породили надежды на возможность борьбы с Германией при одновременном изменении государственного строя в Советском Союзе. Среди русского населения оккупированной территории проявлялась озабоченность судьбой России: «Что будет с Россией, если Германия победит? Останутся ли немцы здесь навсегда, или же будет создано чисто русское государство под немецким протекторатом?» Люди надеялись на то, что большевистская власть будет «заменена национальным русским правительством, которое поведет борьбу с немцами с новой силой». Они рассчитывали на «революцию в большевистской России», в результате которой «Сталин будет смещен, еврейское правление устранено и создано национальное русское правительство». Ходили слухи о русском партизанском отряде, действовавшем в районе г. Гдов, который стоял на такой политической платформе. Считалось, что деятельность этого отряда будет «представлять собой поворотный пункт в [истории] России, где многие ошибки коммунизма будут исправлены»[788].

На оккупированной территории СССР действовали подпольные ячейки НТС[789], в которые влились представители местного населения. После Курской битвы деятельность этой организации, по некоторым данным, «принимала все более открытый антифашистский характер». На стенах домов и фабричных трубах писались лозунги «За свободную Россию без немцев и большевиков», «Покончим с Гитлером, возьмемся за Сталина», «Завершим Отечественную войну свержением Сталина»[790]. В ноябре 1942 г. германские власти арестовали в Орле подпольную группу, которая издавала и распространяла листовки, пропагандировавшие «создание независимой Русской республики»[791]. Под Полоцком незадолго до отступления германских войск (очевидно, в мае — июле 1944 г.) члены НТС провели несколько открытых митингов под русским трехцветным флагом. Власти Третьего рейха боролись с деятельностью НТС — в 1943–1944 гг. были осуществлены повальные аресты членов этой организации в Германии, Австрии и Польше[792].

На территорию Украины вслед за оккупантами проникло от 3 до 5 тыс. членов ОУН. 30 июня 1941 г. специальная группа ОУН во Львове объявила о создании «Украинского правительства» во главе с Я. Стецко[793]. Однако провозглашение «независимости» Украины не входило в планы Третьего рейха[794]. С. Бандера, Я. Стецко и другие деятели ОУН-Б были арестованы (по данным украинских эмигрантских историков — в июле 1941 г.[795], по советским данным — в сентябре 1941 г.[796]). Деятельность ОУН-Б была поставлена под запрет[797]. Тогда же был разогнан Украинский национальный совет, созданный А. Мельником, и ОУН-М также ушла в подполье[798]. Тем не менее деятельность ОУН продолжалась[799]. Несмотря на запрет деятельности ОУН, украинские националисты сыграли значительную роль в формировании оккупационных органов управления и полиции[800]. Вместе с тем германские власти потворствовали антисоветской пропагандистской деятельности ОУН[801].

Подпольные группы ОУН действовали в основном на Западной Украине. До начала Великой Отечественной войны эта организация на основной территории Украины не функционировала[802], однако в период оккупации эмиссары ОУН стали проникать на нее[803]. Тем не менее, согласно всем выявленным в источниках и литературе оценкам, общая численность активистов ОУН на основной территории Украины была незначительной. В 1943 г. на территории освобожденных Красной армией восточных областей Украины было выявлено 26 групп ОУН (226 человек)[804]. Число оуновцев, арестованных в регионах Юго-Востока Украины, составляло только 3,4 % от общего числа таковых, арестованных на всей территории УССР (27 389 человек)[805].

Деятельность польских подпольных организаций на оккупированной территории СССР координировалась Делегацией польского эмигрантского правительства (с 1939 г. находилось в Лондоне), военным органом которой была Армия крайова (АК)[806]. АК выступала против вооруженной борьбы с оккупантами, призывая «ждать с оружием у ног». До середины 1943 г. несоветское польское подполье действовало разрозненными группами — АК приняла тактику «вооружаться, организовываться и выжидать». Польская подпольная организация «Союз вооруженной борьбы» разделяла эту позицию: «Рука одного из наших врагов режет другого, и оба они — победитель и побежденный — истекут кровью и ослабеют». Другие польские организации включали «Крестьянские батальоны», «Национальную военную организацию», «Национальные вооруженные силы»[807].

В Прибалтике с началом войны и оккупации активизировались местные политические деятели. 23 июня 1941 г. в Литве было объявлено о создании «временного правительства»[808], главой которого был назначен бывший посол Литвы в Берлине К. Шкирпа, который в то время находился в Германии. Однако К. Шкирпа не получил от Третьего рейха разрешения вернуться на родину. 8 августа 1941 г. литовское «правительство» было распущено[809]. В конце июля 1941 г. группа политических деятелей Эстонии во главе с последним довоенным премьер-министром Ю. Улуотсом представила германскому командованию меморандум с ходатайством о восстановлении независимости Эстонии. Ответа на это предложение не последовало. Неофициально оккупанты рекомендовали в дальнейшем не обращаться с подобными заявлениями[810]. Создание эстонского правительства так и не было провозглашено[811].

В период оккупации в Литве развили деятельность Фронт литовских активистов и Армия освобождения Литвы[812]. Их деятельность сводилась в основном к вербовке новых участников, созданию вооруженных отрядов и пропаганде среди населения. Летом 1942 г. германские власти Литвы отмечали «деятельность по выпуску листовок нелегальными националистическими и активистскими группами»[813]. Ожидая, что западные союзники придут к ним на помощь, в конце 1943 г. различные силы литовского Сопротивления объединились и сформировали Верховный комитет освобождения Литвы (ВКОЛ), который смог наладить издание подпольной прессы и организовать небольшие военизированные отряды[814]. В феврале 1944 г. литовский генерал П. Плехавичюс организовал вооружённое формирование «Местный полк» для борьбы с польскими и советскими партизанами. В это формирование вступило около 10 тыс. человек. Однако, после того как П. Плехавичюс отказался направить своё подразделение за пределы Литвы, в мае 1944 г. он был арестован германскими властями, а «Местный полк» распущен[815]. 13 июня 1944 г. ВКОЛ издал обращение «не оказывать вооруженное сопротивление Красной армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»[816]. Затем германские власти провели массовые аресты участников ВКОЛ, после чего его деятельность угасла[817].

В Латвии деятельность несоветского подполья заключалась в распространении антигерманских листовок, которые оказывали сильное влияние на настроения латышского населения[818]. Оккупанты отмечали, что во главе многих местных органов самоуправления оказались «открытые приверженцы Улманиса[819], враждебные Германии». Германские власти выявили в Латвии «усилия по объединению до того разрозненных политических течений»[820]. В этом регионе несоветское сопротивление с августа 1943 г. возглавил «Латвийский центральный совет», представлявший четыре ведущие политические партии довоенной Латвии[821]. По советским данным, подпольные организации «выпускали много листовок и газет»[822]. В листовках, которые зачастую распространялись прямо по почте, содержались призывы о провозглашении «свободной независимой Латвии и объявлении войны Германии и Советской России», а также выдвигалась программа борьбы на «два фронта»: «Мы, латыши, которые боролись против нашего самого большого врага — большевизма, также не должны забывать, что друзьями нашей земли и ее хозяевами могут быть только латыши… а не чужеземцы»[823]. В Риге были проведены в январе 1944 г. — литовско-латышская, в апреле 1944 г. — две всебалтийские конференции по сопротивлению[824]. Удар по латвийскому сопротивлению нанес арест осенью 1944 г. лидеров Латвийского центрального совета и их депортация в Германию[825]. В марте 1945 г. в Курляндии был создан координирующий орган под названием Национальный совет (германские власти поддержали это начинание), который 7 мая 1945 г. сформировал «временное правительство Латвии» во главе с Р. Осисом и Я. Андерсоном[826], деятельность которого по объективным причинам развернуть не удалось.

В Эстонии центральной фигурой движения сопротивления стал Ю. Улуотс, вокруг которого собрался так называемый Комитет актуальной истории. Наряду с ним существовал ряд более мелких групп сопротивления, поддерживавших связь с дипломатами бывшей Эстонской Республики в Финляндии и Швеции. Отличительной особенностью ситуации в Эстонии были ожидания помощи от Финляндии. Германские власти осознавали это и рассматривали финскую пропаганду как «враждебную», несмотря на то что Финляндия была союзником Германии. Деятельность несоветского подполья в Эстонии была ослаблена арестами его деятелей в апреле 1943 г. В июне 1944 г. она была возрождена — был создан Национальный комитет Эстонской республики, который поставил своей целью создание временного правительства в период между отступлением германских и вступлением советских войск. Один из эстонских политических лидеров Ю. Улуотс ставил целью удержание фронта в Эстонии с помощью эстонских частей вермахта и СС вплоть до краха Германии, чтобы затем на мирной конференции добиться для Эстонии самостоятельности. 18 сентября 1944 г. (за несколько дней до вступления Красной армии в Таллин) Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии. Было создано «правительство» во главе с О. Тийфом. Деятельность «правительства» была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА, после чего «правительство» бежало в Швецию[827].

В целом несоветское подполье в Прибалтике было достаточно пассивным. Германские власти отмечали, что оно выражалось в основном в уклонении от выполнения норм производства продукции[828], а также от трудовой мобилизации. Например, в Литве в начале 1942 г. было заполнено только 5 % от первоначальной квоты мобилизованных на работу (100 тыс. человек). Тем не менее к июлю 1944 г. оккупантам удалось вывезти на работу в Германию 75 тыс. литовцев, 35 тыс. латышей и 15 тыс. эстонцев[829]. Часть эстонцев бежала от мобилизации на германскую военную службу в Финляндию (считается, что таких было до 5 тыс. человек)[830]. В сентябре — начале октября 1944 г. значительная часть населения Риги скрылась от организованной оккупантами «эвакуации» в подвалах и на чердаках, уходила в лес и на хутора[831].

Развитию антигерманского сопротивления на оккупированной территории СССР мешали несколько факторов. Во-первых, часть общественности продолжала надеяться на перемены в политике оккупантов. В Белоруссии местные националистические круги рассчитывали на то, что в этом регионе будут созданы структуры, аналогичные Русскому комитету и Русской освободительной армии (очевидно, они надеялись, что такие структуры будут реально действующими, а не фиктивными, как Русский комитет и РОА). К июлю 1943 г. в Латвии распространялись спекуляции о том, что германские власти «вследствие дальнейших потерь [на фронте] будут вынуждены пойти на уступки по отношению к малым народам». В листовке, озаглавленной «Протест рейхсканцлеру Германии против уничтожения балтийских народов», от имени «панбалтийского» движения выдвигалось требование изменить германскую политику в Прибалтике, в том числе удалить от власти балтийских немцев и ликвидировать германскую администрацию (очевидно, оставив лишь «местное самоуправление»). В ноябре 1943 г. в Латвии призыв латышей десяти возрастов на военную службу рассматривался как повод для «извлечения политической выгоды» в отношениях с германскими властями — «Латышский легион» воспринимался как «жертва латышского народа… за которую он должен быть вознагражден автономией»[832].

Во-вторых, мешала боязнь репрессий со стороны германских властей. Хотя и утверждалось, что «немцев ненавидят в Эстонии», эстонцы сетовали, что изгнать оккупантов они не могут, так как «эстонский народ не так многочислен». С другой стороны, у части населения оккупированной территории СССР германские власти смогли воспитать сильный страх перед возвращением советской власти. Советская разведка отмечала, что «население частично верит этой пропаганде, а пленные… боятся убегать из плена». В январе 1943 г. в Ростовской области отмечался «огромный страх мести со стороны большевиков», подогреваемый германской пропагандой. В Прибалтике в начале 1943 г. во всех кругах населения ходили слухи о «предполагаемом возвращении большевиков» и делались «печальные выводы» о судьбе латышского народа. Солдаты-эстонцы, воевавшие в коллаборационистских формированиях, боялись попасть в советский плен, так как верили рассказам немецких офицеров о том, что «русские в плен не берут»[833]. Советская разведка отмечала, что в Крыму сотрудничество крымских татар с германскими властями осуществлялось «меньше за совесть и больше за страх». Некоторые крымские татары боялись прихода Красной армии, думая, что «советская власть им не простит их измены и предательства». Оккупанты активно спекулировали на таких страхах[834].

В-третьих, мешала непродуманность и противоречивость целей несоветских подпольных активистов. Например, в Латвии одни деятели призывали «срывать мобилизацию», тогда как другие говорили: «Надо пойти в легионы, это ядро будущей национальной латвийской армии»[835].

В-четвертых, часть населения оккупированной территории выражала готовность к сопротивлению, однако находилась в стадии «выжидания». Особенно это относилось к западным территориям СССР. Несоветское сопротивление в Прибалтике сознательно не инициировало вооруженное сопротивление, так как оно «только помогло бы Советскому Союзу»[836]. В апреле 1943 г. советская разведка отмечала, что «большинство литовцев надеется на восстановление полной государственной самостоятельности» и при этом «многие… якобы имеют оружие, которое они предполагают применить при благоприятной обстановке против немцев». В листовке, изданной латышским Сопротивлением, население Латвии призывали «быть дальновидным», так как «придет время, когда сыны Латвии должны будут горячо сражаться за свою собственную землю». В эстонских коллаборационистских формированиях были распространены ожидания того, что «когда Германия ослабнет, то Эстония будет восстановлена как самостоятельное государство». Эстонские солдаты рассчитывали на то, что, «когда придет время», они «повернут… оружие против немцев и выгонят их из Эстонии»[837].

В реализации своих устремлений прибалты возлагали надежды на помощь стран Запада — прежде всего Великобритании и США, в соответствии с Атлантической хартией 1941 г., которая провозглашала уважение к праву «всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить». К началу 1943 г. в Прибалтике широко обсуждалась тема создания «Северного блока государств» под главенством Швеции. Латвийский центральный совет, имевший связь со странами Запада, надеялся, что «конец войны оставит и Германию, и СССР ослабленными, позволяя Латвии восстановить свою независимость при поддержке Запада». В Эстонии надежды на помощь Запада были столь ярко выраженными, что в июле 1943 г. руководство политической полиции этого региона издало циркуляр о борьбе с англофилами. В апреле 1944 г. абвер в Эстонии раскрыл деятельность подпольной организации, которая была связана с британской разведкой. В июне 1944 г., после открытия второго фронта «англофильские настроения» в Эстонии усилились. Распространению прозападных настроений в Латвии способствовало то, что в этом регионе можно было слушать передачи британского радио, которое, в отличие от советского, «было очень хорошо слышно». В Эстонии широко распространялись слухи, что она «отойдет к Швеции». Распространенность прозападных настроений в Прибалтике была известна на советской стороне[838].

В Крыму и на Кавказе, в свою очередь, в период оккупации ярко проявился «турецкий фактор». Так, балкарские антисоветские деятели планировали отделение Балкарии от Кабарды и объединение ее с Карачаем под протекторатом Турции[839]. Этнорелигиозную связь крымских татар и ряда народов Кавказа с Турцией понимали и германские власти — заигрывая с ними, А. Гитлер «всерьез рассчитывал на поддержку со стороны Турции и мусульманского мира»[840].

В то же время часть населения СССР — особенно в западных регионах страны — в течение всего периода оккупации оставалась в состоянии политической апатии. Как отмечали германские власти, в Западной Белоруссии местное население и ранее — как при польской, так и при советской власти — «страдало экономически и этнически и поэтому, как правило, терпеливо несет трудности немецкой оккупации». В Латвии в июле 1943 г. отмечалось «апатичное отношение латышского населения ко всем политическим вопросам», тогда как «вопросы питания и экономики все еще находились на первом плане». К октябрю 1943 г., «несмотря на озабоченность населения событиями на фронте», изменений в настроениях латышей выявлено не было[841]. В заключительный период оккупации основная масса населения Западной Белоруссии как не принимала участия в советском партизанском движении, так и уклонялась от работы на оккупантов и участия в деятельности созданных германскими властями политических организаций — Белорусской центральной рады и Союза борьбы против большевизма[842]. Выжидательную позицию занимало население Прибалтики. Впоследствии некоторые жители, например в Риге, оправдывали свое бездействие тем, что они были не вооружены[843]. Политическая апатия и пассивность части населения оккупированной территории СССР были обусловлены необходимостью ежедневного выживания людей в тяжелейших условиях оккупации.

Воздействие германской пропаганды выразилось в воспитании у части населения оккупированной территории СССР боязни перед советской властью и Красной армией. В марте 1945 г. советские воины обнаружили в германском городе Картхауз[844] два письма от «советских военнопленных, находящихся на службе в германской армии», в которых пленные спрашивали: «Товарищи бойцы… скажите, пожалуйста, за что вы, русский народ, убиваете тех, которые находятся у немцев в плену?»[845] Жители Риги «были очень запуганы немцами и боялись прихода Красной армии, а еще более боялись возвращения НКВД, о котором немцы рассказывали самые ужасные вещи»[846]. Рижане опасались, «что если большевики придут, то в Сибирь увезут»[847].

Принес оккупантам свои плоды и использованный ими метод «Разделяй и властвуй». В частности, более лояльное отношение к местному населению Западной Белоруссии привело к его «умиротворению». Германские власти подчеркивали, что «приказы немецких властей выполняются местным населением» и лишь «редко заметно небольшое игнорирование, в основном из халатности». Здесь не было «преступлений по политическим мотивам», воздействие советской пропаганды было «очень слабым», и лишь малая часть населения «верила партизанам», деятельность которых местные жители воспринимали как «набеги» и «боялись их». В г. Скид ель в октябре 1943 г. слухи, пришедшие из Варшавы, о том, что «большевики уже в Минске… вызвали волнения среди местного населения», однако, когда слухи оказались ложными, население успокоилось[848].

Хотя нацистская политика и пропаганда не смогла вызвать масштабные проявления национальной розни на оккупированной территории СССР, однако она смогла разжечь тлевшие локальные конфликты. Самым трагическим из них был украинско-польский (так называемая «Волынская резня»). Вражде между этим народами способствовали в равной мере исторические противоречия между этими народами и политика оккупантов. Хотя нацисты доверяли полякам меньше, чем украинцам, они предпочитали вербовать в полицейские и иные органы на Западной Украине первых, так как среди них было больше людей со знанием немецкого языка и «западноевропейских порядков». ОУН — УПА претворяла в жизнь политику геноцида по отношению к полякам, призывая уничтожать их как «колонистов». В Западной Белоруссии германские власти отмечали «противоречия между польским и белорусским народами». К сентябрю 1943 г., в результате арестов членов польского движения Сопротивления, антагонизм между двумя народами обострился. В белорусской прессе поляки подвергались «яростной критике». Однако в целом белорусско-польские противоречия не переросли в вооруженные столкновения. Проявила себя и польско-литовская вражда. Оккупационные власти отмечали также, что в Эстонии между русскими и эстонцами создалось «явное взаимное неприятие»[849].

Нацисты разожгли антисемитизм, который ярче всего проявился на западных территориях СССР, где открытое участие в осуществлении геноцида еврейского народа приняли местные националисты. Во Львове после вступления германских войск украинские националисты учинили расправу над коммунистами и евреями[850]. В июле 1941 г. в Каунасе было убито 7800 евреев[851]. К январю 1942 г. в Литве нацистскими айнзац-командами, состоявшими на 80 % из литовцев и на 20 % из немцев, было уничтожено более 136 тыс. евреев (до 80 % еврейского населения). В Латвии к октябрю 1941 г. при поддержке местной полиции было уничтожено около 30 тыс. евреев (около 50 % еврейского населения). К январю 1942 г. еврейское население Эстонии (около 2 тыс. человек) при поддержке местных нацистов было полностью уничтожено[852]. Румынские оккупанты в Одессе также пытались разжигать «национальный антагонизм между евреями, русскими и украинцами»[853]. Транснистрия стала лагерем смерти для 100 тыс. советских и румынских евреев[854]. Летом 1942 г. из Бессарабии в концлагеря Транснистрии также было также выслано 6,1 тыс. цыган[855].

В целом в тяжелейших условиях оккупации, когда любая антигерманская деятельность каралась нацистскими властями вплоть до смертной казни и значительная часть населения пребывала в состоянии политической апатии, развитие советского сопротивления на оккупированной территории страны было несомненным успехом советской политики и пропаганды. Настроения жителей оккупированной территории СССР были бы еще более просоветскими, если бы не ошибки советской власти, допущенные ею в довоенный период при проведении национализации, коллективизации, расказачивания, репрессий и пр. Так, некоторые коллаборационисты сообщали советским партизанам, что они перешли бы на сторону советской власти, если бы она «обещала отменить колхозы»[856]. Население Прибалтики, традиционно питавшее антигерманские настроения и оказавшееся в предвоенный период перед угрозой захвата Третьим рейхом, также могло активнее поддержать СССР, если бы не ошибки, связанные с ускоренной «советизацией» Прибалтики. Эту ситуацию можно проиллюстрировать словами жителя Риги А. Орэ: «Больше мы тяготели к России, и наше желание исполнилось — в 1940 г. Латвия стала советской. Но когда русские увезли в свой тыл около 40 тыс. латышей, у многих из нас появился перевес симпатии к немцам. К тому же немцы, оккупировав Латвию, проводили усиленную пропаганду, что большевики разорят и нарушат самостоятельность Латвии»[857].

Еще одной проблемой, затруднившей развитие сопротивления на оккупированной территории СССР, стала слишком поздно начатая перестройка советской политики. Сознание многих граждан Советского Союза — особенно молодежи — было испорчено антипатриотичной идеологией 1920-х гг. В составленной ЦК ВЛКСМ «Докладной записке о некоторых вопросах массово-политической работы в освобожденных районах» от 17 мая 1943 г. утверждалось, что одной из причин предательства и морального разложения молодежи на оккупированной территории СССР стали недостатки в преподавании истории: «В школах и вузах воспитание проводится слабо, занимаются перечислением дат, имен, рассказывают о борьбе вообще, о культуре вообще. Ничего не говорят о том народе, который создал эту культуру. Не показывают, что великий русский народ и его передовая часть — русский рабочий класс — в своем развитии опередили весь мир, совершив Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Не показывают и не доказывают, что называться русским, украинцем, грузином и т. д. есть великая честь, не воспитывалось понятие чести, национальной гордости. Замалчивалось все национальное, растворяли все великое, [что] создано тем или иным народом, в общем понятии интернационализма. В воспитании проводилось не всегда правильное понятие интернационализма, не как поднятие каждой национальности до общего высокого уровня развития, а как проповедь, что нет никакой разницы между русскими, немцами, французами и т. д. Это привело на практике к делению немцев на „добрых“ (немецкие рабочие и крестьяне, к которым-де надо хорошо относиться, „просвещать“ их) и на „злых“ — фашистов». Авторы докладной записки подчеркивали экстренную необходимость «воспитывать у нашей молодежи чувства глубокой любви к родине, национальной гордости, патриотизма»[858].

Тем не менее в целом советская национальная политика в период Великой Отечественной войны была эффективной. Для отношений между разными народами СССР была характерна атмосфера национальной терпимости и уважения, взаимопомощи и поддержки[859]. При этом война приобрела «национальный характер» — как столкновение между враждующими народами — советским и германским. Такая окраска войны была подмечена британским журналистом А. Вертом еще в июле 1941 г.: «Я часто спрашивал, что заставляет русских так воевать? Они защищают… свою страну, свой режим, которые… являются частями одного целого. Больше нет разделительной линии между „советский“ и „Россия“. Даже старшее поколение приняло это»[860]. Эффективность советской политики признавали оккупационные власти[861], которым были известно, что «отнюдь не коммунистически настроенные советские граждане с энтузиазмом борются в рядах Красной армии, будучи уверенными, что они защищают не коммунизм, а Россию»[862].

Власть и религия

В первый же день войны, 22 июня 1941 г., несмотря на открыто враждебное отношение к церкви со стороны Советского государства, глава РПЦ митрополит Сергий (Страгородский) издал патриотическое послание к православным верующим страны, в котором отметил, что «повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона». Митрополит Сергий призвал вспомнить «святых вождей русского народа… Александра Невского, Дмитрия Донского, полагавших свои души за народ и Родину» и благословил народ на «предстоящий всенародный подвиг». Священнослужителей он призвал не оставаться молчаливыми наблюдателями за ходом войны, а ободрять малодушных, утешать огорченных, напоминать о долге колеблющимся[863].

С аналогичным посланием к пастве обратился 26 июня 1941 г. митрополит Ленинградский Алексий (Симанский). По воспоминаниям очевидцев, эти послания церковных иерархов нашли отклик, «охватывая не только… священство, но и гораздо более широкие круги»[864]. Во всех церквах Советского Союза священники вдохновляли людей на борьбу с врагом, руководствуясь принципом: «Родина и Церковь, патриотизм и Православие — едины»[865]. Такая позиция церкви имела особую значимость для православных христиан нашей страны, сотни тысяч которых участвовали в боевых операциях на фронте и в партизанских отрядах, трудились в тылу. О воздействии на народ патриотических обращений РПЦ говорит тот факт, что оккупанты расстреливали священников за их чтение перед паствой[866].

Несмотря на то что оба церковных иерарха, не задумываясь о последствиях, фактически нарушили закон, который запрещал вмешательство церкви в дела государства[867], есть косвенные свидетельства позитивного отношения советского руководства к посланию патриаршего местоблюстителя от 22 июня 1941 г.[868] Можно согласиться с мнением ряда исследователей, что патриотическая позиция церкви могла быть также обусловлена пониманием сохранявшейся непрочности положения РПЦ, которое могло еще более пошатнуться, если бы кто-то из ее иерархов пошел на сотрудничество с врагом[869]. Возможно, патриарший местоблюститель понимал, что отступление Красной армии на фронте увеличивало опасность репрессий в отношении его и других иерархов — власти могли опасаться, что те могут последовать примеру экзарха Прибалтики митрополита Сергия (Воскресенского), вставшего на путь сотрудничества с оккупантами[870].

7 октября 1941 г. патриарший местоблюститель получил от властей указание эвакуироваться, но не подчинился этому приказу незамедлительно, а остался в Москве, одновременно составив завещание, в котором указал своим преемником митрополита Алексия[871]. 14 октября 1941 г., еще оставаясь в Москве, патриарший местоблюститель издал послание с резким осуждением в адрес коллаборационистов из числа священнослужителей, оставшихся на оккупированной территории. Это выступление могло оказать воздействие на решение властей действительно эвакуировать патриаршего местоблюстителя, вместо того чтобы найти другой путь для предотвращения угрозы его захвата оккупантами или добровольного перехода на их сторону. Патриарший местоблюститель был эвакуирован из Москвы в Ульяновск 14 октября 1941 г. в одном вагоне с главой Обновленческой церкви А. Введенским[872], архиепископом Русской православной старообрядческой церкви Иринархом и руководителями баптистской общины[873]. Этот факт говорит о том, что советское руководство все еще присматривалось к действиям патриаршего местоблюстителя и РПЦ, в целом не предоставляя им приоритета по отношению к другим религиозным учреждениям. В Ульяновске патриарший местоблюститель первое время находился фактически под домашним арестом[874].

Однако в связи с тем, что патриарший местоблюститель и церковь продолжали свою патриотическую деятельность, в дальнейшем наметилось потепление в отношениях государства и церкви, примером чего могут служить такие факты, как изданное ЦК ВКП(б) 7 октября 1941 г. указание о неправильности закрытия церквей в Свердловской области (в июле — августе 1941 г. было закрыто 9 церквей и 2 часовни, несмотря на возражения верующих)[875], а также разрешение вечернего благовеста и крестного хода в Москве на Пасху 1942 г., для чего был фактически отменен комендатский час[876]. Без официального роспуска перестали функционировать Союз воинствующих безбожников и выходить его издания «Безбожник» и «Антирелигиозник»[877]. Были закрыты некоторые антирелигиозные музеи[878]. В 1941–1947 гг. литература по антирелигиозной тематике в СССР практически не публиковалась, хотя до 1940 г. ежегодно выходило около 2 тыс. названий тиражом более 2,5 млн экземпляров. Исчезли из политического лексикона такие понятия, как «антирелигиозная борьба», «безбожники», «мракобесы-церковники»[879].

Изменения в политике по отношению к церкви были обусловлены также и тем, что война и связанные с ней невзгоды заметно усилили религиозность среди населения. Храмы вновь стали наполняться молящимися, увеличилось число обрядов[880]. О росте религиозности и соответствующих ожиданиях со стороны народа можно судить по тому факту, что Пензенскую область в июле 1942 г. всколыхнули слухи, что «26 государств якобы объявили Советскому Союзу ультиматум о роспуске колхозов и открытии церквей»[881]. В темные дни войны власть была крайне заинтересована в том, чтобы не антагонизировать массы верующих Советского Союза, но заручиться их поддержкой в защите страны и одержании победы над захватчиками[882]. Причину прекращения антирелигиозной пропаганды и разрешения большей веротерпимости следует искать также не только в негласном одобрении советским правительством патриотической позиции церкви, но и в необходимости противодействовать германской пропаганде, спекулировавшей на «безбожности» советской власти. Однако существенного облегчения участи Русской православной церкви в первый период войны не произошло[883].

Тем не менее патриотическую позицию в первый же период войны заняли также Русская православная старообрядческая церковь и Обновленческая церковь[884], которая к этому времени изрядно поредела и растеряла своих последователей (в 1932 г. у обновленцев было 14–15 % православных приходов)[885].

На 1 июня 1941 г. в СССР имелось 1312 мечетей[886] (до Октябрьской революции их было 14 тыс.)[887] и 8052 мусульманских священнослужителя[888] (в довоенное время было репрессировано от 30 до 50 тыс. исламских священнослужителей)[889]. Тем не менее ислам продолжал играть огромную роль в жизни народов, которые традиционно придерживались этой религии. С началом войны началась новая эра в отношениях между советской властью и исламом. Группа муфтиев во главе с Г. З. Расулевым возглавила движение в подержку советской власти и борьбы с фашистскими захватчиками[890]. 18 июля 1941 г. Г. З. Расулев обратился с первым воззванием к мусульманам Советского Союза, призывая их «подняться на защиту их родной земли, молиться в мечетях о победе Красной армии и благословить своих сыновей, сражающихся за правое дело». Затем последовали еще два воззвания, в том числе к мусульманам всего мира, в которых они призывались «во имя Ислама встать на защиту мусульман и народов России, их мирной жизни и религии»[891].

В сентябре 1941 г. советское руководство приняло решение поддержать деятельность Г. З. Расулева с целью «нейтрализации распространяемой… из Берлина и Рима антисоветской пропаганды среди мусульманского мира»[892] (эту деятельность у нацистов возглавлял бывший великий муфтий Иерусалима Хаджи Мухаммед Амин эль-Хусейни, бежавший в Германию после провала антибританских восстаний в Палестине и Ираке в 1940 г.)[893]. Советские органы приняли решение организовать радиомитинг «представителей восточных (мусульманских) народов СССР» и издать «Обращение к верующим мусульманам СССР и всего мира от религиозных мусульманских центров СССР»[894].

15–17 мая 1942 г. в Уфе было созвано совещание, в котором приняли участие 85 духовных лидеров ислама в СССР. Совещание приняло «Обращение», в котором приводились ссылки на историческое противостояние мусульман и германцев, а также факты уничтожения мусульман нацистами и итальянскими фашистами в Абиссинии, Албании, Ливии, Крыму. В обращении содержался призыв «не жалея сил, сражаться на поле брани за освобождение великой Родины, всего человечества и мусульманского мира от ига фашистских злодеев», показать «перед всем миром верность своей Родине», молиться «в мечетях и молитвенных домах о победе Красной армии», а также помнить, «что победа врага принесет Родине большие бедствия, наука и культура погибнут, религия, язык и обычаи мусульман исчезнут». «Обращение» содержало некоторые перегибы, в частности сообщение о немецких зверствах над мусульманами в Крыму (оккупанты были обвинены в «разрушении мечетей», «удалении религиозных символов», «запрещении общих молитв» и «подавлении национальных и религиозных традиций любым вообразимым способом»)[895]. На самом деле такого не было. Мало того, по некоторым данным, крымско-татарское население получило от оккупантов разрешение на открытие около 40 мечетей[896]. «Обращение» было издано массовым тиражом на татарском, казахском, узбекском, таджикском, туркменском и киргизском языках и распространено среди верующих мусульман СССР[897] и зарубежных стран, наряду с интервью Г. З. Расулева, в котором он называл муфтия Х. А. эль-Хусейни человеком, который предал веру предков и добровольно молился «нацистскому „богу“ Вотану»[898].

Патриотическая деятельность мусульманских священнослужителей способствовала мобилизации мусульманских народов СССР на защиту Родины. В результате активизации работы мусульманского духовенства увеличилось число посещающих мечети, имело место привлечение к религии женщин и молодежи. В мечети Центрального духовного управления мусульман в Уфе число присутствовавших на праздничных молениях доходило до 3 тыс. человек[899].

9 июля 1941 г. Армянская апостольская церковь (ААЦ) выпустила воззвание к армянскому народу с целью «воспламенить сердца армянского народа патриотическими чувствами, поднять всех армян… на оборону отечества». Все зарубежные епархии ААЦ получили указание «совершить молебствия и возносить молитвы Всевышнему, благословить оружие Красной армии и пожелать ей успеха». В послании «К армянскому народу» от 31 июля 1941 г. глава ААЦ писал: «Армяне, кроме Советской Армении, не имеют другой Родины…Поддержка Советского Союза — есть поддержка Армянской страны. Победа Советского Союза — есть победа нашего народа». Эти слова были обращены не только к советским армянам, но и к армянской диаспоре за рубежом. В 1942–1943 гг. были изданы другие патриотические воззвания, в том числе «Ко всем армянам мира»[900]. Таким образом, патриотическая деятельность ААЦ была направлена на верующих армян, как в СССР, так и вне страны.

В первый период войны не произошло существенных изменений в отношении государства к буддизму. Буддийская конфессия была полностью разгромлена в конце 1930-х гг., что не делало возможным какую-либо деятельность буддийских иерархов в начале войны. Хотя преследований верующих буддистов не было, однако, по мнению ряда исследователей, в отношении их у советского руководства могли быть определенные подозрения в «нелояльности», так как союзник Германии и потенциальный агрессор Япония идентифицировалась как страна, эксплуатировавшая буддизм для своих собственных целей[901].

Московский раввин Ш. Шлифер возглавил патриотическую деятельность иудейских общин СССР. В августе 1941 г. он выступил на митинге еврейского народа, будучи там единственным религиозным представителем. В своем выступлении он привел пример «великого раввина Шнейр-Залмана, который во время войны с Наполеоном не жалел усилий, чтобы убедить евреев помочь русским любым возможным способом в борьбе против врага»[902]. Речи и послания раввина Ш. Шлифера были главным связующим звеном между религиозными евреями России и их собратьями в других странах. Послабления в отношении иудаизма были отмечены с самого начала войны. В частности, в Биробиджане стала открыто действовать синагога (до войны работала на нелегальном положении)[903].

В период коренного перелома в войне Русская православная церковь продолжала проявлять твердую патриотическую позицию, направив свои усилия в том числе на противодействие коллаборационизму. 22 сентября 1942 г. патриарший местоблюститель издал послание, в котором выразил категорический протест против сотрудничества прибалтийских епископов с оккупантами, а в принятом в тот же день «Определении» церковь потребовала от них дать объяснение «с опубликованием в печати» и «принять все меры к исправлению». Причиной таких действий РПЦ послужило то, что в августе 1942 г. в оккупированной Риге состоялся съезд православных епископов, оставшихся на оккупированной территории СССР, на котором иерархи во главе с митрополитом Сергием (Воскресенским), не порывая официально связи с РПЦ, выступили против патриотических обращений патриаршего местоблюстителя, а также послали приветственную телеграмму А. Гитлеру. В сентябре — октябре 1942 г. НКВД СССР негласно содействовал распространению послания патриаршего местоблюстителя и «Определения» РПЦ на оккупированной территории Прибалтики[904].

В марте 1943 г. РПЦ осудила украинских «раскольников» и коллаборационистов, выдвинув к их лидеру архиепископу Поликарпу (Сикорскому) требование «оправдаться»[905]. На оккупированной территории были распространены патриотические обращения патриаршего местоблюстителя («Рождественское» от 4 января 1943 г. и посвященное двухлетию Отечественной войны), а также послание лениградского митрополита Алексия к населению оккупированной территории Ленинградской области от 25 апреля 1943 г.[906] Через Всеславянский антифашистский комитет распространялись обращения иерархов РПЦ, в том числе под заголовками «Бог благословляет народную справедливую войну против гитлеровских захватчиков», «О свободе религии в СССР», «Немцы — злейшие враги христиан»[907].

2 ноября 1942 г. митрополит Киевский и Галицкий Николай был назначен членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам и общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК)[908]. Несомненно, это решение было мотивировано прежде всего желанием усилить пропагандистский потенциал комиссии[909], однако оно же явилось одним из проявлений налаживания отношений с РПЦ. В дальнейшем митрополит Николай стал связующим звеном между церковью и государством и в других сферах деятельности. 10 мая 1943 г. он принял участие во Всеславянском митинге[910], а затем принимал участие и в других мероприятиях Всеславянского антифашистского комитета[911]. ЧГК привлекала священнослужителей РПЦ к работе своих комиссий на местах[912].

Новый период в отношениях между государством и конфессиями ознаменовался публикацией 10 ноября 1942 г. в центральной советской прессе телеграмм высших церковных иерархов РПЦ — патриаршего местоблюстителя и митрополита Николая, адресованных И. В. Сталину по случаю 25-летней годовщины советской власти. Патриарший местоблюститель приветствовал И. В. Сталина как «богоизбранного вождя наших воинских и культурных сил, ведущего нас к победе над варварским нашествием, к мирному процветанию нашей страны и светлому будущему ее народов». Митрополит Николай от имени верующих Украины передал И. В. Сталину «горячие молитвенные пожелания от Всевышнего здравия Вашего на долгие годы, а нашей дорогой родине скорейшего очищения под Вашим водительством от немецкой нечисти»[913]. Телеграммы церковных иерархов на имя И. В. Сталина свидетельствовали не только о продолжении патриотической политики церкви, но и о начале сближения политических позиций церкви и советского руководства, в том числе по ситуации на оккупированной территории Украины, где в это время ширились и церковный раскол, и антисоветское националистическое движение.

5 января 1943 г. в телеграмме на имя И. В. Сталина патриарший местоблюститель сообщил, что РПЦ инициировала сбор пожертвований на постройку танковой колонны имени Дмитрия Донского[914] (с таким призывом к пастве церковь обратилась 30 декабря 1942 г.)[915]. Патриарший местоблюститель попросил разрешения открыть в Госбанке специальный счет для перечисления этих пожертвований[916]. До тех пор банковского счета у РПЦ не было, так как она, как и все религиозные организации, по Декрету об отделении церкви от государства 1918 г. и Закону от 8 апреля 1929 г. была лишена права иметь атрибуты юридического лица[917]. Получив лично от И. В. Сталина разрешение открыть банковский счет[918], церковь де-факто стала юридическим лицом.

Первое время видимые через призму официальной пропаганды отношения между государством и церковью базировались только на «материальной» основе. В центральной прессе публиковались новые «отчеты» иерархов перед И. В. Сталиным в том, как церковь помогает фронту, и выражения готовности помогать и далее[919]. Ответы И. В. Сталина иерархам не отличались разнообразием: «Прошу передать православному русскому духовенству и верующим мой привет и благодарность Красной армии за заботу о бронетанковых силах Красной армии» и т. и.[920] За короткое время на танковую колонну имени Дмитрия Донского было собрано более 8 млн рублей[921]. На местах материальную помощь властям оказывали монастыри[922].

Советское руководство не могло не учитывать религиозный подъем в народе. Оно решило больше не чинить препятствий этому подъему. В мае 1943 г. вновь были разрешены ночные пасхальные богослужения[923]. Послабления были даны и на территории, освобожденной от оккупации, где налицо было возрождение религии. Эта ситуация была проблематичной для советской власти[924]. Ответом на нее стало постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей на территории, освобожденной от немецкой оккупации» от 1 декабря 1942 г., которое предписывало воздерживаться от огульного закрытия восстановленных при оккупантах церквей[925]. Так, в Курске почти все открытые при оккупации церкви продолжали работать и после освобождения[926].

Тем не менее власть установила жесткие пределы послаблений в сторону церкви. В частности, НКГБ пресекал попытки церкви входить в непосредственные сношения с командованием госпиталей и ранеными под видом шефства. Власти на местах ощущали беспокойство в связи с оживлением религиозных настроений — например, в июне 1943 г. Пензенский обком сообщил в ЦК ВКП(б) о своей озабоченности фактами «настроений за открытие церквей» и проведением религиозных шествий[927].

Всё расставили на места события сентября 1943 г., которые подвели официальную основу под изменение курса государственной политики по отношению к Русской православной церкви и, как следствие, к другим религиозным институтам в СССР. 4 сентября 1943 г. И. В. Сталин принял патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия, ленинградского митрополита Алексия и экзарха Украины митрополита Николая. Официально сообщалось, что «во время беседы Митрополит Сергий довел до сведения Председателя Совнаркома, что в руководящих кругах православной церкви имеется намерение в ближайшее время созвать Собор епископов для избрания Патриарха Московского и всея Руси и образовать при Патриархе Священный Синод. Глава Правительства И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предположениям и заявил, что со стороны Правительства не будет к этому препятствий. На беседе присутствовал Заместитель Председателя Совнаркома СССР тов. В. М. Молотов»[928]. За всю историю советской власти это был первый случай официальной встречи руководителей государства и иерархов церкви.

Причины принятия советским руководством окончательного решения о стратегическом союзе («конкордате») с Русской православной церковью были как внутриполитическими (моральная мобилизация населения, сбор средств, борьба с коллаборационизмом), так и внешнеполитическими. Причем последние, очевидно, оказались решающими. В 1943 г., после коренного перелома в войне, И. В. Сталин в качестве одного из инструментов послевоенной внешней политики выбрал разрушение «римско-католической империи» и превращение РПЦ в «Центр международного православия». Об этом он сообщил 4 сентября 1943 г. Г. М. Маленкову, Л. П. Берии и представителю НКГБ Г. Г. Карпову в беседе, которая состоялась до встречи с церковными иерархами. При этом И. В. Сталин дал понять, что его внешнеполитические устремления связаны только с РПЦ и не касаются других вероисповеданий в стране. Также в преддверии Тегеранской конференции И. В. Сталин, очевидно, рассчитывал на то, что возрождение патриаршества могло было быть позитивно воспринято союзниками[929].

Церковь стала использоваться государством во внешнеполитических целях еще в 1942 г., когда по решению политбюро ЦК ВКП(б)[930], но под эгидой Московской патриархии в великолепном для военных времен исполнении была издана книга «Правда о религии в России», которая в розовых красках рассказывала о том, что в СССР царит свобода совести[931]. В издании этой книги было прежде всего заинтересовано советское руководство, хотя и сама РПЦ получила некоторую пользу в области своих международных сношений[932], например в налаживании отношений с главой Англиканской церкви, архиепископом Кентерберийским X. Джонсоном, которому были отосланы 500 экземпляров этой книги[933]. Она была также распространена среди русских эмигрантов в США[934]. Среди других внешнеполитических шагов церкви, которые были осуществлены при поддержке государства, — обращения к румынским солдатам в ноябре 1942 г., румынским пастырям и пастве в декабре 1942 г., «ко всем христианам в Югославии, Чехословакии, Элладе и других странах»[935], к славянским народам от 23 апреля 1943 г.[936]

Таким образом, к середине 1943 г. церковь уже служила государству по части укрепления морального духа людей, сбора денежных пожертвований, предотвращения коллаборационизма на оккупированных территориях, поддержки антифашистского сопротивления в православных странах Европы. В дополнение, ее потенциальные возможности можно было использовать для агитации среди союзников к открытию Второго фронта и для поддержки антиватиканской пропаганды. Взамен Советское государство выразило готовность пойти на определенные уступки со своей стороны[937], но при этом было намерено поставить церковь под жесткий контроль, сделав ее послушно управляемой в своей политической игре[938].

Последствия встречи И. В. Сталина с иерархами РПЦ явились переломными для всей истории церкви в советское время. Уже 8 сентября 1943 г. состоялся собор, в котором приняли участие 19 высших иерархов церкви. На соборе были избраны патриарх Московский и всея Руси (им стал патриарший местоблюститель митрополит Сергий) и Священный синод. Советская пресса подчеркивала, что «собор единогласно принял оглашенное митрополитом Сергием обращение к правительству СССР с выражением благодарности за внимание к нуждам русской православной церкви»[939]. Собор принял антиколлаборационистское постановление, указывавшее, что «всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик — лишенным сана»[940].

Патриархат, с октября 1941 г. находившийся в эвакуации в Ульяновске, был возвращен в Москву. Ему был предоставлен особняк бывшего германского посольства. С 12 сентября 1943 г. был возобновлен выпуск «Журнала Московской патриархии»[941]. 28 ноября 1943 г. СНК СССР разрешил открыть в Москве Православный богословский институт и богословско-пастырские курсы[942]. С 1943 г. резко сократился размах репрессий в отношении клириков и верующих[943].

14 сентября 1943 г. при СНК СССР был создан Совет по делам Русской православной церкви, который возглавил Г. Г. Карпов. Были назначены уполномоченные Совета при СНК республик и облкрайисполкомах. В Положении о Совете по делам РПЦ, утвержденном постановлением СНК СССР 7 октября 1943 г., была установлена главная функция Совета — осуществление связи между правительством СССР и патриархом Московским и всея Руси по вопросам РПЦ, «требующим разрешения правительства СССР»[944]. На самом деле задача Совета по делам РПЦ заключалась в осуществлении контроля над тем, как церковь служит Советскому государству и его политике[945]. Об истинном отношении государства к церкви (утилитарное использование и полный контроль) говорит тот факт, что Г. Г. Карпов был кадровым сотрудником НКГБ, где вплоть до 1955 г. (уже в рамках МГБ — КГБ) возглавлял 4-й отдел III секретно-политического управления, ответственного в том числе за борьбу с «церковно-сектантской контрреволюцией»[946].

К реализации широких внешнеполитических функций церковь приступила немедленно. Уже в сентябре 1943 г. состоялся визит в Москву делегации Англиканской церкви во главе с архиепископом Йоркским X. Джонсоном. Делегация встретилась с патриархом Сергием и митрополитом Николаем и побывала на службе в патриаршем соборе, где была приглашена в алтарную часть. Архиепископ произнес в соборе короткую речь о единстве двух церквей против общего врага[947]. X. Джонсону советским руководством была отведена роль «проповедника хорошего отношения к СССР в Англии». За свою деятельность 20 июля 1945 г. он получил орден Трудового Красного Знамени[948].

Внешнеполитический аспект деятельности церкви был использован советской пропагандой для разъяснения населению перемен в религиозной политике: «Наши армии скоро вступят в славянские государства, которые не знали преимуществ коммунистического образования. Какой смысл тогда будет у Всеславянского комитета в Москве, если мы продолжим старую политику по отношению к церкви? Наша новая политика по отношению к религии будет ценна для подавления антисоветской пропаганды католиков, лютеран и других религиозных групп»[949].

26 ноября 1943 г. СНК СССР издал постановление «О порядке открытия церквей», согласно которому решение об открытии каждого конкретного храма должно было рассматриваться СНК республик и облкрайисполкомами, а затем направляться в Совет по делам РПЦ для окончательного решения вопроса. Отказ в открытии утверждался на месте, при этом в Совет по делам РПЦ направлялась копия этого решения[950]. Очевидно, уже сама процедура разрешения вопроса об открытии храма затрудняла получение положительного ответа. Поэтому разрешение на открытие храмов оказалось фикцией: за 1944–1945 гг. в Совет по делам РПЦ поступило 5770 ходатайств, но удовлетворено было только 414[951]. Совет по делам РПЦ руководствовался прямым указанием В. М. Молотова, данным осенью 1943 г.: «Пока не следует давать никаких разрешений на открытие церквей… Открыть церкви в некоторых местах придется, но нужно будет сдерживать решение этого вопроса правительством»[952].

Новая политика советского правительства принесла изменения в положение Грузинской православной церкви (ГПЦ), которая в 1917 г. в одностороннем порядке объявила о независимости от РПЦ (восстановила статус-кво 1811 г.). В 1943 г. И. В. Сталин, который с семинарских дней имел глубокие познания о грузино-русском церковном конфликте, взял на себя миссию «миротворца» в отношениях между двумя церквями[953]. 14 ноября 1943 г. Синод РПЦ принял постановление о признании автокефалии Грузинской церкви. Автокефалия была неубедительно обоснована тем, что Грузинская ССР «входит в Советский Союз как отдельная республика, имеет в известных границах свое государственное управление и точно определенную территорию»[954]. 19 ноября 1943 г. было провозглашено возобновление канонического общения РПЦ и ГПЦ[955]. Однако в отношении автокефалии грузинское православие, по замыслу властей, должно было оставаться исключением, а не прецедентом[956].

«Конкордат» между Советским государством и Русской православной церковью ознаменовал начало конца Обновленческой церкви. До этого советское руководство не отвергало сотрудничества с обновленцами по вопросам мобилизации патриотических сил внутри страны и на оккупированной территории. В частности, НКВД СССР способствовал распространению патриотических обращений главы Обновленческой церкви А. Введенского к верующим Кавказа в августе 1942 г. и по случаю Пасхи в апреле 1943 г. (причем тиражом, равным тиражу обращения патриаршего местоблюстителя РПЦ)[957]. Однако после заключения «конкордата» ситуация изменилась. 12 октября 1943 г. Г. Г. Карпов доложил И. В. Сталину о том, что «Совет по делам РПЦ считает целесообразным не препятствовать распаду обновленческой церкви и переходу обновленческого руководства в патриаршую сергиевскую церковь»[958]. Новая политика советского правительства внесла растерянность и панику в руководящие обновленческие круги[959].

Изменений в положении Русской православной старообрядческой церкви (РПСЦ) не произошло, хотя очевидно, что Советское государство с одобрением воспринимало патриотическую деятельность РСПЦ: при помощи органов НКВД СССР на оккупированной территории распространялись обращения главы РСПЦ архиепископа Московского и всея Руси Иринарха, в которых он призывал помогать партизанам и Красной армии. Впоследствии возможности РСПЦ стали использоваться во внешнеполитическом плане. В частности, в июле 1944 г. НКГБ СССР распространил два патриотических обращения РСПЦ «к старообрядцам освобожденных районов Бессарабии, Молдавии и Румынии»[960].

29 октября 1943 г. по решению СНК СССР при Совнаркоме Армянской ССР был создан Совет по делам Армяно-Григорианской церкви, в задачу которому было поставлено осуществление «связи между правительством Армянской ССР и католикосом всех армян по вопросам Эчмиадзина, требующим разрешения правительства Армянской ССР»[961]. Советское руководство использовало в своих целях внешнеполитические возможности Армянской апостольской церкви (ААЦ) по идеологической работе с армянской диаспорой за рубежом. В октябре 1943 г. НКГБ СССР оказал ААЦ помощь в издании церковного календаря на 1944 г., предназначенного для распространения за рубежом, с целью «укрепления [советского] влияния на заграничные епархии» ААЦ[962].

Аналогичным образом власти строили взаимоотношения с протестантскими общинами. В июле 1943 г., в связи с ожидавшимся приездом делегации Англиканской церкви, был разрешен переезд руководства Всесоюзного совета евангельских христиан (ВСЕХ) из Ульяновска в Москву. В январе 1943 г. НКВД распространил на оккупированной территории СССР патриотическое обращение ВСЕХ. Возможности протестантских религиозных центров были использованы и при борьбе с уклонением баптистов и евангелистов, проживавших на вновь на освобожденной территории, от военной службы. В декабре 1943 г. НКГБ СССР распространил среди протестантов патриотическое обращение «по военному вопросу» от имени Всесоюзного совета евангельских христиан и баптистов (ВСЕХБ)[963].

17 октября 1943 г. в Ташкенте состоялся съезд мусульманского духовенства и верующих Средней Азии и Казахстана, на котором было создано Духовное управление мусульман (ДУМ) Средней Азии и Казахстана[964]. Съезд принял обращения к верующим мусульманам Средней Азии и стран Востока и к верующим мусульманам Крыма, в которых говорилось о том, что нацисты поставили своей целью осквернить мусульманские святыни, «уничтожить национальную культуру народов Туркестана и Казахстана, предать огню костров сокровища [их] науки и знания». Указывалось, что нацисты считают «все народы мира низшей расой, а восточные — мусульманские народы обезьянами». Обращение вменяло в обязанность мусульманским священнослужителям призывать «правоверных отвагой и геройством на фронте, честным и самоотверженным трудом в тылу ускорить час победы». Обращение содержало некоторые преувеличения относительно ликвидации оккупантами «национальной самостоятельности крымских мусульман» и их издевательств над мусульманскими «бытовыми обычаями и религией». Оба обращения были инспирированы советским руководством, а их текст согласован с НКГБ Узбекской ССР и ЦК КП(б) Узбекистана. В декабре 1943 г. НКГБ СССР размножил и распространил 15 тыс. экземпляров обращения среди верующих мусульман Средней Азии и Казахстана, а также за рубежом[965].

Отношения между государством и иудейской религиозной общиной базировались на использовании авторитета общины для мобилизации общественного мнения зарубежных евреев. В качестве примера можно привести обращение 13 раввинов Советского Союза (в том числе из Москвы, Риги, Одессы, Киева, Харькова, Ташкента, Пинска, Бреста, Житомира), которое в декабре 1943 г. было отослано советскими властями в Еврейское телеграфное агентство в Нью-Йорке. В обращении говорилось: «В этот священный час, когда для еврейства настал момент „быть или не быть“ — ни на минуту не забывать наш священный долг всячески помочь доблестной Красной армии и Советскому Союзу… Требуйте постоянно и неутомимо от стран и государства, гражданами которых вы являетесь, скорейшего принятия сверхчеловеческих мер для полнейшего разгрома»[966].

Пожалуй, единственным религиозным течением, которое не встало на патриотическую платформу и осознанно поддерживало курс на конфронтацию с советской властью, было православное сектантство. В конце войны приверженцы секты «Истинно-православные христиане» подверглись репрессиям[967].

В заключительный период войны положение Русской православной церкви существенно улучшилось: епископат церкви насчитывал 25 архиереев[968]. В 1944 г. было открыто 208, в 1945 г. — 510 храмов[969]. Если на 15 марта 1943 г. у РПЦ было 27 епархий (на неоккупированной территории), то на начало 1946 г. — 58 епархий, 10 547 церквей, 3 духовных учебных заведения, 1 церковное периодическое издание[970], 61 архиерей в СССР, 17 архиереев за границей, 9254 священника, 30 % из которых начали службу в годы войны[971]. Сотни священников были выпущены из тюрем и лагерей[972].

Соотношение числа ходатайств и открытых церквей по годам было таким: 1944 г. — 6402 и 207 (3,23 %), 1945 г. — 6025 и 509 (8,45 %), 1946 г. — 5105 и 369 (7,23 %), 1947 г. — 3087 и 185 (5,99 %)[973]. Таким образом, в период 1944–1947 гг. максимальное число открытых храмов, как в абсолютном, так и в процентном отношении к числу поданных ходатайств, пришлось на 1945 г. Объяснить это можно тем, что прихожане церквей, открытых во время оккупации, оказывали сопротивление против закрытия при возвращении советской власти[974]. 1 декабря 1944 г. было издано постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей и молитвенных зданий на территории, освобожденной от немецкой оккупации», которое предписывало «не проводить кампании по огульному возврату зданий, переданных немцами под церкви», а делать это постепенно, изыскивая возможность предоставления верующим других зданий[975].

Кроме увеличения числа приходов, в заключительный период войны произошло существенное укрепление материально-технического положения РПЦ, в том числе в части обеспечения ее транспортом и горючим за счет Совета по делам РПЦ. 30 июня 1944 г. было принято постановление СНК СССР о передаче церкви «предметов культа» из числа национализированного, конфискованного и выморочного имущества. 24 августа 1944 г. СНК СССР дал Госбанку СССР разрешение открывать для Московской патриархии, епархиальных управлений и церковных приходов текущие счета для хранения церковных средств. Произошло укрепление образовательной базы церкви: 10 мая 1944 г. СНК СССР разрешил РПЦ открыть в Саратове Богословско-пастырские курсы[976], 14 июня 1944 г. — Богословский институт и Богословские курсы в Новодевичьем монастыре[977].

Активное участие в регулировании государственно-церковных отношений принимало руководство союзных республик. В частности, 22 февраля 1944 г. первый секретарь ЦК КП(б)У Н. С. Хрущев принял представителей православной общины Украины, где находилась большая часть вновь открытых в СССР храмов, в том числе возобновившая свою деятельность Киево-Печерская лавра[978].

Политическое упрочение «конкордата» между государством и церковью произошло в годы патриаршества Алексия I. После кончины патриарха Сергия 15 мая 1944 г.[979] ленинградский митрополит Алексий вступил в должность патриаршего местоблюстителя. Весь период блокады он безотлучно находился в Ленинграде, был награжден медалью «За оборону Ленинграда»[980]. По некоторым данным, митрополиту разрешили остаться в осажденном городе специально, чтобы поддержать моральный дух населения. По воспоминаниям блокадников, проповеди митрополита Алексия были полны патриотического подъема и давали много душевной силы ленинградцам, помогали им выжить[981]. На некоторых богослужениях в Никольском кафедральном соборе Ленинграда присутствовало командование Ленинградского фронта[982]. В изданных в 1944 г. патриотических посланиях по случаю Пасхи и освобождения Ленинградской области митрополит Алексий утверждал, что «советская власть» — это «наша власть», и призывал помогать Красной армии[983].

18 мая 1944 г. в кафедральном патриаршем Богоявленском соборе в Москве состоялось отпевание и погребение патриарха Сергия, на которое «собралась огромная масса верующих». На этом траурном мероприятии в качестве представителя СНК СССР присутствовал Г. Г. Карпов[984]. Совнарком выразил Священному синоду РПЦ официальное соболезнование[985]. В своем ответном послании митрополит Алексий высказал правительству «глубокую благодарность за его высокое внимание к нашей Православной церкви»[986].

В посланиях иерархов РПЦ и иных церковных материалах 1944–1945 гг. отношение к руководству страны выражали такие слова: «Чувство самой искренней любви», чувства «глубокой… любви и благодарности», «уверения в… искреннем и глубоком уважении», «искренние благодарные чувства». И. В. Сталин именовался «Богоданным Вождем», «дорогим», «мудрым», «Богопоставленным Вождем… народов нашего великого Союза», «глубокочтимым», «любимым… Верховным Вождем», «величайшим из людей современной нам эпохи», «гениальным вождем многомиллионного государства», «родным», «глубокоуважаемым», «нашим Великим Сталиным». Отношение государства к церкви характеризовалось как «любвеобильное», «высокое внимание», «отеческая забота»[987].

В обращениях церкви к советскому руководству присутствовали заверения в лояльности. Митрополит Алексий в своем послании И. В. Сталину от 19 мая 1944 г. писал, что позиция церкви — это «неизменная верность Родине и возглавляемому Вами Правительству нашему», а также выразил уверенность, что, «действуя в полном единении с Советом по делам Русской Православной Церкви, я вместе с… Священным Синодом буду гарантирован от ошибок и неверных шагов»[988]. Свою лояльность церковь показывала продолжением материальной помощи государству. К 1 октября 1944 г. РПЦ пожертвовала 150 млн рублей[989], а всего за время войны — 300 млн рублей. В октябре 1944 г. митрополит Алексий сообщил И. В. Сталину о начале всецерковного сбора «пожертвований в фонд помощи детям и семьям бойцов доблестной Красной армии». В то же время государство предпринимало конкретные шаги по выражению благодарности церкви. В частности, в октябре 1944 г. группа священнослужителей Москвы и Тулы во главе с митрополитом Николаем была награждена медалями «За оборону Москвы»[990].

Размах нового Поместного собора, назначенного на 31 января — 2 февраля 1945 г., существенно отличался от предыдущего (сентябрь 1943 г.), и подготовка к нему началась заблаговременно. 12 сентября 1944 г. Совет по делам РПЦ утвердил «План мероприятий в связи с проведением предсоборного совещания епископов и поместного собора», согласно которому была поставлена задача оказать всемерную материально-техническую помощь патриархии в организации собора, а также осуществлять контроль над содержанием политических заявлений, которые должны были быть сделаны на соборе[991].

На соборе председатель Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпов произнес речь, в которой подчеркнул патриотическую роль РПЦ. Было отмечено, что церковь «в дни тяжелых испытаний, которым неоднократно подвергалась наша Родина в прошлом, не порывала своей связи с народом, жила его нуждами, чаяниями, надеждами и вносила свою лепту в общенародное дело», «с первого дня войны приняла самое горячее участие в защите Родины»[992]. Эти слова Г. Г. Карпова резко контрастировали с выражениями, употреблявшимися в советской довоенной пропаганде. Очевидно, как за годы войны кардинально изменилась трактовка роли Русской православной церкви в истории страны.

О содержании политики государства в отношении церкви Г. Г. Карпов сказал на соборе, что «ни в какой мере не вмешиваясь во внутреннюю жизнь Церкви, Совет [по делам РПЦ] способствует дальнейшей нормализации отношений между Церковью и Государством, наблюдая за правильным и своевременным проведением в жизнь Законов и Постановлений Правительства, относящихся к Православной Русской Церкви». Эти положения нашли отражение в принятом Поместным собором 31 января 1945 г. обращении к правительству СССР: «Во всей своей жизнедеятельности наша церковь встречает полное содействие в своих нуждах со стороны Правительства». В принятом собором «Послании к преосвященным архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви» предписывалось делать все, «чтобы наша… Церковь, как и древле, сияла верою и благочестием, и служила опорой могущества и процветания нашей Родины». Поместный собор избрал митрополита Алексия патриархом Московским и всея Руси. На интронизации нового патриарха присутствовал Г. Г. Карпов[993]. 28 января 1945 г. СНК СССР утвердил «Положение об управлении РПЦ», которое установило регламент административного управления Церковью, определив полномочия и функции Поместного собора, патриарха и Священного синода[994]. 10 апреля 1945 г. патриарха Алексия приняли И. В. Сталин и В. М. Молотов[995].

Внешнеполитическая деятельность церкви в заключительный период войны получила новое наполнение, особенно в плане укрепления лояльности к Советскому Союзу среди православных народов Европы[996], — 25 августа 1944 г. митрополит Алексий издал послание к румынскому народу, 7 сентября 1944 г. — к болгарскому народу. Через Всеславянский антифашистский комитет в славянских странах распространялись материалы РПЦ, утверждавшие, что в СССР царит свобода совести, а между государством и церковью — полное взаимопонимание[997].

В связи с тем, что руководство страны планировало вхождение стран Центральной Европы в орбиту своего влияния, церкви была отведена особая роль — получить главенство среди православных церквей этого региона. В «Обращении к христианам всего мира», принятом на Поместном соборе РПЦ, Русская православная церковь была названа «Церковью Великой Страны»[998]. В апреле 1945 г. состоялся церковный визит в Болгарию и Югославию, в мае 1945 г. — в Румынию[999]. Эти визиты принесли свои плоды. В апреле 1945 г. глава Болгарской православной церкви митрополит Стефан заявил: «Православная русская церковь заняла ведущее место в большом семействе славянских народов как старшая и передовая среди православных церквей»[1000]. Церковь достигла успеха и на Ближнем Востоке — в мае 1944 г. многие русские монахи и монахини в Иерусалиме перешли в лоно РПЦ[1001].

Среди других внешнеполитических акций РПЦ — обращение к православным верующим в Синьцзяне в феврале 1944 г.[1002] (советское руководство имело особые виды на эту территорию)[1003], заявление патриарха Алексия с приветствием и благословением решений Крымской конференции[1004], послание верующим Америки (апрель 1945 г.), а также участие в решении «закарпатского вопроса». 20 ноября 1944 г. в РПЦ поступила петиция от Мукачевско-Пряшовской (Закарпатской) епархии Сербской православной церкви о приеме ее в РПЦ[1005]. В декабре 1944 г. Москву посетила делегация православного духовенства Закарпатской Украины, которая была принята патриаршим местоблюстителем и в Совете по делам РПЦ. Цель приезда делегации заключалась в прошении не только о переходе Закарпатской епархии в лоно РПЦ, но и о присоединении Закарпатья к СССР[1006].

Особую роль РПЦ получила в программе противодействия мировому католицизму. В частности, церковь выступила с осуждением призыва папы Пия XII к милосердию по отношению к немцам, указывая на «лживость таких призывов», так как ранее папа не призывал итальянцев и немцев к «милосердию» по отношению к народам Эфиопии, Греции, Советского Союза и других стран, подвергшихся агрессии. Указывалось, что такими призывами папа ведет борьбу «против Советского Союза, против России». Оснований же для прощения фашистов церковь не находила. Также Ватикан и «воинствующий католицизм» обвинялись в «агрессии» против РПЦ[1007].

Одновременно с поддержкой отдельных сфер деятельности РПЦ руководство страны не допускало «чрезмерного» усиления роли церкви. 31 марта 1944 г. на совещании в Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) его начальник Г. Ф. Александров сообщил, что «просматривая украинские газеты, мы в 7–8… газетах обнаружили попов, архиереев, монахов, священников». Об этом «негативном факте» было поставлено на вид первому секретарю ЦК КП(б)У Н. С. Хрущеву. В 1944 г. УПиА издало для партийных и советских органов директиву о борьбе «с теми церковниками, которые пытаются всячески расширить рамки своей деятельности». В апреле 1945 г. была подвергнута критике деятельность отдела пропаганды и агитации Дрогобычского обкома КП(б)У, издавшего тезисы «Об исторических особенностях Православной Российской и Западно-Украинской Греко-католической церквей». Были признаны «грубо ошибочными» выводы, что «православная церковь… в условиях советского строя обновила свое благородное лицо и репутацию и успешно ликвидирует наследие царизма в своей внутренней жизни, в канонах и обрядах», а также что «некоторые люди за границей неправильно считают, что советская власть отделила церковь от государства лишь потому, что большевики являются безбожниками и не желают иметь с церковью никаких отношений». Также подверглось жесткой критике стремление «приукрасить передовую роль церкви». В итоге было признано, что «составители этих тезисов… переоценивают роль церкви и занимают позицию, граничащую с заискиванием перед духовенством». Тезисы было указано изъять. В Дрогобыч для пресечения впредь подобной деятельности и наказания виновных были командированы представители ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У[1008].

Устранению возможного перекоса в сторону усиления религиозности служило принятое 27 сентября 1944 г. Постановление ЦК ВКП(б) «Об организации научно-просветительской пропаганды», которое предписывало, «с целью преодоления пережитков бескультурья, суеверий и предрассудков», укрепить пропаганду, направленную на «материалистическое объяснение явлений природы»[1009]. По мнению В. Н. Якунина, это постановление явилось следствием возобновления антирелигиозных усилий[1010]. По словам Т. А. Чумаченко, постановление не было антирелигиозным, так как руководство страны лишь хотело «подчеркнуть свою приверженность учению марксизма»[1011]. На наш взгляд, верно и то и другое. Хотя постановление не было открыто направлено на возобновление антирелигиозной пропаганды, последняя не была отброшена, а лишь замаскирована «научно-просветительской». Этот вывод подтверждается тем, что в тезисах УПиА, изданных в 1944 г., была признана необходимость «осторожного и вдумчивого подхода к делу антирелигиозной пропаганды» — в основном через распространение естественно-научных знаний[1012].

Усилению позиций РПЦ способствовало прекращение деятельности церковных сепаратистов на Украине и в Белоруссии, которая сошла на нет одновременно с уходом оккупантов. Была также официально прекращена «эстонская схизма» (раскол православной церкви), и все эстонские православные приходы и священники на территории СССР вернулись в лоно РПЦ[1013].

В СССР продолжался рост религиозности населения. Власти выявили, что «возросла посещаемость церквей, увеличилось выполнение религиозных обрядов», «в ряде мест церковники организуют запрещенные законом массовые шествия, молебствия и крестные ходы» (упоминались Пензенская, Рязанская и Сталинградская области)[1014]. В ночь с 15 на 16 апреля 1944 г. на пасхальных службах в Москве присутствовало 250 тыс. человек (в 1943 г. — 83 тыс.), в Московской области — 200 тыс. человек (в 1943 г. — 160 тыс.)[1015]. В Крыму отмечались религиозные настроения среди интеллигенции[1016]. В Белоруссии была выявлена высокая посещаемость храмов, в том числе молодежью[1017]. В Днепропетровской области среди населения — в колхозах, на промышленных предприятиях, а также в школах, кинотеатрах и на рынках — широко распространялись религиозные листовки, причем были «выявлены факты, когда разноской листовок занимались школьники». Жители освобожденной территории активно интересовались положением в религиозной сфере в СССР, задавая такие вопросы: «Правда ли, что комсомольцам разрешили венчаться в церкви?»[1018], «Кто разрешил открыть церкви и почему?»[1019], «Правда ли, что в Москве открыты церкви?»[1020]. Призывники, прибывшие в Красную армию с освобожденной в 1944 г. территории СССР, в большинстве своем были верующими. Многие из них взяли с собой в армию Евангелие и молитвенники. По прибытии в армию они открыто совершали молитвы. Был отмечен случай, когда бойцы, идя в строю, встретили крестный ход и «все, как один, сняли головные уборы». От группы призывников из Западной Украины сразу по прибытии поступили «заявления о разрешении им исполнять религиозные обряды и посещать церковь»[1021]. О роли мусульманской религиозности говорит тот факт, что в сентябре 1944 г. кадий Ботлихской мечети С. Мирзаев мобилизовал всех жителей аула и привлек учащихся школы для уборки урожая фруктов, чем оказал огромную услугу колхозу. Благодаря его религиозной деятельности прекратились хищения колхозной собственности и улучшилась посещаемость школы учащимися[1022].

Кроме того, были выявлены факты «потворства» местных властей религии, как на освобожденной, так и на тыловой территории СССР. Так, в Курской области секретарь Медвенско-го райкома ВКП(б) Менделевии «привлек священников для выполнения планов яйцепоставок». Власти Николаевского сельсовета Золотухинского района попросили местного священника помочь с распространением займа, что он и сделал за короткий промежуток времени, выполнив задание по сельсовету на 100 %. В этом районе комсомольцы посещали церковь, а также имели место факты крещения детей коммунистов. В Фатежском районе зампредседателя райсовета окрестил своего ребенка, а председатель райсовета Осоавиахима обвенчался в церкви. Некий работник Курского горвоенкомата написал письмо курскому епископу Питириму (Свиридову) с просьбой «выделить средства для организации детского дома», причем подписался: «Член партии с 1919 года». Правление колхоза имени Тельмана самостоятельно передало местному священнику для переоборудования под церковь здание колхозного клуба. Правление колхоза «Пролетарий» Дмитриевского района обратилось к священнику с просьбой «повлиять в своей проповеди на колхозников, чтобы последние лучше работали». В Ипатовском районе Ставропольского края некий комсомолец Старцев, «работая учителем, ходил в церковь и в своем классе отслужил молебен». Сам секретарь Ставропольского крайкома В. В. Воронцов на пленуме, когда один из выступавших употребил термин «антирелигиозная работа», бросил ему реплику: «Не антирелигиозная работа, а научно-просветительская пропаганда». В Грозненской области некоторые партийные и советские работники предоставляли священнослужителям возможность выступать с речами на собраниях колхозников и обращались к ним с просьбами об оказании помощи. В Киргизии зампредседателя Фрунзенского горисполкома Дубинин провел совещание руководителей религиозных общин по вопросу о сборе средств среди верующих в помощь семьям военнослужащих, а также направил с этой же целью в общины своих инспекторов[1023].

Поворот советского руководства в религиозной политике и заключение «конкордата» с РПЦ население оценивало в основном положительно, хотя были и отрицательные оценки происходящего. В частности, высказывались мнения, что правительство пошло навстречу церкви «под давлением Англии и США», что совершается ошибка, так как церковь теперь могла «сама начать влиять на государство». Некоторые люди совершенно не понимали, почему произошло изменение политики, и высказывали надежду, что союз государства с церковью будет только во время войны[1024].

Заключительный период войны стал временем заката Обновленческой церкви, которая, как уже отмечалось, была принесена в жертву «конкордату». Следует согласиться с мнением, что советскому руководству стало понятно, что Обновлеченская церковь имела незначительное число сторонников, материальный вклад обновленцев в победу был еще менее значительным в сравнении со вкладом РПЦ[1025]. В 1944–1945 гг. в РПЦ вернулись многие священники и церковные здания обновленцев[1026]. К августу 1944 г. в СССР осталось только 147 обновленческих храмов (большинство из них — в Краснодарском и Ставропольском краях). В Москве из шести храмов остался единственный, в котором служил сам глава обновленцев А. Введенский. После его смерти в 1946 г. Обновленческая церковь окончательно сошла на нет. Также после 1943 г. были ослаблены и со временем исчезли такие сектантские движения, как «Истинно-православные христиане», григориане, иосифляне[1027].

19 мая 1944 г. при СНК СССР был создан Совет по делам религиозных культов, в задачу которому было поставлено «осуществление связи между Правительством СССР и руководителями религиозных объединений: армяно-григорианской, старообрядческой, католической, греческо-католической, лютеранской церквей и мусульманского, иудейского, буддийского, сектантского вероисповеданий». Одним из важнейших шагов Совета по делам религиозных культов стало принятие 19 ноября 1944 г. постановления «О порядке открытия молитвенных зданий религиозных культов», согласно которому молитвенное здание могло было открыто по ходатайству в местные органы власти группы в составе не менее чем двадцати верующих. Местные власти должны были направлять ходатайство в Совет по делам религиозных культов[1028].

В то время как создание Совета по делам религиозных культов должно было служить урегулированию в конструктивном духе взаимоотношений между государством и конфессиями, положение Украинской греко-католической церкви (УГКЦ), после освобождения Красной армией территории Западной Украины, где проживало подавляющее большинство ее приверженцев, стало непрочным. Наличие на территории СССР Униатской церкви с ее 3,5 млн членов, без сомнения, оставалось проблемой для советского руководства потому, что униатство, во-первых, связывалось с проблемой украинского национализма, а во-вторых, рассматривалось как инструмент влияния Ватикана. В то же время ликвидация УГКЦ изначально не была единственным запланированным решением. Советское руководство рассчитывало на то, что удастся «советизировать» эту конфессию, так как к лету 1944 г. митрополит А. Шептицкий обозначил свою лояльность к советской власти. А. Шептицкий, получив чрезвычайные полномочия от папы Пия X, стал почти «патриархом униатов» и пользовался большим уважением среди населения Западной Украины. В сентябре 1944 г. он выступил на Соборе униатского духовенства с речью, в которой провозгласил, что не выступает против коммунизма, а также осудил УПА и ОУН-Б (в то же время это было его личным мнением, которое не разделяло большинство священнослужителей УГКЦ). Советское руководство приняло решение развить сотрудничество с А. Шептицким[1029], который пользовался большим авторитетом среди населения Западной Украины[1030]. Это начинание не удалось воплотить в жизнь, так как 1 ноября 1944 г. А. Шептицкий скончался.

После смерти главы УГКЦ советские органы власти продолжали действовать по отношению к этой конфессии осмотрительно. Немедленного отказа от диалога с ней не последовало. В декабре 1944 г. в Совете по делам религиозных культов был принят представитель УГКЦ архимандрит К. Шептицкий[1031]. Однако скоро стало очевидным, что «униатская проблема» не может игнорироваться в связи с ростом националистических проявлений на Западной Украине[1032] и взятого курса на борьбу с Ватиканом (были опасения, что УГКЦ может полностью перейти в католичество). Поэтому советское руководство приняло решение о ликвидации УГКЦ. В марте 1945 г. был арестован преемник А. Шептицкого митрополит И. Слипый, пять епископов и несколько священников УГКЦ. В апреле 1945 г. внутри УГКЦ была создана инициативная группа священнослужителей, заявивших о разрыве с Ватиканом[1033]. В 1946 г. эта группа осуществила ликвидацию УГКЦ и переход греко-католических приходов в РПЦ.

Непосредственное участие в ликвидации УГКЦ и возвращении ее в лоно православия принимала РПЦ. 19 марта 1945 г. патриарх Алексий издал послание «Пастырям и верующим греко-католической церкви, проживающим на древле-галицкой земле, в западных областях Украинской ССР», в котором он апеллировал к тому, что «сейчас… воссоединена русская земля в древних своих границах» и теперь все православные могли бы «молиться совместно в наших святых храмах едиными устами и единым сердцем». Патриарх призвал униатов порвать «узы с Ватиканом, который ведет… к мраку и духовной гибели» и «вернуться в объятия… родной матери — Русской Православной Церкви». В такой редакции послание патриарха Алексия было санкционировано В. М. Молотовым[1034]. Необходимость борьбы с униатством понималась советскими и партийными органами на местах. В частности, в уже упоминавшихся тезисах отдела пропаганды и агитации Дрогобычского обкома КП(б)У от 15 апреля 1945 г. ставилась задача «вести разговор со священниками греко-католической церкви в направлении идейного и организационного разрыва с римским католицизмом, за очищение греко-католической церкви от католизации, за ее идейное и организационное объединение с православным Востоком»[1035]. Хотя авторы тезисов были наказаны за такие идеи, они всего лишь немного предвосхитили ход событий.

Патриотические усилия Армянской апостольской церкви (ААЦ) во время войны, в частности издание обращений к верующим и сбор средств на строительство танковой колонны, названной по имени армянского национального героя Давида Сасунского, также не остались незамеченными[1036]. 4 сентября 1944 г. политбюро ЦК ВКП(б) дало согласие на созыв Собора ААЦ[1037]. 3 апреля 1945 г. глава ААЦ архиепископ Г. Чорекчян обратился к И. В. Сталину с просьбой разрешить восстановление Эчмиадзина, создание Духовной академии и типографии, издание журнала, возвращение храмов, открытие счета в Госбанке[1038]. 19 апреля 1945 г. состоялась личная встреча И. В. Сталина, В. М. Молотова, И. Н. Полянского с архиепископом Г. Чорекчяном[1039], на которой И. В. Сталин, «выслушав… доклад о ряде нужд Св. Эчмиадзина… дал этим вопросам положительное разрешение»[1040].

В июне 1945 г. в Эчмиадзине состоялся Собор ААЦ. В докладе архиепископа Г. Чорекчяна о четырехлетней деятельности руководства ААЦ было отмечено, что «в политическом отношении Св. Эчмиадзин, а вместе с ним и Армянская церковь проявляли такое же теплое и доброжелательное отношение к нашему Государству, какое они видели с его стороны. И это вполне естественно, так как одна лишь только Советская власть оправдала исторические чаяния армянского народа». О патриотической деятельности ААЦ во время войны было сказано: «Воин-армянин с честью выполнил священный наказ родного народа… И зарубежные армяне приносили в жертву ради успеха Отечественной войны свои сбережения и плоды своего упорного труда». В качестве характерных моментов можно отметить именование в материалах ААЦ И. В. Сталина «Великим Человеком нашей страны и всего мира», а также акцентирование на том, что «Отечественная война… дала блестящую возможность доказать преданность армянского народа своей общей Родине и нерушимую дружбу его с великим русским народом»[1041]. Такие высказывания вполне укладывались в русло государственной политики. На Соборе ААЦ архиепископ Г. Чорекчян был избран католикосом всех армян. В обмен на шаги навстречу Армянской церкви, после войны советское руководство потребовало от ААЦ помощи в репатриации армян в СССР, а также в поддержке территориальных претензий на районы Карса и Ардагана[1042].

Аналогичным образом, с целью как внутригосударственного (патриотическая деятельность), так и внешнеполитического использования возможностей евангельских христиан и баптистов, в октябре 1944 г. им было позволено провести объединительную конференцию, на которой был официально создан Всесоюзный совет евангельских христиан и баптистов (ВСЕХБ). Этому органу было дано право представлять всех «сектантов» Советского Союза. Поддержка ВСЕХБ была нужна советскому руководству в идеологической работе с протестантскими общинами на западных территориях страны[1043]. Очевидно, с этой же целью евангельские христиане и баптисты получили разрешение на создание собственного центра на Украине[1044]. Характерно, что наименование «Всесоюзный совет евангельских христиан и баптистов» использовалось властями задолго до официального создания этого органа — в частности, в пропагандистских материалах «Всеобщий день молитвы о победе» от 6 февраля 1944 г. и «Пасхальное патриотическое письмо» от 11 апреля 1944 г.[1045]

Положение католической конфессии, которая вызывала особый интерес советского руководства (в мае 1944 г. для И. В. Сталина была подготовлена справка по этой теме), не претерпело изменений в годы войны. По состоянию на май 1944 г. на территории СССР она имела два храма (в Москве и Ленинграде)[1046], не считая храмов на традиционных территориях проживания католического населения (Прибалтика,

Западная Украина, Западная Белоруссия). Несмотря на начавшуюся борьбу с Ватиканом, меры по преследованию католиков в СССР в заключительный период войны не выявлены.

Советское руководство стало широко использовать возможности исламской конфессии во внутри- и внешнеполитическом аспекте. В СССР была проведена дальнейшая централизация мусульманских общин. В мае 1944 г. был созван съезд мусульманского духовенства и верующих в Баку, на котором присутствовало 60 делегатов из Закавказских республик. На съезде было объявлено о создании ДУМ Закавказья, который возглавил шейх-уль-ислам Ага Ализаде, чей авторитет советское правительство использовало для идеологической работы среди мусульман-шиитов Ирана и Ирака[1047]. Съезд мусульман Закавказья принял патриотическое обращение, которое было распространено среди верующих мусульман в Азербайджане, Армении, Грузии, Иране, Турции и арабских странах[1048].

16 мая 1944 г. Президиум ВС СССР принял решение «удовлетворить ходатайство группы мусульманского духовенства Северного Кавказа и разрешить организовать в г. Буйнакске Духовное Управление мусульман Северного Кавказа»[1049]. 20–23 июня 1944 г. в Буйнакске состоялся съезд представителей мусульманского духовенства и верующих Дагестанской, Кабардинской, Северо-Осетинской АССР, Краснодарского и Ставропольского краев. На этом съезде было принято обращение к мусульманам региона. С пропагандистской целью были выпущены книга «Сборник материалов съезда мусульманского духовенства и верующих Северного Кавказа» и два кинофильма о съездах мусульман Закавказья и Казахстана и Средней Азии, которые были распространены в зарубежных странах (Индии, Иране, Саудовской Аравии и др.) с целью «ознакомления зарубежных мусульман с действительным положением ислама в СССР»[1050]. Также НКГБ распространял обращение ДУМ Средней Азии и Казахстана от 21 января 1944 г. среди мусульман в Синьцзяне и обращение исмаилитских религиозных авторитетов от 4 марта 1944 г. среди верующих в Таджикской ССР, Афганистане, Иране, Китае, Сирии, Ираке[1051].

Возможности буддистской конфессии в конечном итоге в заключительный период войны также были использованы советским руководством — в пока не подключен микрофон частности, было распространено патриотическое обращение буддийского духовенства, изданное 21 марта 1944 г.[1052] Однако разрешение на создание буддийского религиозного органа было дано только в 1946 г., когда был открыт Иволгинский дацан в Бурятии[1053].

Глава 3

Борьба с антисоветским бандитизмом

Разгром бандповстанчества на основной территории страны

Положение, сложившееся на территории СССР, которая 22 июня 1941 г. приняла на себя удар агрессора, было тяжелым не только с военной, но и с политической точки зрения. В то же время нацистская пропаганда, утверждавшая, что вермахт пришел, чтобы освободить народы СССР от «еврейско-большевистского ига», воздействовала на антисоветски настроенных жителей страны. Значительная часть местного населения западных территорий СССР по меньшей мере пассивно отнеслась к приходу нацистов[1054], а в некоторых районах — приветствовала их как «освободителей»[1055]. Нельзя безоговорочно согласиться с мнением некоторых исследователей, что, например, в Эстонии в течение одного года советской власти «удалось полностью поменять национальное сознание, которое формировалось в течение веков, от антинемецкого к антирусскому»[1056], а в Молдавии «даже та часть населения, которая более или менее лояльно относилась к советской власти, после осуществления кампании по депортации изменила свои позиции»[1057]. Однако такие выводы имеют под собой определенное основание — в связи с ускоренной советизацией западных территорий СССР число антисоветски настроенных людей, несомненно, выросло. Таким образом, население этих регионов оказалось расколото по идеологическому признаку — часть его осталась на стороне советской власти, часть занимала выжидательную позицию, часть приветствовала уход советской власти и приход германских оккупантов.

На основной территории СССР[1058] антисоветски настроенная часть населения отождествляла германское нашествие с гибелью советского строя. Обиды на советскую власть способны были на какое-то время у части населения подавить традиционную ментальность, исторически ориентированную на защиту Отечества[1059]. На руку антисоветским настроениям также играло отрицательное отношение к «тактике выжженной земли», которая осуществлялась согласно директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских захватчиков» от 29 июня 1941 г. (перед армией и населением ставилась задача оставить оккупантам «пустые закрома, выжженные поля, опустевшие фабрично-заводские корпуса»)[1060]. Однако уничтожение жилых домов и хозяйственных построек обрекало ту часть населения, которая не была эвакуирована, на мучения и гибель. Были отмечены выступления жителей прифронтовых районов против подобных акций[1061].

В череде невзгод, связанных с войной, смогли усилить свою деятельность антисоветские религиозные секты. Так, среди членов «Истинно-православной церкви» и «Истинноправославных христиан» повсеместной была вера в то, что советская власть пришла к своему краху. Наиболее радикально настроенные сектанты ратовали за полное отречение от общества, уходили в леса, прятались в убежищах. Многие последователи этих сект категорически отказались взять оружие для защиты страны от врага. В 1941 г. в Киеве, Виннице и Житомире возникли подпольные группы «апокалипсистов». Во время оккупации члены этой секты вышли из подполья и активно поддержали нацистов[1062].

Еще до ухода Красной армии на западных территориях СССР произошла резкая активизация сепаратистских движений, созданных еще осенью 1940 г. местными националистическими кругами[1063]. К 1 июля 1941 г. на территории Западной Украины действовали 94 бандповстанческие группы (476 человек) и 1171 нелегалов, Западной Белоруссии — 17 групп (90 человек) и 106 нелегалов. В дестабилизации обстановки в западных областях УССР до их оккупации главную роль сыграла Организация украинских националистов (ОУН), которая еще до войны подготовила антисоветские повстанческие группы, «приобретавшие оружие и готовившие вооруженное восстание»[1064]. В некоторых горных районах Львовской области оуновцы взяли на себя полицейские функции и распустили колхозы еще до прихода германских оккупантов[1065].

В Каунасе 23 июня 1941 г. литовские повстанческие группы захватили отделения милиции и несколько арсеналов[1066]. По оценкам ряда исследователей, в первые недели войны в Литве были активны до 130 тыс. повстанцев, которые нападали на отступавшие части Красной армии[1067]. В Риге 28 июня 1941 г. произошло антисоветское восстание. Рижская радиостанция провозгласила формирование «латвийского правительства». Контроль над городом был восстановлен Красной армией на следующий день[1068]. В Эстонии отряды антисоветских партизан («лесных братьев») нападали на мелкие подразделения Красной армии и советские учреждения. Отряды эстонских дезертиров совершали убийства советских воинов и диверсии на путях их отхода в районах Пскова и Выру, а также в Таллине. В начале июля 1941 г. «лесные братья» на время взяли власть в некоторых волостях Эстонской ССР. Советские воинские подразделения совместно с бойцами местных истребительных батальонов в июне и июле 1941 г. уничтожили 210 «лесных братьев»[1069].

Начало войны закономерным образом спровоцировало колоссальный рост бандитизма на всей территории СССР — в 11,9 раза[1070]. Наибольшая часть бандповстанческих групп носила чисто уголовный характер. В то же время часть их имела антисоветскую ориентацию. В Хабаровском крае появились повстанческие группы, созданные бывшими белогвардейцами. В Якутии с сентября 1941 г. действовала подпольная группа Коркина, в начале 1942 г. — Общество спасения России от большевизма. В ноябре 1941 г. в Краснодаре была раскрыта Партия нового порядка, которая ставила своей задачей «свержение Советской власти, восстановление капитализма, создание местного правительства после оккупации Кубани немцами, а также оказание помощи немецким оккупантам в проведении их мероприятий». Партия имела свою программу, которая называлась «Крах Советской империи и задачи русского народа», ей был намечен состав будущего местного правительства, подбиралась кандидатура для поездки в оккупированный Таганрог с целью установления связи с германскими властями. В январе 1942 г. в Усть-Лабинске (Краснодарский край) была раскрыта молодежная организация «Союз друзей России». В сводке прокуратуры особо подчеркивалось, что «все они являются комсомольцами». Организация провела с сентября 1941 г. около двенадцати собраний, на которых обсуждались программные вопросы и методы борьбы с советской властью с целью восстановления в СССР «буржуазного демократического строя». Методом действий был избран «призыв населения к восстанию». В том же регионе была выявлена армянская повстанческая группа. В Грузии националистические группы планировали поднять восстание при приближении оккупантов. В Армении возникли повстанческие группы курдов и мусаватистов. В Средней Азии с началом войны произошла общая активизация «басмаческих элементов». Антисоветские повстанческие группы действовали также в Узбекистане, Туркменистане, Киргизии, Казахстане и Таджикистане. Так, выявленная в Казахстане группа Омарова и муллы Туспекова ставила задачу создания независимого казахского государства[1071].

Политическая ситуация в национальных регионах Северного Кавказа была сложной и до войны. Значительная часть местного населения была недовольна правительственной политикой — в первую очередь коллективизацией сельского хозяйства. Во-вторых, среди некоторых народов региона отмечались отсутствие или слабость просоветской элиты, что создавало ситуацию постоянного кризиса в отношениях между властью и населением. Так, в Чечено-Ингушетии, после репрессий против «кулацко-мулльских элементов» в 1930-х гг. «устойчивость советской власти стала все более сомнительной», а «удары по органичной и далеко не советской социальной и культурной элите вайнахов привели к радикальному ослаблению среди них лояльности к Советскому государству»[1072]. По некоторым данным, в 1940 г. Генштаб РККА предлагал применить в отношении населения ряда регионов Северного Кавказа «специальные меры» в виде депортации[1073]. Так, на территории Чечено-Ингушетии антисоветские выступления происходили в 1925, 1930, 1932 гг. и январе 1941 г. В рамках проведенной с 20 сентября 1937 г. по 1 июля 1938 г. чекистско-войсковой операции в ЧИАССР были ликвидированы 82 банды в составе 400 человек. К началу 1941 г. в этой республике действовала 21 банда в составе 96 человек[1074]. В период с 1 января по 22 июня 1941 г. был выявлен 31 факт бандповстанческой активности[1075].

После начала Великой Отечественной войны в Чечено-Ингушетии начали действовать антисоветские бандгруппы X. Исраилова, целью деятельности которой было «свержение советской власти вооруженным путем и соединение с германской армией», и М. Шерипова, которым удалось организовать разрозненные выступления, в том числе воспользовавшись недовольством антисоветски настроенных жителей трудовой мобилизацией «для выполнения работ, связанных с военными мероприятиями». В январе 1942 г. по приказу наркома внутренних дел Чечено-Ингушской АССР С. И. Албогачиева была проведена оперативно-чекистская операция в высокогорной местности Шатоевского, Итум-Калинского и Галанчожского районов, в результате которой было захвачено 97 бандитов, а остальные скрылись в горах. В июне 1942 г. аналогичная операция была проведена в Шатоевском районе, в результате которой было захвачено 56 бандитов. Всего на территории республики в 1942 г. было проведено 413 операций, в результате которых было ликвидировано 9 кадровых банд в составе 102 человек. Кроме того, было уничтожено 529 бандитов из состава других банд и задержано 3793 человек. Бандповстанческие группы действовали также на территории Эльбрусского района Кабардино-Балкарии, в Карачае и Черкесии. В конце 1941 г. и январе 1942 г. в Кабардино-Балкарской АССР было арестовано 50 участников бандповстанческих групп[1076].

Германское вторжение на Северный Кавказ летом 1942 г. вызвало рост бандповстанческих проявлений в регионе. Наиболее яркими они были во второй половине 1942 г., в ожидании прихода оккупантов и во время их максимального продвижения на Кавказ. В августе 1942 г. группа М. Шерипова численностью в 200 человек разгромила советские и партийные учреждения в селе Химой (райцентр Шатоевского района Чечено-Ингушетии) и сельсоветы в селах Цеси и Дзумсой. Однако при нападении на село Итум-Кале повстанцы были разбиты. В ноябре 1942 г. М. Шерипов был убит. В августе 1942 г. произошло выступление группы И. Магомадова (ликвидировано в октябре 1942 г.). В январе 1943 г. произошло выступление в Учкулановском районе Карачаевской АО. В Дагестанской АССР в сентябре 1942 г. повстанческая группа двое суток безуспешно осаждала райцентр Шаури. В конце 1942 г. в не оккупированных улусах Калмыкии действовали бандповстанческие группы численностью до 150–200 человек. Рост антисоветской повстанческой деятельности в 1942 г. был отмечен также в Азербайджане. Так, в Агдашском районе была раскрыта попытка создать повстанческую организацию из числа местных дезертиров и уклоняющихся от мобилизации, в Закатальском районе была ликвидирована молодежная антисоветская организация, готовившая совместно с одной из повстанческих групп антисоветское выступление «в пользу гитлеровцев» перед ожидаемым вторжением их в Азербайджан[1077].

Разведорганы Третьего рейха сами искали выход на бандповстанцев. Так, в Чечено-Ингушетии германские агенты установили связь с рядом повстанческих групп, совместно с которыми готовили восстания в ряде районов республики, но были разгромлены. В августе — сентябре 1942 г. на территорию Азербайджана было заброшено шесть групп парашютистов (всего 31 человек). Все задержанные оказались бывшими военнослужащими Красной армии, попавшими в плен и завербованными германской разведкой. Они имели задание «организовать бандповстанческие группы и другие контрреволюционные антисоветские формирования для ведения подрывной профашистской работы на территории Азербайджанской ССР»[1078].

В 1943 г., после освобождения территории Северного Кавказа от германских оккупантов, советские органы приступили к решительным действиям по борьбе с бандповстанчеством в этом регионе, которое теперь стало характеризоваться активностью немногочисленных, но хорошо вооруженных мелких кадровых бандгрупп. Вооружение банды получали в том числе за счет амуниции, предназначавшейся для местных партизанских и истребительных отрядов, которые в период боев на Северном Кавказе создавались из числа местного населения и вооружались «без всякого учета». По данным НКВД, от этих отрядов у местного населения осталось большое количество боеприпасов и оружия вплоть до минометов и станковых пулеметов. О масштабе распространения оружия в этом регионе говорит тот факт, что за годы войны на территории ЧИАССР было изъято 18 тыс. единиц оружия[1079].

К лету 1943 г., по данным НКВД, банды «вместо открытой борьбы и обороны в укреплениях… перешли к убийствам из-за угла неожиданным налетом, с целью террора местного населения и партийного] актива, грабежа совхозов, колхозов и отдельных колхозников». В августе 1943 г. в Чечено-Ингушетии действовали 44 кадровые бандгруппы — как «грабительские», так и «политические». Путем мероприятий по разложению банд, осуществленных в том числе с участием местного населения, за лето 1943 г. было легализовано 23 кадровые банды в составе 147 человек и 113 одиночек. По состоянию на 1 сентября 1943 г. в республике орудовала 71 банда. В период сентября — октября 1943 г. была ликвидирована 41 банда в составе 218 человек, в том числе легализовано 30 банд в составе 183 человек и 60 одиночек. На 1 ноября 1943 г. было учтено 35 банд в составе 245 человек и 43 одиночек. На 15 ноября 1943 г. осталось 16 банд в составе 91 человека, которые «особой активности» не проявляли. К концу 1943 г. на территории республики действовали 47 банд. По одним данным, всего в 1943 г. в ЧИАССР было уничтожено 236 бандитов, повстанцев и бандпособников, а также выявлено более 4 тыс. рядовых членов повстанческих формирований. По другим данным, в тот же период было проведено 148 операций, в результате которых было убито 294, ранено 22 и захвачено 3803 бандита. Потери войск НКВД составили 45 человек убитыми и 29 ранеными[1080].

Из представленных данных видно, что учет бандитов органами НКВД ЧИАССР был, как минимум, неточным. Уже в тот период командование войск НКВД, расквартированных на Северном Кавказе, отмечало, что райотделы НКВД «точных данных о наличии бандгрупп… не имеют, вследствие слабой агентурной работы, отсутствия должного учета всего преступного элемента», «большое количество бандитов числится… только по спискам, тогда как их, в самом деле, не существует», а «факты грабежей приписываются таким несуществующим бандам». Сотрудники местных органов НКВД допускали «много случаев недисциплинированности, безобразного поведения… (пьянки, дебоши со стрельбой)», не оказывали помощи в размещении личного состава войск НКВД, снабжении их электричеством, предоставлении линий связи, не соблюдали чекистскую тайну, в связи с чем операции, намеченные войсками НКВД, преждевременно рассекречивались[1081]. По некоторым данным, сотрудники НКВД Чечено-Ингушетии, в том числе начальник Отдела по борьбе с бандитизмом И. И. Алиев, руководствовались странными и незаконными соображениями, что «ликвидация бандитов в Чечне — дело явно невыгодное, так как тогда НКВД делать будет нечего». Неудовлетворительность деятельности органов НКВД ЧИАССР по борьбе с бандитизмом отмечалась в постановлениях Чечено-Ингушского обкома ВКП(б). Мало того, есть сведения о возможной связи наркома внутренних дел ЧИАССР С. И. Албогачиева, начальника Отдела по борьбе с бандитизмом И. И. Алиева и ряда других работников НКВД республики с бандповстанческими группами[1082]. В сентябре 1943 г. С. И. Албогачиев был снят с должности наркома.

«Больным вопросом» являлись взаимоотношения между войсками НКВД, дислоцированными в Чечено-Ингушетии, и местным населением. Некоторые военнослужащие «вынашивали нездоровые настроения по отношению к чеченцам», имели место случаи нарушения законности, присвоения ценностей, отобранных при производстве обысков. К обострению отношений с местным населением[1083] вели «перегибы в проведении чекистко-войсковых операций», выражавшиеся «в массовых арестах и убийствах лиц, ранее не состоявших на оперативном учете и не имеющих компрометирующего материала». С января по июнь 1943 г. в рамках операций НКВД было уничтожено 213 человек, из которых на оперативном учете состояли только 22 человека[1084].

Одним из благоприятных условий для развития бандитизма в Чечено-Ингушетии являлось «недостаточное проведение партийно-массовой и разъяснительной работы среди населения, особенно в горных районах»[1085]. Органы НКВД отмечали, что среди сотрудников «местных и партийных организаций… есть засоренность чуждым элементом, что дает возможность проводить агитацию со стороны бандитов». Местные власти не оказывали помощи органам НКВД и войсковым гарнизонам в изъятии оружия у населения. Работники советских и партийных органов республики сами имели много оружия, а также потворствовали незаконным делам своих знакомых и родственников. Командование войск НКВД считало, что бандгруппы пользовались «пассивностью руководства Республики, которое не только не вело активной борьбы с бандитизмом», но в ряде случаев само являлось «бандпособниками»[1086]. Возможно, некоторые совпартработники были «заинтересованы в поддержке бандитов», так как получали «долю с их грабежей»[1087].

Низкий авторитет властей, пренебрежение местными обычаями (в частности, традиционность владения оружием), а также общий негативный фон по отношению к советской власти привели к неудачам чекистско-оперативных мероприятий. Так, операция в горном Итум-Калинском районе не только не дала положительных результатов, но, наоборот, в ряде населенных пунктов еще более ухудшила отношение населения к органам советской власти. В Майстинском, Хилдихароевском и Баулоевском сельсоветах жители категорически отказались сдать оружие и выгнали со своей территории представителей НКВД и советско-партийных органов. Внешнее улучшение отношения к власти произошло только после ввода войск НКВД на территорию района[1088].

Тем не менее в 1943 г. были отмечены изменения в настроениях населения республики, которое, «в связи с успехами Красной армии на фронте», начало «враждебно относиться к бандитам», своевременно выполняло «различные государственные поставки», создавало «фонды помощи и подарков Красной армии»[1089]. Схваченный в январе 1943 г. О. Губе, руководитель германской диверсионной группы, заброшенной на территорию ЧИАССР, показывал на допросе, что «стал наблюдать охлаждение… чеченцев и ингушей» по отношению к себе[1090]. Органы НКВД отмечали, что население ЧИАССР стало оказывать «сопротивление бандитам», в том числе в результате проведенной «широкой разъяснительной работы со стороны партийных и советских организаций». В качестве примера можно привести несколько фактов противостояния жителей Чечено-Ингушетии и участников бандформирований только за один месяц (сентябрь 1943 г.). 11 сентября 1943 г. банда численностью 40 человек совершила нападение на пастбище колхоза в хуторе Зиверхи Веденского района, угнав при этом 983 головы скота. Узнав об этом, колхозники организовали на путях банды засады, вступили с ней в перестрелку, убили одного и ранили троих бандитов. Банда, получив отпор, рассеялась. 16 сентября банда численностью 35 человек пыталась угнать 300 голов скота из колхоза в селе Кенхи Шароевского района. Колхозный актив мобилизовал колхозников и организовал вооруженное сопротивление банде, тем самым предотвратив угон скота. 24 сентября с пастбища вблизи хутора Нихой-Лам Веденского района банда в количестве 47 человек угнала 53 головы скота, принадлежавшего колхозу села Махкеты Веденского района. Колхозники организовали преследование банды и, завязав с ней бой, отбили скот[1091].

Изменению ситуации способствовала и коренная перестройка работы районных органов НКВД и НКГБ, замена их рукодящего состава, устранение «неблагонадежных» сотрудников. В результате правоохранительные органы «более решительно повели борьбу с бандитами». Подразделения и штабные офицеры войск НКВД проводили в колхозах и райцентрах беседы, доклады и совместные митинги «по общеполитическим вопросам». Некоторые войсковые подразделения оказали помощь колхозам в уборке урожая, «имея об этом хорошие отзывы». Взаимоотношения войск НКВД с местным населением значительно улучшились, а количество незаконных деяний, допускавшихся некоторыми военнослужащими, резко снизилось[1092].

По состоянию на 10 января 1944 г. в Чечено-Ингушетии остались всего четыре банды в составе 12 человек, в том числе ранее легализованная банда М. Махмудова, возвратившаяся 1 января 1944 г. на нелегальное положение после убийства секретаря Веденского райисполкома Алиева. К 31 января 1944 г. в Чечено-Ингушетии было 8 банд в составе 26 человек. Увеличение количества банд произошло потому, что в связи с вводом дополнительного контингента войск НКВД в республику в конце декабря 1943 г. четыре ранее легализованные банды, боясь привлечения к ответственности, перешли на нелегальное положение. Такое количество банд и их участников сохранялось в республике вплоть до момента депортации чеченцев и ингушей (конец февраля 1944 г.)[1093].

Таким образом, к началу 1944 г. в ЧИАССР был в основном ликвидирован. В республике «остались отдельные немногочисленные бандгруппы», состоявшие из «кадровых бандитов, махровых изменников Родины». Многие из них зимой 1943/44 г. перешли в крупные села и города, где жили по фиктивным документам, а некоторые даже устроились на работу. Значительная их часть вошла в общение с уголовнопреступным элементом, проститутками, проживала в трущобах и притонах. Часть бандитов жила по аулам, «прикрываясь, как мирные жители»[1094].

В Черекском районе Кабардино-Балкарии в начале 1943 г., после освобождения территории республики от оккупантов, была ликвидирована «политическая банда» в составе 300–350 человек. К августу 1943 г. в республике действовали 54 вооруженные банды — в Чегемском, Нальчикском, Черекском, Эльбрусском, Урванском, Баксанском и Лескенском районах. Формирование банд происходило за счет криминальных элементов, дезертиров, уклонистов и пособников оккупантов[1095].

В 1943 г. в Кабардино-Балкарии было проведено 25 операций по борьбе с бандповстанчеством. Был уничтожен 141 бандит, ранено 22 человека и захвачено 1039 человек. Потери войск НКВД составили 18 человек убитыми и 42 человека ранеными. На 10 января 1944 г. в республике осталось 20 банд в составе 243 человек, к 10 февраля 1944 г. их численность уменьшилась до 13 банд в составе 120 человек, однако к 1 марта 1944 г., по некоторым данным, она резко выросла до 54 бандгрупп в составе 930–950 человек. Сообщалось, что во время вступления войск НКВД в горные районы республики банды оказали вооруженное сопротивление, в частности, банда в составе 60 человек в течение 5 дней удерживала селение Хабаз, а другая банда в составе 250–300 человек в течение 6 дней удерживала район Верхней Балкарии. Подразделениям войск НКВД приходилось с боем занимать селения, предназначенные для размещения гарнизонов. Участники банд «легализовались только под силой штыка». По другим данным, на 1 марта 1944 г. в Кабардино-Балкарии оставалось всего 7 бандгрупп в составе 103 человека. Как и в случае Чечено-Ингушетии, создается впечатление, что статистика по банддвижению не велась должным образом, и доверять ей в полной мере не представляется возможным. Тем не менее очевидно, что в целом бандитизм на Северном Кавказе был подавлен[1096].

В Калмыкии с мая 1943 г. началась работа по ликвидации бандповстанческих групп, в результате чего к августу 1943 г. удалось ликвидировать 23 банды в составе 786 человек. Засланная нацистами на территорию республики диверсионная группа Б. Огдонова (командир ранее созданного коллаборационистского «Калмыцкого легиона») была также разгромлена[1097].

В других регионах основной части СССР также произошел спад повстанческого движения. Зафиксированы лишь незначительные бандповстанческие группы, которые исповедовали националистические цели — их наличие было отмечено только до 1944 г.: по три группы — в Азербайджане и Таджикистане, по одной — в Узбекистане и Казахстане[1098]. Повстанческое движение в Молдавии, где оккупация усилила «позиции Румынии, укрепила идею присоединения Бессарабии к Румынии»[1099], выразилось в создании антисоветских групп, совершении терактов, саботаже хлебозаготовок[1100], однако к 1945 г. оно также сошло на нет.

«Гражданская война» на западе СССР

Политика германских властей в последний период Великой Отечественной войны была направлена не только на максимальное расширение военного коллаборационизма и форсирование увода населения оккупированной территории СССР на запад, но и на разжигание гражданской войны на этой территории. Советской власти должна была достаться земля, не только измученная войной и оккупацией, но также и разорванная гражданским и военным противостоянием ее жителей, пораженная антисоветским повстанчеством и бандитизмом. На основной территории СССР этого достигнуть не удалось, однако на западных территориях страны, которые вошли в состав Советского Союза в 1939–1940 гг., нацисты смогли мобилизовать определенные антисоветские настроения, а также разжечь межнациональную рознь. Для этого в своих целях они смогли использовать — открыто или «втемную» — потенциал местных антисоветских сил.

Бандеровское крыло ОУН еще с весны 1942 г. избрало новую тактику — создание небольших боевых групп («боевок»). В начале 1943 г. «боевки» стали сколачиваться в Украинскую повстанческую армию (УПА), первые отряды которой были созданы в Полесье и на Волыни[1101]. С лета 1943 г. отряды УПА начали проводить рейды в центральные области Украины. Летом 1943 г., в связи с рейдом на территорию Галиции соединения советских партизан под командованием С. А. Ковпака, а также по причине мобилизации оккупантами западноукраинской молодежи в дивизию СС «Галиция», руководство ОУН приняло решение форсировать создание своих военных формирований на территории Галиции. Здесь они получили название «Украинская народная самооборона» (с декабря 1943 г. — «УПА-Запад»)[1102]. К осени 1943 г., по оценке германских властей, в УПА состояло около 40 тыс. человек, по данным ОУН-Б — 100 тыс. человек[1103]. В ноябре 1943 г. были созданы Главное командование и Главный военный штаб УПА. Командующим армией был назначен Р. Шухевич[1104].

25 августа 1943 г. на 3-м чрезвычайном съезде ОУН, в связи с предстоящим приходом на территорию Украины Красной армии, была поставлена задача: «Оккупацию большевиками украинских земель встречаем плановой активной борьбой во всех формах, которые ведут к развалу государственного аппарата московского империализма»[1105]. Борьба ОУН «за свободную Украину», «против немцев и большевистской Москвы» теперь строилась на такой основе: «Хотя Россия выиграет войну и разобьет немцев, но мы борьбы своей не прекратим… пока не создадим великой соборной державной Украины»[1106]. Подполье ОУН взяло на себя важнейшие функции поддержки УПА: контрразведку, подготовку резервов (в каждом селе создавались «отряды кустовой самообороны»), связь, медицинское обеспечение[1107].

На советской стороне УПА небезосновательно воспринималась как формирование, «искусственно созданное гитлеровцами» с целью борьбы с советскими партизанами, поляками, евреями и др. Во-первых, информационные издания УПА включали такие материалы, которые могли быть получены только от германских властей. Во-вторых, УПА имела возможность выпускать в большом количестве журналы и листовки в условиях оккупации. В-третьих, УПА не провела ни одной диверсии против вермахта и в период оккупации действовала только против советских партизан[1108] — отрядов А. Н. Сабурова, А. Ф. Федорова, В. А. Бегмы и др.[1109] В 1943 г. УПА вступала в боевые столкновения с соединением С. А. Ковпака[1110]. В апреле 1944 г. отряды УПА действовали совместно с вермахтом на территории Станиславской области, «переходили линию фронта, пытались нарушить коммуникации частей Красной армии»[1111]. После отступления германских войск с территории Украины УПА и ОУН продолжали держать с ними связь, предоставляя информацию о дислокации советских войск в обмен на снабжение УПА вооружением[1112]. В конце 1944 г. нацистская пропаганда широко оперировала фактами деятельности УПА на советской территории, сообщая об антисоветском «восстании на Украине»[1113].

22–23 ноября 1943 г. по инициативе ОУН-Б была проведена Конференция порабощенных народов Восточной Европы и Азии, в которой приняли участие 39 делегатов, представлявших 13 народов СССР (украинцы, азербайджанцы, армяне, осетины, башкиры, кабардинцы, казахи, белорусы, черкесы, чуваши и др.)[1114]. Конференция приняла обращение «к угнетенным народам Восточной Европы и Азии», в котором содержался призыв бороться против «германского империализма» и «сталинского империализма»[1115]. В целом оуновцы делали ставку на раскол многонационального СССР. В листовках ОУН и УПА постоянно подчеркивалась идея сотрудничества «угнетенных народов»[1116]. По некоторым данным, в формированиях УПА, помимо украинских, были азербайджанские, узбекские, грузинские и татарские отряды (от 1 до 2 тыс. человек). Эмиссары с Западной Украины действовали во многих советских республиках. В свою очередь, местные националисты посылали к ним своих представителей[1117].

В январе 1944 г. оуновцы запретили УПА «эвакуироваться вглубь Германии в связи с наступлением Красной армии». Было предписано «оставаться на местах и вести активную подготовку к вооруженному выступлению против советской власти», «активизировать антисоветскую агитацию среди населения, бойцов Красной армии, лиц, прибывших с Востока, и других народностей СССР», с целью «не позволить советской власти закрепиться на отвоеванной территории ни идейно, ни хозяйственно»[1118]. При приближении Красной армии в феврале 1944 г. УПА ушла в подполье. План оуновцев состоял в том, чтобы избежать сражений с Красной армией, «пропустив» ее на Запад, но затем, оказавшись в тылу, начать активные действия[1119].

В июле или сентябре 1944 г. (по разным источникам) на последней большой конференции ОУН-Б был создан Украинский верховный освободительный совет (УГВР)[1120]. Его номинальным президентом и руководителем президиума (аналог подпольного парламента) был избран К. Осьмак, бывший украинский эсер и кооператор, который в 1920–1930-х гг. находился на территории СССР и, таким образом, символизировал единство Восточной и Западной Украины. Руководителем Генерального секретариата был избран Р. Шухевич. Было создано три «министерства» — военных, иностранных и внутренних дел[1121]. УГВР пытался наладить контакты с западными союзниками, в частности через Швейцарию с политическими кругами Великобритании[1122].

После отступления оккупантов с территории Украины в сентябре 1944 г. из концлагеря Заксенхаузен были освобождены оба лидера ОУН — С. Бандера и А. Мельник[1123], которых нацисты намеревались использовать в борьбе с Красной армией. Оказавшись на свободе, С. Бандера организовывал диверсионные группы ОУН в тылу советских войск на Украине. После войны С. Бандера обосновался в Мюнхене под именем Стефан Поппель и продолжал руководить работой ОУН до своей гибели в 1959 г.[1124]

В заключительный период войны на Западной Украине обострился украинско-польский вопрос, чему способствовали в равной мере политика германских оккупантов и исторические противоречия между этими народами. Хотя нацисты доверяли полякам меньше, чем украинцам, они предпочитали вербовать в полицейские и иные органы на Западной Украине первых, так как среди них было больше людей со знанием немецкого языка и «западноевропейских порядков». Этому также способствовал уход с начала 1943 г. значительного числа украинцев из полиции в УПА. С другой стороны, на Западной Украине и в Белоруссии действовали многочисленные польские партизанские отряды (подпольная военная организация польского правительства в изгнании Армия крайова (АК) и другие)[1125]. В результате геноцида польского населения, осуществленного УПА, было убито от 20 тыс. до 40 тыс. человек[1126]. В свою очередь, АК уничтожала украинское население. В результате украинские повстанцы изгнали поляков из сельской местности, а поляки — украинцев из городов[1127]. Взаимный геноцид достиг таких пределов, что глава УГКЦ митрополит А. Шептицкий и польские епископы Галиции вынуждены были издавать пастырские письма, призывая к миру между украинцами и поляками[1128]. Перед вступлением Красной армии в Западную Украину оуновцы усилили нападения на польские села[1129]. В некоторых местностях командование УПА прямо заявило свои требования командованию Красной армии: «Не мешайте нам истреблять поляков, тогда и мы не будем трогать ваших бойцов». По советским данным, в «жестокости и бесчеловечности расправ с мирным населением, в особенности с поляками, украинские националисты не уступали немцам»[1130].

Хотя в Прибалтике несоветское движение сопротивления было малоэффективным[1131], в Риге были проведены в январе 1944 г. — литовско-латышская, в апреле 1944 г. — две всебалтийские конференции по сопротивлению. В Латвии был создан координирующий орган сопротивления под названием Национальный совет, который 7 мая 1945 г., после капитуляции германских войск в Курляндии, сформировал «временное правительство» во главе с Р. Осисом[1132], деятельность которого развернуть не удалось. В Литве в ноябре 1943 г. был создан Верховный комитет освобождения Литвы (ВЛИК). 13 июня 1944 г. Комитет издал обращение к народу «не оказывать вооруженное сопротивление Красной армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»[1133]. В Эстонии в июне 1944 г. был создан Национальный комитет Эстонской республики, целью деятельности которого было создание временного правительства в период между отступлением германских оккупантов и вступлением советских войск. Один из эстонских политических лидеров Ю. Улуотс поставил цель не пускать в Эстонию Красную армию с помощью эстонских частей вермахта и СС вплоть до краха Германии, чтобы затем на мирной конференции добиться для Эстонии самостоятельности. 18 сентября 1944 г. за несколько дней до вступления советских войск в Таллин Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии, создав свое «правительство»[1134]. Деятельность этого «правительства» была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА[1135], после чего Ю. Улуотс бежал в Швецию[1136].

После освобождения территории СССР деятельность антисоветских сил на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике привела к развитию бандповстанческого движения в этих регионах. Перед вступлением Красной армии на территорию Западной Украины в 1944 г. в составе УПА насчитывалось 11 дивизий, объединенных в 3 корпуса[1137]. В апреле 1944 г. советские войска выявили наличие отрядов УПА в Ровенской, Тарнопольской, Черновицкой и других областях. Так, только в селе Жабье Станиславской области красноармейцы обнаружили около 400 вооруженных националистов. Последние действовали небольшими группами и крупными отрядами, нападали на военнослужащих Красной армии, убивали их или уводили с собой, забирали у них оружие, документы, ордена, обмундирование, а иногда даже нападали на целые подразделения РККА. Повстанцы стремились прежде всего ликвидировать советских офицеров[1138].

Среди населения Западной Украины ОУН вела агитацию о неподчинении органам советской власти и Красной армии[1139]. Оуновцы использовали передвижные радиостанции и типографии. Они издавали газету «Самостшник», ежемесячный бюллетень «О международном положении», еженедельный «Вестник украинской информационной службы», а также книги. Оуновцы муссировали антисоветские слухи о «повышении хлебопоставок, насильственном создании колхозов, отбирании имущества, что немцы снова перешли в наступление, что всех детей старше 8 лет будут увозить на восток»[1140]. Повсеместно распространялись листовки, на стенах помещались лозунги[1141].

ОУН имела разветвленную подпольную сеть: в рамках начавшейся в 1946 г. чекистской операции «Берлога» только на территории СССР удалось выявить 14 окружных, 37 надрайонных и 120 районных отделений («проводов») этой организации[1142]. Деятельность оуновцев отмечалась во всех регионах, относящихся к Западной Украине и Буковине, — Львовской, Дрогобычской, Тернопольской, Волынской, Ровенской, Станиславской, Черновицкой областях, а также в регионах, территориально прилегавших к Западной Украине, — Каменец-Подольской и Винницкой областях, а также в Закарпатье. По данным о повстанческих проявлениях в первом полугодии 1945 г. можно выявить тенденцию — чем ближе к западной границе СССР, тем сильнее на Западной Украине было развито повстанческое движение[1143]. Советские органы власти выявили, что на Западной Украине «известная часть населения… поддерживала националистов»[1144], в том числе «продовольствием и информацией о передвижениях [советских] войск»[1145]. В деятельность ОУН и УПА было вовлечено до 7 % населения Западной Украины (около 500 тыс. человек из 7 млн человек населения), хотя часть повстанцев состояла из насильно мобилизованных крестьян, не желавших воевать[1146].

На Восточной Украине, население которой, по мнению историка В. В. Помогаева, «в отличие от галичан, не страдало комплексом национальной неполноценности», ОУН и УПА не смогли найти сколько-нибудь значительного числа сторонников[1147]. Националисты на Восточной Украине были немногочисленны: в 1943 г. таковых было выявлено 226 человек (26 групп)[1148]. Хотя деятельность УПА отмечалась в районах Киева, Житомира и Винницы, к началу 1945 г. в этих районах она ослабла[1149]. Оуновцы действовали также в южной части Белоруссии (на территории Брестской и Пинской областей), где совершали диверсии, нападения на сельсоветы и т. и.[1150] УПА была активна и на прилегающей к Украине территории Польши[1151].

На территории Белоруссии и Виленского края (восточная часть Литвы)[1152], где поляки составляли значительную часть населения[1153], развила свою деятельность Армия крайова, которая поставила «себе задачу борьбы с Советской властью и Польским Национальным Комитетом Освобождения[1154], с целью создания Польского Государства в границах 1939 г.»[1155]. В Барановичской области польские бандповстанцы численностью до 100 человек объединились с разрозненными подразделениями вермахта[1156]. На территории Белостокской области и примыкающих районов Восточной Польши отряды АК и агенты польского эмигрантского правительства действовали против Красной армии и местных поляков, которые встали на советскую сторону. В Августове, Мышинце и Сувалках были распространены листовки, в которых польские повстанцы «угрожали служащим местных органов власти и милиции, призывали их прекратить работу, запугивали расстрелом»[1157].

К началу августа 1944 г. на территории ССР было разоружено 7934 члена АК, однако окончательно деятельность АК и другого «польского подполья» была пресечена акцией по «обмену населением», который был проведен правительствами СССР и Польши в 1945–1946 гг. Хотя эта акция встретила сопротивление среди той части польского населения, которая верила, что СССР под давлением западных союзников будет вынужден признать границу Польши по состоянию на 1 сентября 1939 г., к маю 1946 г. из Украины, Белоруссии и Литвы в Польшу выехало 1016 тыс. человек и было записано на выезд еще 713 тыс. человек. Из Польши в СССР переместились 379 тыс. украинцев и 33 тыс. белорусов и были записаны на выезд еще 30 тыс. человек[1158].

Перед вступлением Красной армии в республики Прибалтики на их территории уже была подготовлена база для дальнейшего антисоветского сопротивления. При этом в Латвии и Эстонии антисоветские подпольные группы были созданы еще германскими оккупантами, а в Литве сопротивление возникло без их участия[1159].

В Литве действовали националистические группы Литовский национальный фронт, «Независимая Литва», «Железный волк», «Гедиминас» и Литовская освободительная армия, которая была самой многочисленной и имела в своем составе вооруженные отряды «Ванагай»[1160]. 13 июня 1944 г. Верховный комитет освобождения Литвы (координационный антисоветский центр) призвал литовцев «не оказывать вооруженное сопротивление Красной армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»[1161]. Некоторые литовские «отряды самообороны» оказали сопротивление Красной армии при вступлении ее в Литву. В дальнейшем деятельность повстанческих групп активизировалась к сентябрю 1944 г. В время зимнего периода 1944/45 г. эта деятельность поутихла и возобновилась с наступлением весны. На 1 апреля 1945 г. в тюрьмах Литовской ССР находилось 9 тыс. человек, арестованных органами НКВД и НКГБ, основную массу которых составляли участники националистических формирований. В апреле — мае 1945 г., по сообщениям прокуратуры Литовской ССР, повстанческие проявления имели место в большинстве уездов республики. Кроме вооруженных выступлений, националистические группы занимались распространением антисоветских «объявлений и призывов к населению», особенно «при проведении в жизнь 4-го Военного займа и в период весеннего сева». К 10 июня 1945 г. в Литве действовали 142 банды (6246 человек), в том числе 11 польских (1198 человек)[1162].

В Латвии начальный период освобождения и восстановления советской власти «проходил сравнительно спокойно, и случаи открытого нападения на советско-партийный актив были редки», так как повстанцы «связывались между собой» и «организационно оформлялись». К декабрю 1944 г. повстанческая сеть была сформирована в единую организацию. В середине января 1945 г. этот подпольный центр созвал совещание, на котором были назначены руководители групп по уездам, было дано задание об организации групп на местах и об активизации их деятельности. К февралю 1945 г. повстанческие группы распространили свою деятельность на территории шести уездов Латвии, при этом особо отмечались три-четыре крупных повстанческих центра (450–500 человек). В конце 1944 — начале 1945 г. органы НКГБ Латвийской ССР раскрыли несколько подпольных антисоветских организаций, в том числе Latvijas sargi («Стражи Латвии») и «Майский флаг». К концу первого квартала 1945 г. было арестовано 6700 участников таких организаций. К 1 апреля 1945 г. в Латвии было ликвидировано 56 бандповстанческих групп, арестовано и задержано около 8 тыс. «враждебно настроенных лиц», изъято три типографии и большое количество оружия. К 1 мая 1945 г. около 100 групп бандповстанцев продолжали действовать в Абренском и Мадонском уездах Латвии. По советским данным, они были связаны с германской военной группировкой в Курляндии[1163].

Во втором квартале 1945 г. расширилась территориальная сфера проявлений повстанческой активности, которая теперь охватывала девять уездов Латвии. Власти отмечали, что «если раньше убийство советско-партийного актива сопровождалось ограблением, то сейчас наблюдаются факты убийства без разорения хозяйства, а только со специальной целью совершения террористических актов». Таким образом, уголовная составляющая в деятельности некоторых повстанцев, где она была, сошла на нет, и осталась только политическая. Активизация повстанцев объяснялась советскими органами как летним периодом, так и тем, что после капитуляции немецких войск в Курляндии в лесах скрылась «часть солдат и почти весь командный состав Латвийского легиона[1164] и власовских соединений». Власти питали надежду на скорую легализацию части повстанцев, которые оказались в таких группах «случайно», тем более что для таких надежд были некоторые основания — за первую половину 1945 г. из лесов добровольно вышли 1500 человек[1165].

В освобожденных районах Эстонии по состоянию на сентябрь 1944 г. повстанческих проявлений не было, ввиду того что у антисоветски настроенных жителей республики бытовали ожидания безболезненного послевоенного восстановления ее независимости от СССР. В лесах скрывались только «отдельные группы» членов «Омакайтсе», а также многие солдаты созданных оккупантами эстонских частей. До весны 1945 г. у антисоветских повстанцев Эстонии преобладала выжидательная, «оборонительная» тактика[1166].

Антисоветские повстанческие силы и определенная часть мирного населения Прибалтики возлагали надежды на помощь «западных демократий» — в первую очередь США и Великобритании. В Эстонии еще в период оккупации, в апреле 1944 г., абвер раскрыл деятельность подпольной организации в составе около 100 человек, связанной с разведцентром эстонских эмигрантов в Стокгольме, работавшим на Великобританию. В июне 1944 г., после открытия второго фронта, по признанию германских властей, «англофильские настроения» в Эстонии еще более усилились. Здесь также были широко распространены слухи, что этот регион «отойдет к Швеции». В Латвии деятели несоветского Сопротивления считали, что ее независимость будет восстановлена при помощи Великобритании и США. Распространенность прозападных настроений в Прибалтике была известна на советской стороне. И это даже использовала советская разведка. В 1944 г. абвер разоблачил советского агента — бывшего руководителя партии «Вапсов» в Тарту, который был депортирован в отдаленные местности СССР со своей семьей в июне 1941 г. и затем был заброшен в Эстонию с заданием «установить связи с влиятельными соотечественниками и побудить их к диверсиям и сопротивлению». При этом агент должен был попытаться под видом якобы направляемого Великобританией эстонского движения «Комитет свободной Эстонии» установить контакт и связь с «антибольшевистскими кругами эстонского самоуправления»[1167].

После освобождения Прибалтики Красной армией определенная часть населения этого региона продолжала возлагать надежды на помощь «западных демократий». Ожидалась война «западных демократий» с СССР, прямая военная помощь от них или, как минимум, то, что США и Великобритания окажут давление на советское руководство с целью принудить его признать независимость этих республик на основании Атлантической хартии. В частности, в Литве в мае 1945 г. распространялись слухи, что с 1 июня 1945 г. «начнется борьба за освобождение независимой Литвы из-под ига коммунистов и жидов»[1168]. Слухи обещали «непременный отход Советов под давлением с Запада»[1169], и даже то, что Красная армия «уже уходит», а США и Великобритания объявили войну СССР. Эти ожидания подпитывались своеобразным отношением «западных демократий» к прибалтийской проблеме. Так, Госдепартамент США продолжал официально признавать дипкорпус Литвы, Латвии и Эстонии, а правительство Великобритании занимало неопределенную позицию[1170]. Однако этого не произошло, и прямой помощи от «западных держав» антисоветские повстанцы не получили.

К маю 1945 г. в деятельности эстонских повстанцев наступил новый этап, который был обусловлен тем, что надежды на признание независимости Эстонии, как и на войну «западных демократий» с СССР, не сбылись[1171]. К началу мая 1945 г. на территории республики националистическая деятельность «заметно стала активизироваться». Отмечались нападения на работников совпартактива, а также массовое распространение листовок с требованиями к населению «не пользоваться землей и инвентарем, отобранным у кулаков, и не состоять в сельском советском активе»[1172]. Значительную помощь повстанцам в ЭССР («лесным братьям») оказывали подпольные группы, действовавшие в городах и крупных поселках («городские братья»), которые снабжали «лесных» документами, медикаментами и сообщали им о предполагаемых облавах и арестах. В эту деятельность были вовлечены организации школьной молодежи, которые зачастую прикрывались комсомолом[1173]. К апрелю 1945 г. в Эстонии было арестовано 8909 человек из числа «активных участников антисоветских организаций». К 1 мая 1945 г. в производстве органов НКГБ ЭССР находились дела «по контрреволюционным преступлениям» еще на 3896 человек[1174].

В целом в первой половине 1945 г. на территории Западной Украины было выявлено 117 268 участников повстанческих групп, Белоруссии — 5297, Литвы — 17 128, Латвии — 1598, Эстонии — 1216[1175]. По данным прибалтийских исследователей, к весне 1945 г. в повстанческом движении в Прибалтике принимали участие до 30 тыс. литовцев, 10–15 тыс. латышей и 10 тыс. эстонцев[1176]. На территории Прибалтики и Белоруссии многократно (от 1,5 до 5 раз) выросла численность жертв бандповстанческих акций[1177].

Антисоветские бандповстанцы на западе СССР использовали различные формы борьбы с советской властью. Во-первых, открытые боестолкновения с частями Красной армии и НКВД, в том числе нападения на военные транспорты и партизанские отряды (в начальный период освобождения от оккупантов). Во-вторых, нападения на села и райцентры, при совершении которых повстанцы использовали форму НКВД и Красной армии, что позволяло им вводить в заблуждение советские гарнизоны и местных жителей. Власти отмечали, что «бандеровцы… под видом советских военнослужащих… нападают на мирных, лучших советских людей, издеваются над ними, подвергают зверским мучениям». Так, в селе Пукляки Тарнопольской области[1178] в начале апреля 1944 г. группа оуновцев, переодетая в красноармейскую форму, зверски замучила двух местных жителей — Я. Петриченко и С. Паначука, — объявив их «немецкими шпионами». На самом деле они были советскими активистами[1179]. Только в период с июля по август 1944 г. в Тарнопольской[1180] области УПА совершила 40 терактов и 87 налетов, во время которых было убито 50 человек из числа партийного и советского актива. Польские бандповстанцы к январю 1945 г. только в двух районах Гродненской области (Лидском и Вороновском) убили более 120 человек[1181].

В-третьих, противодействие мобилизации в Красную армию в виде «возврата» призывников с призывных пунктов и проведения собраний жителей с предупреждением, что «если кто пойдет в Красную армию, то все их родственники будут уничтожены». Бандповстанцы проводили собственные кампании по мобилизации местного населения. В частности, 12 октября 1944 г. УПА объявила в Ровенской области мобилизацию призывников 1927–1928 гг. рождения. Были разосланы повестки о явке допризывников на сборный пункт, где с ними было проведено совещание, а затем они были отпущены. Там же в течение октября — ноября 1944 г. бандповстанцы систематически осуществляли «увод призывников из учебного пункта военкомата в лес»[1182].

В-четвертых, индивидуальный террор, который часто сопрягался с нападениями на села и райцентры. Основной «целевой группой» для террора были сельский актив (председатели, члены сельсоветов и др.), представители районных и областных органов советской власти, партийных и комсомольских органов, работники гражданских учреждений (в частности, сберкасс), сотрудники НКВД/НКГБ, военнослужащие Красной армии, демобилизованные красноармейцы из числа местных жителей, бойцы истребительных отрядов, крестьяне, получившие землю от советской власти. Следует отметить, что бандповстанцы не всегда убивали военнослужащих Красной армии, когда имели такую возможность. В частности, в Тарно-польской области 17 апреля 1944 г. группа УПА обезоружила и затем отпустила десять красноармейцев. Очевидно, часть повстанцев руководствовались неким «Планом действий», экземпляр которого был обнаружен в июле 1944 г. в Каменец-Подольской области: «Красноармейцев разоружать и отпускать, а офицеров направлять в штаб… Коммунистов и советский актив уничтожать на месте». Оуновцы нередко подвергали своей агитации захваченных ими красноармейцев, а затем отпускали их с заданием «проводить среди своих бойцов антисоветскую работу, распространять разговоры о том, что бандеровцы красноармейцев не убивают, а уничтожают только коммунистов, комсомольцев, работников НКВД»[1183].

Антисоветские бандповстанцы на западных территориях СССР совершали вопиющие преступления в отношении местного населения, в частности убийство жен, малолетних детей и других родственников советских и партийных работников, сельских активистов, военнослужащих Красной армии, бойцов истребительных отрядов, лиц, добровольно покинувших бандповстанческое движение, просто гражданских лиц, в том числе заподозренных в связях с НКВД. ОУН — УПА проводила этническую чистку — уничтожала поляков, евреев, белорусов, цыган, хотя и несколько изменила свою политику после освобождения Украины Красной армией, переориентировавшись на сотрудничество с «польским подпольем» для совместной борьбы против Советского Союза. Известны факты зверств бандповстанцев над захваченными ими людьми, в частности на Украине и в Литве. УПА также препятствовала переселению украинцев в УССР из Польши[1184].

Жертвами бандповстанцев были люди в основном своей же национальности. Например, в данных об убитых в Литве повстанцами партработниках, активистах, милиционерах и пр., в подавляющем большинстве встречаются литовские фамилии[1185]. Очевидно, что лицами той же национальности, что и бандповстанцы, было подавляющее большинство убитых ими сельских активистов, членов истребительных батальонов, семей красноармейцев из числа местного населения.

Деятельность бандповстанцев оказывала негативное воздействие на жизнь мирного населения западных территорий СССР. Жители Западной Украины были «крайне запуганы и терроризированы», председатели сельсоветов отказывались выходить на работу ввиду «боязни бандитов». По сообщениям прокуратуры Латвийской ССР, к июню 1945 г. в отдельных уездах республики бандповстанческие группировки «парализовали» мирное население. Отмечалась общая усталость гражданского населения от деятельности бандповстанцев — «крестьянам надоела беспрерывная стрельба, беспокойство, грабежи и т. д.», и поэтому, по данным советских властей, многие местные жители «жаждали, чтобы это скорее закончилось», «ожидали ликвидации националистических банд»[1186]. Таким образом, деятельность бандповстанцев привела к возникновению на западных территориях СССР ситуации, которая имела отдельные характеристики «гражданской войны».

Отметим, что подобие «гражданской войны» еще в период оккупации имело противостояние различных политических и военных групп, в которых принимало участие население западных регионов СССР, — в первую очередь советских партизанских отрядов и местных коллаборационистских формирований. Комиссар Латышской партизанской бригады О. П. Ошкалнс вспоминал: «Пришлось нам столкнуться с латышскими фашистскими частями… ругались с ними на латышском языке, по-латышски кричали друг другу, что надо подойти ближе. Наши ребята закричали: „Иди, иди поближе, если ты такой герой“. Они ответили: „Мы идем“. Мы как дали им, много их положили». В другом случае: «Вдруг нас обстреливают, человек семьдесят латышей идут в наступление. Мы не успели сделать на них налет, как они пошли на нас… Поругались опять по-латышски». После того как коллаборационисты были разгромлены, латышские партизаны «достали у них документы», и тогда О. П. Ошкалнс обнаружил, что «среди этих латышей на стороне… противника Брицис Петр из Лепнинской обл. Абренского уезда»[1187] — его бывший ученик[1188]. В Белоруссии советские партизаны к перебежчикам из числа местных коллаборационистов относились недоверчиво и в большинстве случаев их убивали[1189].

Хотя борьба с повстанцами была развернута сразу же после освобождения оккупированной территории СССР, она долго не могла достичь результатов. Так, в декабре 1944 г. первый секретарь ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущев отмечал следующие недостатки в борьбе с повстанцами на Западной Украине: «Партийные организации проводили политическую работу, главным образом в райцентрах и в близлежащих селах, а отдаленные населенные пункты слабо охватывали своим влиянием. Между партийными организациями и войсковыми подразделениями не было надлежащего контакта. Некоторые подразделения пограничных и внутренних войск НКВД придерживались тактики пассивной обороны, отсиживаясь в селах, не проявляли инициативы и напористости в борьбе с бандами… Слабо поставлена агентурная работа. Агентурная сеть была малочисленной, и особенно малочисленна агентура, умеющая глубоко проникать в националистическое подполье»[1190]. Так, к сентябрю 1944 г. деятельность по борьбе с повстанцами в Тарнопольской области не давала результата, «ввиду отсутствия в области необходимой для этой борьбы вооруженной силы». (Тем не менее борьба с бандповстанчеством оттягивала на себя значительные людские и военные ресурсы СССР: к марту 1944 г. только на борьбу с УПА было брошено 38 тыс. военнослужащих НКВД и 4 тыс. военнослужащих погранвойск по охране тыла, в конце 1944 г. в Белоруссию было направлено 18 890, в Литву — 6020 военнослужащих НКВД)[1191]. В дальнейшем удалось разработать и воплотить в жизнь эффективные методы осуществления борьбы с бандповстанцами.

С целью мобилизации местного населения были проведены совещания представителей властей и активной прослойки местного населения (в частности, комсомольцев, учителей, работников потребкооперации и пайщиков). В райцентры и села были направлены сотрудники советских, партийных и комсомольских органов, активисты из числа рабочих, служащих и интеллигенции. Создавались постоянно действующие комиссии по борьбе с бандитизмом, группы «советского актива», а также были организованы съезды крестьян, молодежи, интеллигенции, женщин, работников отдельных отраслей промышленности. Так, с 5 по 10 января 1945 г. во Львове было проведено совещание учителей Западной Украины, в котором приняли участие 1100 человек. Были зачитаны доклады директора украинского Института педагогики С. Х. Чавдарова «Народное просвещение в УССР» и зампредседателя СНК УССР Д. З. Мануильского «Украинско-немецкие националисты на службе у немецкого империализма». По советским данным, «эти доклады произвели большое впечатление на участников совещания». Были проведены также районные совещания школьных учителей, после чего было отмечено усиление их «политической активности»[1192].

Власти агитировали представителей местного населения к вступлению в истребительные батальоны и «группы самообороны». Советские органы отмечали, что «участники истребительных батальонов, как правило, хорошо дерутся с бандами и, зная хорошо местные условия, помогают органам НКВД и НКГБ в ликвидации банд и оуновского подполья». В тех населенных пунктах, где был создан советский актив (комсомольская организация, истребительные подразделения и пр.), население стало поддерживать советскую власть, как это было, например, в селе Старычи Яворовского района Львовской области[1193].

В селах были назначены участковые уполномоченные и «десятихатские», которым было вменено в обязанность «поддерживать надлежащий порядок». Еще одним способом отрыва местного населения от бандповстанцев было оказание материальной помощи жителям, пострадавшим от действий бандповстанцев, за счет конфискованного у последних имущества. Была осуществлена передача бедным крестьянам земли — к 15 января 1945 г. на Западной Украине было передано 287 тыс. га, которые получили 300 тыс. бедняцких хозяйств. Все эти меры — особенно создание истребительных батальонов и «групп самообороны» — послужили внесению раскола между местными жителями и повстанцами. Оуновцы признавали, что «„истребителыцина“ есть небезопасный и хитрый большевистский способ разъединить и деморализовать украинство»[1194].

В результате принятых советскими органами власти мер по борьбе с бандповстанчеством часть местного населения удалось привлечь к активному участию в этой деятельности. Так, на Западной Украине в истребительных батальонах состояли около 50 тыс. местных жителей, которые, «как правило, хорошо дрались с бандами и, зная хорошо местные условия, помогали органам НКВД и НКГБ в ликвидации банд и оуновского подполья». Советским органам помогала сеть агентуры и информаторов из числа местного населения, деятельность которой была направлена «на выявление организующих… центров, местонахождение националистических активистов, руководителей банд и их замыслов». В Волынской области крестьянки тайно являлись в военкоматы и указывали места, в которых скрывались их мужья и братья, чтобы последних «силой» привели на призыв в военкомат, и тогда их семьи избежали бы мести со стороны ОУН. Население сел стало отказывать бандповстанцам в еде и ночлеге. Привлечение на советскую сторону представителей населения западных территорий СССР облегчило постепенную ликвидацию бандповстанчества и возврат этих регионов к мирной жизни. Выявлено, что антисоветские настроения части населения Западной Украины, инспирированные оуновцами, усугубленные слабостью советской пропаганды в период оккупации и общей малограмотностью жителей этого региона, преодолевались при помощи надлежащей пропаганды. Это доказывает успешность привлечения части местного населения к борьбе с бандповстанческим движением, а также то, что в Красной армии основная часть пополнения, призванного из Западной Украины, была восприимчива к советской агитации и добросовестно выполняла свои воинские обязанности[1195].

Тем не менее главную роль в борьбе с антисоветским бандповстанчеством сыграли не пропагандистские, а другие меры. Во-первых, военно-полицейские мероприятия — облавы, блокада населенных пунктов, спецоперации (обыски, прочесывание местности), организация «случайных точек» (замаскированные базы НКВД для постоянного наблюдения за местностью). Во-вторых, судебно-административные меры — показательные судебные процессы и публичные казни бандповстанцев, аресты и депортация «бандпособников», амнистия в отношении участников банд повстанческих формирований, перепись населения[1196].

В результате принятых властями мер бандповстанческая активность в западных регионах СССР постепенно снизилась. К 1 июля 1945 г. было ликвидировано 1116 бандповстанческих групп в составе 241 664 человека, которые к этому времени совершили более 9,5 тыс. преступных акций. Отмечался и добровольный отказ от бандповстанческой деятельности — так, на Западной Украине только в период с 10 января по 10 февраля 1945 г. явилось с повинной 7364 бандповстанца, а также было задержано или явилось с повинной 14 522 уклониста от службы в Красной армии, в Латвии в первой половине 1945 г. из лесов добровольно вышли 1,5 тыс. человек[1197]. Тем не менее проявления антисоветской бандповстанческой активности отмечались в республиках Прибалтики до конца 1940-х гг. и на Западной Украине до 1950-х гг. События, связанные с деятельностью антисоветского бандповстанческого движения в 1940-х и 1950-х гг., до сих пор оказывают серьезное воздействие на внешнюю и внутреннюю политику Украины, Литвы, Латвии и Эстонии, включая взаимоотношения этих стран с Россией.

«Соборная Украина от Карпат до Кавказа»: идеология украинского национализма

Наиболее сильные проявления «гражданской войны» на западе СССР, включая бандповстанчество и национальную рознь («Волынская резня»), произошли на Западной Украине. Эти трагические события были спровоцированы деятельностью украинских националистов. Политическая доктрина украинского национализма возникла в конце XIX — начале XX в. Одним из ее первых идеологов был адвокат и общественный деятель Н. И. Михновский (1873–1924), автор брошюры «Самостшна Украша», впервые изданной в 1900 г. во Львове. Михновский провозгласил лозунг «Украина для украинцев» и выдвигал план создания «самостоятельной и соборной Украины от Карпат до Кавказа»[1198]. Другим творцом этой доктрины был юрист и публицист Д. И. Донцов (1883–1973), автор концепции «интегрального национализма», которая была основана на расизме, теории об «исключительности» украинской нации и антироссийской риторике[1199].

В 1929 г. в Вене была основана «Организация украинских националистов» (ОУН), во главе которой встал бывший полковник армии Украинской народной республики Е. М. Коновалец (1891–1938). Программа ОУН являла собой синтез интегрального национализма, фашизма и национал-социализма[1200]. В 1940 г., после убийства Коновальца[1201], ОУН распалась на два враждебных крыла — ОУН-М и ОУН-Б во главе с А. А. Мельником (1890–1964) и С. А. Бандерой (1909–1959) соответственно. «Бандеровское крыло» ОУН занимало крайне радикальную позицию и на многие годы стало основным выразителем идей украинского национализма. Эти идеи имели основные «узловые точки», которые приверженцы украинского национализма так или иначе используют для обоснования своих воззрений.

«Особое происхождение украинского народа». Историк М. С. Грушевский (1866–1934), на выводы которого опираются националисты, в своем труде «История Украины-Руси»[1202] настаивал на разном этногенезе украинцев и русских. Киевская Русь, по его мнению, была государством исключительно украинского народа, а современный русский народ, в отличие от украинцев — славян, имеет якобы в основном финно-угорское происхождение.

Эта теория опровергается научными фактами. Известно не только из многочисленных исторических источников (в первую очередь — летописей), но и из данных археологических изысканий, а также результатов современных этногенетических исследований, что украинцы, русские и белорусы[1203] являются прямыми потомками единого народа Древней Руси. Раскол этого народа произошел из-за тяжелых внешних обстоятельств — монгольского нашествия XIII в., когда древнерусские земли были опустошены и политически ослаблены. В итоге Северо-Восточная Русь оказалась под контролем Орды, а Западная и Южная Русь — под властью Литвы, Польши и Венгрии[1204], что и стало причиной разделения единого древнерусского народа и формирования отдельных языков. В 2011 г. происхождение всех восточнославянских народов от единой древнерусской народности было в очередной раз подтверждено историками России, Украины и Белоруссии в совместном коммюнике на круглом столе в Киеве, посвященном 1150-летию Древнерусского государства[1205].

Теория «особого» происхождения украинского народа, которой оперируют националисты, служит цели отрыва украинцев от близкородственного русского народа. Недаром первый том «Истории Украины-Руси» был издан в 1898 г. в австрийском Львове: Австро-Венгрия, захватив Галицию и Закарпатье, была кровно заинтересована в морально-политическом дистанцировании населения этих земель от России и общерусского самосознания.

«Особое национальное самосознание». В XIX в. интеллигенция российской Малороссии и австрийской Галиции задумалась о поиске национальной самоидентификации. Этот процесс в целом вращался вокруг одного и того же вопроса — «общерусское или особое (украинское) самосознание?». В России официальный ответ на этот вопрос был однозначным: принятый с начала XVIII в. топоним «Малороссия» подчеркивал принадлежность этой территории и ее жителей — малороссов — к единому «русскому миру». В XVIII–XIX вв. выдвинулась целая плеяда малороссов — выразителей и поборников общерусской идентичности — архиепископ Феофан (Прокопович) (1681–1736), государственные деятели А. А. Безбородко (1747–1799), К. Г. Разумовский (1728–1803), П. В. Завадовский (1739–1812), Д. П. Трощинский (1749–1829), генералы И. Ф. Паскевич (1782–1856) и П. С. Котляревский (1782–1852), писатели Н. В. Гоголь (1809–1852) и В. Г. Короленко (1853–1921) и др.

Однако ряд малороссийских деятелей предлагал и альтернативу общерусскому пути — формирование особой, «украинской» идентичности. Название «Украина» до XVIII в. обозначало приграничные земли, расположенные на рубеже с опасными соседями, а «украинцы», «украинники» — соответственно, население этих земель, подвергавшихся частым набегам[1206]. Это название не имело этнического происхождения, но примерно с XVI в. закрепилось за Средним Приднепровьем. Оно же было использовано приверженцами «особого пути» Малороссии — украинофилами. Их цель заключалась в обособленном развитии украинского языка, литературы и культуры. Главными представителями этого общественного движения были ученый Н. И. Гулак, писатель и этнограф П. А. Кулиш, историк Н. И. Костомаров.

В австрийской Галиции также четко выделились два общественно-политических движения: русофилы и украинофилы. Русофилы считали, что русский язык является наиболее чистой, литературной формой местной речи, которую жители Галиции (русины) традиционно называли «руськой». Галичанский общественный деятель Николай Кмицикевич в XIX в. сделал вывод и о том, что единство языка подразумевает единый «сильно разветвленный русский народ», частью которого являются галицкие и карпатские русины. Во второй половине XIX в. русофильские симпатии в Галиции оформились в общественно-политическое движение, яркими представителями которого были Богдан Дедицкий, Михаил Качковский, Александр Духнович, Адольф Добрянский-Сачуров и др. Русофильское движение базировалось во Львове в рамках нескольких общественных организаций — «Русский народный дом», «Ставропигийский институт», «Галицко-русская матица». Австрийские власти жестко преследовали русофилов — так, в 1882 г. был инициирован судебный процесс против Ольги Грабарь[1207] и ее коллег по ложному обвинению в «государственной измене». Хотя это обвинение провалилось, четыре русофила все равно были приговорены к тюремному заключению.

Другая группа — галицкие украинофилы — не считала русин частью русской общности и включала его только в состав украинского народа, разделенного между Россией и Австрией (впоследствии произошел и отказ от самого этнонима «русин», который восходит еще к временам Древней Руси). В 1868 г. украинофилы в Галиции основали общество «Просвита», в 1873 г. — литературное «Товарищество имени Шевченко», а в 1885 г. — политическую организацию «Народная Рада» (от ее названия украинофилов называли также «народовцами»). Эти структуры развили широкую общественно-политическую деятельность по пропаганде «украинства» в Галиции, а также боролись с русофилами, презрительно называя их «москвофилы»[1208].

Русофилы и украинофилы имели собственное видение и по вопросу о языке. Литературный украинский язык начал формироваться в Малороссии из разговорного в конце XVIII и XIX в., когда он был закреплен в произведениях И. П. Котляревского (1769–1838), И. Я. Франко (1856–1916), Леси Украинки (1871–1913), Т. Г. Шевченко и др.

Однако в Галиции и Закарпатье украинский языковой проект не был единственным. В этих регионах, восточнославянское население которых подвергалось особенно сильному национальному гнету, предпринимались попытки разработать литературный язык, основанный на русской грамматике, — так называемый «галицко-русский» язык[1209]. На нем издавались литературные произведения, выходили газеты. Этот проект был разрушен австрийскими властями одновременно с подавлением деятельности галицких русофилов. В Закарпатье[1210] был распространен и до сих пор используется русинский язык — еще один потомок древнерусского языка, который лексически более близок к современному русскому языку, чем к украинскому. В конце XIX — начале XX в. в этом регионе получил значительное распространение и русский литературный язык, где сложилась его особая разновидность и возникла школа русскоязычных писателей.

Таким образом, поиск украинского национального самосознания шел в двух направлениях — «общерусском» и «особом». Однако в России даже «украинофилы» не отвергали общерусскую идентичность. Многие из них входили в состав «Кирилло-Мефодьевского братства» — организации, которая проповедовала панславистские идеи. Писатель и поэт Т. Г. Шевченко (1814–1861), которого иногда считают «украинским националистом», на самом деле таковым не был. Как выяснил украинский писатель и публицист О. Бузина, Шевченко на самом деле придерживался общерусских и панславянских убеждений[1211]. Национальное движение русинов в Галиции также не было антироссийским — значительная часть его представителей стремилась к восстановлению у галичан общерусского самосознания. Разгром русофильства в Галиции стал возможен только из-за преследований со стороны австрийских властей, которые перешли в жесточайшую фазу с началом Первой мировой войны. В 1914 г. Австро-Венгрия объявила всех приверженцев «общерусского пути» своими врагами. Более 30 тыс. жителей Галиции и Буковины, заподозренных в симпатиях к России, были брошены австрийцами в концлагеря и тюрьмы, сотни и тысячи — подверглись казням, высылке или вынуждены были эмигрировать.

«Военно-политическое противостояние с Россией». История говорит о том, что военно-политического противостояния между украинцами и русскими никогда не было. Украинское население Русского царства и Российской империи призывалось в Русскую армию на общих основаниях и принимало участие во всех войнах, которые вела Россия, на ее стороне. Не отмечено межэтнических столкновений между украинцами и русскими или украинских национальных восстаний против центральной (московской и петербургской) власти. Пожалуй, единственный значимый случай — это переход малороссийского гетмана И. С. Мазепы (1639–1709) и его соратников на сторону Швеции в 1708 г. во время Северной войны (всего перешло около 10 тыс. человек). В то же время намного больше украинцев сражалось в Северной войне на стороне России.

В Первую мировую войну на стороне Австрии воевал легион Украинских сечевых стрельцов численностью 7 тыс. человек, набранных из населения Галиции. В то же время сотни тысяч украинцев сражались в Русской армии против Австро-Венгрии и Германии.

Во время Гражданской войны среди украинцев, как и среди остального населения бывшей Российской империи, произошел раскол — часть приняла советскую сторону, часть сражалась на стороне «белых армий», часть заняла «национальные» позиции. Гражданская война на Украине была органичной частью общероссийских «окаянных дней».

В 1917–1919 гг. были созданы первые украинские государственные образования. Среди них были советские республики, которые находились в союзе с Советской Россией, — Украинская народная республика Советов и Украинская советская республика в 1917–1918 гг. и, наконец, с марта 1919 г. — Украинская ССР. Несоветские государства — Украинская народная республика (ноябрь 1917 г. — август 1920 г.) и Западно-Украинская народная республика[1212] — потерпели поражение в борьбе с Советской Россией, Польшей, Румынией и прекратили свое существование.

С лета 1920 г. Украинская ССР стала единственным украинским государственным образованием[1213], идеологией которого было своеобразное «украинофильство» («украинизация»). К власти в этой республике пришли силы, которые пытались вытравить на Украине общерусское самосознание и искусственно «украинизировать» все, что только могли, в пику мифическому «русскому великодержавному шовинизму»[1214]. Ни о каком преследовании украинцев в СССР не было и речи, как не было у них и какой-либо необходимости в борьбе за национальное бытие (скорее в 1920-х гг. приходилось бороться русским, национальное самосознание которых было фактически объявлено «тяжким наследием прошлого»).

Западная Украина (Галиция и Волынь) в 1921 г. по итогам советско-польской войны вошла в состав Польши. Польские власти, которые проводили политику ополячивания, окатоличивания и захвата земель украинского населения, натолкнулись на сопротивление. Противостояние дошло до того, что в 1930 г. поляки организовали на Западной Украине карательную операцию (так называемая пацификация украинцев), в результате которой были убиты, покалечены, брошены в тюрьмы тысячи украинцев. Польские репрессии в отношении украинцев продолжались и позже, вплоть до сентября 1939 г., когда Западная Украина вошла в состав СССР.

Одновременно с антиукраинскими репрессиями власти Польши пытались перенаправить украинскую национальную деятельность на борьбу против Советского Союза. Эти намерения не были секретом — так, германская разведка сообщала, что «заинтересованность Польши в дирижировании украинским вопросом в своем духе очевидна»[1215]. Однако еще более сильную поддержку украинским националистам оказала нацистская Германия. В 1927 г. один из главных нацистских идеологов А. Розенберг заявил, что необходим «союз между Киевом и Берлином и планирование совместной границы»[1216]. Нацисты рассчитывали на «столкновение между украинским национализмом и московско-большевистским режимом»[1217] и лелеяли планы создания из восточных провинций Польши зависимых от Германии государств, которые стали бы плацдармом для нападения на СССР. После начала германо-польской войны 1939 г. германская агентура на Западной Украине пыталась организовать «провозглашение независимого украинского государства» при подходе вермахта.

Этот приказ был отменен лишь после вступления на польскую территорию Красной армии[1218].

В предвоенные годы германские власти установили прочные связи с обоими крылами ОУН — в 1939 г. был заключен союз с мельниковцами, к началу 1941 г. — с бандеровцами, которые получили от Германии финансирование[1219]. Поддержка со стороны нацистов придала импульс деятельности ОУН на советской территории. Если количество оуновских акций на Западной Украине в конце 1939 г. — начале 1941 г. было небольшим, то уже в апреле 1941 г. ОУН совершила 47 терактов, в мае 1941 г. — 58 терактов[1220].

В традициях колониальной концепции «разделяй и властвуй» А. Розенберг в своей речи, произнесенной за два дня до вторжения в СССР — 20 июня 1941 г., — поставил перед германской пропагандой задачу внушить украинцам, что они должны рассматривать «Московское государство… не как друга, а как смертельного врага… украинского государства», чтобы Украина была вынуждена «всегда рассчитывать на защиту какой-либо другой великой державы, и ею, само собой разумеется, может быть только Германия»[1221]. Такая антироссийская и антирусская пропаганда велась нацистами в течение всего периода оккупации. Украинцам внушалось, что они не имеют с русским народом ничего общего и вообще «в расовом отношении находятся выше русских» (точно такую же русофобскую и шовинистическую пропаганду германские власти вели среди белорусов, прибалтов и других народов на оккупированной территории СССР)[1222].

На самом деле нацисты относились к украинцам как к «низшей расе», а территорию Украины рассматривали как колонию, «житницу рейха». Перед нападением на СССР Й. Геббельс беззастенчиво указывал на грабительские цели нацистов: «Сырьевые ресурсы этой богатой страны теперь мы сможем использовать… Итак, вперед. Богатые поля Украины манят»[1223]. Соответственно, предполагалось, что украинцы в качестве дешевой рабочей силы будут обслуживать экономику этой «житницы рейха». «Директивы для ориентировки сотрудников Рейхскомиссариата Украина» от 22 июня 1942 г. гласили: «Украинцы нуждаются в руководстве… Если ими хорошо руководить и направлять их, то они являются послушной рабочей силой»[1224]. Превращению украинского народа в рабов служила фактическая ликвидация образовательной системы — во время оккупации в украинских школах (там, где они не были закрыты) преподавались только арифметика, рукоделие, украинский и немецкий языки. Преподавание истории, географии и других наук было запрещено[1225].

Украинцам было позволено жить на Украине только до тех пор, пока ее богатые черноземом просторы не будут заселены германо-европейскими колонистами. Руководитель «расовой программы» Третьего рейха Г. Гиммлер планировал, что 75 % славянского населения СССР после победы Германии будет «депортировано в Сибирь». Принимая во внимание, что акции по уничтожению еврейского населения нацисты тоже часто именовали «депортацией», на деле это означало уничтожение славянских народов[1226]. Оставшиеся 25 % были бы онемечены (уже во время войны оккупанты выбирали на Украине светловолосых детей и отправляли их «на обучение» в Германию) или превращены в подневольный персонал для обслуживания германо-европейских колонистов.

Манипулируя сознанием украинского населения оккупированной территории, оккупанты стремились вовлечь его в братоубийственную войну против СССР. Украинцев из числа советских военнопленных и местного населения вовлекали в состав коллаборационистских формирований — местной полиции, карательных батальонов, Русской освободительной армии (власовцев)[1227] и Украинской освободительной армии[1228]. В 1943 г. по приказу Гиммлера на Западной Украине была создана 14-я дивизия войск СС «Галиция» численностью 13 тыс. человек (эта дивизия была отправлена на советско-германский фронт только в июле 1944 г. и тогда же разбита Красной армией)[1229]. Всего в германских вооруженных формированиях служили до 250 тыс. украинцев[1230], при этом значительная часть их, как и большинство коллаборационистов из числа представителей других народов СССР, выполняла тыловые обязанности (повар, шофер и пр.).

После коренного перелома в войне в пользу Советского Союза германские власти стали потворствовать созданию украинскими националистами собственных вооруженных сил, с целью направить их против советских партизан. К осени 1943 г. на Западной Украине ОУН сформировала Украинскую повстанческую армию (УПА), в которой, по оценке германских властей, состояло около 40 тыс. человек, по данным ОУН-Б — 100 тыс. человек[1231]. В начале 1944 г. отряды УПА действовали совместно с вермахтом против частей Красной армии[1232].

Таким образом, в германских и националистических формированиях во время Великой Отечественной войны состояли максимум 350 тыс. украинцев. Сравним эту цифру с численностью украинцев, воевавших на советской стороне, — 4 млн 650 тыс. человек (15,89 % из числа призванных в Красную армию граждан СССР)[1233]. 2 млн 200 тыс. украинцев — воинов Красной армии — были награждены орденами и медалями (18,43 % от всего числа награжденных советских воинов)[1234], из них 2069 человек получили звание Героя Советского Союза. Налицо огромный перевес (более чем в 13 раз) в пользу защиты украинцами общего с русскими Отечества. Это признают даже те историки, которые считают, что УПА являлась «народно-освободительным движением», — так, Б. Наврузов отмечает, что «для миллионов украинцев РККА была своей армией, для тысяч украинцев УПА была своей армией»[1235].

С начала освобождения Украины и вплоть до Победы доля украинцев среди воинов Красной армии была еще большей, чем за время войны в среднем: на 1 января 1944 г. — 22,27 %, на 1 июля 1944 г. — 33,93 %[1236]. Таким образом, в период освобождения Западной Украины, включая разгром дивизии СС «Галиция» и сражения с отрядами УПА, каждый третий солдат, офицер и генерал Красной армии был украинцем по национальности. Были среди них и уроженцы Западной Украины.

После освобождения Красной армией территории Западной Украины в этом регионе развернулась фактически гражданская война. Оуновцы убивали советских и партийных работников, сельских активистов, участников истребительных батальонов, а также учителей, врачей и других специалистов, большинство которых были украинцами по национальности. Повстанцы совершали вопиющие преступления в отношении местного украинского населения — убийство жен и малолетних детей советских и партийных работников, семей сельских активистов, родственников бойцов истребительных отрядов, в том числе малолетних детей, членов семей военнослужащих Красной армии и тех лиц, которые добровольно покинули УПА. Деятельность ОУН-УПА оказывала значительное воздействие на местных жителей Западной Украины, которые были «крайне запуганы и терроризированы»[1237].

На Западной Украине националисты смогли создать разветвленную подпольную сеть[1238]. В свою деятельность они вовлекли до 7 % населения Западной Украины (до 500 тыс. из 7 млн человек населения). В то же время часть повстанцев состояла из насильно мобилизованных крестьян[1239]. Отмечалась общая усталость «простых людей» от деятельности повстанцев — власти отмечали, что «крестьянам надоела беспрерывная стрельба, беспокойство, грабежи», и поэтому многие из них «ожидали ликвидации националистических банд». Так, в Волынской области некоторые крестьянки тайком являлись в советские военкоматы и указывали места, в которых скрывались их мужья и братья, чтобы последних власти силой привели на призыв в военкомат, и тогда ОУН не стала бы мстить их семьям[1240]. В результате реализованных советскими властями мер активность ОУН-УПА к концу 1940-х гг. на Западной Украине снизилась[1241], хотя разрозненные повстанческие акции продолжались до середины 1950-х гг.[1242]

Очевидно, что в борьбе украинских националистов против России (СССР) ярко проявилась территориальная привязанность этого движения к Западной Украине, где, как уже говорилось, антироссийский национализм искусственно раздувался в течение многих лет. В Центральной и Восточной Украине националисты не смогли найти сколько-нибудь значительного числа сторонников[1243].

«Особая конфессия». Как известно, часть населения Украины принадлежит к грекокатолическому (униатскому) вероисповеданию. Численность прихожан Украинской и Русинской грекокатолической церквей[1244] составляет 2,3 млн человек, или 6 % взрослого населения страны[1245]. Наличие на Украине грекокатолической конфессии — это действительно кардинальное отличие от России, где это вероисповедание не пользуется популярностью. Однако в то же время это и один из наиболее слабых аргументов, которые могут использовать националисты для обоснования «особого пути» украинского народа.

Население Киевской Руси, как известно, приняло христианство в 988 г. С 1054 г. после раскола христианства Киевская Русь осталась в греко-византийской, православной части христианской церкви. После того как Юго-Западная Русь попала под власть католической Польши, положение православного населения стало очень тяжелым. Со временем среди части священнослужителей вызрела идея о своеобразном «религиозном соглашательстве» с католиками, которое бы облегчило участь православных. В результате в 1596 г. ряд епископов Киевской митрополии, подписав так называемую Брестскую унию, перешел в подчинение папе римскому при сохранении византийской богослужебной традиции на церковнославянском языке. Была создана грекокатолическая церковь, последователей которой стали называть униатами. В то же время значительная часть украинцев и белорусов осталась в лоне православной церкви.

Однако значительная часть священнослужителей и верующих-мирян не была согласна с переходом под власть католиков. Уже в XVII в. начался обратный переход ряда иерархов и их паствы в православие. После присоединения к России Правобережной Украины и Белоруссии в конце XVIII в. ликвидация Брестской унии продолжилась. В 1839 г. на Полоцком церковном соборе с православной церковью воссоединились более 1600 украинских и белорусских приходов, в 1875 г. — 236 приходов. Переход в основном осуществлялся добровольно, по желанию верующих, хотя отмечались и отдельные случаи административного нажима. В австрийской Галиции продолжала доминировать грекокатолическая церковь, а переход в православие не одобрялся властями.

В межвоенный период и во время Великой Отечественной войны священники УГКЦ принимали прямое участие в организационном и морально-идейном обеспечении деятельности украинских националистов[1246]. В вооруженных формированиях ОУН-УПА полевое духовенство было в основном из числа священнослужителей УГКЦ[1247]. Глава УГКЦ митрополит А. Шептицкий (1865–1944) назначил главным капелланом в дивизию СС «Галиция» одного из униатских священников, а епископ И. И. Слипый (1892–1984) провел службу в соборе Святого Юра во Львове в честь создания дивизии[1248].

После окончания Великой Отечественной войны советское руководство взяло курс на ликвидацию УГКЦ. В марте 1946 г. на Львовском соборе Брестская уния на территории СССР была упразднена, а УКГЦ запрещена. Восстановлена Украинская грекокатолическая церковь была только в 1990 г.

Современное религиозное разделение Украины на православных и униатов имело и имеет четкую территориальную привязанность. Грекокатолики проживают, в своем большинстве, в Галиции (Львовская, Тернопольская и Ивано-Франковская области). На всей остальной территории Украины православные составляют подавляющее большинство верующих (и минимум 28,8 % взрослого населения страны в целом)[1249]. Немало их и в Галиции. Таким образом, аргумент о наличии у православного в своем большинстве украинского народа своей «особой» конфессии полностью несостоятелен. Тем более что грекокатолическая церковь является, так скажем, «потерянной дочерью» православия.

Таким образом, «узловые точки» доктрины «украинского национализма» являются весьма спорными. В целом теория «особой идентичности» украинцев — лишь одна из национальных доктрин, разработанных в XIX–XX вв., и далеко не ведущая. В эпоху становления украинского национального самосознания на Центральной и Восточной Украине доминировала, а в Галиции — успешно развивалась другая идеология, основанная на приверженности общерусской идентичности. Однако в 1914–1917 гг. общерусские чаяния были задушены Австрией в Галиции, а также подорваны в УССР во время огульной «украинизации» 1920–1930-х гг. и ее последующих рецидивов (в частности, во время правления П. Е. Шелеста в 1963–1972 гг.)[1250].

Сбивание украинского национального движения на антироссийский путь, которое произошло в Галиции в начале XX в., было обусловлено не только разрывом в контактах с Россией на протяжении XIII–XIX вв., но и усиленной антироссийской пропагандой со стороны Австро-Венгрии, Польши и Германии. Именно воздействие извне привело к тому, что галицийские «украинские националисты» при всей их декларативной борьбе «за Украину» регулярно оказывались на стороне чуждых украинцам держав — Австро-Венгрии («Украинские сечевые стрельцы»), нацистской Германии (дивизия СС «Галиция») — и вступали в братоубийственную войну с украинцами, подавляющее большинство которых было на другой, общерусской стороне.

Споры относительно украинского национального бытия продолжаются и по сей день. Поиск национальной идентичности — это очень сложный и болезненный процесс. Вспомнив слова кинорежиссера и драматурга А. П. Довженко об украинском народе («Единственный сорокамиллионный народ, не нашедший себе в столетиях Европы человеческой жизни на своей земле… Народ растерзанный, расщепленный»), отметим, что украинский народ остается расколотым поныне. На западе Украины среди определенной части населения распространены антироссийские настроения, происходит героизация ОУН — УПА и дивизии «Галиция», в то время как на юге и востоке сохраняется приверженность союзу с Россией и неприятие идеологии ОУН. Особую роль играет раскол в языковой сфере — если на западе (повсеместно) и в центральных областях Украины (кроме крупных городов) преобладает украинский язык, то на юге и востоке страны — русский язык (по разным оценкам, русскоязычное население составляет от 35 до 83 %[1251] населения Украины). В последнее время политический раскол украинского народа еще более обострился. Путь к выходу из этого кризиса и поиску единой национальной идеи, очевидно, будет нелегким.

Глава 4

Депортации народов: конфликт власти и этносов

Выселение и сопротивление

Одним из негативных моментов национальной политики СССР в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны — и наиболее трагическим из них — были депортации (принудительные переселения) народов Советского Союза.

В рамках реализации программы «очищения» стратегически важных регионов от «потенциально нелояльного населения» в 1936 г. из Украины в Казахстан было переселено 45 тыс. немцев и поляков, в 1937 г. с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию — 172 тыс. корейцев, из приграничных районов Закавказья, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана в Киргизию и Казахстан — 2 тыс. курдов. В феврале и апреле 1940 г. власти осуществили депортацию осадников и «лесников»[1252] в отдаленные регионы СССР (всего было выселено около 201 тыс. человек). В мае 1940 г. подверглись депортации беженцы, прибывшие из Польши, в количестве 75 тыс. человек. В мае 1941 г. была проведена депортация членов семей участников украинских и польских националистических организаций из Западной Украины в количестве 11 тыс. человек, в июне 1941 г. — «контрреволюционеров и националистов» из Западной Белоруссии в количестве 21 тыс. человек. В 1940 г. из Мурманской области были депортированы «граждане инонациональностей»[1253].

В середине июня 1941 г., перед самым началом войны, в Прибалтике была осуществлена депортация бывших государственных служащих Литвы, Латвии и Эстонии, членов политических партий, националистов, фабрикантов и купцов, русских белоэмигрантов, уголовных элементов. В Литве было арестовано 5664 и депортировано 10 187 человек, в Латвии — 5625 и 9546 человек, в Эстонии — 3173 и 5978 человек, соответственно[1254].

В июле 1941 г. было принято решение о депортации немецкого населения из АССР Немцев Поволжья в Сибирь, Среднюю Азию и на Урал. Согласно изданному 28 августа 1941 г. Указу Президиума Верховного Совета СССР, подверглись выселению более 400 тыс. немцев[1255]. В сентябре и октябре 1941 г. власти приняли решения о депортации немцев из западных и кавказских регионов СССР.

В октябре 1943 г. было принято решение о депортации карачаевцев в Казахскую и Киргизскую ССР. Эта мера была «обоснована» властями якобы тем, что «в период оккупации… многие карачаевцы вели себя предательски… а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти врагов и заброшенных немцами агентов, оказывают им помощь». Карачаевская АО была ликвидирована. В декабре 1943 г. было принято решение о ликвидации Калмыцкой АССР и депортации калмыков в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области. «Обоснованием» для такого решения было обвинение калмыков в сотрудничестве с германскими оккупантами, сдача в плен воинов 110-й калмыцкой кавалерийской дивизии, а также бандповстанческие проявления в Калмыкии[1256].

В конце февраля 1944 г. была осуществлена акция по депортации чеченского и ингушского населения в Казахстан и Киргизию, в качестве наказания за «прогерманское» и «антисоветское» поведение во время войны[1257]. Чечено-Ингушская АССР была ликвидирована. В марте 1944 г. в Казахстан и Киргизию по аналогичным «основаниям» были депортированы балкарцы. Кабардино-Балкарская АССР была переименована в Кабардинскую АССР.

Крымско-татарский народ был обвинен «в пособничестве немцам» и прохладном отношении к возвращению Красной армии[1258]. В мае 1944 г. крымские татары были депортированы из Крымской АССР в Узбекскую ССР, из Краснодарского края и Ростовской области — в Марийскую АССР, Горьковскую, Ивановскую, Костромскую, Молотовскую и Свердловскую области. В июне 1944 г. с территории Крыма было также депортировано болгарское, греческое и армянское население.

30 июня 1945 г. Крымская АССР была преобразована в Крымскую область.

Депортации были осуществлены и на западных территориях СССР. Так, в феврале 1945 г. из Риги в Коми АССР были депортированы жители города немецкой национальности и лица без гражданства[1259] (массовая депортация из Прибалтики была проведена только через несколько лет после окончания войны — в 1948 г.)[1260]. На Западной Украине в 1944–1945 гг. была осуществлена депортация членов семей оуновцев. В дополнение, по обвинению в «протурецких» настроениях, из Закавказья в 1944 г. были депортированы тур-ки-месхетинцы, курды и хемшилы.

Всего за годы Великой Отечественной войны с исконных мест проживания по обвинению в «реальном» или «потенциальном сотрудничестве» с германскими оккупантами было переселено: немцев — 949 829 человек, карачаевцев — 59 506 человек, калмыков — 93 139 человек, чеченцев и ингушей — 520 055 человек, балкарцев — 44 415 человек, крымских татар — 183 155 человек, болгар — 12 422 человека, греков — 15 040 человек, армян — 9621 человек[1261].

Депортации народов Советского Союза признаны преступной акцией — 14 ноября 1989 г. была принята соответствующая Декларация Верховного Совета СССР, а 26 апреля 1991 г. Верховный Совет РСФСР принял закон «О реабилитации репрессированных народов».

Истинные причины депортаций народов СССР до сих пор не имеют единой трактовки в историографии. По нашему мнению, депортации народов имели две главные цели. Во-первых, поиск и наказание «виноватых» в военных неудачах (метод поиска «виноватых» ранее был уже апробирован в СССР во время кампаний по поиску «вредителей», «врагов народа» и пр.), каковых и нашли в лице народов, имевших этническое отношение к вражеским государствам (советские немцы и финны) либо обвиненных в «пособничестве врагу» во время оккупации и бандповстанчестве (народы Северного Кавказа и Крыма). Вторая главная цель имела военно-стратегический характер — «очищение» стратегически важных регионов СССР от населения, которое было признано властями «нелояльным». Исследователи выделяют также такие причины, как «устрашение» присоединенных к СССР в 1939–1940 гг. народов[1262], «превентивные меры» — избавление ряда народов от «соблазна предательства»[1263], решение национального вопроса путем ликвидации многонационального состава страны и ассимиляции «малых народов»[1264], «грузинский фактор» — личное отрицательное отношение И. В. Сталина и Л. П. Берии к отдельным народам, а также их возможное намерение предоставить Грузинской ССР приоритетную роль на Кавказе[1265], извлечение экономической выгоды[1266].

Депортации народов внесли нестабильность в национальные отношения в СССР, породив среди населения страны слухи о возможной депортации других народов, в частности карелов и эстонцев[1267] и даже украинцев (вспомним выступление Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС)[1268]. В Северной Осетии в июне 1944 г. ходили слухи, «что выселены будут из Осетии все русские, а осетины останутся». Затем появились следующие разговоры: «Осетин переселят в Крым. Так как осетинский народ хорошо показал себя в Отечественной войне, то советское правительство решило предоставить ему место в Крыму». При подписании «Письма И. В. Сталину в связи с 20-летием автономии Северной Осетии» распространялся слух о том, что будто бы подписывается просьба осетин о переселении их в Крым. В слухах даже указывался срок переселения осетин — говорили, что это якобы произойдет в период празднования 20-летия автономии Северной Осетии (июль 1944 г.), когда народ выйдет на митинги и демонстрации (по аналогии с тем, в какой форме была осуществлена депортация чеченцев и ингушей)[1269]. В Киргизии ходили слухи, что взамен ввезенного на территорию республики контингента депортированных все «европейское» население Киргизии переселят на Кавказ[1270]. В Смоленской области в июне 1944 г., после того как местное население узнало о депортации крымских татар, оно стало задавать вопросы: «Почему выгнали татар? Что они сделали?»[1271] Очевидно, некоторые представители населения боялись, что их также могут депортировать за «плохое поведение» во время оккупации. В Риге после освобождения ходили слухи, что «всех домовладельцев сошлют в Сибирь, а дома национализируют»[1272].

Депортации населения по этническому признаку, осуществленные в СССР, были не только грубейшим нарушением законности и прав человека, но также являлись конфликтной ситуацией, которая характеризовалась противостоянием между представителями государства в лице воинских частей и оперработников НКВД и НКГБ, с одной стороны, и насильственно выселяемыми людьми — с другой.

При осуществлении акций по депортации этнических немцев (1941 г.), карачаевцев (1943 г.), калмыков (1943–1944 гг.), крымских татар, турок-месхетинцев, курдов и хемшинов (1944 г.) значимых фактов сопротивления со стороны выселяемого «контингента» выявлено не было[1273]. Отдельные случаи сопротивления были отмечены только в ходе арестов антисоветских элементов, проведенных в рамках депортационных акций. Единичными были и факты преднамеренной порчи личного имущества, оставленного выселяемыми людьми в своих домах. Спецпоселенец Б., бывший зампредседателя РИК Улан-Хольского района Калмыкии, говорил землякам: «Зачем вы свои вещи оставили целыми, нужно было все пожечь или сломать. Я лично ничего целого не оставил им, всю посуду, обстановку и все вещи порубил топором на мелкие части, так что моим добром никто не воспользуется, я все уничтожил. Так нужно было поступить и всем калмыкам»[1274].

Депортация чеченцев и ингушей состоялась 23 февраля 1944 г. (в горных районах затянулась до начала марта 1944 г.). В результате этой акции было выселено 520 055 человек и арестовано 2016 человек[1275]. Чечено-Ингушская АССР была ликвидирована, на ее территории была образована Грозненская область, часть территории ЧИАССР была передана Дагестану, Северной Осетии и Грузии.

При проведении операции по депортации войска НКВД руководствовались инструкцией «О порядке проведения операции выселения чеченцев и ингушей», изданной Л. П. Берией 29 января 1944 г. Инструкция предписывала «обращать особое внимание на охрану выселяемых, чтобы исключить случаи побега или нападения на охрану как со стороны выселяемых, так и бандитского элемента», «в случаях попыток к организации антисоветских волынок или нападения на оперативные группы… принимать решительные меры к их немедленной ликвидации вплоть до применения, в необходимых случаях, оружия», при этом «во всех случаях применения оружия… действовать твердо и решительно, без лишней суеты, шума и паники». Оружие военнослужащим было приказано держать всегда «наготове к действию»[1276].

В целом в ходе проведения депортации «открытых выступлений и протестов в местах компактного проживания чеченцев и ингушей практически не было»[1277]. Командование Внутренних войск НКВД сообщало, что войска «с возложенной задачей справились без каких-либо эксцессов»[1278].

Причин отсутствия сопротивления было несколько. Во-первых, значительное количество войск, введенных в горные районы, «которые располагались гарнизонами по всей территории». В результате органы НКВД отмечали, что даже «бандиты, ошеломленные происходящими событиями, растерялись на некоторое время, затаив злобу, вели себя пассивно». Отсутствие значимых актов сопротивления объяснялось также тем, что своевременно были произведены аресты активной части «бандэлементов». Во-вторых, повлияло и «разъяснение» населению решения о депортации, которое заставило депортируемых «трезво реагировать на предъявляемые требования органов и войск НКВД». Например, в ауле Нашхой-2 Ялхаройского района «разъяснение» было проведено следующим образом: в 5 часов утра 29 февраля 1944 г. «мужское население аула было созвано для доведения до него решения Правительства… Собранные были охвачены вооруженным кольцом… Установив время на сборы, чечен[ц]ы были распущены для укладывания имущества»[1279].

В-третьих, с целью предотвращения возможного сопротивления при депортации органы НКВД заблаговременно провели кампанию по дезинформации населения с целью «отвлечь внимание… от главной цели прибытия войск», то есть осуществления выселения людей. Целью прибытия войск было официально объявлено «проведение маневров». В Чечено-Ингушетии, во всех населенных пунктах Веденского района, на общественных учреждениях и клубах были написаны и вывешены лозунги, «мобилизующие население на оказание помощи войскам в проведении маневров в горных условиях». Политработники провели для населения доклады на тему «Текущий момент Отечественной войны и задача населения в оказании помощи войскам по проведению маневров». В населенных пунктах были показаны кинофильмы. В селе Базоркино были прочитаны лекции на тему «Под знаменем Ленина — Сталина советский народ идет к победе» и «О текущем моменте Отечественной войны», продемонстрировано три кинофильма (шесть киносеансов), вывешены лозунги на русском и ингушском языках, призывающие на «оказание всемерной помощи Красной армии для быстрейшего разгрома немецко-фашистских захватчиков». Ансамбль художественной самодеятельности войск НКВД дал два концерта для личного состава войск и населения аулов Даг-Буг и Хай-Хи[1280].

В Кабардино-Балкарии населению были прочитаны доклады о текущем моменте войны и международном женском дне. В селе Яникой силами бойцов и командиров полка войск НКВД для местного населения был дан концерт художественной самодеятельности. Некоторые войсковые части оказывали помощь колхозам в переброске семенного фонда. В Итум-Калинском районе Чечено-Ингушетии командование войск прямо поставило задачу «поддерживать благоприятное отношение с местным населением с таким расчетом, чтобы не вызывать у него никаких подозрений» и «переселение чечено-ингушей произвести без вооруженного столкновения между войсками и местным населением»[1281].

«Усыплению бдительности» местного населения служило пресечение его конфликтов с военнослужащими. Такие случаи происходили регулярно. Так, 5 февраля 1944 г. в ауле Галанчож младший лейтенант Г. убил собаку местного жителя, «мотивируя тем, что собака укусила его за левую ногу». Красноармеец Б. «насмеялся над местным жителем, который шел в уборную, по их обычаю, с чайником». При совершении марша со стороны отдельных военнослужащих были произведены небольшие поломки плетня и уборной, что вызвало недовольство местных жителей. Два офицера и красноармеец принесли мясо барана в столовую батальона. Они утверждали, что чабан им отдал барана бесплатно, сказав, что баран стоит «на базаре 4000 [рублей], а для Красной армии — даром». Чабан якобы не возражал, когда они прямо на поле резали барана. Однако через полчаса от чабана поступило заявление о краже. Командование наказало этих военнослужащих за то, что они «грубо нарушили приказание, отданное дважды на офицерском совещании, о запрещении что-либо брать у местного населения», а также «создали нездоровое настроение среди местного населения» и дали повод «чуждым элементам» использовать это «как факт ограбления, чем создано недовольство среди местного населения в целом на части Красной армии». Личному составу войск НКВД было поставлено на вид «о недопустимости подобных случаев»[1282].

Другим элементом дезинформационной кампании, «в целях успокоения местного населения», было непосредственное проведение «тактических учений», для которых войска якобы и прибыли на Кавказ. Воинские части провели боевые стрельбы, о чем население оповещалось заблаговременно через местные органы власти. В районе села Базоркино один из полков войск

НКВД в период с 20 января по 22 февраля 1944 г. ежедневно проводил тактические занятия в дневное и ночное время, «одновременно хорошо изучая местность»[1283], что пригодилось потом при осуществлении депортации.

Частью кампании по дезинформации был приказ о строжайшем соблюдении «военной и чекистской тайны». Командный состав войск НКВД получил приказание «категорически предупредить весь личный состав войск и оперативных работников НКВД и НКГБ о сохранении в строжайшей тайне всего, что относится к проведенной операции по К[алмыцкой] АССР[1284], как в пути следования, так и в пунктах новой дислокации», «всему личному составу соединений и частей и оперативному составу… находящемуся при частях, принять все меры скрытия принадлежности к войскам и органам НКВД», для чего «запретить ношение повседневных погон, петлиц и фуражек», «хозаппаратам соединений и частей войск во всех хозяйственных и денежных операциях, связанных с довольствием войск, ни в коем случае не расшифровывать нумерации частей и их принадлежность к войскам НКВД»[1285].

25 января 1944 г. замнаркома внутренних дел СССР И. А. Серов указал, что «среди офицерского, сержантского и рядового состава, находящегося в районах, имеют место случаи разглашения чекистской и военной тайны», ведутся «разговоры между собой, а иногда и в присутствии гражданского населения, о целях своего пребывания и предстоящих задачах войск», «водительский состав автомашин принимает местное население к „попутным“ перевозкам, заводит знакомства, в результате чего также становится на путь разглашения чекистской тайны». Был отдан приказ усилить бдительность, установить жесткий контроль «за передвижением автотранспорта, его эсплуатацией, а также поведением водительского состава», вести «решительную борьбу с расхлябанностью, недисциплинированностью и лицами, допускающими разглашение чекистской и военной тайны», а виновных в разглашении тайны лиц «от работы отстранять и предавать суду Военного трибунала»[1286].

В некоторых воинских частях еще до получения указаний И. А. Серова, «в целях прекращения бесцельного хождения офицеров и бойцов по населенным пунктам и исключения, таким образом, контакта с населением», было отдано распоряжение о «заполнении рабочего дня с таким расчетом, чтобы у офицерского и рядового состава оставалось время лишь на организацию нормального отдыха»[1287].

4 февраля 1944 г., очевидно с целью большего усыпления бдительности местного населения и предотвращения контактов между ним и военнослужащими, И. А. Серов приказал «запретить личному составу КПП, выставляемых на въездах и выездах населенных пунктов и других местах, заниматься проверкой документов у проходящих и проезжающих граждан»[1288].

Разглашение сведений о грядущей депортации пресекалось даже в случае, если таковое не выходило из среды военнослужащих войск НКВД. Например, командир батальона 42-го си погранвойск НКВД капитан Т. был предан суду чести офицерского состава за то, что 16 февраля 1944 г. он «предъявил обвинение» младшему лейтенанту Р. в том, что «последний до сего времени не довел до личного состава о предстоящей операции по выселению чечен[цев]». Утверждая, «что везде объявлено, а у вас почему-то нет», капитан Т. в присутствии офицеров и младшего сержанта С. рассказал об этом решении правительства[1289].

Хотя органы НКВД предполагали, что в итоге население Северного Кавказа так и не узнало «о главной задаче прибытия войск», тем не менее полностью «усыпить бдительность» местных жителей не удалось. По Чечено-Ингушетии и Кабардино-Балкарии поползли слухи о грядущей депортации. Местные жители проявляли «большую любознательность о целях прибытия в их населенные пункты войсковых частей». С прибытием воинских подразделений в станицу Ищерскую Ставропольского края, где проживало в основном русское население, стали распространяться слухи, что «части Красной армии прибыли сюда, чтобы выселять чеченцев». В местах расквартирования подразделений 143-го си войск НКВД среди местных жителей — чеченцев — ходили разговоры, что их «будут выселять в Сибирь»[1290].

В первых числах февраля 1944 г. один из жителей аула Беной-Ведено пустил слух, что он якобы видел, как из Грозного в Ростов-на-Дону на 24 машинах направили партию чеченцев. Имелись случаи, когда местное население собиралось на квартирах по 10–15 человек, но «цель этих сборов и какие ведутся там разговоры» органам НКВД установить не удалось. По всем селам Ножай-Юртовского района, где были расположены гарнизоны войск НКВД, наблюдалось усиление шелушения и помола кукурузы местным населением. Часть местного населения явно готовилась к выселению, для чего заготавливала продукты питания[1291].

В городе Орджоникидзе 20 и 21 февраля 1944 г. органы НКВД зафиксировали, что в квартирах чеченцев и ингушей в ночное время продолжительное время горел свет, а в некоторых квартирах свет появлялся периодически позже полуночи. Во дворах отмечалось «хождение» чеченцев и ингушей «с непонятными тихими разговорами»[1292]. В распространенной в этом городе анонимной листовке утверждалось, что будет произведена депортация «донских казаков, кабардино-балкарцев], ингушей, чеченцев, осетин» и других народов. Слухи о грядущей депортации исходили и от руководящей номенклатуры. Некоторые функционеры ЧИАССР заранее готовились к отъезду — скупали драгоценности, похищали продукты питания и промтовары. Дошли такие слухи и до Дагестана. Секретарь Хасавюртовского райкома ВКП(б) — очевидно, чеченец по национальности — говорил: «Скоро будут переселять всех чеченцев, надо сменить фамилию, чтобы скрыть национальность»[1293].

В Кабардино-Балкарии после прибытия войск НКВД среди местного населения возникли «нездоровые настроения», связанные со слухами о выселении балкарцев, в связи с чем некоторые балкарцы пытались уйти в горы. Офицерский состав войск НКВД был вынужден провести соответствующую «разъяснительную работу», после чего отношение населения к воинским частям «значительно улучшилось»[1294].

В то же время часть местного населения готовилась к оказанию сопротивления войскам НКВД. В Ножай-Юртовском районе ЧИАССР местное население стремилось приобрести у военнослужащих оружие. Органы НКВД опасались, что «не исключена возможность нападения на наши гарнизоны и отдельных военнослужащих». Стремление к приобретению боеприпасов проявлял даже руководящий состав советских и партийных органов из числа чеченцев. При обращении к военнослужащим они заявляли: «Дай патронов, будешь жить хорошо»[1295]. Легализованные бандиты, судя по их собственным высказываниям, готовились встретить депортацию во всеоружии и оказать сопротивление[1296].

В г. Орджоникидзе 20–21 февраля 1944 г. отдельные лица из числа чеченцев и ингушей «готовились к уходу». И наоборот, были отмечены случаи прибытия чеченцев и ингушей из ближайших сел к родственникам, проживающим в Орджоникидзе, с целью уклониться от выселения. Среди ингушей велись разговоры: «В случае… выселения требованию не подчиняться, из Орджоникидзе не поедут». Чеченцы и ингуши были вооружены холодным оружием, некоторые из них — огнестрельным, с которым они появлялись в городе круглые сутки[1297]. Слухи о депортации ходили также среди представителей осетинского населения, которые «волновались и переживали, предчувствуя недоброе»[1298].

Кроме пресечения утечки информации о запланированных депортациях, командование войск НКВД уделяло большое внимание воспитанию у военнослужащих решимости подавить возможное сопротивление со стороны выселяемых людей и пресекать проявления сочувствия к выселяемому «контингенту». В случае выявления фактов сочувствия их «виновники» несли наказание. Так, рядовой И. проявил сочувствие к чеченцам, «восхваляя их законы», за что он был отправлен в Хасавюрт в комендантский взвод, а расследование его дела было передано в отдел контрразведки. Командир взвода младший лейтенант М. высказался, что «он не сможет справиться с поставленной задачей», то есть выселением чеченцев и ингушей, что было расценено начальством как «малодушие» и «слабохарактерность». За это он был отстранен от участия в операции, помещен на восемь суток домашнего ареста и затем направлен в Хасавюрт на должность командира комендантского взвода. Как «положительный факт», командование войск НКВД отмечало, что во время осуществления депортации не было отмечено «случаев проявления жалости к выселяемому населению со стороны личного состава»[1299].

Во время проведения депортации чеченцев и ингушей были выявлены как «отдельные случаи высказываний недовольств на переселение», так и попытки бегства со стороны выселяемых людей. Такие попытки были предотвращены, в том числе с применением оружия и летальным исходом для беглецов. Были отмечены и другие попытки выселяемых оказать активное или пассивное сопротивление. Например, при конвоировании населения из аула Басти на сборный пункт в аул Ами военнослужащие НКВД были обстреляны бандгруппой с хребта высотой 200–250 м. В другом случае в момент погрузки на автомашину один из выселяемых схватил топор и намеревался ударить им красноармейца. Находившаяся недалеко от места погрузки красноармеец-женщина X., видя это, произвела выстрел вверх, чем предупредила готовящееся нападение. Нападавший был обезоружен. Стрелок И. во время проведения депортации заметил трех чеченцев, идущих в направлении окраины села. Поняв, что они хотят скрыться, И. продвинулся вперед и при приближении чеченцев окриком остановил их. Люди пытались бежать, но И. сделал предупредительный выстрел и задержал их. Все трое были доставлены на сборный пункт. Сержант П. во время выселения заметил, что хозяйка прячет какую-то вещь в одеяла. Он предложил показать эту вещь, которая оказалась карабином, заряженным на четыре патрона. Карабин был изъят[1300].

Депортация балкарского народа в Казахстан и Киргизию была осуществлена 8–9 марта 1944 г. Было насильственно выселено 44 415 человек. 8 апреля 1944 г. политбюро ЦК ВКП(б) и Президиум Верховного Совета СССР постфактум приняли решение «О переселении балкарцев, проживающих в Кабардино-Балкарской АССР, и о переименовании Кабардино-Балкарской АССР в Кабардинскую АССР»[1301]. Часть балкарских территорий была передана в состав Грузинской ССР.

Как и в случае Чечено-Ингушетии, официальная версия концентрации войск НКВД, предназначенных для осуществления депортации балкарцев, заключалась в «подготовке к предстоящим учениям». При осуществлении депортации «каждая семья предупреждалась, что в случае побега или попытки невыполнения указаний к ним может быть применено оружие»[1302]. Во время проведения операции были попытки бегства, но они были пресечены. Других проявлений сопротивления, равно как и применения оружия войсками НКВД, при выселении не было. В то же время операция по депортации проходила на фоне обострения активности бандгрупп. Одна из банд в период с 5 по 10 марта 1944 г. обстреливала из ружей и пулеметов село Мухол Черекского района[1303]. Однако, во-первых, бандиты обстреливали село с мирными жителями, а не войска НКВД, во-вторых, эта акция началась еще до осуществления депортации, поэтому ее нельзя рассматривать в качестве прямого сопротивления против насильственного выселения балкарского народа.

В июне 1944 г. из Кабардинской АССР были депортированы семьи «активных немецких ставленников, предателей и изменников Родине, добровольно ушедших с немецкими оккупантами», всего 2040 человек. При доставке в места погрузки и отправке эшелона никаких эксцессов или «волынок» не было[1304].

Несмотря на отсутствие значимого сопротивления при проведении депортации народов, после осуществления этой акции на Северном Кавказе началась вспышка антисоветского сопротивления, почва для которого была подготовлена, во-первых, наличием в горах оставшихся бандгрупп и, во-вторых, тем, что часть населения смогла избежать депортации, так как отдельные мелкие населенные пункты не были охвачены войсками НКВД ввиду их удаленности и разбросанности в горной местности, а о существовании некоторых населенных пунктов органам и войскам НКВД вообще не было известно. Кроме того, часть населения смогла умышленно уклониться от депортации в горах, лесах и городах[1305].

Некоторые жители Чечено-Ингушетии предприняли попытку ухода в сопредельные регионы. В феврале 1944 г. одно из подразделений войск НКВД задержало 22 человека, пытавшихся перейти из ЧИАССР в Дагестан. Часть населения, избежавшего депортации, скрылась в других населенных пунктах, не выдавая себя за чеченцев и ингушей. Наличие людей, избежавших депортации, было выявлено в различных местах Чечено-Ингушетии — Саясанском, Итум-Калинском и Веденском районах, ущелье Шарой, на дороге Махкеты — Ведено. Такая же ситуация была в горных местностях Кабардино-Балкарии и районах Дагестана, граничащих с Чечено-Ингушетией. Органы НКВД полагали, что наличие людей, избежавших депортации, служило для пополнения бандгрупп, формирования новых банд и увеличения числа «бандпроявлений» в целом[1306].

Одним из главных последствий депортации было то, что после нее произошли не только всплеск сопротивления, но так же изменение идеологии бандповстанческого движения. Один из лидеров банддвижения X. Исраилов и его сподвижники призвали всех людей, избежавших депортации, встать на борьбу за восстановление национальной государственности Чечено-Ингушетии и возвращение ее жителей на родину. X. Исраилову удалось объединить под своим началом мелкие бандгруппы и жителей невыселенных аулов. Так в одном строю оказались те, кто до выселения совершил не одно зверское преступление, и те, кто сознательно встал на путь вооруженной борьбы за восстановление своей республики[1307]. Люди, которые ранее были далеки от банддвижения, влились в него из-за чувства унижения и обиды за несправедливое выселение и ликвидацию национальной автономии. Так, 23 февраля 1944 г. на сторону бандформирований перешла Л. Байсарова, секретарь Итум-Калинского райкома ВЛКСМ, которая до депортации была искренней сторонницей советской власти. Впоследствии она приняла активное участие в оказании сопротивления войскам НКВД, в том числе совместно с бандгруппой X. Исраилова[1308].

Хотя после депортации бандгруппы оказались лишены основных баз, но, располагая значительным количеством оружия и получив пополнение из числа населения, избежавшего депортации, они активизировали свои действия. Бандгруппы стали непрерывно менять свои места базирования, устраивали засады и выслеживали разведывательно-поисковые группы НКВД, нанося последним потери, совершали убийства партийного, советского, колхозного актива и гражданского населения, прибывшего в порядке переселения. Бандгруппы «от метода грабежа перешли к методу мщения» в виде совершения терактов в отношении военнослужащих и сотрудников НКВД, а также гражданского населения, направленного в горные районы для ухода за скотом и охраны имущества, оставшегося от депортированного населения. Сопротивление бандгруппы оказывали «исключительно упорное». Широко стали проявляться акты мести. Так, 15 марта 1944 г. в районе хутора Зиверхи «неизвестным чеченцем был тяжело ранен кинжалом в голову дагестанец». Тогда же в районе хутора Хохеной «неизвестный чеченец напал на русскую женщину и нанес ей кинжалом рану в бок, а сам скрылся в лесу»[1309]. Около села Рошни-Чу были убиты бригадир колхоза и несколько женщин, ехавших в повозках за кукурузой[1310].

По состоянию на 20 марта 1944 г., на территории бывшей Чечено-Ингушской АССР действовали 9 бандгрупп в составе 87 человек, 10 апреля 1944 г. — 15 бандгрупп в составе 100–120 человек и 1 банд одиночка, 20 апреля 1944 г. — 18 бандгрупп в составе 115 человек и 11 банд одиночек. На территории бывшей Кабардино-Балкарской АССР по состоянию на 10 марта 1944 г. было 7 бандгрупп в составе 103 человек, 20 марта 1944 г. — 6 бандгрупп в составе 99 человек, 20 апреля 1944 г. — 8 бандгрупп в составе 90 человек и 7 бандодиночек[1311].

В марте 1944 г. на территории Грозненской области и Кабардинской АССР было убито 16, ранено 6 и захвачено 16 участников бандформирований. Потери войск НКВД составили 9 человек убитыми и 8 человек ранеными. В апреле 1944 г. на территории Грозненской области, Кабардинской АССР и прилегающих территорий Дагестана, Северной Осетии и Грузии было убито 30, ранено и захвачено 55 участииков бандформирований. Потери войск НКВД составили 18 человек убитыми и 13 человек ранеными[1312].

Всплеск антисоветского сопротивления заставил командование войск НКВД поставить новые задачи, в том числе «установление местонахождения бандитов» («в случае появления неизвестных лиц — задерживать, а при оказании вооруженного сопротивления — уничтожать»), «уничтожение путем сожжения встречающихся на пути хуторов, из которых скот выведен, продукты питания и имущество вывезено», «очищение» территории «от остатков скрывающегося спец-контингента», «обеспечение нормальных условий жизни и работы советских людей в этих районах»[1313].

Очевидно руководствуясь данными о почти полном уничтожении бандитизма в Чечено-Ингушетии, войска НКВД оказались не готовы к яростному сопротивлению со стороны повстанцев[1314], в том числе потому, что «после выселения спецконтингента органы НКВД лишились агентуры, работающей по бандитам»[1315], так как подавляющая часть чечено-ингушского населения была депортирована, а те, кто скрылся от депортации, перешли на нелегальное положение.

В мае 1944 г. нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия, «в связи с усилившейся активностью бандпроявлений» на территории Кабардинской АССР и бывшей ЧИАССР, издал приказ о проведении чекистско-войсковой операции «по ликвидации бандитизма». Задачей операции было «полностью ликвидировать основные кадровые бандгруппы и их главарей… являющихся ядром бандформирования на Северном Кавказе», а «укрывшееся население и скот вывести из гор». Операция была проведена с 23 мая по 31 августа 1944 г. В результате ее было уничтожено 72, задержано 114 и легализовано 111 участников бандгрупп. Потери с советской стороны составили 66 убитых (в том числе 16 гражданских) и 34 раненых (в том числе 7 гражданских). Кроме того, было обнаружено и выведено из гор свыше 1 тыс. человек, избежавших депортации. Остатки выявленных бандгрупп составили: в Грозненской области — 8 банд численностью до 60 человек, в Кабардинской АССР — 4 банды до 69 человек (вместе с гражданским населением, скрывавшимся от депортации), в Дагестанской АССР — 2 банды в составе 8 человек[1316].

В ходе проведения операции было подтверждено, что в «труднодоступной местности Пригородного, Галанчожского, Шатоевского, Ботлихского и Ахалхоевского секторов» укрывается население, избежавшее депортации, и большое количество скота, а «бандиты пополняются, питаются и готовят базы на зиму за счет населения, укрывшегося от переселения». Органы НКВД полагали, что гражданское население из числа аварцев, тавлинов и др., которые «по своим особенностям и обычаям немного отличаются от чеченцев и ингушей», могли также «служить для бандитов их пособниками и укрывателями»[1317].

К сентябрю 1944 г., по оценкам НКВД, в лесах и горах осталась лишь «незначительная часть» населения, избежавшего депортации. Активность оставшихся бандгрупп утихла, банды укрылись в лесах и малодоступных местах. Перед войсками НКВД была поставлена цель — не допустить «выхода бандитов на плоскость с целью грабежа местного населения и убийства колхозников»[1318].

По состоянию на ноябрь 1944 г., в лесах и горах по-прежнему оставалась «небольшая часть» населения, избежавшего депортации, которое стало испытывать «большую тягу к легализации» в связи с недостатком в продовольствии, одежде и боеприпасах. В частности, в Галанчожском районе скрывалась группа в количестве 40 семей. Хотя большая часть мужчин из этой группы была вооружена, намерений к совершению грабежей и террористических актов они не проявляли. С группой были начаты переговоры на предмет склонения ее к легализации[1319].

К середине декабря 1944 г. в Грозненской области и Ахалхевском районе Грузинской ССР[1320] осталось 6 банд, а также некоторое количество одиночек. Отмечалось, что люди, избежавшие депортации, имеют «тяготение к добровольной сдаче». В Кабардинской АССР осталось 5 бандгрупп и некоторое количество одиночек. К концу декабря 1944 г. было легализовано 24 бандита и 22 лица, избежавшие депортации. По итогам 1944 г. органы НКВД сделали вывод, что «в горах остались немногие одиночки, которые истребляются нашими бойцами». Оставшиеся бандгруппы укрывались в основном в труднопроходимых лесных зарослях, в отстроенных землянках. В течение зимы 1944/45 г. банды активности не проявляли и шли на легализацию. С наступлением весны 1945 г. бандгруппы вновь активизировались, и мероприятия по их легализации перестали давать ощутимые результаты[1321].

В мае 1945 г. на территории Красноармейского, Советского и Первомайского районов Грозненской области и Ахалхевского района Грузинской ССР была проведена новая оперативно-войсковая операция. К этому времени на данной территории действовали 6 бандгрупп в составе 110 человек, а также скрывалось до 100 человек, избежавших депортации, в том числе старики, женщины и дети. Участники бандгрупп и мужская часть уклонившихся были вооружены. На западном берегу реки Аргун, в селениях и хуторах, населенных дагестанцами, бандгруппы имели «пособнические базы». Перед войсками НКВД была поставлена задача — перекрыть горные тропы, создать скрытые наблюдательные пункты, сколотить из местного населения группы содействия. В результате операции 5 участников банд было убито, один бандит ранен, уничтожено свыше 10 бандитских баз[1322].

Борьба с бандгруппами и выявление лиц, избежавших депортации, продолжались в Чечено-Ингушетии вплоть до 1953 г. За весь этот период было выявлено 6544 человека, уклонившиеся от депортации, и ликвидировано 36 банд в составе 338 человек[1323]. Кроме того, в период с 1944 по 1948 г. на территории бывшей ЧИАССР было задержано 28 человек, бежавших с мест поселений и вернувшихся на родную землю. В Балкарии призывы местных органов власти к бандповстанцам прекратить сопротивление желаемых результатов не давали, однако быстрое заселение предгорных сел Балкарии кабардинскими семьями в значительной степени стабилизировало обстановку. Тем не менее ликвидация остатков банд в бывшем Черекском районе и других горных ущельях Балкарии продолжалась до конца 1940-х гг.[1324]

Органы власти осознавали, что сопротивление может быть оказано и в местах нового поселения. Поэтому «для усиления охраны и предотвращения попытки к бегству с места расселения переселенных… чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев» в апреле 1944 г. в Казахстан был передислоцирован 289-й си ВВ НКВД. В местах нового поселения среди людей, депортированных с Северного Кавказа, наблюдались «сопротивленческие» настроения: «У нас на Кавказе много было банд, они и здесь из нашего брата будут»; «Они думают, что нас всех выслали, но нас всех не вышлешь, наших людей много осталось на месте»; «В данное время я решил организовать из чеченцев надежную группу, с которой мог бы совершить отсюда побег обратно на Кавказ, соединиться с оставшейся там бандой и вместе с ней действовать против Советской власти»[1325]. Однако до открытых выступлений в местах нового поселения дело не дошло.

Особым случаем оказания сопротивления были факты саботажа при вселении на новые места со стороны греческого населения, подвергшегося депортации из Причерноморья в 1944 и 1949 гг. 12 июля 1944 г. на станции Горская[1326] Ферганской области часть спецпереселенцев-греков организованно отказалась грузиться в автомашины и повозки, «заявляя при этом, что при выселении из Крыма их обманули, что их обещали переселить на Украину или Северный Кавказ, что климатические условия Средней Азии им не подходят, что они… не являются изменниками, многие участвовали в партизанских отрядах во время пребывания в Крыму немцев». «Разъяснительная работа», проведенная органами НКВД, не принесла результата. Спецпереселенцы, особенно женщины, продолжали оказывать сопротивление «путем вызывающего поведения, выкриков с призывом „Не сдаваться“». Также «имели место шовинистические выкрики… что они… не могут жить вместе с узбеками».

13 июля 1944 г. на станции Коканд Ферганской области произошло «аналогичное организованное массовое сопротивление». «Разъяснительная работа» среди спецпереселенцев и в отдельности среди старших по вагонам положительных результатов не дала — «старшие по вагонам… заявили, что они ничего не могут сделать, так как все спецпереселенцы не желают ехать в колхозы». К месту выгрузки спецпереселенцев прибыл замнаркома внутренних дел УзССР В. М. Козырев и начальник оперотдела Тарасов. Однако повторное «разъяснение» опять ни к чему не привело. Из толпы спецпереселенцев слышались выкрики: «Расстреливайте нас на месте, в колхозы мы не поедем, возвращайте нас в Крым», «Греки не сдаются, будем держаться, пока [не] вернете нас в Крым». Таким образом, в течение трех суток спецпереселенцы открыто оказывали сопротивление и резко выражали нежелание расселяться по колхозам в местах их выгрузки[1327].

В Горский район были направлены войсковые подразделения НКВД в составе 240 бойцов и офицеров. На станциях Горская и Коканд было арестовано 36 спецпереселенцев, «принимавших наиболее активное участие в оказании сопротивления». В первые машины спецпереселенцы были погружены насильственным путем, при помощи местных колхозников, что сопровождалось «выкриками и шумом» со стороны спецпереселенцев, но «через 30–40 минут сопротивление прекратилось, и оставшиеся начали грузиться в машины и повозки самостоятельно». В процессе следствия было установлено, что этот акт сопротивления («волынка») произошел якобы не стихийно, а в результате «проведенной отдельными лицами агитации» — со станции Коканд на станцию Горская были посланы два подростка-грека с письмом, в котором содержался призыв «сопротивляться расселению». К 29 июля 1944 г. органы НКВД арестовали 6 человек и дополнительно наметили к аресту 5 человек. Было выяснено, что организатором «волынки» являлся К., который уговаривал спецпереселенцев «не прекращать сопротивления», «не сдаваться», так как, если понадобится, он «сможет прокормить всех греков на протяжении 15 дней»[1328].

Руководство НКВД восприняло эти события весьма серьезно, указав, что «факты организованного сопротивления следованию в места расселения свидетельствуют о заранее продуманной организации этого мероприятия частью враждебных элементов спецпереселенцев-греков»[1329].

В 1949 г. 12 500 турок, греков и дашнаков были депортированы из Грузии, Армении, Азербайджана и Черноморского побережья РСФСР. При проведении депортации не было зафиксировано «происшествий, побегов или эксцессов», «нарушений общественного порядка или антисоветских действий». Однако несколько случаев сопротивления произошли уже на новых местах расселения в Казахской ССР. Эшелон с депортированными греками, следовавший в Чимкент и Сас-Тюбе[1330] (Южно-Казахстанская область), ввиду неготовности принять спецпереселенцев на этих станциях, был остановлен для выгрузки на станции Туркестан для последующего направления депортированных на работу на руднике «Миргалимсай». Спецпереселенцы выгружаться отказались. Контингента войск, который мог бы принудить их к выгрузке, на этой станции не было. Было принято решение направить эшелон на станцию Бадам с целью перебросить спецпереселенцев на работу в колхозах Арысского района. Однако и там они также «категорически отказались выгружаться». В Бадам была направлена опергруппа УМВД в составе 40 человек, а также 85 солдат и сержантов из 74-й дивизии конвойных войск МВД (базировалась в Ташкенте). После проведения «разъяснительной работы» спецпереселенцы были выгружены «без каких-либо сопротивлений».

В другом случае эшелоны с депортированными греками были поданы на разгрузку на станцию Терень-Узяк[1331] и на ветку «Платинстроя» (Кзыл-Ординская область). Однако спецпереселенцы отказались от выгрузки и стали требовать отправки в Ташкент или Алма-Ату, «мотивируя это тем, что они переселяются добровольно, на основании поданных ими заявлений, и что в Кзыл-Ординской области им климат не подходит». Спецпереселенцы покинули вагоны и направились пешком по направлению к станции Берказань. Дважды их останавливала опергруппа УМВД в составе 26 человек, однако они оказали сопротивление, забрасывая сотрудников МВД камнями с выкриками «Бросай оружие». На предупредительный выстрел не отреагировали и продолжали двигаться. На разъезде № 13, куда они двигались, спецпереселенцы не нашли воды и вернулись к вагонам. После проведенной разъяснительной работы они были разгружены и расселены.

1 июля 1949 г. греки, депортированные в Шаульдерский район Южно-Казахстанской области, организованно, группами по 100 человек пришли на станцию Тимур, с целью выехать в ближайшие пункты области. На проведенную среди них комендантским составом разъяснительную работу они не реагировали и были водворены обратно на места расселения только прибывшей опергруппой МВД. Аналогичный случай произошел 30 июня 1949 г. в Кировском районе, 3 июля 1949 г. — в Кзыл-Кумском районе Южно-Казахстанской области. По словам некоторых спецпереселенцев, их «бунт на ст. Тимур имел свои причины и значение, т. к. в это время многие греки из Шаульдерского района и других районов, узнав о… бунте, уехали в Москву для того, чтобы поставить в известность греческое консульство об издевательствах над греческими подданными со стороны Советской власти»[1332].

Вопросом, все еще требующим тщательного научного изучения, является наличие фактов применения неправомерного насилия со стороны военнослужащих и оперативных работников НКВД в отношении лиц, подвергшихся выселению. В ряде воспоминаний бывших выселенцев немецкой национальности указывается на безжалостное обращение с ними со стороны войск НКВД, когда «ночью их выгоняли из дома без вещей и отправляли под конвоем в Сибирь». Однако в архивных документах пока не выявлено сведений о фактах насилия над выселяемыми, кроме «антисоветского элемента», по отношению к которому сотрудники и военнослужащие НКВД действительно вели себя «жестоко и бесчеловечно»[1333]. Документы Внутренних войск НКВД гласят, что при проведении депортации калмыцкого народа со стороны войск НКВД не было выявлено нарушений дисциплины, аморальных явлений и других «отрицательных действий», в том числе «мародерства и барахольства». Равным образом, не было выявлено таких действий при проведении депортаций в Крыму[1334].

Наиболее спорным вопросом является применение неправомерного насилия в период проведения депортации в Чечено-Ингушетии. Известный историк К. Г. Левыкин, который в составе войск НКВД был непосредственным участником как борьбы с бандитизмом в ЧИАССР, так и операции по депортации чеченцев и ингушей, вспоминал: «Мы не убивали беспричинно ни в 1942, ни в 1943, ни в 1944 году, ни женщин, ни детей, ни безоружных мужчин, даже тех, кто со злобой и из-подо лба глядел на нас недобрыми глазами»[1335]. До депортации командование войск НКВД уделяло большое внимание воспитательной работе с личным составом с целью предотвращения «отрицательных проявлений». В результате во время акции по депортации «аморальных явлений», мародерства и других «отрицательных проявлений» выявлено не было. Попытки незаконного присвоения имущества выселяемого населения пресекались, а военнослужащие, замеченные в мародерстве, были наказаны. Лица, уклонившиеся от депортации, которые впоследствии были выявлены в лесах и горной местности, выводились в плоскостные районы и отправлялись в места нового поселения. Приказа уничтожать мирных людей, скрывшихся от депортации, не было. В ноябре 1944 г. при проведении операции по борьбе с бандформированиями ставилась задача «физически уничтожить всех бандитов, скрывающихся в горах Северного Кавказа», однако не было задачи уничтожения чеченцев, ингушей или других людей по национальному признаку. Бандитов уничтожали как «немецко-фашистских агентов и их ставленников», «фашистско-бандитских элементов», «наемников фашизма»[1336], а не по какому-либо национальному признаку. Тем не менее до сих пор не разрешены спорные и болезненные вопросы, которые подлежат дальнейшему изучению, — в частности, установление всех фактов, связанных с осуществлением депортационных акций в селениях Хайбах, Зумсой и Майсты[1337].

Политические настроения спецпоселенцев

В период 1930–1950-х гг. одной из наиболее специфических для Советского государства социальных групп были люди, депортированные по национальному признаку из мест проживания в другие районы страны и получившие особый правовой статус «спецпоселенцы» (или «спецпереселенцы»). В эту социальную группу входили поляки и немцы, депортированные в 1936 г. из западных приграничных территорий СССР, поляки — осадники и «лесники» (1939–1940 гг.), немцы и финны из угрожаемых районов СССР (1941 г.), карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы с Северного Кавказа, крымские татары, болгары, греки и армяне из Крыма, турки-месхетинцы, курды и хемшины из Грузии (1943–1944 гг.), турки, греки, иранцы, армяне-дашнаки с Кавказа и Черноморского побережья (1944–1950 гг.), а также украинцы, литовцы, латыши, эстонцы, молдаване и представители других народов, депортированные из мест исконного проживания. К 1954 г. в СССР более 2,5 млн человек находились на спецпоселении по национальному признаку[1338], что означало их «закрепление» на новом месте жительства без права выезда, необходимость регулярно отмечаться в органах НКВД и ряд других правовых ограничений. Депортация народов была незаконным наказанием, примененным без суда и следствия, без выяснения вины каждого человека в совершении какого-либо преступления и в основном только лишь по причине принадлежности человека к определенной национальности.

В первый период жизни на спецпоселении положение депортированных людей было крайне тяжелым. Все недвижимое имущество, скот и значительная часть движимого имущества у них были изъяты государством при депортации. Жилье, в котором разместили спецпоселенцев на новых местах, часто не отвечало нормальным условиям. Многие из них были вселены в дома местных жителей в порядке «уплотнения». Как правило, каждой семье спецпоселенцев предоставлялась отдельная комната, однако далеко не всегда — так, в Казалинском районе Кзыл-Ординской области (колхоз имени Кагановича) «все спецпоселенцы были размещены в трех полуразваленных землянках»[1339]. Отметим, что в родных местах многие депортированные люди жили в собственных домах или квартирах.

Тяжелой была ситуация в сфере здравоохранения. Так, в 1940 г. в Казахстане многие спецпоселенцы «находились в антисанитарных условиях… часто заболевали», при этом медпомощь им не оказывалась. У размещенных в 1944 г. в Киргизии спецпоселенцев «наблюдались массовые заболевания малярией и желудочными заболеваниями». Оказание им медико-санитарной помощи было признано неудовлетворительным. Иногда в течение многих дней спецпереселенцам не выдавалось совершенно никаких продуктов. Сами они эти продукты в первое время получить или купить не могли, ввиду отсутствия работы, денег и карточек. Все это привело к резкому росту смертности среди репрессированных народов: в 1944–1946 гг. погибло 23,7 % чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев, 19,6 % крымских татар, греков, болгар и армян, 17,4 % калмыков[1340].

Аналогичным образом в первое время после депортации обстояла ситуация в сфере обучения детей спецпереселенцев. Например, в Тюменской области из 2019 детей калмыков к концу 1944 г. были охвачены школьным обучением только 219 человек (10,8 %). У большинства детей отсутствовали одежда и обувь. Отмечалось пренебрежительное отношение руководящих работников городских и районных отделов народного образования к обучению детей спецпоселенцев в школах[1341].

Слабой была политическая работа среди спецпереселенцев. Органы НКВД отмечали, что, например, калмыки «газет… не читают, что делается на фронтах, в стране, в области… не знают и питаются различными слухами, подчас исходящими от враждебных элементов». Не знали спецпоселенцы и свое правовое положение[1342].

Действительно, вначале отношение к депортированным людям было во многих местах бездушным и враждебным. В 1940 г. в Казахстане «со стороны ряда руководящих работников колхозов и совхозов имели место грубости, угрозы, а иногда и избиения спецпереселенцев». Директор Пресновского совхоза (Северо-Казахстанская область) Л. заявлял: «Все, что есть хуже в совхозе, даем полякам, и все им в последнюю очередь. Они враги, и пусть как хотят, так и устраиваются». За счет беззащитных спецпоселенцев некоторые «местные кадры» вымещали своих садистские и аморальные наклонности. Так, председатель колхоза «Новый быт» (Кокчетавская область) Д. «умышленно распространял слухи о воровстве, производимом якобы спецпоселенцами», при этом «сам, напиваясь пьяным, с группой приближенных к нему лиц, врывался в квартиры спецпоселенцев, производил обыски и избивал последних»[1343]. Некоторые председатели райсоветов и начальники органов НКВД выражали свое нежелание вообще принимать спецпоселенцев[1344], несмотря на указания из Москвы.

Виной этому была политическая обработка местных жителей — людям внушали, что к ним привезли «врагов народа» и бандитов. Так, секретарь Чулымского райкома ВКП(б) (Новосибирская область) Б. в октябре 1944 г. приказал: «Гоните калмыков к черту подальше от колхозов». Уполномоченный этого же райкома М. на общем собрании коммунистов в Филимоновском сельсовете заявил: «Калмыки — это враги народа, поэтому проявлять о них заботу и оказывать им помощь не следует». Такие же идеи оглашал первый секретарь Убинского райкома ВКП(б)К. Уполномоченный Ореховского райисполкома Костромской области Ш. называл спецпоселенцев «изменниками родины» и заявлял, что «если они все подохнут, то от этого будет только хорошо»[1345]. Такие установки со стороны партийных и советских руководителей вызывали ненависть местных жителей к спецпоселенцам. «Простые люди» верили в то, что «без причины не выселят с родных мест и не сошлют в чужие края целые народы — раз так, значит, они действительно совершили преступление»[1346]. Некоторые местные жители так и говорили: «Правительство правильно решило, что из окраин выслало вглубь страны враждебных нам людей. Многие из них в годы Отечественной войны наших русских воинов из-за угла убивали»[1347].

В нагнетании враждебности по отношению к спецпоселенцам власти явно «перестарались», и органы НКВД это быстро поняли, начав сигнализировать об этом в Москву. Из центра приходили указания «исправить ситуацию». Однако некоторые чиновники на местах сопротивлялись — так, когда работник райотдела НКВД поставил перед первым секретарем Убинского райкома ВКП(б) К. вопрос «о необходимости принятия мер к улучшению жилищно-бытовых условий калмыков», то К. «заявил, что работники НКВД защищают врагов народа калмыков и о таких работниках следует обсудить вопрос на бюро райкома ВКП(б)»[1348].

Незаконное наказание, насильственное выселение из родных мест, враждебное отношение и тяжелейшие социально-бытовые условия, в которых оказались депортированные с исконных мест проживания люди, закономерным образом стали основными причинами категорического неприятия ими факта депортации. Наиболее распространенной и вполне закономерной реакцией были возмущение и обида на допущенную в отношении целых народов несправедливость. Спецпоселенка X. писала своим знакомым в Крым: «Я выслана и, спрашивается, за что? За то лишь, что мои предки — греки. Ведь это невыносимо — быть 27 лет в русском подданстве, работать на благо народа и вдруг…» Гречанка Д. писала: «За 2,5 года оккупации мы не имели никакой связи с немцами — ни папа, ни я, ни мама у немцев не работали… Как я их презирала и как я ждала своих родненьких, а теперь такое презрение. Не было бы обидно, если б заслужили». Спецпоселенцы-чеченцы в Луговском районе Джамбульской области выказывались: «Лучше бы Советская власть расстреляла нас на месте, чем издеваться над нами»[1349]. Некоторые спецпоселенцы проявляли в вопросе оценки депортации народов «государственное мышление» — так, член ВКП(б) немец Ш., проживавший в колхозе имени Фрунзе (Восточно-Казахстанская область), считал, что «этим переселением дали пищу Геббельсу, он прокричит на весь мир об издевательствах над немцами»[1350]. Действительно, А. Гитлер был разъярен, когда узнал о депортации советских немцев и об упразднении немецкой автономии в Поволжье, и обещал за это отомстить[1351].

Некоторые спецпоселенцы пытались обращаться к государству за восстановлением справедливости или с просьбой хотя бы разъяснить их права. В апреле 1944 г. группа в составе 40 спецпоселенцев-чеченцев подала заявление председателю Кировского райисполкома (Фрунзенская область): «Наш народ погибает [от голода]… Если Государство не окажет помощи, то мы уже пропащий народ, или нам дайте помощь, или отвезите назад, если не сделаете помощи, прошу всех вместе с семьями нас расстрелять». 20 июля 1944 г. группа из 17 спецпоселенцев-армян, депортированных из Крыма в Башкирию, направила обращение первому секретарю ЦК КП(б) Армении Г. А. Арутюняну: «Мы совершенно не подготовлены к суровой зиме, у нас нет соответствующей одежды, обуви и т. д… Наше положение безвыходное… Причина выселения и всех наших страданий нам неизвестна»[1352].

25 сентября 1946 г. спецпоселенец, член ВКП(б), фронтовик Д. (по национальности — карачаевец) писал члену политбюро ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову, что «среди… переселенцев очень большое количество людей, которые ни в чем не виновны… Попали туда семьи замученных немцами коммунистов, семьи погибших на фронте, семьи военнослужащих и ряд других, и вот эти люди сплошь и рядом спрашивают, когда их отделят от семей полицаев и старост и когда их перестанут называть бандитами». Д. отметил, что его знакомый Б. — спецпоселенец-карачаевец, по профессии учитель — был в Красной армии с 1940 г., затем прошел всю Великую Отечественную войну и был демобилизован из армии в мае 1946 г., откуда сразу был направлен в места спецпоселения. После прибытия он пошел в РОНО, где ему сказали, что так как он карачаевец, то для него «учителем работы нет». Б. высказался: «Мне обидно, не знаю, за что я воевал»[1353].

Смерть И. В. Сталина дала спецпоселенцам повод надеяться на улучшение ситуации. В мае 1953 г. неизвестный спецпоселенец, подписавшийся как «Молдаванин», отправил письмо на имя Л. П. Берии: «Как пишут газеты, комиссия, назначенная Вами, обнаружила в б[ывшем] МГБ беззакония. Тов. Министр, дайте приказ, чтобы была тщательно проверена деятельность МГБ Молдавской ССР, и, думаем, будет польза. Вы увидите, как министр МГБ [И. Л.] Мордовец в 1949 г. выслал в Сибирь на вечное поселение лиц, сосланных им же в 1941 г., отбывших срок и вернувшихся на родину. Вы увидите громадное число сосланных и переселенных. Неужели в этой маленькой республике столько врагов народа? Неужели не было и нет других средств перевоспитания, кроме… ссылок и переселений в область с климатом, быстро „действующим“ на южан?»[1354]

Распространенными среди спецпоселенцев были надежды на восстановление их национальных автономий — в частности, такие слухи ходили среди немцев и калмыков, проживавших в Новосибирской области. Спецпоселенцы-карачаевцы просили власть, «чтобы восстановили им обратно автономную область, хотя бы в составе одной из среднеазиатских республик, не возвращая на Кавказ, или чтобы сняли от них звание спецпереселенцев, отделив их от семей немецких наймитов». Среди спецпоселенцев-ингушей распускались слухи, что их «скоро… вернут на Кавказ». Эти слухи имели воздействие — так, в одном из колхозов «почти все ингуши, работавшие в поле на весеннем севе, услыхав об этом, бросили работу и сидели дома»[1355].

Спецпоселенцы — особенно те, кто честно работал и служил на благо своей страны, — долго не могли поверить, что руководство СССР действительно допустило такую несправедливость в отношении целых народов. Некоторые из них считали, что беззакония творились «не по указанию и директивам партии и правительства», а из-за «дел и недопонимания отдельных местных руководителей»[1356]. Тем не менее письма и обращения спецпоселенцев в руководство СССР об освобождении их народов из ссылки оставались без ответа (процесс облегчения режима и последующего освобождения народов из спецпоселения постепенно был начат только с 1955 г.).

Кроме «мирных» и вполне обоснованных требований, некоторые спецпоселенцы допускали выпады в сторону местного населения, особенно после возникновения конфликтных ситуаций. Так, в марте 1944 г. в колхозе «Жана-Эк» (Павлодарская область) группа спецпоселенцев — чеченцев и ингушей — вступила в драку с председателем колхоза и колхозниками после отказа в выдаче дополнительных продуктов. В колхозе «Энбек» той же области спецпоселенцы-ингуши избили зампредседателя колхоза Т. и одного из колхозников, которые пытались предупредить намерения спецпоселенцев выехать из мест вселения. В Затобольском районе Кустанайской области спецпоселенец Ш. пытался избить медсестру за отказ в выдаче медикаментов. В Калининском районе Акмолинской области были отмечены два случая драки спецпоселенцев с местным населением. В Джамбульской, Акмолинской и Актюбинской областях были зарегистрированы также несколько случаев кражи спецпоселенцами скота, строительных материалов и продуктов у местного населения[1357].

Государственные органы, подгоняемые из Москвы, стремились решить социально-бытовые проблемы спецпоселенцев, чтобы, во-первых, обеспечить их нормальное «трудоиспользование» и, во-вторых, снизить градус недовольства у огромного контингента граждан СССР. К июлю 1946 г. для спецпоселенцев было построено 18 500 домов и выкуплено 51 100 пустующих домов. 168 000 человек было устроено в домах предприятий и учреждений по месту работы и в домах колхозников. Были приняты другие необходимые меры по материально-бытовому устройству спецпоселенцев, в том числе «все трудоспособные… мужчины устроены на работу в колхозах, совхозах и предприятиях». Обеспечение спецпоселенцев продуктами питания существенно улучшилось. Руководство регионов страны докладывало в Москву: «В результате проведенных нами ряда мероприятий в деле хозяйственно-бытового устройства спецпоселенцев… положение значительно изменилось в сторону улучшения» (Павлодарская область), «хозяйственное и трудовое устройство значит части спецпоселенцев… в целом, удовлетворительное. Подавляющее большинство осело на новых местах и в хозяйственном отношении благоустроено» (Красноярский край), спецпоселенцы имеют «нормальные жилищно-бытовые условия» (Омская область). Аналогичные меры были приняты в сфере здравоохранения, в результате чего после 1946 г. смертность среди спецпоселенцев существенно сократилась, а также в плане обеспечения доступа детей поселенцев к образованию[1358]. Постепенно жизнь спецпоселенцев на новых местах пришла в норму.

Со временем факты бездушного отношения к спецпоселенцам были в основном искоренены[1359]. Местное население поняло, что спецпоселенцы — такие же граждане страны. Вследствие этого «неприязненное отношение к спецпоселенцам… сменилось сочувствием и желанием облегчить [их] участь… помочь людям, незаслуженно высланным с родной земли и находившимся в бедственном положении»[1360]. Поэтому когда в отдаленные регионы СССР стали прибывать новые спецпоселенцы (волна депортаций конца 1940-х гг.), то отношение к ним сразу было нормальным — так, реакция населения Курганской области в 1949 г. на депортированных молдаван была в основном дружелюбной[1361].

Изменились настроения и самих спецпоселенцев, что было обусловлено и улучшением отношения к ним, и особенностями психологии человека, который в любой ситуации чаще всего стремится адаптироваться, применяя разные «стратегии выживания». На адаптацию уходило время примерно от 3–4 месяцев до одного года. Власти отмечали, что спецпоселенцы «постепенно начали приобщаться к местным условиям. Основная масса их работает и относится более сознательно к труду, наблюдается стремление обзавестись хозяйством, благоустроить свое жилое помещение своим собственным трудом, заметна значительная активизация в работе и общественной жизни колхоза, предприятия». Так, в Южно-Казахстанской области «здоровые чечено-ингуши стали работать все», «жалоб хозяйственников на плохую их работу поступает уже гораздо меньше», «карачаевцы и балкарцы полученные приусадебные участки и огороды освоили почти полностью». В Кокчетавской области «подавляющее большинство спецпоселенцев трудоустроено и принимает активное участие в колхозном производстве и [работает] в промышленных предприятиях», при этом «в своем большинстве к труду относятся добросовестно». В Акмолинской области «отношение спецпоселенцев к труду… характеризуется положительно, значительная часть… работает стахановскими и ударными темпами, перевыполняя производственное задание, а в ряде мест работая лучше, чем коренные жители». Аналогичные отчеты властей поступали из других регионов: «Подавляющее большинство калмыков трудится хорошо» (Новосибирская область), «нормы выработки выполняются в среднем на 100–120 %» (Тюменская область), «к работе выселенцы-латыши относятся хорошо» (Томская область), «переселенцы из Крыма в большинстве своем к работе относятся добросовестно», стахановцы составляют до 60 % (Узбекистан), спецпоселенцы из Грузии и Северного Кавказа «в своей массе относятся добросовестно и более этого, в большинстве колхозов, совхозов и промпредприятиях… являются основной рабочей силой, на которой последние основываются и выполняют производственные планы, а случаи нарушения трудовой дисциплины и режима — единичные. Ударники и стахановцы из числа спецпоселенцев были премированы правлениями колхозов и администрациями предприятий»[1362]. Впоследствии многие спецпоселенцы были удостоены звания Героя Социалистического Труда, награждены орденами и медалями за доблестный труд.

Тем не менее у некоторых спецпоселенцев оставалась обида на несправедливость, допущенную по отношению к ним государством. Эта обида выражалась в антагонизме по отношению к советской власти и в ярко выраженных ожиданиях помощи со стороны зарубежных стран. Сведения о таких настроениях содержатся в ряде исторических источников — в основном в докладных записках и сводках органов НКВД — МВД/НКГБ — МТБ. Эти документы имеют свои специфические стороны: учитывая лояльные, «просоветские» настроения среди спецпоселенцев, карательные органы наибольшее внимание уделяли выявлению и описанию антисоветских настроений, так как именно эта информация представляла для них первоочередной интерес. Разумеется, докладные записки и сводки НКВД — МВД/НКГБ — МТБ надо воспринимать критически, так как нет никаких оснований считать, что в доносах и другой информации, которая поступала в карательные органы, абсолютно все соответствовало истине. Тем не менее эти документы могут дать некий срез настроений спецпоселенцев, через анализ которого можно сделать определенные выводы об особенностях психологии людей, несправедливо поставленных государством в тяжелую с психологической точки зрения ситуацию. Сам факт выселения, перевозки в отдаленные регионы СССР и первое время жизни на новом месте являлись экстремальной ситуацией для людей, переживших депортацию. Эта ситуация выходила за пределы обычного, «нормального» человеческого опыта. Затем, после некоторой адаптации, эта ситуация перешла в кризисную, когда от депортированного человека требовалось значительное изменение представлений о мире и о себе. Несомненно, последствиями депортации для значительного числа спецпоселенцев стало посттравматическое стрессовое расстройство[1363].

В предвоенный период основную часть спецпоселенцев, подвергшихся депортации по национальному признаку, составляли поляки. Некоторые из них возлагали свои надежды на Германию, считая, что «Гитлер бывшую Польшу снова восстановит, какой она и была»[1364]. Очевидно, негативизм по отношению к нацистской Германии, которая в сентябре 1939 г. напала на Польшу, оккупировала исконно польскую этническую территорию и ликвидировала польскую государственность, отошел на второй план по сравнению с насилием, осуществленным в отношении осадников и «лесников» со стороны Советского государства. Некоторые поляки обращали свой взор также к союзнику нацистской Германии — Японии. Другие, напротив, тяготели к Великобритании — главному на тот момент врагу нацистской Германии. (На нее же надеялись еврейские беженцы из Польши, выселенные в отдаленные районы СССР[1365].)

В своих письмах поляки ободряли родных и знакомых, оставшихся на Западной Украине и в Западной Белоруссии, в том числе в «зашифрованной» форме: «Наша Поля (Польша) уснула летаргическим сном, и пробуждения не слышно, доктор Франк (Франция) тоже заболел, но Антик (Англия) говорит, что ее спасет, и мы в нем видим надежду». Надеялись они и на вмешательство США. Еврейские беженцы из Польши подавали в советские органы заявления о разрешении им выезда в Америку. Наконец, часть поляков готова была ждать помощи от любого государства, которое пошло бы войной против СССР, после чего они были готовы «здесь на месте организовать восстание и… громить большевиков». Депортированные поляки в своей массе не являлись гражданами СССР, и поэтому они писали письма в посольства зарубежных стран, взывая к помощи, что расценивалось советскими органами как «клевета»[1366].

Начало Великой Отечественной войны всколыхнуло поляков-спецпоселенцев, среди которых моментально распространились ожидания, что «скоро всех… будут возвращать на прежние места жительства». Среди поляков были распространены антифашистские настроения и готовность воевать с А. Гитлером. В то же время некоторые из них положительно оценили нападение Германии на СССР, высказывая надежды на военное поражение Советского Союза, восстановление Польского государства и свое возвращение домой[1367]. Действительно, некоторые надежды поляков сбылись — в августе 1941 г. осадники и «лесники» были освобождены в рамках объявленной в СССР амнистии польских граждан.

Прогерманские настроения в первые месяцы войны были распространены среди некоторых спецпоселенцев-немцев. 13 октября 1941 г. Зыряновский райком КП(б) Казахстана в своем докладе сообщал, что «ряд немцев развернул контрреволюционную пораженческую агитацию, восхваляет немецкую армию и обер-бандита Гитлера». Аналогичная информация содержалась в письме Карагандинского обкома КП(б) Казахстана от 20 ноября 1941 г.[1368] Эти заявления властей, конечно, имели определенные основания. Вряд ли можно было ожидать от советских немцев, подвергшихся депортации, исключительно выражений лояльности к советской власти. Однако в основном такие выводы являлись «перестраховкой» — с августа 1941 г. советские немцы были фактически официально признаны «нелояльной нацией», и поэтому местные власти спешили доложить «наверх» о том, что они «держат руку на пульсе» в отношении немецкого населения.

Прогерманские ожидания среди некоторых спецпоселенцев были распространены и значительно позднее, когда Германия терпела поражения — даже в 1944 г. такие идеи имели место среди новых контингентов спецпоселенцев. Сам факт выселения народов в конце 1943 г. и в 1944 г. обосновывался тем, что «немцы подходили к Кавказу и сейчас заняли его»[1369], что не соответствовало истине.

В военный период часть депортированного населения ждала вступления в войну Японии. В 1944 г. помощи от единоверной Японии ждали некоторые депортированные калмыки, «подчеркивая расовое и религиозное родство японцев с калмыками», хотя даже органы НКВД отмечали, что прояпонские настроения не носили среди калмыков «сколько-нибудь массового характера»[1370].

После выселения карачаевцев на Кавказе родились слухи, что за них якобы вступилась Турция. Утверждалось, что карачаевцев «начали выселять, потом приостановили», потому что среди них «есть делегаты от Турции, которые сообщили туда, и поэтому под давлением извне выселение приостановилось». Такие слухи оснований под собой не имели — выселение карачаевцев в ноябре 1943 г. было осуществлено войсками НКВД без заминок. Среди самих депортированных карачаевцев ходили слухи, что «правительство СССР переселило все (выделено мной. — Ф. С.) мусульманские народы Кавказа потому, что ожидается нападение Турции на СССР». В среде депортированных чеченцев, ингушей и балкарцев надежды связывались также с Турцией. После депортации в среде спецпоселенцев — в том числе греков — ходили разговоры, что выселение было вызвано «боязнью» руководства СССР перед нападением Турции, в котором мало кто сомневался[1371]. (Действительно, это было одной из причин осуществления депортаций народов Кавказа и Крыма.)

Среди депортированных крымских татар надежды на Турцию как наиболее этнически, культурно и географически близкую страну были также весьма сильны. Турки-месхетинцы, связанные с Турцией кровными узами, утверждали, что «скоро Турция начнет войну, и Советской власти будет конец, а Турция возьмет нас на те места, где мы были». Другие утверждали, что «турецкое правительство решило выслать из Турции грузин и армян, в протест против выселения нас из Грузии»[1372].

В надеждах ряда спецпоселенцев образ «освободителя» получили тандемы Турция — Германия и Турция — Великобритания. Ходили слухи, что «скоро придет Англия и будет управлять Россией, а Турция — Кавказом». Некоторые спецпоселенцы, депортированные из Грузии, утверждали, что их «скоро из Узбекистана снова выселят, так как Узбекистан будет являться военной зоной потому, что ожидается война Советского Союза с Англией и Турцией»[1373].

Великобритании и Соединенным Штатам в годы войны в ожиданиях депортированного населения СССР также отводились главные роли — среди прибалтов[1374], народов Северного Кавказа, калмыков, немцев. Так, некоторые спецпоселенцы выдвигали и политические прогнозы — что «Америка и Англия после окончания войны продиктуют советскому правительству, и тогда советской власти не будет, а будет капиталистическая власть». Интересным является обоснование такого поворота событий: «Советскому Союзу нечем будет платить за те полученные материалы, вооружение и продукты, которые сейчас берет советское правительство от Америки и Англии». Спецпоселенец Б. утверждал, что «Англия и Америка… руководят Советским Союзом», а СССР находится от них «в полной зависимости» и поэтому должен выполнить требование США и Великобритании о возвращении депортированных народов на Кавказ. Среди крымских татар ходили слухи: «Англия и Америка отказывают нам в помощи, и теперь они против Советского Союза. Крым сейчас пустой, войска только береговой охраны, скот остался без хозяина, а наше командование предполагает отдать Крым нашим союзникам за долги»[1375]. Такие настроения — неверие в экономические силы своей страны и убежденность в ее зависимости от западных «кредиторов» — можно квалифицировать как своеобразное «экономическое пораженчество».

Характерно, что оставшееся на месте население тех регионов СССР, откуда была проведена депортация, также допускало возможность передачи этих территорий западным союзникам. На Кавказе после выселения карачаевцев появились слухи, что он будет отдан Великобритании, поэтому «с Кавказа выселяют всех неблагонадежных, здесь остаются только коммунисты»[1376].

Среди спецпоселенцев-калмыков были распространены надежды на помощь стран Востока. Так, известный поэт Давид Кугультинов, выселенный в город Бийск (Алтайский край), по данным НКВД, говорил: «Мы — небольшая по количеству нация в России, но за нами многомиллионный восток: Индия, Монголия и Китай. Это буддисты, и, если они узнают, что происходит с их единоверцами, они всегда нам помогут»[1377].

Интересно, что некоторым спецпоселенцам было все равно, какая из сторон в войне (нацистская Германия или антигитлеровская коалиция) принесет им освобождение. Часть спецпоселенцев ждала помощи не от конкретных государств, а от «капиталистических стран» в целом. Так, бывший депутат Верховного Совета Калмыцкой АССР А. М. Чачабанова считала, что о депортации калмыков «должна знать заграничная пресса». Она надеялась, что тогда «заграничные руководители» сделают для себя «выводы»[1378].

Некоторые из депортированных чеченцев, расселенных в Ошской области, весной 1944 г. предлагали бежать своим собратьям в Афганистан и Иран. Так как утверждалось, что «ехать туда отсюда лучше, чем из Дагестана», можно сделать вывод, что определенные планы ухода за границу вынашивались еще до депортации в Киргизию. Некоторые спецпоселенцы планировали бегство в Китай. Часть депортированных была готова бежать в любое сопредельное государство. 11 апреля 1944 г. на участке Бахтинского погранотряда (Алма-Атинская область) был задержан спецпоселенец М., который ранее «интересовался прохождением границы и расстоянием до нее»[1379].

Среди депортированных крымских татар, направленных на «Волгострой» (Ярославская область), бытовали настроения: «Если мы не нужны здесь, то пусть Сталин передаст нас другому государству»[1380]. В таких настроениях, на наш взгляд, скорее проявлялась обида на несправедливое выселение и тяжелейшие условия жизни на новом месте, чем действительное намерение эмигрировать в другую страну.

После окончания Великой Отечественной войны вспышки настроений, связанных с иностранным фактором, возникали в основном в виде реакции на отдельные шаги советского правительства и наиболее значимые происшествия в мире. Ожидания, связанные с поддержкой иностранных государств, сосредоточились на бывших союзниках СССР (так называемых «западных демократиях») — США, Великобритании и Франции (последняя упоминалась редко и только в совокупности с первыми двумя странами), а также Западной Германии как новом участнике «западной коалиции». При этом Соединенные Штаты рассматривались спецпоселенцами как лидер, «самая сильная страна»[1381].

Один из всплесков ожиданий был связан с проведением кампании по выборам в Верховный Совет СССР в конце 1945 г. — начале 1946 г. Органы НКВД сообщали, что часть «антисоветского элемента» среди депортированных стала распространять в различной форме «просоюзнические настроения», утверждая, что «спецпереселенцам не от выборов в Верховный Совет, а от союзников следует ожидать улучшения своего положения». Такие настроения были связаны с убеждением, что «американцы не даром кормили и одевали нас, они потребуют всё, а эта власть им тоже не по душе». Поэтому считалось, что США «предложат выборы в Верховный Совет СССР не проводить, а заставят старое правительство рассчитаться с долгами». Распространители слухов были уверены, что советское правительство «это сделать будет не в состоянии», и «тогда американцы и англичане захватят власть в свои руки»[1382].

Среди спецпоселенцев из Грузии, проживавших в Узбекской ССР, широко распространились слухи о том, что «во время выборов… на избирательном участке будут стоять три урны: одна из них для голосования за кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, две другие — для желающих выехать из СССР в Англию и Америку». Слухи даже описывали внешний вид этих урн: красного цвета — для тех, кто хочет остаться в СССР, зеленого цвета — выехать в Англию, белого цвета — выехать в США. Порой такие слухи распространяли назначенные советскими органами агитаторы из числа спецпоселенцев[1383].

Очередной всплеск «прозападных» настроений среди депортированного населения был связан с реакцией на Фултонскую речь У. Черчилля (март 1946 г.), информация о которой неоднократно публиковалась в центральной советской прессе[1384]. Некоторые спецпоселенцы поддержали антисоветскую направленность Фултонской речи. Они уверяли, что «избавление от коммунизма» нужно «не только Черчиллю, но и всему населению нашей страны», а также строили прогнозы, что просоветский «диктаторский» режим в Восточной Европе едва ли «удержится 3 года»[1385].

Общее обострение отношений между СССР и западным блоком подстегнуло надежды среди части депортированного населения на освобождение. В частности, в 1946 г. среди калмыков бытовали определенные ожидания скорого военного столкновения Советского Союза с США и Великобританией, поражение СССР в этой войне и улучшение в связи с этим положения калмыков. Один из чеченских священнослужителей, живший в Алма-Ате, утверждал, что близко наступление того момента, якобы предсказанного в Коране, «когда все мусульманские народы будут жить под благородной властью англичан»[1386]. В 1948 г. среди эстонцев ходили слухи о «неизбежности новой войны Советского Союза с Англией и Америкой и победы последних»[1387]. Летом 1949 г. некоторые депортированные с Кавказа армяне-дашнаки заявляли: «Если будет вспышка на границе, то мы себя и здесь сумеем показать»[1388].

В 1946 г. среди ингушей, расселенных в Кустанайской области, возникли слухи о передаче части территории и промышленных богатств СССР в пользу США и Великобритании — якобы «что Карагандинская железная дорога и нефтяные промыслы Кавказа уже принадлежат Англии и Америке, что Советской власти уже не существует, а поэтому трудоустраиваться не следует, т. к. в скором будущем мы возвратимся на родину»[1389].

Опубликование 26 июня 1946 г. Указа Верховного Совета РСФСР о ликвидации Чечено-Ингушской АССР и преобразовании Крымской АССР в Крымскую область[1390] вызвало в среде спецпоселенцев протест и ожидания помощи со стороны стран Запада[1391].

В послевоенные годы широко развернулась начатая еще в 1944 г. депортация семей украинских повстанцев из западных областей УССР (по классификации НКВД — спецконтингент оуновцы). В среде этого контингента депортированных «прозападные настроения» были изначально широко распространены. Некоторые оуновцы утверждали, что про их «жизнь здесь хорошо знают за границей» и поэтому «скоро они нам помогут, и тогда мы будем снова свободными»[1392].

В 1948 г. поляки, депортированные из УССР и БССР в 1936 г. и освобожденные из спецпоселений ранее, были вторично взяты на учет как спецпоселенцы. Такое решение советского правительства вызвало возмущение в их среде и породило новые надежды на помощь с Запада. Некоторые депортированные считали, что советское «правительство накладывает ограничения на поляков, потому что Америка уже предложила другим капиталистическим государствам выступить вместе с ней войной против СССР»[1393]. Очевидна уверенность поляков в том, что они рассматривались советским руководством как нелояльная часть населения.

Осуществленная в 1948–1949 гг. кампания по депортации «антисоветского элемента» из Прибалтики и Молдавии выявила, что в среде прибалтийских выселенцев «открыто ведется проамериканская и проанглийская агитация с ориентацией на войну США и Англии против СССР»[1394].

Депортированные в Среднюю Азию греки призывали собратьев «добиваться от греческого консульства, чтобы нас вывезли… пока мы здесь все не умерли». В Алма-Атинской области греки агитировали «жаловаться греческому консулу», посылали в консульство телеграммы такого содержания: «Спасите греков, высланных в далекие таборы». Когда 1 июля 1949 г. многочисленная группа греков-выселенцев подняла бунт на станции Тимур (Южно-Казахстанская область), один из участников протестных действий Ф. утверждал, что «многие греки… узнав о нашем бунте, уехали в Москву для того, чтобы поставить в известность греческое консульство об издевательствах над греческими подданными со стороны Советской власти»[1395].

«Прозападные настроения» порой принимали весьма специфичные формы. Во-первых, это было связано с представлением о депортации как методе скрыть действительное положение людей в СССР: «Немцев спрятали в Сибирь… затем, чтобы мы ни с кем не имели переписки, чтобы никто не знал, как немцы живут в Советском Союзе и как с ними обращаются. Если бы в Америке узнали, как немцы живут в Сибири, то американцы сразу же бы, и с суши, и с воздуха, кинулись нас освобождать». В «прозападных» ожиданиях проявились и «антиколхозные» настроения: «Советский Союз долго не просуществует. Скоро придет сюда Америка. Разорит весь колхозный строй, а хозяйство разделят между людьми, которые ненавидят СССР»[1396].

В марте 1950 г. в Стокгольме состоялся Всемирный конгресс сторонников мира, принявший «Стокгольмское воззвание» о запрещении атомного оружия и признании военным преступником того правительства, которое первым его применит. В СССР в «добровольно-принудительном порядке» начался сбор подписей советских граждан под этим воззванием. Часть спецпоселенцев отрицательно отреагировала на это начинание, высказывая ожидания войны и что США в этой войне «победит». Некоторые депортированные прибалты отказалась подписывать «Воззвание» с такими мотивировками: «Хоть бы скорее война!»; «Я желаю войны, а не мира!»; «Желаю, чтобы была война»; «Нам нужна война, которая поможет нам поехать на Родину»[1397].

Согласно постановлению Совета министров СССР от 6 апреля 1950 г., для спецконтингента оуновцы были отменены сроки поселения, и этот контингент был переведен на спецпоселение навечно. Такой шаг советского правительства разбил надежды людей на освобождение по истечении пяти лет ссылки и вызвал отрицательную реакцию. Спецпоселенцы считали, что советская власть их обманула, и высказывали надежды на помощь со стороны «западных демократий»: «Вечно здесь жить мы не будем. Скоро будет война с Америкой, и мы будем свободны». Оуновцы и другие спецпоселенцы давали «точные» прогнозы начала войны — весна 1950 г., 21 мая 1950 г., май или июнь 1950 г., 12 июня 1950 г., лето 1950 г., «в течение двух лет» (начиная с 1950 г.). Некоторые оуновцы выражали готовность помогать врагам СССР в будущей войне. Кроме того, среди оуновцев, расселенных в разных регионах страны, распространялись одинаковые слухи о том, что якобы президент США Г. Трумэн потребовал от советского правительства выпустить всех заключенных и спецпоселенцев, иначе «Америка объявит войну»[1398].

«Прозападные» настроения вызывала регулярно объявлявшаяся в СССР «добровольно-принудительная» подписка на государственные займы. В мае 1950 г., после объявления 5-го займа на восстановление и развитие народного хозяйства СССР, спецпереселенка-эстонка Э. высказалась: «Америка и Англия скоро нас освободят. Америка — богатая страна, она не выпускает займы, а, наоборот, помогает народу всех стран»[1399].

12 апреля 1950 г. в советской прессе появилась информация о нарушении американским самолетом советской границы в Прибалтике[1400]. Это известие вызвало оживление среди депортированных прибалтов и оуновцев. Эстонка С. утверждала: «Американский самолет уже прилетел на разведку к Эстонии». Другие спецпоселенцы-прибалты, считали, что Прибалтика скоро станет «очагом войны». Оуновец К. утверждал, что на Западной Украине «бандеровцы… получают поддержку от иностранных летчиков, которые сбрасывают с самолетов… оружие и провиант»[1401].

Война в Корее, которая началась 25 июня 1950 г., была воспринята определенными кругами депортированного населения как возможное начало войны между СССР и США, «в которой все увидят силу американцев». Немец Ф. связывал войну в Корее с грядущим конфликтом между СССР и США «из-за спецпоселенцев»: «После победы над Кореей… [Америка] будет воевать с Советским Союзом и победит его», так как СССР якобы отказался от предложения США «освободить всех выселенцев из ссылки и разрешить им вернуться на родину». С другой стороны, сама корейская война воспринималась уже как прямой конфликт между СССР и США[1402].

Германия в ожиданиях депортированных народов (в основном немцев и эстонцев) как отдельный субъект вновь появилась в начале 1950-х гг. Восприятие этой страны было различным. Во-первых, она рассматривалась как самостоятельный игрок на международной сцене. Во-вторых, Германия[1403] включалась в ряды «западных демократий». В-третьих, она (совершенно справедливо) воспринималась как некое зависимое от США государство. Образ послевоенной Германии в ментальности части спецпоселенцев был идеализирован[1404].

В некоторых случаях все «западные демократии» рассматривалась как члены некой международной антисоветской коалиции (возможно, имелось в виду НАТО), которые «обложили [СССР] со всех сторон»[1405].

В дальнейшем в среде депортированного населения произошло угасание ожиданий, связанных с помощью иностранных государств. По нашему мнению, такие изменения были обусловлены рядом факторов. Во-первых, это осознание тщетности надежд на начало войны, что ярко иллюстрировали высказывания антисоветски настроенных спецпоселенцев: «Почему-то долго не начинается война»; «Я все жил мечтой… что скоро будет война, и мы возвратимся обратно домой, а прошел год, второй, третий, а войны нет»; «Война, видимо, не скоро». Некоторые спецпереселенцы находили причину такого положения вещей в том, что «Советский Союз стал мощным государством, окружающие буржуазные государства боятся Советского Союза». Кроме того, значительная часть спецпоселенцев разделяла антивоенные позиции («Война — это бедствие. Мы войны не хотим»), высказывалась негативно по отношению к США («Проклятая Америка! Только стали жить хорошо, она опять затевает войну») и призывала «выгнать этих американцев» не только из Кореи, но и из Германии, «чтобы не сосали кровь других наций»[1406].

Во-вторых, угасанию антисоветских и прозападных настроений служило существенное улучшение материально-бытового положения спецпоселенцев. Многие из них постепенно привыкли жить на новом месте. У некоторых спецпоселенцев адаптация началась достаточно быстро — уже в первые месяцы, что подтверждает зависимость восприятия человеком событий от его индивидуального психологического настроя. Уже в декабре 1943 г. среди некоторых карачаевцев отмечалось положительное восприятие того, что их переселили именно в Казахстан (а не куда-нибудь на север): «Казахстан не отличается от Кавказа, так как имеется много хорошей земли, зелени, воды, солнца, гор». Некоторые спецпоселенцы даже стали считать, что их жизнь улучшилась. Так, чеченец П. (Семипалатинская область) говорил: «Многие живут здесь лучше, чем жили на Кавказе. Я сейчас с семьей живу зажиточно, имею много хлеба, снял хороший урожай с огорода и ни в чем не нуждаюсь»[1407].

В 1950 г. истекал срок ссылки оуновцев. Тем не менее значительная часть оуновцев, работавших в Молотовской области, высказывала намерения остаться. Многие из них говорили, что на новом месте они живут лучше, чем на Украине («о такой зарплате дома я даже никогда и не думал»). После объявления о том, что освобождение отменено, большинство оуновцев, размещенных на спецпоселении в Красноярском крае, Амурской, Омской и Челябинской областях, высказали намерение обзавестись хозяйством, строить собственные дома, жениться или выйти замуж, вызвать к себе родственников. Причиной таких настроений был достаточно высокий уровень зарплат, уверенность в том, что «на Украине сейчас хуже», наличие работы на производстве, а не в колхозах (на Украине пришлось бы работать именно в колхозе). Спецпоселенец Т. высказался: «Я здесь уже привык, и уезжать отсюда не хочется. Здесь много живет людей, которых никто не высылал, и живут они в десять раз лучше, чем мы жили в Западной Украине». Спецпоселенец Б. говорил: «Я доволен, что нам объявлен этот закон, теперь отец разрешит мне жениться на русской девушке, я его заставлю строить дом, а то он все время твердит: „Вот вернемся на Украину, и там женишься“». Распространенными были надежды на то, чтобы власти СССР не предпринимали дальнейших переселений[1408], что дало бы спецпоселенцам уверенность в завтрашнем дне.

Аналогичные настроения стали бытовать и среди других «контингентов» спецпоселенцев. Так, спецпоселенец С. сказал: «В Сибири жить можно, правда, очень холодно, а так все равно, что в бывшей Калмыцкой АССР, что здесь». Спецпоселенец М. сделал вывод: «Разницы нет — выселенец ты или не выселенец. Честно трудишься, на тебя и обращают больше внимания и ценят твой труд, и живешь обеспеченным». У МТБ по Новосибирской области выяснило, что «увеличилось количество положительных высказываний и со стороны выселенцев-эстонцев». Спецпоселенец П. сказал: «Я из Сибири никуда не поеду. Климат здесь, пожалуй, даже лучше, чем в Эстонии, зарабатываю я прилично, имею свое хозяйство; что мне еще нужно?» Спецпоселенец М. считал так же: «Живем здесь в Сибири хорошо, зарабатываем прилично, отношение к нам хорошее, как и ко всем гражданам СССР»[1409].

В-третьих, антисоветские и прозападные настроения кардинально снизили шаги, предпринятые советским руководством в 1954–1955 гг. по снятию некоторых правовых ограничений со спецпоселенцев. Такие настроения перестали прослеживаться у спецпоселенцев к моменту окончательного освобождения их основных контингентов из ссылки. В декабре 1955 г. от режима спецпоселений были освобождены немцы, в марте 1956 г. — калмыки, крымские греки, крымские болгары и крымские армяне, в апреле 1956 г. — крымские татары, балкарцы, турки — граждане СССР, курды и хемшины, в июле 1956 г. — чеченцы, ингуши и карачаевцы[1410].

Конечно, ожидания отдельных спецпоселенцев помощи со стороны иностранных государств, в частности Германии и Японии — врагов СССР, в корне отличались от восприятия этих стран основной массой населения Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны ожидания помощи от «западных демократий» в определенной мере стали близки к общему положительному восприятию этих стран со стороны советского населения. В послевоенные годы такие настроения вошли в противоречие с отрицательным образом США, Великобритании и других стран, сформированным советской пропагандой в рамках противостояния в «холодной войне»[1411].

В то же время антисоветские настроения отдельных спецпоселенцев были схожими с настроениями других репрессированных групп населения СССР. Так, часть трудпоселенцев[1412] перед войной поддерживала антикоммунистическую политику А. Гитлера и разделяла прояпонские настроения[1413].

Настрой антисоветской части отправленных после войны на спецпоселение власовцев[1414] характеризовался ожиданиями поражения СССР в грядущей войне, со специфическими аспектами, свойственными этой группе (в частности, монархическими настроениями): «Недалеко то время, когда выступят с востока и севера, и эти государства свергнут Советскую власть, и на престол будет посажен князь Михаил». В 1949 г. среди власовцев бытовали надежды, что их «освободят из ссылки только Англия и Америка, когда начнут войну с Советским Союзом, — тогда только будет праздник на нашей улице» [1415]. (Эти слова саркастически перекликались со словами приказа И. В. Сталина от 7 ноября 1942 г. по поводу грядущего разгрома нацистской Германии: «Будет и на нашей улице праздник!»[1416]) Власовцы, побывавшие во время войны в Европе, свои надежды строили на личном опыте. Некоторые власовцы сопрягали «прозападные» ожидания с антисемитскими настроениями (не без влияния нацистской пропаганды во время пребывания в германских частях)[1417].

Часть депортированных «указников»[1418] мечтала: «Вот потеплеет, Америка ударит по Советскому Союзу, а мы поддержим, стукнем с тыла». Среди «указников» ходили слухи, что «Америка и Англия в 1950 году разобьют Советский Союз». Некоторые были уверены, что «Америка хочет воевать с Россией для того, чтобы освободить от гнета крестьян». В то же время среди патриотически настроенных «указников», которые считали себя высланными «незаконно», ожидание войны было связано с возможным освобождением их от спецпоселения самой советской властью (видимо, с целью мобилизации в армию)[1419].

Важным является рассмотрение вопроса, насколько обоснованными были надежды, возлагавшиеся отдельными спецпоселенцами на освобождение со стороны иностранных государств. Ожидания помощи от Германии в период 1941–1942 гг. имели под собой определенную почву. Известны случаи освобождения нацистами трудпоселенцев, оказавшихся на оккупированной территории СССР. В Херсонской области двадцать шесть освобожденных нацистами трудпоселенцев — узбеков и таджиков — встали на путь сотрудничества с оккупантами, вступили в Херсонский филиал «Туркестанского национального комитета», где вели активную антисоветскую работу[1420].

Япония и Турция являлись потенциальными агрессорами в отношении СССР, однако по ряду причин они не вступили в войну против Советского Союза. Турция оставила свои военные намерения в период Сталинградской битвы[1421] и уже весной — летом 1944 г. всемерно пыталась демонстрировать лояльность в отношении СССР[1422]. Япония во время Великой Отечественной войны так и не решилась предпринять против СССР прямых военных действий[1423]. Поэтому ожидания, связанные с «освобождением» Японией и Турцией, проявлявшиеся среди спецпоселенцев после 1942 г., были не обоснованы.

Надежды депортированных калмыков на помощь «стран Востока» (Китая, Монголии, Индии) были далеки от реальности. Китай до 1945 г. вел изнурительную войну с Японией, затем пережил гражданскую войну, в результате которой в 1949 г. на основной территории Китая был установлен дружественный СССР режим. Для Монголии Советский Союз с 1921 г. был наиболее близким союзником. Индия до 1947 г. не играла самостоятельной роли на мировой арене, а после обретения независимости, во-первых, была поглощена внутренними проблемами, во-вторых, установила с СССР дружественные отношения.

Цель ожиданий спецпоселенцами помощи со стороны иностранных государств была проста и в то же время жизненно важна для депортированного населения — освобождение из спецпоселения и возвращение домой. Как минимум, спецпоселенцы надеялись на некоторое улучшение их положения в результате вмешательства иностранных государств или начала войны с ними. Предполагалось, что новая война так или иначе «разрядит обстановку» вокруг депортированных людей[1424]. Причины того, что помощь ожидалась именно от иностранных государств, а не изнутри страны, были различными — у некоторых спецпоселенцев ожидания были связаны с ярко выраженными антисоветскими настроениями (в том числе проявлявшимися до депортации), у других — были порождены обидой на несправедливое наказание. Представители этой части спецпоселенцев в целом продолжали ассоциировать себя с советским народом (говорили «наш Советский Союз», «наша страна», «наше командование», «наши войска», «наши солдаты», «наши союзники» и пр.).

Размах ожиданий помощи со стороны иностранных государств среди депортированного населения был весьма широким, что в полной мере осознавалось советскими органами. НКВД и НКГБ отслеживали соответствующие высказывания, брали спецпоселенцев, проявлявших такие настроения, на учет, производили их аресты и привлекали к уголовной ответственности. Например, спецпоселенец Б., высказывавший «прозападные ожидания», был репрессирован в 1944 г. за то, что «антисоветски настроен, встал на путь контрреволюционного саботажа»[1425].

Разнородность ожиданий спецпоселенцев демонстрировала расслоение и противоречия в их среде: разные группы внутри одного контингента ждали помощи от держав, враждебных друг другу, — в частности Германии и Великобритании в предвоенный период. Закономерным представляется тот факт, что в среде каждого контингента депортированных бытовали ожидания помощи от тех государств, которые были наиболее близки в этнокультурном плане (для народов Кавказа и Крыма — Турция, для калмыков — Япония, Монголия и другие «страны Востока»).

Непреходящими «освободителями» в ожиданиях депортированных народов всех контингентов и во все рассматриваемые периоды были только «западные демократии» — США и Великобритания (в послевоенный период к ним иногда добавлялись Франция и ФРГ). Помощь от этих государств ожидалась в нескольких аспектах: дипломатическом (призыв к руководству СССР об освобождении спецпоселенцев), «экспансионистском» (изменение общественно-политического строя в СССР, или, как минимум, требование передачи части территорий Советского Союза, в частности Крыма и Кавказа, в качестве уплаты долга по ленд-лизу), военном («победоносная война» против СССР).

В ожиданиях кавказских народов (особенно чеченцев) помощи со стороны Великобритании нашли свое отражение помощь этой державы, оказанная горцам во время Кавказской войны (1817–1864 гг.), и пропаганда, которую активно вели британские эмиссары на Кавказе в указанный период[1426]. На рубеже XIX и XX вв. чеченский ученый-богослов, шейх Сугаип-мулла Гайсумов пророчествовал о грядущем «спасении» со стороны Великобритании: «И когда придет отчаяние, то появится английская государственность, и окажется народ под ее защитой». Публицист М. Катышева, долго жившая и работавшая в Чечено-Ингушетии, утверждает, что и поныне «многие чеченцы не утратили убежденности в том, что приход „энглис пачхьалкх“ — английской (англоподобной) власти — неизбежен, хотя никто точно не знает, что под этим имеется в виду»[1427].

Ожидания помощи по стороны «западных демократий» становились более экстремальными с течением времени. Если до Великой Отечественной войны они ограничивались в основном возможным предъявлением требований разного рода к СССР, то в послевоенный период, в связи с обострением отношений между Советским Союзом и странами Запада, повсеместным стало ожидание войны между ними, ведущей к «разгрому СССР», в том числе с применением атомного оружия.

До сих пор в исторической науке до конца не разрешен вопрос об уровне знаний руководства «западных демократий» о депортациях народов СССР. Нидерландский историк Л. де Ионг утверждал, что на Западе имелись сведения о депортации немцев Поволжья, полученные от очевидцев этого события[1428]. По данным отечественного историка А. М. Некрича, руководство США из своих дипломатических источников знало о депортациях народов СССР, состоявшихся в 1943–1944 гг.[1429] Информация о депортации карачаевцев и калмыков была передана в начале 1944 г. по Би-би-си[1430]. В целом информация о депортациях в СССР была доступной: решение о депортации немцев и ликвидации АССР Немцев Поволжья было объявлено на пресс-конференции Совинформбюро для иностранных журналистов[1431], оно же было опубликовано 30 августа 1941 г.[1432] В июне 1946 г. было опубликовано решение о ликвидации Чечено-Ингушской АССР и преобразовании Крымской АССР в Крымскую область[1433]. Изменения в политико-административной структуре страны, происшедшие в результате депортаций народов[1434], были отражены на картах СССР, издававшихся в послевоенный период центральными издательствами[1435]. В то же время англо-американский историк Р. Конквест указывал, что о депортациях турок-месхетинцев на Западе не знали до 1968 г.[1436]

Итак, надежды отдельных спецпоселенцев на помощь со стороны «западных демократий» не оправдались. По мнению А. М. Некрича, во время войны главы стран-союзниц полагали, что «гораздо выгоднее сохранить дружеские отношения с сильным союзником, и не допустили осуждения каких бы то ни было его деяний»[1437]. Как справедливо отмечает российский историк Е. Ю. Зубкова, берлинский кризис 1948 г. продемонстрировал, что даже в условиях жесткой конфронтации западные державы и СССР предпочитали не доводить конфликт до критической черты[1438]. Соответственно, не оправдались антисоветские ожидания других репрессированных групп, а также бандповстанцев на западных территориях СССР.

«Западные демократии», в определенной мере, были лишены морального права требовать от советского руководства уступок в отношении депортированных народов СССР, так как правительства США и Великобритании во время Второй мировой войны сами осуществляли репрессии по национальному признаку: интернирование германских граждан (в основном беженцев из нацистской Германии), депортация 110 тыс. граждан японского происхождения из западных штатов США и 22 тыс. — с западного побережья Канады[1439]. Депортированные японцы вплоть до 1945–1946 гг. содержались в специальных лагерях, расположенных в центральной части континента, а в Канаде до 1949 г. они не имели права проживать в провинции, прилегающей к Тихому океану (Британская Колумбия)[1440].

Предпринятые советским руководством шаги по освобождению из спецпоселений людей, депортированных по национальному признаку, были осуществлены без давления со стороны иностранных государств. Освобождение «осадников» в августе 1941 г. (в рамках амнистии польских граждан) являлось одной из составляющих советского курса на нормализацию отношений с Польским эмигрантским правительством[1441]. Освобождение депортированного населения из ссылки в 1955–1956 гг. было предпринято в рамках политики десталинизации страны и реабилитации людей, репрессированных в период культа личности.

«Мы ни в чем не виноваты»: инициативная группа калмыцкого руководства в борьбе за освобождение народа из ссылки

27 декабря 1943 г. Президиум Верховного Совета СССР и политбюро ЦК ВКП(б) приняли решение о ликвидации Калмыцкой АССР. Калмыцкое население этого региона, а также Ставропольского края, Ростовской и Сталинградской областей подлежало депортации в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области. К 3 января 1944 г. из мест исконного проживания были выселены 93 139 калмыков[1442]. 4105 военнослужащих калмыцкой национальности были «изъяты» из Красной армии и направлены в места спецпоселения[1443].

Официальным основанием для депортации стало обвинение калмыцкого народа в сотрудничестве с германскими оккупантами и «бандповстанческой» деятельности. Однако в Красную армию в период Великой Отечественной войны было мобилизовано от 28 до 30 тыс. калмыков (19–20 % всей численности народа), из которых от 16 до 17 тыс. погибли[1444]. Численность же военных коллаборационистов из числа калмыков была минимум в четыре раза меньше — от 3,5 до 7 тыс. человек[1445]. Число всех жителей Калмыкии (не только калмыков по национальности), сотрудничавших с оккупантами в гражданской сфере и впоследствии ушедших вместе с оккупантами, составляло около 3,5 тыс. человек[1446]. Таким образом, для утверждений о «массовом коллаборационизме» среди калмыков оснований не было. Бандитизм на территории Калмыцкой АССР также не был из ряда вон выходящим: в 1943 г. в этом регионе было зарегистрировано 16 «бандпроявлений»[1447], в то время как в Ставропольском крае — 160, в Дагестанской АССР — 112 «бандпроявлений»[1448].

Некоторые исследователи видят причину депортации калмыков в «давней неприязни» И. В. Сталина к калмыцкому народу[1449], обосновывая такое мнение его словами, сказанными в апреле 1923 г.: «Стоит допустить маленькую ошибку в отношении маленькой области калмыков, которые связаны с Тибетом и Китаем, и это отзовется гораздо хуже на нашей работе, чем ошибка в отношении Украины». На наш взгляд, отрицательного отношения к калмыкам в этом высказывании не обнаруживается. Напротив, здесь подчеркивается их значимость, что подтверждают сказанные тогда же И. В. Сталиным слова: «Восточные народы… важны для революции, прежде всего»[1450]. Именно такая позиция советского руководства была воспринята в среде калмыцкого народа. Впоследствии бывший управделами СНК Калмыцкой АССР С.-Г. М. Манджиев говорил о депортации калмыков: «Эта мера явилась неожиданностью, ибо калмыцкий народ в восточной политике Правительства играет важную роль, как народ восточной расы»[1451].

Принимая во внимание отсутствие у советского руководства предубеждения по отношению к калмыкам, следует согласиться с мнением о скоропалительности и спонтанности решения о депортации этого народа. За две с небольшим недели до их выселения (8 декабря 1943 г.) было принято специальное постановление правительства, имевшее противоположное назначение, — о выделении средств для восстановления Калмыцкой АССР и оказания помощи калмыцкому народу[1452].

В течение первых месяцев после депортации и размещения на новых местах часть калмыков выражала стремление «прочно устраиваться» на новом месте. В словах отдельных спецпереселенцев сквозило осознание некой «вины» перед страной и того, что «веры… калмыкам теперь не будет». Другие считали, что «калмыки, как нация, своими действиями заслужили переселение, но… в этом не виноваты все, так как часть калмыков сражалась против немцев»[1453].

Тем не менее «повинные» настроения не носили массового характера. Более распространенной и вполне закономерной реакцией на депортацию были возмущение и обида. Органы НКВД сообщали, что «о переселении отрицательно говорят все и много, однако по-разному». Люди, честно сражавшиеся с нацистами, и другие патриотично настроенные калмыки считали, что переселение имело несправедливый характер, утверждали, что «многие из нас абсолютно ни в чем не виноваты, работали только в пользу Советского государства», «нас выслали неправильно», «мы… страдаем за людей, которые занимались разными пакостями». Часть депортированных была настроена гораздо радикальнее, утверждая, что «в результате переселения калмыки вымрут», так как их «переселили для того, чтобы… уничтожить», «заморить с голоду», потому что «советская власть всех калмыков считает за зверей» и стремится к тому, чтобы они «все в лесу подохли», «пропали как мухи». Некоторые спецпереселенцы открыто выражали свою ненависть по отношению к И. В. Сталину и сотрудникам НКВД. Проявлялись также русофобские и грузинофобские настроения (последние были инспирированы тем фактом, что И. В. Сталин «грузин и поддерживает свою национальность»)[1454].

В то же время непреходящими были надежды на исправление несправедливости по отношению к калмыцкому народу и на скорое возвращение его на родную землю. Подавляющее большинство депортированных не верило, что они оказались в Сибири навечно. Некоторые надеялись на то, что калмыцкому народу дадут национальную автономию в рамках Ойротии, Бурят-Монголии, Хакасии, Монголии или одной из областей Сибири. В начале 1944 г. среди калмыков был распространен слух, что будто бы на X сессии Верховного Совета СССР было вынесено решение о возвращении их на родину, в связи с чем начались усиленная продажа вещей и сборы в дорогу. В июле 1944 г. возникли слухи о том, что все калмыки будут мобилизованы для работы на промышленных предприятиях. Надежды на возвращение и слухи о новом переселении мешали калмыкам обустраиваться на новых местах. Многие из них проявляли нежелание строить или приобретать собственные дома[1455].

Кроме надежд на возвращение, часть калмыков питала повстанческие настроения. Среди них ходили слухи, что якобы некое «волнение» уже началось на фронте, где «среди красноармейцев — калмыков, казахов и туркмен — создалось сильное недовольство выселением калмыцкого народа». Некоторые калмыки решались на акты террора в отношении представителей власти: например, демобилизованный лейтенант Красной армии Б. убил бригадира совхоза Зубова (по данным НКВД, попав под влияние «антисоветского элемента»). Сильны были намерения совершить побег из ссылки, особенно с наступлением весны 1944 г. К маю 1944 г. в Красноярском и Алтайском краях, Новосибирской и Омской областях калмыки совершили 30 побегов. К 1 июня 1944 г. побег из спецпоселения совершили уже 246 калмыков, из которых 133 было задержано. 51 побег был предотвращен органами НКВД[1456].

Бывшие руководящие работники Калмыцкой АССР были депортированы и размещены на местах спецпоселения вместе с остальным населением республики. Характерно, что многие из них в первое время после депортации продолжали себя считать частью советской системы — в частности, бывшие работники органов НКВД и НКГБ претендовали на работу в этой системе на местах спецпоселения[1457]. Однако, хотя по принятой в СССР классификации спецпоселенцев бывшие руководящие советские и партийные работники относились к категории «не социально опасных» и им предоставлялся режим благоприятствования при трудоустройстве[1458], большая часть бывших руководящих работников Калмыцкой АССР (по мнению НКВД — «без достаточных к тому оснований») не была востребована, что поставило их в тяжелые материальные условия. В частности, бывший нарком торговли Мукоокуев зарабатывал тем, что ходил по дворам и колол дрова, а бывший комиссар партизанского отряда Л.-Г. Дорджи-Гаряев работал сторожем[1459].

Сразу же после водворения на место спецпоселения среди бывших руководящих работников Калмыкии началось налаживание контактов друг с другом, обсуждение случившегося, попытки найти выход из создавшейся ситуации. По воспоминаниям бывшего управляющего рыбтрестом Калмыкии Д. Л.-Г. Андраева, с первых же дней он установил связь «со своими товарищами, с которыми был знаком еще дома», в том числе с бывшим секретарем обкома ВКП(б) по идеологии Д. Б. Утнасуновым и заместителем наркомздрава Ц. К. Корсункиевым, с которыми его «сблизила и сделала единомышленниками общая беда и чувство тревоги за судьбу своего народа». Бывшие руководящие работники Калмыкии выкраивали время, хотя по разным причинам это было крайне сложно, чтобы заглянуть друг к другу, поговорить. Они обсуждали «несправедливость выселения и трудности жизни калмыков на спецпоселении», приходя к выводу, что «надо писать в Москву обо всем», хотя и была неопределенность, «кому из партийных и государственных руководителей адресовать письмо», «дойдет ли оно по назначению», «не перехватят ли»[1460].

Общим среди калмыцкой элиты было мнение, «что переселение калмыков является грубой политической ошибкой» и актом «уничтожения малых национальностей», «противоречит основам ленинско-сталинской национальной политики и ведет к уничтожению нации», «ведет к вымиранию народа», разрушило «культуру, искусство и ту литературу, которые были созданы в Калмыкии». Они указывали, что «в истории России… не было ни одного случая, чтобы выселяли целую нацию», подчеркивая, что «переселение калмыков по своей жестокости и бесчеловечности превосходит все, что знает история». Проводились параллели между депортацией калмыков и нацистской политикой: «Правильно ли преследовать калмыков по единокровию с калмыками-изменниками, как это делают немцы?»[1461]

В то же время мнения о причинах депортации разнились. Часть бывших руководящих работников Калмыкии надеялась, что верхушка советского руководства «не знает» о депортации калмыков, так как «эта мера противоречит основам сталинской национальной политики». Они ссылались на якобы существовавшую до революции практику, когда законы издавало «окружение царя от его имени», а «сам царь многих из этих законов не знал». Считалось, что «основную роль в переселении калмыков в Сибирь сыграли органы НКВД и ряд высокопоставленных людей из окружения [И. В.] Сталина». Бывший председатель Верховного Совета Калмыкии Д. П. Пюрвеев утверждал, что «переселение калмыков… это дело рук враждебных элементов, имеющихся в Советском Правительстве, которые в целях создания недовольства переселили нас в Сибирь». Мнение о наличии «вредительства» в советском руководстве разделял бывший ответственный работник Рыбтреста Калмыкии У. Дорджиев: «Во время оккупации немецкими войсками Элисты Правительство не разрешило эвакуировать калмыцких коммунистов, и таким образом в Элисте осталось около 600… членов партии, которые были уничтожены немцами. Кто же отвечает за жизнь этих коммунистов?» Г. Кедеев, поселковый комендант УНКВД Томской области из числа спецпереселенцев-калмыков, обвинял в депортации «русских, сидящих в НКГБ», которые «систематически сообщали в Москву дутые сведения». Он утверждал, что «они на несчастьях калмыцкого народа хотели выслужиться и добились этого», в результате чего советское правительство, и «в частности, тов. Сталин были информированы неправильно, а калмыцкая верхушка не могла сообщить истины»[1462].

Однако другие представители калмыцкой элиты прямо утверждали о целенаправленности советской политики депортаций («[И. В.] Сталин переселяет целые национальности, не разбирая, кто виноват и кто не виноват»), пророчески указывая, что «после переселения калмыков будет переселена Кабардино-Балкарская и Чечено-Ингушская республики»[1463].

К весне 1944 г. инициативная группа бывших руководящих работников Калмыцкой АССР окончательно сформировалась. В ее состав вошли бывшие председатель Комитета по делам искусств И. М. Мацаков, нарком торговли Мукоокуев, заместитель председателя Госплана Ц. О. Саврушев, нарком юстиции Бадминов, заведующий Оргинструкторским отделом обкома ВКП(б) И. Д. Азыдов, заместитель наркомзема Ц. Манджиев, управделами СНК С.-Г. М. Манджиев (проживали в Куйбышевском районе Новосибирской области), секретарь обкома ВКП(б) по пропаганде Д. Б. Утнасунов, заместитель председателя СНК Д. Г. Гахаев, управляющий Госрыбтрестом Д. Л.-Г. Андраев, начальник ГлавЛИТО А. Б. Наднеев (Барабинский район Новосибирской области), секретарь обкома ВКП(б) Е. Э. Кокшунов, председатель СНК Н. Л. Гаряев, заместитель председателя СНК Б.-Г. Ц. Эрдниев, председатель Президиума Верховного Совета республики О. М. Ностаев (Назаровский район Алтайского края) и другие. Ядро группы составляли Д. Г. Гахаев, С.-Г. М. Манджиев, И. Д. Азыдов, Ц. О. Саврушев, Д. Б. Утнасунов, И. М. Мацаков и Мукоокуев. По данным НКВД, они «систематически устраивали сборища и влияли на остальную часть калмыцких руководящих работников». По инициативе Д. Г. Гахаева было принято решение подготовить индивидуальные и коллективные заявления в советское правительство, требуя «пересмотра калмыцкого вопроса и предоставления калмыкам национальной автономии»[1464].

Лидерство в группе фактически взял на себя бывший заместитель председателя СНК Калмыцкой АССР Д. Г. Гахаев. Уже в январе 1944 г. (менее чем через месяц после депортации) он написал письмо И. В. Сталину, утверждая, что «абсолютное большинство сознательной части калмыцкого народа предано советской власти», и с болью спрашивал руководителя государства: «Почему Вы решили выселить всех калмыков, включая невинных?.. Разве нельзя было выселить и послать на принудительную работу 10–15 тысяч виновных?»[1465]

В мае 1944 г. Д. Г. Гахаев посетил Куйбышевский район Новосибирской области, где на квартире бывшего управделами СНК Калмыцкой АССР С.-Г. М. Манджиева было проведено собрание, на котором присутствовали также И. Мацаков и Мукоокуев. Участники собрания приняли решение ходатайствовать перед советским правительством о переселении калмыков в Алтайский край или Бурят-Монголию и о создании на территории одного из этих регионов Калмыцкой автономной области. На территории Куйбышевского района Д. Г. Гахаев и бывший секретарь Калмыцкого обкома ВКП(б) по пропаганде Д. Б. Утнасунов провели встречи также с И. Д. Азыдовым и Ц. О. Саврушевым[1466].

Вскоре после начала деятельности инициативной группы от ее участников в советское правительство стали поступать коллективные и индивидуальные заявления, которые включали в себя следующие требования: предоставление национальной автономии, амнистия и разрешение свободного проживания для бывших руководящих работников Калмыцкой АССР, оказание срочной помощи депортированным калмыкам. Д. Г. Гахаев направил в советское правительство письма с требованиями «дать автономию», «дать указания о равноправии коммунистов и необходимости произвести проверку наших рядов», «сселить в одно место и держать на казарменном положении семьи предателей», «возместить скот честным колхозникам», «оставить фронтовиков на фронтах», «оказать материальную помощь», «рассеять неправильное представление о калмыках… калмыцкий народ в основном морально здоров, был, есть и будет патриотом своей Родины». В письме на имя М. И. Калинина Гахаев просил его ответить на такие вопросы: «Неужели калмыцкий народ должен умереть голодной смертью среди своих советских людей и в своей Советской стране? Неужели преследуется виновность по крови? Неужели целая нация должна отвечать за преступления ничтожного меньшинства?»[1467]

Д. Б. Утнасунов, Д. Л.-Г. Андраев, С. Менкеев, Ц. К. Корсункиев и Д. Г. Гахаев направили коллективное заявление в Комиссию партийного контроля ЦК ВКП(б). В первой части заявления авторы цитировали речь И. В. Сталина на XII съезде ВКП(б) «о значении калмыков, о достижениях Калмыкии», делая вывод, что, «исключая незначительную часть, калмыки выполнили свой долг перед Родиной». Далее они приводили «ряд фактов о тяжелом положении калмыков» и, наконец, в третьей части выдвигали требования «создать национальную автономию, создать Правительственную комиссию по проверке положения калмыков, оказать срочную материальную помощь, наказать действительных пособников немцев»[1468]. Письмо было адресовано на имя секретаря ЦК ВКП(б) и председателя Комиссии партийного контроля А. А. Андреева (Д. Б. Утнасунов в период учебы в Москве слушал выступления А. А. Андреева и «вынес хорошее впечатление о нем»). Участники группы решили, что человек такого масштаба, как А. А. Андреев, «обязательно разберется в нашем вопросе и, если будет нужно, дойдет и до [И. В.] Сталина». Но проходили месяцы, а ответа не было. Отсутствие результата участников группы «сильно огорчило, но не остановило». Они продолжали писать письма и ждать[1469].

В ноябре 1944 г. письмо на имя И. В. Сталина направил Д. П. Пюрвеев, в котором просил главу государства оказать калмыкам продовольственную помощь, принять меры к предотвращению дальнейшего увеличения смертности, улучшить хозяйственное и продовольственное обеспечение калмыцкого населения [1470].

Поздней осенью 1944 г. Д. Г. Гахаев, Ц. О. Саврушев, Д. Б. Утнасунов, И. Мацаков и Мукоокуев провели собрание, на котором приняли решение писать петицию о переселении калмыков в Ойротию или Бурят-Монголию. После этого в государственные органы от представителей калмыцкого населения стали поступать многочисленные заявления, требовавшие «предоставления калмыкам автономии в рамках Ойротии, Бурят-Монголии, Хакасии или Внешней Монголии». Причина требования автономии именно в составе этих республик и стран заключалась в общности этнического происхождения и буддийского вероисповедания, на что прямо указывали члены инициативной группы[1471]. Отметим, что в отношении Монголии и Бурят-Монголии эти утверждения соответствовали истине, однако в части Ойротии — не были вполне корректными: алтайцы являются народом тюркского, а не монгольского происхождения, хотя их традиционная религия (бурханизм) зародилась под влиянием монгольского буддизма. Очевидно, в заблуждение вводило название этого региона, которое перекликалось с названием ойратов — предков калмыцкого народа[1472]. В отношении Хакасии утверждения о близком родстве с калмыками не представляются обоснованными: хакасы — народ тюркского, а не монгольского происхождения, по вероисповеданию — не буддисты (частично православные, частично приверженцы шаманизма и других традиционных верований).

Очевидно с целью подстегнуть подачу петиций со стороны калмыцкого населения, участники инициативной группы информировали калмыков через свои связи о том, что якобы «калмыцкий вопрос уже разрешается», что работают соответствующие комиссии, в результате чего калмыкам вновь дадут национальную автономию. Калмыцкое население охотно верило этим слухам[1473].

Назывались различные вымышленные сроки нового переселения. Весной 1944 г. Д. Г. Гахаев писал С.-Г. М. Манджиеву, что «надо готовиться к новому переселению в МНР или Алтайский край и что это вопрос ближайших дней». 1 мая 1944 г. в беседе с калмыками Д. Г. Гахаев говорил: «Калмыцкое население вскоре будет вторично переселено в Алтайский край или Бурят-Монгольскую республику, а калмыки, непосредственно виновные в поддержке немцев, будут переселены в холодный Нарым». Он утверждал, что «в Алтайском крае или Бурят-Монголии будет организован национальный округ или область», и называл сроки: «Если до 15 мая такое переселение не состоится, то осенью мы все обязательно уедем». По другим данным, Д. Г. Гахаев говорил о грядущем в мае 1944 г. переселении калмыков в Ойротию. Летом 1944 г. он утверждал, что «калмыков будут собирать к границам Бурят-Монгольской республики, и это должно разрешиться примерно в августе месяце 1944 г.»[1474].

Такие же сведения распространяли другие участники инициативной группы. У. Дорджиев утверждал, что «в Москве сейчас ставится вопрос о присоединении калмыков к Бурят[-Монголь]ской АССР или возвращении их на Родину». Бывший ответственный работник Наркомзема Калмыкии О. Рагчинский (после депортации — зоотехник в Кулундинском районе Алтайского края) в августе 1944 г. в письме сыну в Новосибирскую область информировал его о том, что «в Алтайском крае калмыки готовятся к отправке на прежнее местожительство в Калмыцкую АССР. Место сбора для отправки калмыков назначено на ст[анции] Кулунда». 16 октября 1944 г. О. Рагчинский говорил: «К осени должен разрешиться вопрос о калмыках, либо о переселении их обратно в бывшую Калмыцкую АССР, или здесь образуют национальную автономию»[1475].

Участники инициативной группы высказывали надежды на послевоенные политические изменения в стране, которые улучшат положение калмыков («После окончания войны мы увидим свет»). С.-Г. М. Манджиев утверждал, что «национальная политика Партии такова, что любая нация не может быть уничтожена». Он рассчитывал на то, что после окончания войны под давлением западных союзников калмыкам «предоставят автономию… в рамках какой-нибудь национальной республики». «Прозападные» настроения разделял О. Рагчинский: «Скоро будут переселять всех калмыков в бывшую Калмыцкую АССР или Монголию, потому что этого требуют Союзники: Англия и Америка». Некоторые участники инициативной группы допускали прогерманские, прояпонские, антисоветские и антисталинские высказывания. В частности, А. Б. Наднеев говорил: «Неужели из нас калмыков не найдется один… застрелить его (Сталина. — Ф. С.)»[1476].

Деятельность инициативной группы нашла отклик среди части калмыцкого населения, высказывавшего уверенность в том, что в спецссылке им удастся «устроить революцию», так как «руководители у нас есть». Слухи о возвращении в Калмыкию или переселении на новое место, которые весной и летом 1944 г. распространили участники инициативной группы, послужили причиной того, что в Барабинском районе Новосибирской области калмыки не стали сажать картофель[1477].

В то же время среди части калмыков сложилось отрицательное отношение к бывшему руководству их республики, которое «обанкротилось, не сумело организовать народ на борьбу с немцами, не вело по-настоящему борьбы с предателями». Бывший зампредседателя Калмпотребсоюза Шонхоров говорил: «В трагедии калмыцкого народа повинны все эти гаряевы, которые ни черта не делали по политическому воспитанию народа, занимались самоснабжением, личными делами и своими дрязгами». Капитан Красной армии Джимбеков соглашался с ним: «В тех страданиях, что сейчас испытывают калмыки, виноваты гаряевы, гахаевы и другие наши „руководители“, которые ничего не делали». Член ВКП(б) С. Г. Бадашев утверждал: «В переселении калмыков в Сибирь виноват состав калмыцкого правительства и бюро обкома ВКП(б). Эти горе-руководители не сумели организовать народ на борьбу с немецкими варварами, они виноваты в том, что не хотели организовать партизанские отряды в тылу врага, сами бежали, бросив на произвол судьбы народ и рядовых коммунистов, не говоря уже о спасении государственных ценностей». По некоторым данным, в Алтайском крае демобилизованные офицеры-калмыки дважды избили бывшего председателя Верховного Совета Калмыцкой АССР Д. П. Пюрвеева[1478].

С момента размещения калмыков в местах спецпоселения органы НКВД вели деятельность по противодействию уголовным, в том числе антисоветским, проявлениям в среде спец-переселенцев. К декабрю 1944 г. в шести регионах Сибири (Новосибирская, Омская, Томская, Тюменская области, Алтайский и Красноярский края) было арестовано 188 калмыков, еще 1661 калмык состоял на оперативном учете. Из числа спецпереселенцев-калмыков было завербовано 1879 осведомителей, 56 агентов и 7 резидентов. Однако вышестоящие органы пеняли управлениям наркомата по Красноярскому краю, Омской и Тюменской областям, что за все время после депортации не было арестовано «за политические преступления ни одного калмыка», и настаивали на усилении репрессий против «антисоветского, шпионского и бандитско-предательского элемента». Поэтому деятельность по нейтрализации «антисоветских элементов», которая велась и до того[1479], была усилена.

Органы НКВД на местах вербовали агентуру для «разработки» участников инициативной группы калмыцкого руководства, других представителей интеллигенции, а также духовенства. В районы расселения калмыков была направлена ориентировка «о формах и методах вражеской деятельности калмыков в период немецкой оккупации и после нее». Работавшей по «калмыцкому контингенту» агентуре была поставлена задача «устанавливать конкретных распространителей слухов и измышлений среди спецпереселенцев-калмыков вокруг вопроса о переселении, предоставлении национальной автономии» и по другим вопросам, с целью «активизации их разработки и своевременного пресечения их деятельности». Проводились агентурные комбинации с вводом в среду «антисоветски настроенных» калмыков квалифицированных агентов[1480].

Разговоры участников инициативной группы, негативная оценка действий партийного руководства и советского правительства в вопросе выселения калмыцкого народа становились известными НКВД. Участники группы, по воспоминаниям Д. Л.-Г. Андраева, «по некоторым признакам» догадывались об этом, однако своих встреч не прекращали. К лету 1944 г. органы НКВД стали переходить к более активным, но пока профилактическим мерам. Участников группы вызывали «на беседу» и требовали «прекратить клеветнические измышления о политике партии и правительства». В противном случае угрожали привлечь к уголовной ответственности. Долго ждать реализации этих угроз не пришлось. В отношении участников инициативной группы была начата оперативная разработка «Паутина». В период с ноября 1944 г. по апрель 1945 г.[1481] были арестованы наиболее радикально настроенные участники инициативной группы — А. Б. Наднеев, Ц. О. Саврушев, И. М. Мацаков, Ц. Манджиев и О. Л. Нормаев (бывший работник Наркомпроса Калмыцкой АССР). Органы НКВД утверждали, что И. М. Мацаков, Ц. Манджиев и А. Б. Наднеев, а также не подвергшийся аресту Д. Гахаев ранее «были замешаны в связях с буржуазными националистами и разрабатывались нашими органами»[1482].

Арестованным инкриминировалось, что их «группа, считая себя обиженной, занималась критикой с антисоветских позиций решений Правительства о переселении и отождествляла национальную политику партии с расовой политикой немцев». А. Б. Наднеев и О. Л. Нормаев якобы «еще в Калмыкии входили в состав правотроцкистской организации и вынашивали террористические намерения в отношении одного из руководителей партии (И. В. Сталина. — Ф. С.)». На допросах А. Б. Наднеев показывал: «Переселение калмыцкого народа вызвало у меня еще больше озлобления, я считал, что решение Правительства о переселении калмыков в Сибирь является неправильным и направлено на уничтожение калмыцкого народа. Основным виновником я считал [И. В.] Сталина, и еще больше был озлоблен им». А. Б. Наднеев признался, что говорил калмыкам: «Во всем виноват [И. В.] Сталин, и если бы мне представился случай, я бы собственными зубами перегрыз бы ему горло». Ц. О. Саврушев признался на следствии в том, что их «антисоветская националистическая группировка бывших руководящих работников Калмыкии, озлобленная переселением, ставила своей целью заставить Правительство отменить свое решение и представить калмыкам обратно национальное существование». Он указал, что «мы обвиняли партию и__[1483] в перерождении национальной политики партии. Факт переселения калмыков рассматривали как фашистскую расовую политику». Все арестованные в рамках данного дела были приговорены к лишению свободы на срок от 5 до 10 лет[1484].

Органы НКВД выявили других участников группы, в том числе Д. Г. Гахаева (как «инициатора» отдельных встреч группы), Ц. К. Корсункиева и Д. Л.-Г. Андраева, которые «вместе с арестованными обсуждали вопросы национальной политики партии»[1485]. По воспоминаниям Д. Л.-Г. Андраева, органы НКВД пытались привлечь к уголовной ответственности Д. Б. Утнасунова и Д. Г. Гахаева[1486], однако этого по каким-то причинам не сделали. Тем не менее, поскольку, по мнению НКВД, оставшиеся на свободе участники группы имели намерение продолжать распространять среди калмыцкого населения «свои настроения», все они по указанию Л. П. Берия в 1945 г. были вызваны в Новосибирский обком ВКП(б) и предупреждены «о недопустимости такого поведения»[1487].

Кроме того, подверглись репрессиям другие «антисоветские элементы» среди калмыков. В декабре 1944 г. Берия лично дал указание об аресте Г. Кедеева, поселкового коменданта УНКВД по Томской области, который высказывал антисоветские настроения. В 1945 г. был арестован поэт Д. Н. Кугультинов (по классификации НКВД, «сын буржуазного националиста»), который инициировал отправку коллективного письма от имени 15 калмыков на имя И. В. Сталина, а также открыто осуждал депортацию калмыцкого народа[1488].

Возобновление активности инициативной группы калмыцкого руководства произошло в начале 1946 г. в связи с выборами в Верховный Совет СССР. Участники группы в беседах между собой активно обсуждали предстоявшие выборы, сетовали, что «калмыкам невозможно выдвинуть своего кандидата», делали выводы, что «это неправильно и… голосование калмыков в этой связи будет носить чисто формальный характер». Д. Г. Гахаев говорил: «Мы… нация, лишенная возможности участвовать в выборах», «наша калмыцкая жизнь — это скотская жизнь, ибо мы находимся вне общественной политической жизни». Он утверждал, что калмыки — «народ в политическом отношении убитый» и что если правительство не поймет этого и не даст калмыцкому народу национальное самоопределение, «то без этих прав жизнь для нас смерти подобна». Д. Г. Гахаев рассказывал участникам группы о том, что он был приглашен на пленум райкома ВКП(б), где «хотел выступить в прениях, но не сделал этого потому, что выступающий инструктор обкома ВКП(б) сказал, что необходимо усилить агитационную работу среди немцев и калмыков, ибо среди них есть обиженные люди». Эти слова подействовали на Д. Г. Гахаева крайне негативно: он был обескуражен тем фактом, что «калмыки стоят на одинаковом положении с немцами и не пользуются доверием»[1489].

Настроения калмыцкого населения в связи с выборами были схожими. Часть калмыков не верила, что им будет предоставлено право избирать и быть избранными. Единственная надежда на возможность избрания калмыка по национальности возлагалась на генерал-полковника О. И. Городовикова, хотя были сомнения, даже при условии выдвижения его кандидатуры, что «разрешат ли… калмыкам, голосовать за него»[1490]. Однако О. И. Городовиков, который был депутатом Совета национальностей Верховного Совета СССР 1-го созыва (1938–1945), в 1946 г. вновь кандидатом в депутаты выдвинут не был[1491].

Значительная часть спецпоселенцев-калмыков болезненно переживала тот факт, что среди выставленных депутатов не было представителей их народа. Некоторые калмыки проявляли ненависть к кандидатам — русским по национальности, высказывали антисоветские настроения, не желали «голосовать за старых вождей», выражали пожелания, чтобы «[И. В.] Сталина и его помощников не выбрали в Верховный Совет СССР» и вообще отстранили от руководства страной. Как и прежде, зрели надежды на помощь со стороны «западных демократий» и Монголии[1492].

В то же время отмечались и положительные настроения. Некоторые калмыки говорили: «Напрасно отдельные калмыки обижаются на переселение. Нам здесь живется неплохо… Мы участвуем в выборах, значит, советская власть не забывает и нас». Другие положительно оценивали тот факт, что калмыки не были лишены избирательных прав и участвовали в предвыборной агитации «наравне с русскими». В различных формах обсуждались идеи о неизбежном восстановлении автономных республик немцев и калмыков, так как в Конституции РСФСР Калмыцкая АССР и АССР Немцев Поволжья продолжали значиться как регионы, входящие в состав РСФСР. Некоторые калмыки выражали желание голосовать с условием, чтобы «после выборов вышел закон — ехать домой»[1493].

В дни выборной кампании среди участников группы было принято решение направить новые письма в адрес советского руководства: Д. Г. Гахаев вызвался написать письмо Г. М. Маленкову[1494], группа в составе Д. Л.-Г. Андраева, Д. Г. Гахаева и Ц. К. Корсункиева — И. В. Сталину. Они собрали материалы об историческом прошлом калмыцкого народа, участии Калмыцкой АССР и калмыков в Великой Отечественной войне, трагическом положении калмыков на спецпоселении. Каждый из авторов подготовил свой раздел письма. По словам Д. Л.-Г. Андраева, поскольку он был «на разъездной работе, встречался в районах с земляками», то «располагал конкретными фактами с мест поселения». Общий текст из подготовленных материалов составил Ц. К. Корсункиев, затем все авторы письма отредактировали и подготовили окончательный вариант письма. В письме говорилось, что «перед Советской страной и всеми ее народами человеческая, гражданская совесть подавляющего большинства калмыков осталась чистой», «предателями могут быть единицы и десятки людей, они были среди многих народов», «но никогда не будет предателем целый народ». Авторы письма пытались убедить И. В. Сталина, что выселение калмыков из родных мест было трагической ошибкой, которая имела тяжелые и непоправимые последствия для судьбы народа, и что «калмыки должны быть возвращены на свои родные земли, национально объединены, политически реабилитированы, экономически и культурно возрождены». Письмо было отправлено И. В. Сталину в конце апреля 1946 г.[1495]

На этот раз органы НКВД приняли меры по пресечению возобновившейся деятельности инициативной группы более спешным порядком. В конце мая 1946 г. в Барабинск приехал начальник отдела спецпоселений УНКВД по Новосибирской области генерал-лейтенант Г. С. Жуков. Участников группы вызвали в комендатуру города. Д. Л.-Г. Андраев, который был приглашен на «беседу» первым, вспоминает: «В кабинете, кроме [Г. С.] Жукова, находился человек в форменной гимнастерке, приталенной офицерским поясным ремнем, но без знаков различия. Каменная молчаливость и пристальное внимание его к разговору означали, что он — крупная „птица“ из органов госбезопасности. С первых минут стало ясно, что содержание наших писем хорошо известно [Г. С.] Жукову. Он возмущался: откуда мы такие выискались и кто нас уполномочил выступать в роли защитников калмыцкого народа. Стал обвинять меня в том, что я сочиняю всякую чушь, чтобы скомпрометировать местную власть… Я твердо стоял на том, что каждый пример, приведенный в письме, имеет свой адрес, относится к конкретным лицам или семьям… Писали же не для того, чтобы опорочить руководство области или какого-то района, а чтобы показать, в каком безысходном и унизительном положении оказался целый народ, который вымирает на глазах». Д. Л.-Г. Андраев понял, что «беседа» с целью «заткнуть рты» участникам группы была не личной инициативой Г. С. Жукова, а инспирирована руководителями государства. На «беседу» также были вызваны Д. Б. Утнасунов, Д. Г. Гахаев, Ц. К. Корсункиев, С. Менкеев и другие. Всем были предъявлены одни и те же обвинения и угрозы[1496].

Затем последовал вызов Д. Б. Утнасунова, Д. Г. Гахаева, Ц. К. Корсункиева, С. Менкеева и некоторых других участников группы в Новосибирск. На этот раз «разговор» состоялся в обкоме ВКП(б). Представители власти потребовали от участников группы «прекратить писать» и открыто пригрозили: «Если не прекратите, то вызовем не сюда, а в Управление НКВД и устроим „баню“ поодиночке»[1497]. Органы НКВД отмечали, что после вызова в обком участники инициативной группы свою деятельность «несколько сократили, однако продолжают „переселенческие“ разговоры в узком кругу и… систематически пишут в различные инстанции заявления с просьбой о переселении калмыков». Указывалось, что «эта сторона их деятельности известна калмыцкому населению, и оно к ней прислушивается»[1498].

Опубликование 26 июня 1946 г. Указа Верховного Совета РСФСР о ликвидации Чечено-Ингушской АССР и преобразовании Крымской АССР в Крымскую область[1499] вызвало волнения в среде депортированных калмыков. Многие делали вывод, что поскольку Калмыцкая АССР официально не ликвидирована и не исключена из Конституции, то «калмыки будут где-то воссоединены», им предоставят национальную автономию, а возможно, и переселят обратно на территорию Калмыкии[1500].

Органы НКВД отмечали, что «особенно много разговоров на эту тему ведут бывшие руководящие работники Калмыцкой АССР». Д. Г. Гахаев заявил: «Сегодня я впервые здесь в Сибири почувствовал себя веселее, и это потому, что калмыков ожидает что-то хорошее… Коль скоро Калмыцкую АССР не упразднили, следовательно, мы поедем обратно или сольемся с Ойротией». Ц. К. Корсункиев в разговоре с калмыками сказал: «Нужно упорно добиваться… о возврате в Калмыцкую АССР… или все мы здесь в Сибири вымрем». С.-Г. М. Манджиев утверждал: «Эти республики (Чечено-Ингушская, Крымская) переселены вместе с нашей республикой по одному и тому же мотиву. Надо полагать, что эти республики не оправдали себя вообще. Раз о нас там же [не] упоминается, наше положение, надо ожидать, улучшится». Другие соглашались с этим мнением: «Значит, наша республика будет жить», «вопрос о восстановлении Калмыцкой республики можно считать решенным», так как «Конституция есть основной закон, там пустая фраза о мнимой республике не должна существовать». Ходили слухи, что вряд ли калмыков переселят обратно в Калмыкию, так как «там все районы и города… переименованы», поэтому, «скорее всего… объединят где-нибудь в Алтайском крае»[1501].

Деятельность инициативной группы в этот период вновь оказала значительное влияние на распространение «переселенческих» настроений среди калмыцкого населения. Участники группы также «инспирировали посылку калмыками заявлений в правительственные инстанции с просьбой о переселении, советуя „стучать во все двери Правительства и главным образом с черного хода“». По мнению НКВД, «в этих заявлениях, как правило, тенденциозно освещалось положение калмыков, и преувеличивались те трудности, которые они испытывают в новых местах поселения»[1502].

Внутренний разлад в среде калмыцкого населения, который ярко проявился после депортации, сохранялся и на более поздних этапах: в то время как часть калмыков руководствовалась мнением участников инициативной группы, другие калмыки — особенно ветераны Великой Отечественной войны — продолжали проявлять недовольство бывшим руководством Калмыкии в связи с тем, что оно «не сумело воспитать калмыцкое население в духе преданности Родине, партии и правительству, необъективно информировало советское правительство о ситуации в республике и не приняло своевременно решительных мер по борьбе с бандитизмом и [по] развертыванию партизанского движения на территории республики». В целом отмечалась крайняя слабость разъяснительной работы советских органов среди калмыцкого населения, если не считать таких разовых пропагандистских акций, как агитация во время выборов в Верховный Совет СССР[1503].

К 1949 г. произошло затихание деятельности инициативной группы калмыцкого руководства. Во-первых, оно было вызвано преследованиями со стороны НКВД. Д. Г. Гахаев из-за постоянных придирок со стороны спецкомендатуры вынужден был переехать из Новосибирской области в Алтайский край. Однако и там его не оставили в покое[1504]. В конце концов, в 1949 г. Д. Г. Гахаев был арестован и осужден к 10 годам лишения свободы за «клевету на [И. В.] Сталина»[1505]. Д. Б. Утнасунов получил направление на новую работу по рыбной отрасли и уехал на Сахалин. Ц. К. Корсункиев, который продолжал открыто осуждать партию и правительство за их преступную политику в отношении калмыцкого народа, был исключен из ВКП(б), снят с работы и вынужден был уехать в Чулым (в партии его восстановили только после восстановления калмыцкой автономии)[1506].

Во-вторых, настроение калмыцкого населения постепенно изменилось в сторону, более лояльную по отношению к советской власти, что было связано с постепенным закреплением калмыков в местах спецпоселений, улучшением их быта и хозяйственного устройства. Отношение основной массы спецпереселенцев-калмыков к труду было добросовестным — так, уже в 1945–1946 гг. нормы выработки в промышленности и сельском хозяйстве они выполняли на 100–120 %, добивались «высоких показателей производительности труда»[1507].

В 1950 г. органы НКВД отмечали, что настроения калмыков, «за небольшим исключением, являются здоровыми, и их высказывания — положительными», в чем немалую роль сыграло улучшение материального и хозяйственного положения калмыцкого населения. Определенная часть калмыков смирилась с режимом спецпоселений, говоря: «Не разрешают нам выезжать, так, видимо, этого требует обстановка, виновны в этом мы сами, среди нашей национальности были проявления против Советской власти, и мы обязаны эту вину оправдать». Хотя некоторые калмыки продолжали выражать антисоветские настроения, а также распространять разные слухи (в частности, в 1949 г., во время переучета спецпереселенцев, — о возможности новой депортации «в холодные края — на север»)[1508], такие настроения уже не являлись превалирующими.

К началу 1950-х гг. значительно сократилась смертность среди калмыков, и численность этого народа стала расти — к 1 января 1950 г. она достигла 77 639 человек, к 1 января 1954 г. — 81 246 человек. Уменьшилось количество побегов калмыков из спецпоселений: если на 1 декабря 1946 г. бежало и не было разыскано 95 человек, то в 1948 г. бежало 8 человек, на 1 января 1949 г. в бегах находилось 7 человек. Значительно улучшилось положение детей-калмыков. В частности, в Казахской ССР 89,9 % их было охвачено школьным образованием, что являлось показателем лучшим, чем в среднем по спецпереселенцам (70,6 %) и по большинству «спецконтингентов» (чеченцы, ингуши, карачаевцы и балкарцы — 59,4 %, немцы — 80,8 %, поляки — 88,3 %)[1509].

Деятельность инициативной группы бывших руководящих работников Калмыкии, угасшая в конце 1940-х гг., резко активизировалась в начале 1956 г., после XX съезда КПСС, на котором Н. С. Хрущев в своем докладе осудил депортации народов как одно из проявлений культа личности И. В. Сталина[1510]. Узнав об этом, участники инициативной группы стали обращаться в ЦК КПСС и лично к Хрущеву с призывом о скорейшем восстановлении Калмыцкой АССР в довоенных границах. Участники инициативной группы наладили связь с активистами из других регионов и по договоренности между собой направляли письма советскому руководству из всех мест проживания калмыков. В частности, Н. Л. Гаряев выезжал из Муйнака, где он проживал в это время, в Аральск и Кзыл-Орду, где собрал значительное число подписей калмыков под обращением к правительству[1511]. По мнению Д. Л.-Г. Андраева, «такой натиск с мест… всерьез встревожил верховные власти», так как, «осудив культ личности, они не собирались возвращать в родные места депортированные народы»[1512].

Предложения о полном снятии правовых ограничений со спецпереселенцев поднимались в ЦК КПСС и МВД СССР еще до XX съезда КПСС — с 1953 г. В январе 1956 г. на места спецпоселений были направлены запросы о возможности полного снятия ограничений с калмыков (наряду с другими депортированными народами). Ответы от руководства ряда регионов — в частности, из Красноярского края, Кемеровской области, Сахалинской области, Узбекской ССР — приходили в основном положительные. Однако реакция руководства тех регионов, где размещались особенно большие контингенты калмыцкого населения, — Новосибирской области и Алтайского края — была отрицательной. Власти отмечали, что калмыцкое население имело тягу к выезду из этих регионов, особенно в район Аральского моря, выискивая для этого различные причины (соединение с дальними родственниками, климатические условия и т. и.). 24 августа 1954 г. 70 семей калмыков, проживавших в Болотнинском районе Новосибирской области, подали заявление с просьбой разрешить им переехать на постоянное жительство в Среднюю Азию на освоение целинных и залежных земель. Зная о том, что освоение целинных земель велось и на территории Новосибирской области, они мотивировали свое заявление «тяжелыми климатическими условиями Сибири и… неприспособленностью к ним калмыков». На самом деле было известно, что «калмыки потому хотят выехать в Аральск, что они намерены вступить в ходатайство перед правительством о создании там своей автономной республики». Значительная часть калмыков имела намерение после отмены режима спецпоселения вернуться на территорию Калмыкии. О стремлении выезда на родину говорило и то, что большинство калмыков, расселенных в сельской местности, не желало юридически оформлять членство в колхозах. Среди калмыцкого населения Алтайского края были распространены настроения к выезду в республики Средней Азии или в районы Каспия и Поволжья. На основании этих фактов Алтайский крайком и Новосибирский обком КПСС считали «снятие калмыков с учета спецпоселения… преждевременным»[1513].

Тем не менее 17 марта 1956 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР о снятии ограничений в правовом положении с калмыков и членов их семей, находящихся на спецпоселении[1514]. Однако это решение содержало в себе существенное ограничение в части лишения калмыков права возвращаться в места, откуда они были выселены, а также требовать компенсацию за утраченное во время депортации имущество.

Советское руководство, в том числе по причине материальных затрат, связанных с возвращением депортированного населения на родину, стремилось удержать калмыков, освобожденных из спецпоселения, в тех регионах, куда они были депортированы. Во все области и края, где жили калмыки, были командированы работники ЦК КПСС. Они организовали встречи с участием бывших руководящих работников и членов партии из числа калмыков с целью убедить их отказаться от возвращения в Калмыкию. По словам Д. Л.-Г. Андраева, «за это народу сулили всякие блага». Однако участники собраний, в числе которых были члены инициативной группы, не согласились с таким предложением и настаивали на возвращении калмыков на родную землю[1515].

Стремление калмыков выехать на родину было столь явным и неодолимым, что советское руководство начало изучать возможность их возвращения на исконные земли. Руководству регионов, на территории которых до депортации проживали калмыки, были направлены запросы об их готовности принять калмыцкое население в случае его возвращения из спецссылки. Руководство Астраханской, Ростовской и Сталинградской областей не возражало, с оговоркой, что хотя «свободные территории для их расселения… имеются, однако нет жилья», поэтому «размещение… калмыков возможно при условии оказания им со стороны государства помощи в строительстве». Руководство Ставропольского края было против возращения калмыков, указывая на ту же причину — «отсутствие жилья»[1516].

В конечном итоге возвращение калмыков было признано «целесообразным», в том числе потому, что «значительная часть территории, где проживали ранее калмыки… не заселена». Возвращение предполагалось осуществить при условии оказания калмыкам «материальной помощи для хозяйственного обустройства», после чего собирались «рассмотреть вопрос о создании для них областной автономии»[1517]. 9 января 1957 г. была воссоздана Калмыцкая АО в составе Ставропольского края. 29 июля 1958 г. она была преобразована в Калмыцкую АССР. Возвращение калмыцкого народа на родную землю и восстановление его территориальной автономии завершилось. Ряд участников инициативной группы вошел в число новых руководителей Калмыкии — Д. Б. Утнасунов был назначен председателем Оргкомитета по Калмыцкой АО, вошел в состав Оргбюро Калмыцкой партийной организации, возглавил Комиссию по переселению калмыцкого народа. Ц. О. Саврушев возглавил оргбюро областного комитета КПСС, С.-Г. М. Манджиев — отдел переселения и оргнабора рабочих при Калмыцком облисполкоме. В марте 1957 г. в областной совет депутатов трудящихся были избраны Д. Б. Утнасунов и Ц. О. Саврушев[1518].

Таким образом, деятельность инициативной группы бывших руководящих работников Калмыцкой АССР по улучшению положения депортированного калмыцкого народа была инспирирована несколькими факторами. В первое время после депортации (1944 г.) у бывших руководителей упраздненной Калмыцкой АССР сохранялась уверенность в том, что даже после выселения они остались в номенклатурной когорте. Об этом говорит, например, тот факт, что письма И. В. Сталину участники группы заканчивали «по-свойски»: «С коммунистическим приветом Корсункиев Церен, Гахаев Дорджи, Андраев Дорджи»[1519]. Переоценка участниками группы своего государственного и партийного влияния (которое на самом деле после депортации стало ничтожным) была причиной того, что они без колебаний распространяли среди калмыцкого населения сведения о «возвращении домой», «организации новой автономии» и т. д. Бывшие руководители Калмыкии надеялись, что, поскольку они, приведя обоснованные и разумные аргументы, попросили об этом своих «товарищей по партии» И. В. Сталина, А. В. Андреева, Г. М. Маленкова, М. И. Калинина, те непременно выполнят эту просьбу. С точки зрения участников инициативной группы, распространяемые ими сведения были не безответственными слухами, а лишь предвосхищением того, что должно было обязательно произойти. И тем горше было разочарование, когда бывшие руководители Калмыкии поняли, что их голос больше ничего не значит.

Несомненно, в деятельности инициативной группы присутствовал и личный фактор — испытав резкое падение с властных высот в маргинальную пучину, бывшие руководители Калмыкии некоторым образом пытались восстановить свою социально-политическую значимость, показать — возможно, прежде всего самим себе, — что они по-прежнему «вожди», которые несут ответственность за судьбу вверенного им народа.

В идеях, которые выдвигали участники инициативной группы, проявились настроения всей массы депортированного калмыцкого населения. Участники группы отразили эти настроения и пытались представить наиболее «приемлемые» из них (улучшение материального положения депортированных калмыков, реабилитация калмыцкого народа и его возвращение на родину) вниманию руководства страны.

Закономерно, что деятельность группы не была воспринята калмыцким населением однозначным образом. После насильственного выселения из родных мест у части калмыков вполне естественно возникли претензии к бывшему руководству их республики, которое не проявило инициативы в мобилизации калмыцкого народа на борьбу с германскими оккупантами, что впоследствии послужило официальной причиной депортации калмыцкого народа. Действительно, Калмыцкий обком ВКП(б) и СНК республики, в том числе лично секретарь обкома П. В. Лаврентьев (русский по национальности) и председатель СНК Н. Л. Гаряев, провалили эвакуацию, не смогли организовать и оставить в тылу у оккупантов подпольщиков и партизанские группы. Однако этот факт сам по себе, возможно, не стал бы причиной депортации. Претензии к руководству Калмыкии и калмыцкому народу были целенаправленно раздуты. После освобождения республики в феврале 1943 г. на пост главы Калмыцкого обкома ВКП(б) вместо смещенного П. В. Лаврентьева был назначен А. Ф. Ликомидов. Последний нашел себе единомышленников в лице наркома госбезопасности Калмыцкой АССР А. П. Михайлова и секретаря обкома ВКП(б) по кадрам П. Ф. Касаткина. Начиная с февраля 1943 г. эти руководители вошли в конфликт с другими руководящими работниками республики — калмыками по национальности. В мае 1943 г. конфликт перешел в открытое противостояние. А. Ф. Ликомидов, А. П. Михайлов и П. Ф. Касаткин обвинили руководителей-калмыков и весь калмыцкий народ в нелояльности, о чем сообщали советскому руководству. В конце концов это и внесло значительный вклад в принятие решения о депортации калмыцкого народа[1520].

В заключение приведем слова одного из активных участников группы Д. Л.-Г. Андраева: «Сегодня мне не стыдно за моих товарищей-единомышленников и за себя. Мы не молчали. Наш голос в защиту своего народа, как его ни пытались заглушить, все-таки доходил до высших органов власти партии и государства. И, в конце концов, мы не остались без ответа»[1521].

Глава 5

Иностранная агрессия против СССР: национальный аспект

Германская политика на оккупированной территории СССР

Национальная политика германских оккупантов. Заключение Пакта о ненападении с СССР в 1939 г. было лишь политической уловкой А. Гитлера. Вопрос о войне с Советским Союзом для нацистов был экзистенциальным и никогда не снимался с повестки дня. В середине 1940 г. нацистское руководство приступило к разработке плана нападения на СССР. Цель нападения на Советский Союз была сформулирована в Инструкции по развертыванию и боевым действиям по плану «Барбаросса» от 2 мая 1941 г.: «Война против России — один из важнейших этапов борьбы за существование немецкого народа. Это древняя битва германцев против славянства, защита европейской культуры от московитско-азиатского нашествия, оборона против еврейского большевизма»[1522].

Судьба народов СССР была окончательно решена нацистским руководством к моменту нападения на Советский Союз.

А. Гитлер планировал против СССР особую войну, коренным образом отличавшуюся от военных действий, которые Германия вела на территории Западной Европы, — войну на уничтожение[1523]. Выступая в узком кругу нацистской верхушки 20 июня 1941 г., А. Розенберг, назначенный фюрером ответственным за разработку планов раздела территории СССР, предложил вычленить из Советского Союза «Россию» в пределах «пространства между Петербургом, Москвой и Уралом» (то есть от России оставалась только ее северная часть). Русская этническая территория, согласно планам нацистов, должна была быть кардинально сужена, а русские вытеснены и депортированы на Крайний Север и в Сибирь. Будущее Белоруссии А. Розенберг видел в качестве «отстойника» для переселения «антиобщественных элементов» из Прибалтики, Генерал-губернаторства и отобранной в пользу Германии у Польши в 1939 г. области Вартеланд[1524].

Другим трем территориальным образованиям — Украине, Прибалтике и Кавказу — досталась более завидная участь. Они должны были стать протекторатом рейха и новой «лимитрофной зоной», служащей для изоляции остатков России с запада. Украина должна была простираться до Курска, Воронежа, Тамбова и Саратова. О западных границах и форме потенциального «украинского государства», которое когда-нибудь «потом» могло возникнуть под протекторатом Германии, пока не говорилось. Границы прибалтийской территории должны были пройти западнее Ленинграда, южнее Гатчины к озеру Ильмень, затем западнее Москвы до Украины[1525].

На Кавказе А. Розенберг выдвинул план создания «федеративного государства с германским полномочным представительством»[1526]. В качестве северной границы «Рейхскомиссариата Кавказ» он определил линию восточнее Волги и южнее Ростова-на-Дону[1527]. На территории Кавказа и республик Центральной Азии нацисты предполагали провести «эксперимент» с предоставлением населению определенных прав взамен на обеспечение охраны территории рейха от внешних посягательств[1528].

Однако А. Гитлер рассматривал все проекты А. Розенберга только в качестве временных мер, призванных обеспечить военную победу Германии. Нацистские руководители были уверены в том, что вермахт не нуждается в поддержке националистических устремлений народов СССР и способен самостоятельно создать мощную колониальную империю[1529]. В конечном итоге вся европейская территория СССР, в той или иной степени, подлежала германо-европейской колонизации, а коренное население не имело перспектив не только к сохранению государственности, но и национального бытия. Так, Г. Гиммлер планировал, что 75 % славянского населения СССР будет «депортировано» в Сибирь. Вполне возможно, что на деле это означало его уничтожение[1530], так как холокост осуществлялся нацистами также под видом «выселения» евреев.

Территории, предназначенные к первоочередной колонизации, включали Прибалтику, область к югу от Ленинграда («Ингерманландия») и Северное Причерноморье (Крым и территории к северу от него). Последний регион был наиболее лакомым куском для Третьего рейха. Планируемые к колонизации регионы Северного Причерноморья получили в планах германских нацистов название Готенгау и Готенланд[1531] («Готская область» и «Готская земля»), посредством чего Третий рейх обосновывал свои притязания на этот регион иллюзорным присутствием германского (готского) политического и этнического наследия (в период раннего Средневековья в Северном Причерноморье существовало готское протогосударственное образование)[1532]. Руководство нацистской Германии планировало переселить в Готенгау и Готенланд немцев из итальянского Южного Тироля и региона между Днестром и Южным Бугом, который предполагалось передать Румынии, а также нидерландцев. На Южном берегу Крыма предполагалось создание немецкого курортного района[1533].

Заявления А. Гитлера о «превентивном характере» войны против Советского Союза (повторенные после разгрома Германии И. фон Риббентропом[1534]), а также об «освобождении народов СССР от большевизма» были лживыми. А. Розенберг в речи 20 июня 1941 г. четко заявил о том, что «борьба с большевизмом» — это лишь пропагандистское прикрытие захвата территории Советского Союза[1535]. Преступные намерения нацистского руководства в отношении народов СССР подтверждают указания, данные германской армии, — Инструкция по развертыванию и боевым действиям по плану «Барбаросса» от 2 мая 1941 г.[1536], указ «О применении военной подсудности в районе „Барбаросса“ и об особых мерах войск» и «Директивы об обращении с политическими комиссарами» от 13 мая 1941 г., на основании которых военнослужащие вермахта фактически освобождались от ответственности за убийства местного населения на оккупированной территории Советского Союза[1537].

В период оккупации на захваченной территории СССР нацисты создали два рейхскомиссариата (РК) — «Украина» и «Остланд». РК «Украина» с центром в Ровно делился на шесть генеральных округов: Волыно-Подольский, Житомирский, Киевский, Николаевский, Днепропетровский, Таврия. К «Украине» была присоединена также южная часть Белоруссии (Брест, Пинск, Туров, Мозырь). В то же время территория Галиции (Львов, Станислав, Тарнополь) была отобрана у Украины и присоединена к Генерал-губернаторству, Северная Буковина и юго-западная часть УССР (Одесская, Измаильская, часть Винницкой и Николаевской областей) были переданы Румынии. Восточная часть Украины (Чернигов, Сумы, Харьков, Донецк, Ворошиловград) оставалась под военным управлением. РК «Остланд» состоял из четырех генеральных округов (Литва, Латвия, Эстония, Белоруссия)[1538]. Притом что Литва, Латвия и Эстония в целом сохранили свои границы, от Белоруссии в РК «Остланд» вошла только центральная часть (Минск, Вилейка, Новогрудок, Ганцевичи). Северо-западная часть Белорусской ССР (Белосток, Гродно) была присоединена к рейху, южная отошла к РК «Украина», восточная (Полоцк, Витебск, Могилев, Гомель) — оставалась под военным управлением. Административный центр РК «Остланд» находился в Риге. Остальная часть захваченной территории СССР (включая всю оккупированную часть РСФСР) находилась под властью командования вермахта.

Национальная и религиозная политика стала составной частью практических мер германских властей по созданию безопасной среды для вермахта и гражданского персонала Третьего рейха и по обеспечению экономической эксплуатации захваченной территории[1539]. Политика в отношении каждого конкретного народа СССР осуществлялась оккупантами по-разному. Однако везде главной ее целью было разобщение народов Советского Союза. Приказ руководителя РСХА Р. Гейдриха от 2 июля 1941 г. гласил: «Необходимо класть в основу [политики] различия между отдельными народностями (в частности, балтийцы, русские, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы и т. д.) и, где только возможно, использовать их для достижения цели»[1540].

Много внимания нацисты уделяли прогерманской пропаганде, целью которой был показ «превосходства» Германии над СССР и Россией. Антисоветский аспект нацистской политики был реализован через пропаганду того, что все «советское» является врагом «национального», а также дискредитацию советской национальной политики, которая широко использовала русский национальный фактор[1541]. Политика в отношении «нерусских» народов СССР в целом базировалась на сопряжении нескольких аспектов — разжигании ксенофобии по отношению к другим народам СССР (в особенности к русским и евреям), антисоветизме и прогерманизме.

Политика германских властей к украинскому народу вначале была более мягкой, чем к русскому народу. Среди украинцев нацистские пропагандисты разжигали антирусские настроения, утверждая, что главные враги украинцев — это «москали», что «украинцы выше русских», так как они пережили «живительное влияние арийской расы в Средние века». На Западной Украине оккупанты способствовали изданию антисоветских и русофобских трудов местных историков[1542].

Политика в отношении белорусского народа имела своей основной задачей разжечь русофобию и «оторвать» белорусов от русских. Именно с этой целью белорусы в пропаганде именовались «белорутены», а Белоруссия — «Белорутения»[1543]. Нацистская пропаганда стремилась доказать белорусам, что их враги — это русские, «которые эксплуатировали белорусов», а также поляки и евреи[1544].

Политика германских властей по отношению к народам Прибалтики — литовцам, латышам, эстонцам — существенно отличалась от политики в отношении славянских народов. Было принято решение, что «германским органам целесообразно опираться на… литовцев, латышей и эстонцев». Прибалтийским народам были даны обещания самого лучшего устройства их национальной судьбы. В Прибалтике был установлен намного более мягкий, чем в русских регионах, оккупационный режим. Заискивающе себя вели оккупационные власти с эстонским и финским населением Ленинградской области. Такое положение вещей также служило развитию шовинизма по отношению к русским, разобщению прибалтов и русских. Так, прибалтийская редакция германского пропагадистского ведомства — «Винеты» — в своих материалах «поносила на чем свет стоит не столько коммунизм, сколько Россию и русских». Нацисты разжигали ненависть прибалтийских народов к русским. История прибалтов изображалась как непрерывная борьба с русскими, которые якобы «закабаляли прибалтов» и «разлагали» их культуру, тогда как «немцы во все века помогали прибалтам избежать русского рабства», что их с немцами связывает «общность судьбы». На деле же германская политика выливалась в пропаганду немецкого «владычества» и «превосходства» — например, тезис «о немецких господах и ведомых латышах»[1545].

В Крыму, при приближении вермахта к этому региону, нацисты разбрасывали на его территории листовки с призывом к крымским татарам «решить вопрос о их самостоятельности». Еще не оккупировав всей территории Крыма, германские власти создали «специальные добровольческие части» из военнопленных крымских татар[1546]. Целью этой акции было создать видимость «союзнических отношений» и привлечь на свою сторону крымско-татарское население.

Граждане СССР еврейской и цыганской национальности в условиях германской оккупации, как и предписывали планы нацистов, были исключены из общественно-политической жизни и социально изолированы. Уже в первый период Великой Отечественной войны началось осуществление геноцида в отношении евреев и цыган, в результате которого за все время оккупации на территории СССР было уничтожено 1480 тыс. евреев[1547] и не менее 30 тыс. цыган[1548]. Германские власти всеми мерами разжигали и поощряли антисемитизм[1549]. На изоляцию еврейского населения были направлены такие меры, как запрет на «прием евреев в домах и местах проживания нееврейского населения»[1550].

Истинное отношение Третьего рейха к народам СССР конечно же существенно отличалось от того, что утверждала нацистская пропаганда (кроме политики в отношении еврейского и цыганского народов, в отношении которых нацисты свои планы не скрывали). Это отношение продолжало базироваться на традиционных для руководства рейха «расистских» основах[1551]. Приказ А. Гитлера от 2 октября 1941 г. гласил: «Мы боремся против врага, который состоит не из людей, а из бестий». Й. Геббельс в июле 1942 г. писал в газете Das Reich, что «народности Советского Союза живут на таком уровне, который мы едва можем представить себе в его тупом примитивизме», представляют собой «тупой безвольный человеческий материал», демонстрируют «социальную и хозяйственную невзыскательность», «животную дикость» и «животную тупость»[1552].

Германские власти не в одиночку осуществляли оккупационные функции на захваченной территории СССР. Территория Молдавской ССР и юго-западная часть Украины (Северная Буковина и так называемая Транснистрия) были оккупированы Румынией[1553]. На оккупированной территории Карел о-Финской ССР была установлена администрация Финляндии. Цель вступления в войну с СССР (26 июня 1941 г.) маршал К.-Г. Маннергейм обозначил как «крестовый поход» за «освобождение земель карелов»[1554]. Финские власти проводили политику разобщения карельского и русского народов[1555]. Осуществлялись активная «финнизация» карелов и репрессии в отношении русского населения[1556]. Большая часть русского населения, включая русских, депортированных финнами из Ленинградской области (всего 20 тыс. человек), была помещена в концлагеря, а оставшееся русское население подверглось выселению[1557]. Была инициирована программа переселения финнов в Карелию[1558]. Италия, Венгрия, Словакия и другие сателлиты не проводили своей национальной политики на оккупированной территории СССР. В то же время итальянские войска допускали грубое поведение в отношении местного населения, в связи с чем даже поступали жалобы германским властям[1559]. Венгры оставили о себе на советской земле память как жестокие оккупанты[1560].

В второй период Великой Отечественной войны, ввиду провала блицкрига, затягивания войны и перелома в положении на фронте не в пользу Германии, нацистские власти осознали необходимость расширения всех сфер сотрудничества с местным населением оккупированной территории СССР[1561]. В первую очередь это касалось сотрудничества в политической сфере. В брошюре «Политическая задача немецкого солдата в России в разрезе тотальной войны» говорилось: «Необходимо… добиться добровольного сотрудничества русских с Германией, ибо силой народ можно подавить, но нельзя привлечь идейно». К оккупантам пришло некоторое осознание того, что деполитизированные обещания населению оккупированной территории СССР (экономические и социальные блага) малопродуктивны. Представитель «Отдела Востока» министерства пропаганды В. Шлейзингер, который посетил в ноябре 1942 г. Украину и Крым, с удивлением отметил, что сельское хозяйство, промышленность, школы, социальное обслуживание и учреждения культуры — все это советские граждане «могли получить и в советский период»[1562].

С целью привлечь население оккупированных территорий на свою сторону в политическом и военном плане германские власти сделали попытку предложить населению от имени созданных самими же оккупантами «русских», «украинских», «белорусских» и других коллаборационистских организаций некую «положительную программу», которая бы обещала «блага всему без исключения населению». Кроме того, оккупанты поставили задачу пресекать избыточное насилие в отношении мирного населения[1563]. Известно, что выполнить эту задачу они не смогли.

Нацисты чутко реагировали на изменения национальной политики в СССР. Й. Геббельс назвал патриотическое выступление И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 г. «речью человека с нечистой совестью, проникнутой глубоким пессимизмом»[1564]. А. Розенберг 17 марта 1942 г. заявил, что «советская пропаганда противника широко использует для укрепления воли населения и войск к сопротивлению аргумент, что Германия борется отнюдь не против большевиков, а хочет не только удержать за собой навсегда оккупированные восточные области, чтобы широко заселить их, но и намеревается беспощадно эксплуатировать их экономически»[1565]. Вести о новой советской политике доходили и до русской эмиграции на территории, контролируемой рейхом. Так, эмигрант Л. С. Лада-Якушевич, проживавший в Праге, 15 января 1942 г. написал статью, в которой подчеркнул «ложь сталинской пропаганды»: «Цели Сталина ничего общего с национальными интересами России не имеют… политика Сталина вдохновлялась идеей мировой революции и господства мирового пролетариата. Сталин и его правительство хорошо знают, что интернациональные идеи чужды русскому народу. Чтобы поднять народные силы на борьбу с фашизмом, был дан патриотический клич. Хитрая „фальшивка“ имела в виду использовать для своих целей не угасающий в России огонь национального сознания»[1566].

Нацисты распространяли фальшивки, пытались дискредитировать положительные аспекты советской политики. Так, в феврале 1943 г. в Могилеве была распространена брошюра, якобы сброшенная с советских самолетов «в связи с предстоящим 19-м съездом партии». Содержавшаяся в брошюре «программа» имела следующие пункты: «Государство должно именоваться не СССР, а „Россия“; должна быть ликвидирована диктатура евреев и Сталина; ВКП(б) должна лишиться положения правящей партии; колхозы должны быть заменены столыпинской системой; церковь должна пользоваться поддержкой государства; Красная армия должна быть реорганизована по образцу царской армии». Распространялись также антисоветские листовки, имевшие подпись «Члены ЦК, верные Ленину». В марте 1943 г. появились листовки-воззвания от имени «Народной Русской армии», в которых сообщалось «об отказе от большевистской программы; о преобразовании Красной армии в русскую армию с возвратом к погонам, белым офицерам и походным попам»[1567].

Германские власти стали обращать намного больше внимания на русский народ, который теперь был признан важным звеном в «едином фронте всех народов против большевизма»[1568]. Брошюра «Политическая задача немецкого солдата в России в разрезе тотальной войны» гласила: «Если немецкому солдату удастся убедить русских в своей правоте, то наше превосходство перед большевиками станет им совершенно очевидным». От военнослужащих вермахта требовалось «добиться при всех обстоятельствах… совместной работы с русским народом в борьбе против большевизма»[1569].

Нацисты отказались от открытой пропаганды русофобии. Особенно это касалось пресечения русофобских тенденций в среде «нерусских» народов СССР. Те национальные деятели, которые идентифицировали «ненависть этих народов против большевизма» с ненавистью к русскому народу, были названы «врагами освободительного движения и агентами Москвы». Германские власти указали на то, что «русский народ сам является жертвой большевизма»[1570].

Одной из целей нацистов было создание значительной коллаборационистской прослойки в среде русского населения оккупированной территории СССР[1571]. Во второй период войны нацисты привлекли к сотрудничеству А. А. Власова, генерал-лейтенанта и командующего 2-й армией РККА, попавшего в плен 12 июля 1942 г. Приставленный к А. А. Власову капитан вермахта В. К. Штрик-Штрикфельдт смог убедить первого стать политическим вдохновителем русских коллаборационистов[1572]. В сентябре 1942 г. А. А. Власов приступил к активной деятельности по созданию так называемого Русского комитета. 27 декабря 1942 г. Русский комитет издал «Обращение к бойцам и командирам Красной армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза» («Смоленская декларация»), в котором провозгласил цели Русского комитета — «свержение Сталина и его клики, уничтожение большевизма; заключение почетного мира с Германией; создание, в содружестве с Германией и другими народами Европы, Новой России без большевиков и капиталистов»[1573].

Тем не менее далее Русский комитет занимался только пропагандистской работой.

Особым фактором, способствовавшим развитию коллаборационизма среди казаков, было сотрудничество с нацистами ряда представителей антисоветской казачьей эмиграции[1574], в частности бывших белых генералов П. Н. Краснова и А. Г. Шкуро[1575]. Тем не менее значимость нацистской политики и пропаганды в отношении казачьего населения снизилась после оставления вермахтом к февралю 1943 г. территорий Дона, Кубани и Терека[1576].

К рубежу 1942–1943 гг. германские власти осознали, что политика Третьего рейха «разочаровала украинских националистов». Тем не менее рейхскомиссар Украины Э. Кох подчеркивал, что эта политика «не может измениться и не изменится». Нацисты стремились дискредитировать украинское националистическое движение в глазах населения. В пропаганде, направленной против ОУН, использовался тезис о том, что приверженцы этой организации являются не украинскими, а «галицийскими» националистами и «галицийскими подстрекателями» (таким утверждениям способствовало то, что Галиция не была включена в состав Рейхскомиссариата «Украина»). В целом германские власти вели по отношению к украинским националистам манипулятивную политику. Целью нацистов было не ликвидировать ОУН, а «продолжать сохранять ее, пусть даже в подполье, чтобы влиять на низовую массу и в то же время вылавливать наиболее выдающихся активистов»[1577].

Созданное в Прибалтике самоуправление подавалось нацистскими властями как некая форма национальной государственности Литвы, Латвии и Эстонии. Однако предоставленное прибалтам «самоуправление» не должно было превратиться в независимость. Поэтому в этих регионах оккупанты также вели борьбу с местными национальными активистами[1578].

В Прибалтике германские власти использовали особую разновидность пропагандистских акций — «протесты» против отдельных шагов советского руководства. В ноябре 1943 г. были организованы «кампании протестов» против речи И. В. Сталина, произнесенной 6 ноября 1943 г., в которой он перечислил Литву, Латвию и Эстонию в числе территорий СССР, которым предстояло освобождение со стороны Красной армии[1579], а также против решений состоявшейся в октябре 1943 г. Московской конференции союзников[1580]. Особое внимание германской пропаганды в Прибалтике, принимая во внимание надежды народов этого региона на «западные демократии», было также обращено на дискредитацию Великобритании и США[1581].

С августа 1942 г. по январь 1943 г. вермахт вступил на этнические территории народов Северного Кавказа — были оккупированы полностью земли адыгейцев, черкесов, кабардинцев, карачаевцев, балкарцев и частично — осетин, ингушей и ногайцев. Нацистская пропаганда провозгласила, что германские войска действуют на Кавказе «не как во враждебной стране, а как среди союзников». Подчеркивалось, что «с кавказскими народами у Гитлера — особая дружба»[1582].

В целом германская национальная политика на оккупированной территории СССР во второй период Великой Отечественной войны с советской стороны совершенно справедливо была воспринята как «маневрирование по отношению к населению… и даже заигрывание с ним». Тем не менее истинная цель нацистской Германии — «управлять другими народами»[1583] — не была пересмотрена, как и не было в целом изменено реальное отношение оккупантов к народам Советского Союза. Г. Гиммлер в 1943 г. опять назвал население «восточного пространства» «зверолюдьми»[1584], а славян — «смесью народов из низших рас с вкраплениями нордической крови, не способной к поддержанию порядка и к самоуправлению»[1585]. Пропагандистские материалы, предназначенные для военнослужащих вермахта, утверждали, что жители СССР — это «механизированные рабы»[1586].

Причина заигрываний с населением оккупированной территории заключалась не в реальном изменении отношения к народам СССР, но исключительно в «сохранении и использовании ресурсов занятых областей». Привлечение населения на свою сторону для германских властей означало прежде всего «безопасность тыловых коммуникаций и драгоценную рабочую силу», облегчение «борьбы против Красной армии и московских банд», достижение победы и «сохранение драгоценной немецкой крови». Такие утверждения не скрывались от населения Германии и военнослужащих вермахта[1587].

Заключительный период Великой Отечественной войны характеризовался последними попытками нацистов мобилизовать население оккупированной территории СССР на борьбу с Советским Союзом. С этой целью оккупационные власти развивали и создавали новые антисоветские коллаборационистские организации. Так, в марте 1944 г. в Бобруйске был создан «Союз борьбы против большевизма»[1588].

Ввиду наступления и побед Красной армии нацисты разжигали страх перед советскими войсками — и на оккупированной территории СССР, и среди европейских сателлитов, и в самой Германии. На оккупированной территории Советского Союза распространялись лживые слухи о жестоком и бесчеловечном поведении Красной армии в освобожденных ей местностях (равно как в Европе политиков и обывателей запугивали грядущей «большевизацией»). В Латвии нацистская пропаганда распространяла слухи, что «русские в Риге камня на камне не оставят, все будет сожжено», в освобожденной части Эстонии «у всех эстонцев на лбу выжжена буква „Э“ и что большевики всех в Сибирь увозят, а маленьких детей бросают на горячую плиту или в пруд, потом в этот пруд бросают свиные пузыри, и те дети, которые сумеют схватить пузырь, могут спастись». Разжигание страха перед возвращением советской власти служило склонению населения к уходу вместе с германскими войсками, что подавалось нацистами как забота обо всех, «кто искренне и бесповоротно связал свою судьбу с судьбой великой семьи европейских народов»[1589].

Переломным моментом в использовании национального фактора в нацистской политике должна была стать состоявшаяся 16 сентября 1944 г. встреча Г. Гиммлера и А. А. Власова, на которой первый дал официальное согласие на создание «русского правительства»[1590] и «русской армии» в составе двух дивизий, взамен чего выдвинул следующие условия: борьба с большевизмом, после победы над которым Россия должна была быть восстановлена в границах до сентября 1939 г., отказ от Крыма, широкая автономия для казаков и национальных меньшинств[1591]. Согласно этой договоренности, 14 ноября 1944 г. в Праге, как в последней из не освобожденных Красной армией славянских столиц, было провозглашено создание «Комитета освобождения народов России» (КОНР)[1592]. В КОНР, кроме русских по национальности, входили также украинцы, белорусы, представители народов Кавказа и Средней Азии[1593]. В конце 1944 г. нацисты создали украинский аналог КОНР — «Украинский национальный комитет» (УНК). В воззвании УНК, изданном 17 марта 1945 г. в Веймаре, была провозглашена «борьба за независимость Украины»[1594]. В Белоруссии в начале 1944 г. оккупанты приступили к созданию «Белорусской националистической партии». В середине мая 1944 г. были проведены ее организационные съезды в Полоцке и Витебске[1595].

В Литве оккупанты пропагандировали «местное самоуправление», которое на деле являлось «внешним представителем немецкой гражданской администрации». Предписывалось пресекать «всякое вмешательство в дела литовского самоуправления», что означало бы «нарушение интересов германского управления». В июне 1944 г. германское управление пропаганды разработало устав Союза жертв большевистского террора, который был утвержден Генеральным комиссаром Литвы Т. А. фон Рентельном. Эта организация 22 июня 1944 г. провела митинг «против большевизма» и осуществляла «антибольшевистскую пропаганду среди населения». Нацистские власти подчеркивали, что «это первая политическая организация в Литве». 20 февраля 1945 г. в Потсдаме был создан Латвийский национальный комитет (ЛНК). 19 марта 1945 г. в Лиепае была проведена торжественная церемония вступления на должность главы ЛНК командующего латышскими войсками СС группенфюрера Р. Бангерскиса. В своей речи Р. Бангерскис сказал: «Благодаря мужеству латышских легионеров и усердию народа сейчас снова создана возможность урегулирования государственных дел. Целью является свободная и независимая Латвия»[1596]. Тем не менее никакой существенной деятельности ни КОНР, ни созданные в заключительный период войны украинские, белорусские и прибалтийские коллаборационистские структуры так и не успели развить.

В целом германская политика изначально имела существенные недостатки. Одним из них было то, что германские власти все меряли на свои «расовые» мерки и поэтому строили свою пропаганду на разжигании ксенофобии. Однако со временем выяснилось, что «русские по природе не шовинисты» и «ненависть на национальной почве среди русских не популярна». Причиной этого, как «неожиданно» обнаружили оккупанты, было то, что русское «гигантское государство состоит из множества народов и рас, и общение с людьми других обычаев и культуры для них привычно». Особенно «странным» для нацистов был тот факт, что «русские также не знакомы с антисемитизмом с расовой точки зрения, хотя проводят между собой и евреями известные границы», видя «в евреях, в первую очередь… пособников большевизма»[1597]. (На наш взгляд, последнее явление, даже если оно имело место, было в большей степени инспирировано нацистской пропагандой.) Поэтому, как с горечью отмечали германские пропагандисты, все их материалы «о евреях, которые были написаны с учетом расового аспекта, не достигли результата»[1598].

Страдала германская политика и от недостатка знаний о народах СССР. На Украине радиопропаганда велась на «западноукраинском» диалекте, который был непонятен населению основной части Украины. Поэтому оккупационные власти справедливо опасались, что «передачи для населения не имеют необходимого веса». В Крыму пропагандистские материалы для крымско-татарского населения сначала печатались не на крымско-татарском, а на турецком языке[1599].

Зачастую плохо воспринимался населением оккупированной территории пропагандистский пафос, который широко использовали германские власти. Так, материалы газеты Daugavas Vestnesis[1600] вызывали у латышей отторжение из-за «надоедливого патриотизма» и «героических мук» (эти материалы пропагандировали вступление в коллаборационистские формирования)[1601].

Отрицательное воздействие на восприятие германской политики населением оккупированных территорий оказывали репрессивные акции оккупационных властей, включая карательные операции против «пособников партизан», облавы, а также уничтожение еврейского и цыганского населения. Негативно воспринимались и такие акции, как уничтожение восьми больных венгерских солдат в Троицкой церкви в городе Суджа Курской области[1602] (возможно, они были больны тифом).

Религиозная политика германских оккупантов. Германские оккупанты с пропагандистскими целями провозгласили себя «защитниками богослужения»[1603]. С первых дней оккупации на захваченной территории СССР произошел бурный всплеск религиозного сознания[1604], усилили свою деятельность религиозные активисты, которые пытались возродить религиозность среди населения, в том числе путем введения обязательного крещения детей. О размахе возобновления религиозной жизни можно судить по тому, что только в Житомире к 1 ноября 1941 г. открылось 54 церкви. В Киеве с помпой был вновь открыт собор Святого Владимира. На оккупированной территории северо-запада РСФСР развила свою деятельность «Православная миссию в освобожденных областях России» («Псковская духовная миссия») — эксперимент по возрождению церковной жизни. Кроме возобновления церковной жизни и массового открытия храмов, было установлено обязательное посещение церквей, а также участие в церковных таинствах — например, исповеди. Были проведены тысячи обрядов крещения детей и подростков, а также проделана большая идеологическая работа по привлечению молодежи к церкви. При помощи оккупационных властей было осуществлено массовое распространение православных икон[1605].

Нацистская религиозная политика на оккупированной территории СССР базировалась на принципе «разделяй и властвуй»[1606]. Несмотря на заявления об абстрагировании германских властей от церковных вопросов, к середине 1942 г. министерство «восточных территорий» склонилось к тому, что наиболее желательной ситуацией для Третьего рейха было бы развитие противостояния между Московским патриархатом и сильными сепаратистскими национальными православными церквами[1607]. Целью такой политики было снижение на оккупированной территории влияния РПЦ, которая с самого начала войны заняла просоветскую и антиколлаборационистскую позицию.

Планам нацистов способствовали устремления части высшего духовенства на Украине. Летом 1941 г. глава структур Московского патриархата на территории РК «Украина» архиепископ Ровенский Алексий (Громадский) объявил о создании автономной Украинской православной церкви (УПЦ), которая осталась в юрисдикции Московского патриархата. Однако сепаратистски настроенная часть иерархов и священнослужителей во главе с архиепископом Луцким Поликарпом (Сикорским), которая открыто приветствовала приход германских войск, осталась недовольна таким решением[1608]. 8–10 февраля 1942 г. эти иерархи созвали в Пинске собор украинских епископов, на котором было объявлено о создании Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ), независимой от Московского патриархата[1609], во главе с архиепископом Поликарпом (он получил титул митрополита), который был официально признан германскими властями главой православной церкви на Украине[1610].

Хотя в Белоруссии и Прибалтике автокефализацию православной церкви нацистам провести не удалось, в июле 1942 г. в оккупированной Риге состоялся съезд епископов РПЦ, оставшихся на оккупированной территории СССР, на котором иерархи во главе с митрополитом Сергием (Воскресенским), не порывая официально связи с РПЦ, выступили против патриотических обращений патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), а также послали приветственную телеграмму А. Гитлеру[1611].

Германские власти активно использовали в своих интересах Украинскую грекокатолическую церковь (УГКЦ)[1612], оказав ей всевозможную поддержку в распространении влияния на восток Украины[1613], где у нее не было последователей. В то же время УГКЦ оказывала поддержку украинским националистам[1614], что противоречило планам Третьего рейха.

Положение католической конфессии на оккупированной территории СССР определялось позицией А. Розенберга и других идеологов германской политики, что католичество — это «главная опасность на востоке». Поэтому министерство восточных территорий пресекало деятельность католических миссионеров на оккупированной территории СССР[1615].

Третий рейх развил активную пропагандистскую деятельность среди мусульман СССР. В оккупированном Крыму нацисты потворствовали исламу, в том числе разрешив широкое открытие мечетей[1616]. Деятельность среди мусульман на оккупированной территории СССР возглавил бывший великий муфтий Иерусалима Х. М. А. эль-Хусейни, бежавший в Германию после провала антибританских восстаний в Палестине и Ираке в 1940 г.[1617]

Во второй период войны германская религиозная политика на оккупированной территории СССР определялась установкой, которая была дана в Инструкции РСХА от 5 февраля 1943 г.: «Религиозной деятельности гражданского населения не содействовать и не препятствовать»[1618]. Значительными были результаты деятельности Псковской духовной миссии. Ко второй половине 1942 г. число действующих в рамках миссии храмов выросло до 221, а к началу 1944 г. — до 400[1619]. На Украине положение всех церковных организаций оставалось противоречивым. Оккупанты предпринимали усилия по разобщению между украинскими православными общинами и РПЦ[1620]. Из-за опасений попасть в немилость к оккупантам иерархи вынуждены были выражать лояльность, в частности, в виде призыва населения к выезду на работу в Германию[1621]. В то же время отношение церковных иерархов к нацистским властям стало меняться. Даже глава УАПЦ архиепископ Поликарп гневно протестовал против атак оккупантов на священников и брутального обращения с населением[1622]. Глава УГКЦ митрополит А. Шептицкий, который вначале принял германцев как освободителей, разочаровался в них и к 1943 г. утратил свой германофильский настрой[1623]. Продолжалась борьба УАПЦ с УПЦ, которая часто делалась руками ОУН[1624].

В период оккупации Северного Кавказа германские власти заигрывали с местным мусульманским населением, предоставив им свободу вероисповедания и демонстрируя «уважение к исламу»[1625]. Аналогичная политика проводилась в отношении буддийской конфессии в период оккупации Калмыкии[1626].

После коренного перелома в войне, в связи с объективными обстоятельствами (военные поражения, оставление ранее оккупированной территории и пр.), германские власти стали неуклонно терять свои позиции в религиозной сфере, которые они завоевали в начале войны с объявлением религиозной свободы. Тем не менее сами по себе последствия «религиозного возрождения» на оккупированной территории СССР были довольно велики. Несомненно, что оно оказало заметное влияние на изменение религиозной политики советского руководства[1627].

Коллаборационизм с «национальной окраской». Ориентация на быструю победу в войне с СССР делала для нацистов ненужной разработку программы военного сотрудничества с народами Советского Союза. Однако с самого начала войны в разных кругах Германии муссировались идеи о создании национальных военных формирований из представителей народов СССР. Наконец, 20 декабря 1941 г. А. Гитлер дал официальное согласие на создание в вермахте частей («легионов») из лиц неславянского происхождения[1628]. Цель создания «кавказских» и «туркестанских» подразделений («легионов») изначально была скорее политической, чем военной. Министр иностранных дел Германии И. Риббентроп 27 марта 1942 г. говорил: «Использование кавказских воинских частей германской армии произведет глубочайшее впечатление на эти народы, когда они… узнают, что только им и туркестанцам фюрер оказал эту честь». О политическом значении легионов говорит и то, что каждый из них был направлен на соответствующий участок фронта — «кавказские» — на Северный Кавказ[1629], «туркестанские» — на Астраханское направление, с целью последующего их продвижения в Казахстан и Среднюю Азию. В специальных центрах, расположенных в Польше, с декабря 1941 г. по июнь 1942 г. были созданы четыре «восточных легиона»: «Туркестанский», «Кавказско-магометанский», «Грузинский», «Армянский», а затем еще два «восточных легиона»[1630].

С 16 августа 1942 г., согласно директиве начальника штаба ОКХ Ф. Гальдера, все воинские подразделения из представителей народов СССР получили наименование «восточные войска». К началу 1943 г. в германской армии было 130–150 тыс., к июню 1943 г. — 220–320 тыс., к концу 1943 г. — 370 тыс. «восточных солдат», а также 150–250 тыс. хиви[1631]. Кроме того, продолжали активно функционировать местные полицейские силы («служба охраны порядка») — эстонские, латышские, литовские, финские, белорусские, украинские и немецкие (из числа фольксдойче)[1632].

В конце 1942 г., в связи с ухудшением положения на фронте и истощением людских ресурсов Германии, в вермахте стали поднимать вопрос о форсировании процесса вербовки «добровольцев» из числа граждан СССР[1633]. «Восточные части», ранее функционировавшие разрозненно, были институционализированы. В январе 1943 г. в рамках ОКХ было создано Управление восточных войск во главе с генерал-лейтенантом X. Хельмигом[1634]. По приказу начальника Генштаба ОКХ К. Цейтлера от 29 апреля 1943 г. всем «добровольцам» предоставлялась свобода выбора — остаться служить в вермахте или выбрать один из «национально-освободительных легионов»[1635]. Целевой группой для вербовки в состав легионеров были прежде всего окруженцы, осевшие в деревнях, и красноармейцы, которые при отступлении Красной армии через их родные места остались дома. Вербовались в легионеры и мужчины из числа жителей оккупированной территории, а также женщины (для службы в небоевых частях)[1636].

Наиболее значимым по численности и пропагандистскому воздействию легионом являлась Русская освободительная армия (РОА), о вступлении в ряды которой на оккупированной территории СССР велась усиленная пропаганда. В ряде городов, в том числе Киеве, Орле и Смоленске, были созданы «офицерские школы», где проходили обучение бывшие советские военнопленные, из которых готовили командиров рот и начальников отделений пропаганды РОА. В каждой школе проходили обучение 250–300 человек. Тем не менее реальная мобилизация в РОА на оккупированной территории СССР так и не была осуществлена. Оккупанты опасались, что такая «русская армия» станет неуправляемой. Русская освободительная армия никогда не являлась единым военным формированием, а была собирательным названием для отдельных «добровольческих» подразделений, приданных частям вермахта[1637].

В сентябре 1943 г. белый эмигрант, генерал П. Н. Краснов был назначен главой Центрального казачьего управления вермахта[1638]. Он вплотную занялся созданием казачьей дивизии, которая была сформирована под командованием Г. фон Паннвица в Млаве (Польша) в сентябре 1943 г. В ее составе было 18 тыс. человек, из них более 5 тыс. немцев[1639]. В октябре 1943 г. дивизия была отправлена в Югославию для участия в карательных операциях против партизан И. Б. Тито[1640].

В Прибалтике, где вербовка добровольцев в боевые части началась раньше других оккупированных территорий СССР, она не была достаточно успешной. В Эстонский легион СС, о создании которого было объявлено в августе 1942 г., к середине октября 1942 г. удалось набрать только 500 человек[1641]. После того как была объявлена мобилизация мужчин 1925 года рождения, сформировать Эстонский легион СС удалось к марту 1943 г., после чего он был отправлен на северный участок Восточного фронта, где в ноябре 1943 г. принял участие в боях под Невелем. В Латвии окаупанты не решились провести тотальную мобилизацию, а были вынуждены ограничиться созданием нескольких батальонов «добровольцев»[1642]. Латышский легион СС был набран к февралю 1943 г. на «добровольно-принудительной» основе[1643]. В Литве набрать добровольцев в части СС не удалось[1644]. 17 марта 1943 г. СС прекратил усилия по вербовке в этом регионе, а литовцы были провозглашены «недостойными носить форму СС»[1645].

Рост потерь вермахта во время Сталинградской битвы заставил руководство Третьего рейха принять решение о проведении на оккупированной территории СССР принудительной мобилизации, которая началась в феврале — марте 1943 г. с предварительной регистрации мужчин в возрасте от 14–18 до 50–60 лет. Затем была объявлена мобилизация в полицию, которой подлежал каждый здоровый мужчина под угрозой подвергнуться расправе как «партизан» и спровоцировать репрессии в отношении своей семьи. За счет принудительной мобилизации оккупантам удалось сформировать полицейские[1646] и другие части, которые также использовались для охраны железных дорог и военных объектов, в качестве различных вспомогательных и тыловых подразделений и для прикрытия отступавших немецких войск.

Зимой 1942/43 г. в глубине оккупированной территории СССР происходила замена некоторых гарнизонов вермахта коллаборационистскими частями и отправка высвободившихся немецких частей на фронт[1647]. Мобилизация населения оккупированной территории СССР в боевые и вспомогательные части вермахта способствовала сокращению некомплекта личного состава германской армии. Если к 1 июня 1943 г. некомплект в вермахте составлял 620 тыс. человек, то к 1 июля 1943 г. путем сокращения штатов, реорганизации и мобилизации коллаборационистов некомплект был снижен до 194 тыс. человек. С августа 1943 г. по штату в пехотной дивизии вермахта состояло 10,7 тыс. бойцов и 2 тыс. коллаборационистов[1648].

Некоторые «восточные формирования» успешно действовали на фронте[1649], проявив жестокость и совершив тяжкие военные преступления. Сами нацисты указывали в августе 1943 г. на наличие зверств со стороны «восточных формирований» по отношению к мирному населению, причиной чего они считали «личную ненависть и жажду мести против НКВД»[1650]. В Литве военные коллаборационисты убили около 40 тыс. человек. В Латвии нацисты и их пособники истребили 313 798 мирных жителей, в том числе 39 835 детей, а также 330 032 советских военнопленных, угнали на работу в Германию 279 615 человек. В Эстонии оккупанты с помощью местной полиции расстреляли 58 167 мирных жителей, 64 тыс. советских военнопленных, пытками и истязаниями довели до смерти 3140 человек[1651]. Эстонские карательные полицейские батальоны и другие подразделения коллаборационистов оставили кровавый след на территории России, Белоруссии, Украины, Польши и самой Эстонии[1652].

В то же время многие коллаборационистские формирования проявили ненадежность и сопротивление оккупантам[1653]. Коллаборационисты принимали участие в советском подполье. Имело место дезертирство части «восточных войск» и их переход на сторону Красной армии. Уже в августе 1942 г. в докладных записках Центрального штаба партизанского движения СССР отмечалось, что «устойчивость этих формирований невысокая», «имеется много случаев, когда при первых же столкновениях с партизанами полицейские и каратели разбегались и частично переходили на сторону партизан». Аналогичные сведения содержатся в германских документах 1942 и 1943 гг. Многочисленные случаи перехода коллаборационистов многих национальностей на советскую сторону отмечались повсеместно. В условиях нелояльности коллаборационистских формирований германское командование разоружило многие из них и применило к ним репрессии. В сентябре — октябре 1943 г. практически все «восточные формирования» были переведены с советско-германского фронта в Западную Европу[1654].

Причина «нелояльности» коллаборационистских формирований, созданных из советских граждан, заключалась в том, что многие псевдо-«добровольцы» пошли в эти формирования по мотивам спасения от голода и зверств, чинимых нацистами в лагерях военнопленных, причем некоторые изначально надеялись при первой возможности сбежать к партизанам или перейти линию фронта на сторону Красной армии[1655]. Германские власти осознавали невысокую боеспособность «восточных частей» и изначально относились к ним с недоверием[1656].

Особенно массовыми дезертирство и переход коллаборационистов стали после коренного перелома в войне — только с июня по декабрь 1943 г. на советскую сторону перешли около 10 тыс. человек. Политико-моральное состояние «легионеров» оценивалось как «низкое». Число перешедших могло быть и большим, однако многие коллаборационисты были запуганы нацистами, утверждавшими, что «русские мучают пленных». Советская пропаганда, направленная на военных коллаборационистов, убеждала их в том, что после перехода на советскую сторону они не подвергнутся репрессиям[1657].

В заключительный период войны нацистская политика по расширению коллаборационизма была направлена на разжигание гражданской войны в СССР[1658]. 1 января 1944 г. начальником Инспекции добровольческих войск вермахта был назначен генерал Э. Кестринг, который до 1941 г. был германским военным атташе в Москве[1659]. Под его руководством был усилен процесс вербовки в «восточные формирования», в результате чего к середине 1944 г. они достигли своей наибольшей единовременной численности — 500 тыс. человек[1660]. После покушения на А. Гитлера, организованного офицерами вермахта 20 июля 1944 г., в рейхе резко усилилась роль СС, которые теперь рассматривались А. Гитлером в качестве противовеса потерявшим доверие военным. В июле 1944 г. в структуре Главного штаба войск СС был создан отдел по работе с «восточными формированиями». С 26 августа 1944 г. по приказу А. Гитлера все «инонациональные» воинские части были переданы в подчинение СС[1661].

До создания КОНР в сентябре 1944 г. германские власти не предпринимали попыток создания централизованного русского военного формирования. Однако политика усиления политического коллаборационизма в условиях назревавшего поражения в войне конечно же была направлена на форсирование военной мобилизации русских и других народов СССР. Вопрос о формировании вооруженных сил КО HP был поднят на первом же его заседании[1662]. 28 января 1945 г. Г. Гиммлер назначил А. А. Власова верховным главнокомандующим вооруженными силами КОНР. Кроме двух наспех созданных дивизий (1-я дивизия — в составе 10 тыс. человек, 2-я — 13 тыс. человек), А. А. Власов получил в подчинение некоторые «русские» и «казачьи» формирования вермахта численностью до 40 тыс. человек[1663]. Тем не менее войска КОНР так не вступили в боевые действия. После капитуляции Германии вооруженные силы КОНР, как и другие «восточные формирования», сдались в плен войскам стран антигитлеровской коалиции.

Еще в апреле 1943 г. Г. Гиммлер распорядился создать на территории Генерал-губернаторства дивизию СС из числа украинцев[1664], которая получила наименование 14-я дивизия войск СС «Галиция». На создание дивизии было потрачено более 12 месяцев. Всего в дивизию записалось около 80 тыс. человек, из которых было отобрано 13 тыс. человек. Летом 1944 г. руководство СС решилось использовать дивизию на фронте в сражении под Бродами, в результате которого к 20 июля 1944 г. дивизия был разбита. 20 % личного состава дивизии ушло с вермахтом за Карпаты, а многие из оставшихся влились в УПА[1665]. В конце апреля 1945 г. было провозглашено создание Украинской национальной армии (УНА) под командованием генерала П. Ф. Шандрука. Численность УНА составляла около 180 тыс. человек (не только этнических украинцев, но и других уроженцев этого региона). В состав УНА вошли остатки 14-й дивизии СС «Галиция», переименованные в 1-ю украинскую дивизию «Галиция», и 2-я украинская дивизия, созданная на базе Украинской освободительной армии (обобщающий термин для украинских военных и охранных подразделений, разбросанных по всему фронту и тылу вермахта)[1666]. Однако по объективным причинам создание УНА не вышло за пределы стадии планирования. Украинские коллаборационистские части были брошены на подавление восстания в Словакии, затем — в Австрию и Словению, где в начале мая 1945 г. сдались в плен британским войскам[1667].

Итоги германской оккупации. В конце войны А. Гитлер попытался обелить рейх, указав в своем «Завещании» на то, что войну «жаждали и спровоцировали именно те государственные деятели других стран, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в интересах евреев»[1668]. Однако это лишь лживая попытка оправдать преступления, совершенные нацистами в отношении народов СССР. Оккупанты убили и замучили в концлагерях 6,8 млн мирных граждан СССР[1669]. На работу в Германию было вывезено 5,27 млн человек, из которых 2,16 млн человек погибли[1670]. В германском плену оказалось 5,74 млн военнослужащих Красной армии[1671], из которых 3,9 млн человек погибли[1672], что составляло 68 % попавших в плен (во время Первой мировой войны в плену погибло 2,9 % военнопленных солдат и офицеров Русской армии)[1673]. Причиной массовой гибели советских военнопленных стали нечеловеческие условия содержания, издевательства и убийства.

Примеров бесчеловечного, изуверского отношения германских оккупантов к советскому мирному населению и военнопленным — бесчисленное множество. Они представлены в общеизвестных источниках, среди которых материалы ЧГК, документы Нюрнбергского процесса, воспоминания людей, переживших оккупацию. Причиной и основанием для такого отношения была «расистская» основа политики Третьего рейха, направленная на геноцид народов СССР. Эта же политика проявилась в уничтожении населенных пунктов, культурных и образовательных учреждений, национального достояния народов СССР: оккупанты разрушили 1710 городов и более 70 тыс. деревень, уничтожили 82 тыс. школ, 334 вуза, 39 тыс. медучреждений, 427 музеев[1674].

Подводя итоги политики Третьего рейха на оккупированной территории СССР, следует отметить, что она имела ряд общих черт с политикой Германской империи во время Первой мировой войны 1914–1918 гг. В тот период Германия поддерживала сепаратизм малых народов России, а также пыталась «революционизировать» их против центральной власти. Проводилась активная работа с эмигрантами из России, в том числе с «националами». Весной 1916 г. в Швейцарии с филиалами в Швеции и США была создана Лига инородцев России, в которую вошли представители финнов, украинцев, эстонцев, литовцев, поляков. В июне 1916 г. была проведена Лозаннская конференция малых народов Европы, целью которой было показать, что национальная политика Германии является более гуманной, чем политика Антанты и в особенности России. В лагерях для российских военнопленных был введен особый режим содержания, в зависимости от национальности[1675], в чем проявился принцип «Разделяй и властвуй». В то же время национальная политика Третьего рейха на оккупированной территории СССР как по объективным (захват огромной территории), так и по субъективным причинам (национально-расовая окраска войны) была многократно более активной, чем политика Германской империи во время Первой мировой войны.

«Враждебный славянский восток»: румынская оккупация Северного Причерноморья

Северное Причерноморье привлекло к себе внимание Румынии еще до Второй мировой войны. В 1918 г. эта страна оккупировала Бессарабию, которая с 1812 г. входила в состав Российской империи. Вопреки желанию местного населения, Румыния также захватила Северную Буковину, населенную украинцами и ранее входившую в состав Австро-Венгрии. В 1940 г. по требованию СССР Бессарабия и Северная Буковина были переданы Румынией в состав Советского Союза. Тем не менее Румыния не отказалась от своих претензий на эти территории. В сентябре 1940 г. к власти в Румынии пришло правительство И. Антонеску, которое взяло курс на союз с Третьим рейхом и стало готовиться к нападению на СССР.

Реваншистские планы Румынии подогревались руководством Третьего рейха — во время германо-румынских переговоров в январе и июне 1941 г. А. Гитлер настоятельно предлагал И. Антонеску занять в будущей войне против СССР не только Бессарабию и Северную Буковину, но и советские территории к востоку от Днестра. Эти земли Румыния получала «в награду» за помощь рейху в войне и в качестве «компенсации» за Северную Трансильванию, отошедшую от Румынии к Венгрии в сентябре 1940 г. с согласия Германии. По замыслу А. Гитлера, экспансия Румынии в «Заднестровье» (Транснистрию) перенаправила бы территориальные аппетиты этой страны на восток и тем самым сняла бы напряженность в румыно-венгерских отношениях (и Румыния, и Венгрия были необходимы рейху в качестве верных союзников). В дальнейшем А. Гитлер предложил И. Антонеску принять контроль над захваченной советской территорией еще дальше к востоку — между Южным Бугом и Днепром (Румыния отказалась от этого из-за «нехватки сил и средств»)[1676].

В самой Румынии также были политические силы, которые муссировали «заднестровский фактор», утверждая, что регион между Днестром и Южным Бугом в течение «трех тысяч лет» был «чисто румынским краем»: сначала «землей гето-даков — Тирагетией», затем — частью Римской империи. Они заявляли, что и в 1930-х гг. от 20 до 40 % населения этих земель составляли румыны или их прямые потомки[1677]. В Румынии действовала Ассоциация беженцев из-за Днестра (то есть из СССР)[1678], и захватнические планы в отношении Советского Союза поддерживали лидеры крупнейших политических партий — Национал-царанистской и Национал-либеральной[1679].

Агрессивным намерениям румынских политических сил способствовало то, что в 1940 г. Румыния лишилась значительных территорий в пользу СССР, Венгрии и Болгарии (Южная Добруджа). Таким образом, Румыния стала единственной страной гитлеровской оси[1680], которая в результате передела Европы не приобрела, а потеряла территории. Руководство Румынии опасалось, что в результате дальнейшей перекройки европейских границ Венгрия и Болгария еще более усилятся, и поэтому возражало против участия этих стран в оккупации Югославии и Греции. Румыния выдвигала свои требования на югославский Банат, требовала создания самостоятельного государства Македония с включением в него «румынской национальной группы[1681]», а также предоставления автономии для романоязычного населения в сербском регионе Тимок[1682]. Ничего из этого добиться не удалось, и к моменту вторжения в СССР Румыния осталась только с потерями, без каких-либо приобретений.

После вторжения в Советский Союз в июне 1941 г. Румыния аннексировала Бессарабию и Северную Буковину, что по сей день рассматривается определенными кругами Румынии как полностью обоснованное «освобождение оккупированных румынских территорий»[1683]. Согласно румыно-германским соглашениям, подписанным 19 августа 1941 г. в Тирасполе и 28–30 августа 1941 г. в Тигине (Бендерах), румынским властям был также передан контроль над Транснистрией, хотя в этих соглашениях не шло речи о том, что этот регион войдет в состав Румынии[1684].

Однако в отношении «заднестровского вопроса» руководство Румынии колебалось, причиной чего было наличие проблемы Северной Трансильвании. Хотя на заседаниях румынского правительства 16 декабря 1941 г. и 26 февраля 1942 г.

И. Антонеску обозначил, что «Транснистрия станет румынской территорией», и оттуда будет выселено «все чужеземное население», в то же время он подчеркнул, что «никакого политического заявления в отношении Транснистрии сделать сейчас же не может». И. Антонеску опасался, что заявление об аннексии Транснистрии будет воспринято Германией и Венгрией как согласие забрать этот регион в качестве «компенсации» за Северную Трансильванию[1685]. Именно поэтому в феврале 1942 г. И. Антонеску отказался от предложения А. Гитлера установить суверенитет Румынии над Транснистрией в полной мере, ограничившись формулировкой «военная оккупация». Неопределенность юридического статуса Транснистрии обусловливало то, что эта административно-территориальная единица была создана на основании германского мандата, полученного Румынией на управление территорией междуречья Днестра и Южного Буга[1686]. Неясными также оставались северная и восточная границы этого региона[1687]. Определенное воздействие здесь мог иметь и фактор марионеточного Украинского государства — сторонники его создания из числа соратников А. Розенберга выступали против передачи Румынии территории Украины к востоку от Днестра. В частности, руководитель восточного отделения Внешнеполитического управления НСДАП, уроженец Одесской области Г. Лейббрандт настаивал на том, что контролируемому Третьим рейхом Украинскому государству будет нужна Одесса как крупнейший портовый город[1688].

Советские историки Б. М. Колкер и И. Э. Левит считали, что «[И.] Антонеску стремился с самого начала не просто „оккупировать и администрировать“ территорию между Днестром и Бугом… но при определенных условиях, связанных с решением вопроса о Северной Трансильвании, присоединить ее к Румынскому королевству», и в целом «в ходе войны с СССР аннексия и колонизация… Транснистрии стала одной из главных целей политики… Румынии»[1689]. И. Э. Левит полагал, что неясность политического статуса Транснистрии была обусловлена тем, что румынские власти боялись прогадать, заранее установив границы этого региона. В январе 1942 г. министр иностранных дел Румынии М. Антонеску на заседании правительства заявил, что «пока неизвестно, что станет с Россией, очень трудно знать, как далеко простирается Транснистрия». 30 июля 1942 г. губернатор Транснистрии Г. Алексяну в письме к И. Антонеску обосновывал необходимость постановки перед Германией вопроса о расширении границ губернаторства путем включения в него районов, расположенных севернее и восточнее румыно-германской демаркационной линии[1690]. Украинский исследователь А. Новоселов считает, что Транснистрия «была чрезвычайно важной для Румынии, как с военно-политической, так и с экономической точки зрения»[1691].

На наш взгляд, приобретение Транснистрии, которая в состав Румынского государства никогда не входила и где романоязычные молдаване составляли незначительную часть населения, имело для Румынии меньшую важность, чем возвращение Северной Трансильвании, которая принадлежала Румынии в 1920–1940 гг. и около половины населения которой были румынами. Румыния могла согласиться на официальное включение Транснистрии в свой состав только в случае утраты всех возможностей по возвращению Северной Трансильвании, а также присоединения к Румынии других территорий на Балканах. Недаром и после вторжения Румынии в СССР политические силы Венгрии и Болгарии считали румынскую агрессию в отношении своих стран вполне реальной. В октябре 1941 г., после оккупации румынскими войсками Одессы, правящие круги Болгарии выражали надежду, что в будущем «Румыния будет двигаться в северном направлении и откажется от любых дальнейших попыток двигаться к югу»[1692]. В апреле 1942 г. венгерские политики высказывали опасения, что румынские войска могут «покинуть фронт в Транснистрии, чтобы сосредоточиться на Трансильвании»[1693].

Однако политический статус Транснистрии так и остался неясным вплоть до окончания румынской оккупации в 1944 г. Транснистрия в состав Румынии формально так включена и не была[1694]. Тем не менее Румыния не совершила и действий по возвращению своих территорий, отобранных у нее Венгрией и Болгарией. Лишь после поражения Германии во Второй мировой войне по решению антигитлеровской коалиции Румынии была возвращена Северная Трансильвания.

В период Великой Отечественной войны территория СССР, переданная под управление Румынии, в административно-территориальном отношении была разделена на две части. Бессарабия и Северная Буковина были непосредственно включены в состав Румынии, а на территории Одесской области, запада Николаевской области и юга Винницкой области была создана особая административно-территориальная единица — Транснистрия[1695]. Административный центр Транснистрии находился сначала в Тирасполе, затем — в Одессе. Гражданским губернатором Транснистрии был назначен Г. Алексяну[1696]. В государственно-правовом отношении Транснистрия оставалась фактически под военным управлением[1697].

Среди руководства Румынии бытовало два подхода к политике в Транснистрии — либо румынизация этого региона, либо превращение его в «отстойник» для «нежелательного» населения — евреев, цыган и пр. В плане отношения к местному населению также имелись два подхода — шовинистический (Транснистрия рассматривалась как «враждебный славянский восток») и «лояльный», направленный на то, чтобы добиться расположения местного населения (такой позиции придерживались румынские чиновники — выходцы из Бессарабии). В итоге в отношении Транснистрии были применен «центристский» подход. Хотя политическая деятельность здесь была запрещена[1698], оккупанты пытались заигрывать с населением Транснистрии в экономической сфере[1699]. Экономике этого региона румынские власти придали замкнутый само-обеспечивающий характер, из-за чего здесь произошел резкий подъем торговли и коммерции[1700], достигнутый в том числе при участии румынского бизнеса. Уровень жизни местного населения, особенно в Одессе, был гораздо выше, чем в зоне германской оккупации[1701].

В то же время румынские власти с самого начала оккупации подвергли Транснистрию экономической эксплуатации, проводили реквизиции в сельском хозяйстве, в том числе вывоз в Румынию тракторов и других машин. В июне 1942 г. был утвержден список из 46 предприятий Одессы, подлежащих вывозу в Румынию. Население оккупированной территории было обложено тяжелым налоговым обременением. С 20 марта 1942 г. в Транснистрии была введена обязательная трудовая повинность[1702]. Румынские власти погрязли в коррупции, процветало взяточничество[1703]. В целом использование промышленности Транснистрии румынскими властями было неэффективным. Фактически положительные экономические результаты показывали только консервные заводы. Вывоз сельскохозяйственного сырья и машин привел к упадку сельскохозяйственного производства в регионе[1704].

Сферу образования румынские оккупанты пытались перестроить на основе «европейской культуры и христианской морали». В Одессе работали 50 школ и 20 лицеев (при советской власти было 132 школы)[1705]. 7 декабря 1941 г. возобновил работу Одесский университет[1706]. Румынские власти развивали деятельность в сфере культуры[1707]. В Одессе работали оперный театр и консерватория[1708]. В то же время в городе процветала «злачная» жизнь, работали десятки ресторанов и «бадег», распространились венерические заболевания[1709].

Румынские власти вели широкую антисоветскую пропаганду[1710]. В мае 1943 г. при Одесском университете был открыт Институт антикоммунистических исследований и пропаганды[1711], деятельность которого была направлена на «разоблачение лживости и ненаучности» коммунистической идеологии и борьбу с ней «во всех отраслях науки, искусства и повседневной жизни»[1712].

Оккупанты активно осуществляли политику румынизации Транснистрии. Во-первых, этот процесс имел этнический аспект — люди румынской (молдавской) национальности, которые составляли в Транснистрии не более 4,4 % населения, получили преимущества в сфере трудоустройства, образования и др.[1713] по отношению к основным этническим группам этого региона (украинцам и русским)[1714], которые составляли 85 % населения. Был создан «Молдаванский комитет»[1715], куда, ввиду малочисленности молдавского населения, принимали всех, у кого было хотя бы 25 % молдавской крови[1716]. В Одесский мединститут молдаване могли поступить без экзамена. Были открыты магазины «только для молдаван»[1717].

Во-вторых, этот процесс имел политический аспект, заключавшийся в румынизации нерумынского населения. В оккупационных учреждениях часто отказывались говорить с посетителями по-русски и по-украински. Изучение румынского языка было обязательным во всех учебных заведениях. «Уроки румынского языка» печатались в детском журнале[1718]. Проводилась румынизация детей в детских домах[1719]. Созданный в конце 1941 г. в Тирасполе Румынский научный институт занимался внедрением румынского языка. В Одесском университете были созданы Молдавский факультет[1720] и общеуниверситетская кафедра истории Румынии[1721].

Еще одним аспектом румынизации было переписывание истории. Оккупационные власти стремились доказать румынскую историческую принадлежность территории Транснистрии как минимум с VI в.[1722] В Одесском университете профессоры из Румынии — А. Болдур и С. Мехединц — читали лекции, утверждая, что «Транснистрия — [это] исконно румынская земля». Румынский народный университет, который функционировал с осени 1942 г. по февраль 1943 г., ставил своей целью «доказать [румынские] исторические судьбы Транснистрии» и «справедливость ведения войны с Советским Союзом»[1723].

В рамках реализации программы румынизации захваченных территорий СССР оккупанты предприняли меры по консолидации румынского населения Транснистрии. Осенью 1941 г. руководство Румынии отдало приказ осуществить перепись румынского (молдавского) населения, проживающего за Днестром. В итоге было насчитано, по разным данным, от 150 тыс.[1724] до 1,8 млн. человек[1725] (очевидно, эта цифра является чрезмерно завышенной). К июню 1943 г. с территории, оккупированной Германией, в подконтрольные Румынии регионы прибыло около 5 тыс. человек, из которых 4617 человек были расселены в Транснистрии, остальные — в Бессарабии. Для первых были «освобождены» украинские села (в основном в Рыбницком уезде), население которых было переселено в Очаковский уезд[1726]. Весной 1942 г. в Кагульский уезд Молдавии и Буджак были переселены румыны, прибывшие из Южной Добруджи, аннексированной Болгарией в 1940 г. Румынские власти рассматривали план по выселению из Бессарабии всего «нерумынского населения» общей численностью до 702 тыс. человек[1727].

Румынизация Транснистрии достигла пика в 1942 г., однако с весны 1943 г. была почти заброшена[1728] — очевидно, в связи с изменением ситуации на фронте. В целом румынизация этого региона осуществлялась намного слабее, чем в Бессарабии. Так, в Транснистрии, учитывая демографическую ситуацию, оккупанты отказались от издания на румынском языке большей части СМИ: из 17 газет и журналов — двенадцать выходило на русском и только пять — на румынском языке. В то же время в Бессарабии проводилась тотальная румынизация. За использование русского языка было предусмотрено суровое наказание[1729] (несомненно, такое же отношение было и к украинскому языку). Народные русские и украинские песни и танцы были запрещены. Румынские власти принуждали русских и украинцев менять фамилии на румынские[1730]. Оккупантам помогал их довоенный опыт борьбы с использованием в Бессарабии русского и украинского языков[1731].

Тем не менее в целом в румынской политике и пропаганде использовались более мягкие методы, чем в германской, вследствие чего первая была эффективнее второй. В румынской зоне оккупации среди населения было распространено «суждение, что немцы намного более жестокие и враждебные, чем румыны», и поэтому население Транснистрии «поздравляло себя с тем, что у них были румыны»[1732], а не немцы. Этим пользовались румынские оккупационные власти, ведя пропаганду так, чтобы это «затрудняло созревание ненависти» населения к захватчикам[1733].

Религиозная политика румынских оккупантов, во-первых, была нацелена на «рехристианизацию» захваченных территорий СССР в румынском духе. Эта политика существенно отличалась от германской, ввиду того что румыны в своей массе сами исповедовали православие. Второе ее отличие заключалось в запрете украинского религиозного сепаратизма. Взамен этого был осуществлен перевод православия под юрисдикцию Румынской православной церкви[1734]. В каждый храм был назначен румынский священник[1735]. Через церковные службы происходило внедрение румынского языка[1736]. В октябре 1941 г. в Транснистрию прибыла Румынская православная миссия (РПМ), целью которой было восстановление религиозной жизни в этом регионе[1737]. До ноября 1942 г. миссию возглавлял архимандрит Юлий (Скрибан). Он ориентировал работу РПМ на молдавское население. Затем во главе миссии встал митрополит Виссарион (Пую)[1738], при котором румынизация церковной жизни сократилась, и даже было отмечено некоторое «русофильство»[1739]. С декабря 1943 г. по март 1944 г. РПМ возглавлял архимандрит Антим (Ника)[1740].

Румынская православная миссия приняла меры по возрождению религии в Транснистрии. Были открыты духовная семинария, богословские курсы, женский и мужской монастыри (Свято-Пантелеймоновский и Свято-Архангело-Михайловский в Одессе). В школах и вузах были введены церковные обряды и преподавание Закона Божьего[1741]. В Транснистрии также действовала и Католическая миссия, и евангелические священники, прибывшие из Германии, которые обслуживали нужды 50 тыс. католиков и униатов и 50 тыс. протестантов. К концу 1943 г. в Одессе работали от 22 до 29 церквей. Во всей Транснистрии было 593 церкви и молитвенных дома, 118 находились в стадии ремонта и 57 строились[1742].

Национальная политика румынских оккупантов была направлена на деукраинизацию. Румынское руководство было уверено, что победа Германии приведет к созданию независимой Украины, которая потребует себе оккупированную Румынией территорию[1743]. Враждебность румынского руководства к Украине имела долгую историю, обусловленную тем, что Бессарабия и Буковина были объектом претензий обеих наций[1744]. Озабоченность Румынии «украинским вопросом» проявлялась на уровне правительства этой страны[1745]. В частности, И. Антонеску приказал выслать из Транснистрии «украинских шовинистов» и их сторонников[1746]. На территории региона любая украинская национальная деятельность, даже в культурной среде, подавлялась. Украинский язык был вытеснен из обихода и не преподавался в школах[1747].

Предпринятая румынскими властями деукраинизация Транснистрии практически не встретила сопротивления, так как в этом регионе не было предпосылок для развития украинского национализма, что и обусловило отсутствие проявлений украинского шовинизма и сепаратизма[1748]. Хотя оуновские пропагандисты пытались действовать в сельской местности, ведя пропаганду самостоятельности Украины под протекторатом Германии и вербуя в У ПА[1749], в целом их деятельность на территории, оккупированной Румынией, не была масштабной. Деятельность ОУН местным населением была встречена враждебно, и оуновцы не нашли соратников даже среди украинского населения[1750]. В основном деукраинизация Транснистрии вызвала протесты со стороны украинских национальных деятелей в самой Румынии, которые в этой связи жаловались на румынские власти в германское посольство в Бухаресте[1751]. Кардинальное отличие румынской и германской политики в отношении украинского вопроса вызвало протест со стороны ОУН, которая в своих документах утверждала, что «в то время как Германия стремится обеспечить национальную свободу всех народов Европы… украинцы в Буковине и Бессарабии… остаются без национальных школ, национальной церкви, своих экономических институтов, газет, общественных организаций»[1752].

В противовес украинскому фактору румынские власти с чисто утилитарными целями сделали ставку на русский национальный фактор (в чем также проявилось отличие румынской политики от германской). Русский язык был признан в Транснистрии официальным, наравне с румынским и немецким. В Одессе был открыт русский театр, издавалась русскоязычная пресса. На историко-филологическом факультете Одесского университета работали отделение русского языка и литературы и кафедра русской истории[1753]. Практически открыто действовали русские национальные организации[1754]. Мэр Одессы Г. Пынтя общался с горожанами по-русски, за что пользовался среди них уважением. Причиной того, что румынские власти сделали ставку на русский фактор, было ожидание ими ликвидации российской государственности после поражения СССР в войне с Германией, после чего русский фактор не представлял бы для Румынии никакой политической угрозы. Косвенной причиной также было наличие среди румынских чиновников выходцев из Бессарабии, которые симпатизировали русской культуре[1755].

Сходство румынской и германской национальной политики состояло фактически только в попытке опереться на местное румынское (молдавское) и немецкое население соответственно. Однако эта политика потерпела такую же неудачу, как и усилия германских оккупантов в отношении фолькс-дойче, — многие молдаване, по выводам румынских властей, не питали «осознанный» румынский национализм[1756]. Часть жителей Транснистрии, получивших статус «фольксрумын», вообще не были румынами (молдаванами) по национальности[1757].

Особым фактором политической ситуации в Транснистрии были румыно-германские взаимоотношения, которые характеризовались «беспрерывными трениями, конфликтами и прямыми столкновениями». В румынской печатной и особенно устной пропаганде постоянно звучали «антинемецкие нотки»[1758]. Румынские власти завуалированно выражали неприязнь к Германии, подчеркивая, что политика Румынии на оккупированной территории СССР по сравнению с германской весьма умеренная[1759]. Значительное число румынских чиновников и офицеров было настроено антигермански и англофильски[1760].

Тем не менее Германия оказывала определенное влияние на политическое положение в Транснистрии. В этом регионе действовали германские военные органы, в том числе управлявшие Одесским портом, работало германское генконсульство[1761]. В качестве платежного средства применялась немецкая оккупационная марка, а не леи, что вызывало беспокойство румынских властей[1762]. В Одессе читал лекции германский профессор-филолог Г. Рейхенкрон, который с точки зрения языкознания пытался обосновать права Германии на территорию СССР. Немцы наряду с румынами (а также итальянцами и японцами) де-факто являлись «этнической элитой» Транснистрии[1763].

Истинное отношение румынских властей к населению Транснистрии было колонизаторским. В этом регионе открыто русофобской политики румынские оккупационные власти не проводили — в отличие от Бессарабии, где в период оккупации была реализована программа дерусификации[1764] (румынские власти, стремясь создать мононациональную страну, планировали минимизировать «славянский фактор», использованный СССР при возвращении Бессарабии в 1940 г.)[1765]. Тем не менее многие румынские чиновники в Транснистрии рассматривали русских «как захватчиков, узурпаторов, которые захватили эту исконно румынскую землю»[1766]. Отношение румынских властей к местному населению было соответствующим. Сразу после взятия Одессы оккупанты арестовали не менее 7 тыс. человек из числа мужского населения города и отправили их в Румынию как «военнопленных» (очевидно, в качестве мести за то, что сначала долго не могли взять город, а затем — воспрепятствовать эвакуации Красной армии). Были осуществлены казни реальных и мнимых «советских активистов» (людей, у которых были обнаружены не только партбилеты, но также членские книжки Осоавиахима и МОПР) и заложников[1767]. Многих юношей и девушек, отнесенных к категории «подозрительных», румынские оккупанты арестовали, пытали и казнили[1768]. Транснистрия стала лагерем смерти для 100 тыс. советских и румынских евреев[1769]. Летом 1942 г. из Бессарабии в концлагеря Транснистрии было выслано 6,1 тыс. цыган[1770].

С конца января 1944 г., в связи с приближением фронта, в Транснистрии было введено военное управление под командованием генерала Г. Потопяну. Название региона теперь звучало как «Военная администрация между Днестром и Бугом»[1771]. Однако фактическая власть перешла к германскому военному командованию. Очевидцы отмечали, что «чем ближе к Одессе приближался фронт, тем либеральнее становилась румынская администрация». Оккупанты осуществили освобождение большого количества заключенных перед передачей управления представителям Третьего рейха, а румынские судебные чиновники и жандармские офицеры просили одесситов выдать им справки о том, что они хорошо обращались с местным населением[1772].

Итогом румынской оккупации стала депопуляция Транснистрии. Так, население Одессы уменьшилось с 700 тыс. до 300 тыс. человек[1773] (в 2,3 раза). Экономические последствия оккупации были также крайне тяжелыми. Действия румынских оккупантов вызывали отторжение населения и в других частях оккупированной территории СССР. По сообщениям германских источников, в Ростовской области в начале 1943 г. «отношение населения к румынам обострялось ежедневно», в первую очередь потому, что «румынские солдаты во время отступления все беспощадно грабят и воруют». В Крыму румынские войска воспринимались местным населением также негативно[1774].

В период Великой Отечественной войны выявилось, что свои планы на Северное Причерноморье строили еще несколько стран. В рамках реализации планов Б. Муссолини по воссозданию «Римской империи» Италия выдвинула территориальные требования, которые простирались до Венгрии и Румынии. Хотя руководство Германии дало понять дуче, что бассейн Дуная и Черного моря входит в сферу интересов рейха[1775], в мае 1941 г. МИД Италии муссировал вопрос об участии в нацистской агрессии против СССР путем отправки войск в Одессу[1776]. Б. Муссолини осознавал, что участие Италии в начатом Германией переделе Восточной Европы и обещание А. Гитлера превратить Украину в «общую базу продовольственного и военного снабжения» останутся пустым звуком, если Италия «физически» не будет присутствовать на захваченной территории СССР. Третий рейх не планировал привлекать Италию к агрессии против Советского Союза, однако дуче направил в июле 1941 г. на советско-германский фронт итальянскую армию, а осенью 1942 г. на оккупированную территорию СССР — миссию для изучения возможностей ее экономической эксплуатации в послевоенные годы[1777]. Отдельные территории СССР были оккупированы итальянскими войсками — в частности, город Енакиево Донецкой области[1778]. Итальянское консульство в захваченной румынами Одессе развернуло пропагандистскую деятельность с целью показать местному населению, что в случае перехода этого региона под контроль Италии здесь стало бы «гораздо больше… порядка… свободы, культуры», а также пыталось получить контроль над местным университетом, выражая готовность финансировать это учебное заведение и приглашать преподавателей из Италии. В стенах консульства и созданного в Одессе Антикоммунистического института проводились лекции на темы «Новая Италия», «Дуче Бенито Муссолини и его учение», «Об итальянском корпоративном строе», «Капитал в фашистской Италии». В Одессе было основано Общество итальянской культуры[1779]. Однако после военных поражений, нанесенных Красной армией, Б. Муссолини стал высказываться, что страны оси должны искать «жизненное пространство» не в СССР, а в Африке[1780]. Разгром итальянской армии под Сталинградом свел возможность участия Италии в переделе советских земель к нулю.

На Северное Причерноморье определенные планы строила Болгария, которая в 1940–1941 гг. приобрела опыт аннексии ряда территорий, включая черноморские (Южная Добруджа). В конце октября 1941 г. представители руководства Болгарии проявляли заинтересованность в судьбе болгарского населения СССР[1781]. В оккупированном Крыму развили деятельность болгарские националисты во главе с полицмейстером Симферополя Федовым, были созданы болгарские полицейские отряды. Хотя Германия была заинтересована в вовлечении Болгарии в войну против СССР[1782], этого не произошло и советские территории под болгарскую оккупацию не попали.

Турция также проявляла интерес к Северному Причерноморью. В сентябре 1941 г. Германию посетил один из лидеров пантюркистского движения генерал Нури-паша, который неофициально информировал нацистское руководство о притязаниях Турции на Крым, Кавказ, Среднюю Азию, а также Ирак, Иран и Сирию[1783]. В октябре 1941 г. президент Турции И. Инёню направил на оккупированную территорию СССР миссию в составе начальника Академии Генерального штаба Турции А. Ф. Эрдена и отставного генерала Х. Э. Эркилета, которые в том числе посетили Крым[1784]. К середине 1942 г. Германии практически удалось склонить Турцию на свою сторону. В августе 1942 г. руководство этой страны информировало Берлин о своей заинтересованности в ряде советских территорий[1785]. Турция сосредоточила у границ СССР 26 дивизий. Однако после разгрома вермахта под Сталинградом вопрос о вступлении Турции в войну на стороне Германии более не возникал[1786].

«Японцы объединяют Азию против СССР»: положение на Дальнем Востоке

В предвоенный и военный период на Дальнем Востоке основными национальными и религиозными факторами, которые оказывали воздействие на внешнеполитическое положение СССР, были буддизм и панмонголизм. 4 августа 1927 г.

нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин в своем письме лидеру советских «безбожников» Ем. Ярославскому указал на то, что важнейшим для советской политики в Восточной и Южной Азии является «буддийский фактор». С помощью буддийской общины руководство СССР планировало распространить коммунистическую революцию в Тибет, Внутреннюю Монголию, Синьцзян и Кашгар, в том числе с целью не позволить Японии усилить свои позиции в Восточной Азии. Возлагались надежды и на китайскую революцию. На санкционированном властями Всесоюзном соборе буддистов в январе 1927 г. было принято воззвание к верующим-буддистам Монголии, Тибета и Индии, в котором буддисты всего мира были призваны «решительно протестовать против настойчиво подготовляемой мировым империализмом новой интервенции в Китае и поддерживать всеми силами освободительную борьбу китайского народа»[1787].

Однако идеи о продвижении мировой революции в Восточную Азию не были реализованы. В первую очередь свою роль сыграл китайский фактор. Ситуация в Китае характеризовалась серьезными внутренними конфликтами и фактическим распадом страны на несколько автономных регионов под властью военных правителей («Эра милитаристов»). Так, на северо-востоке Китая правила Фэнтяньская клика[1788] во главе с Чжан Цзолинем (до 1928 г.) и Чжан Сюэляном (в 1928 г.). Положение Монгольской Народной Республики — главного союзника СССР не только в Азии, но и во всем мире, — было непрочным именно из-за того, что китайские властители не признавали независимость МНР. Несмотря на то что слабый раздробленный Китай не предпринимал реальных шагов по захвату Монголии, советское руководство понимало реальность угрозы китайской интервенции и захвата Монголии. Во Внутренней Монголии, которая не смогла отстоять свою независимость от Китая, переплелись интересы всех сопредельных государств Дальнего Востока — МНР, Китая, Японии и СССР. Советское посольство в Монголии было уверено, что через территорию Внутренней Монголии Япония сможет в случае надобности предпринять активные действия на окраинах Китая, «привлекая на свою сторону малосознательных и веками угнетенных Китаем туземцев»[1789].

В 1927 г. обстановка в Восточной Азии осложнилась. Советское руководство констатировало усиление «агрессивной политики» Великобритании, Франции и Японии в этом регионе[1790]. Из-за революционных событий в Китае чрезвычайно обострились советско-британские отношения — Великобритания разорвала дипломатические и торговые отношения с Советским Союзом, спровоцировала китайские антисоветские силы на проведение агрессивных акций по отношению к СССР. Для Советского Союза весь 1927 г. стал годом «военной тревоги». В 1928 г. к власти в Китае пришел Чан Кайши, который занял открыто антикоммунистическую позицию. В том же году окончательно провалились попытки СССР наладить отношения с Тибетом.

После этого советское руководство пересмотрело свою политику, ранее направленную на союз с буддийскими силами для продвижения революции в Восточной Азии. Теперь противодействие «интернациональной роли буддизма» было обозначено «одной из [перво]очереднейших задач». Буддийская конфессия стала рассматриваться не иначе как «реакционная сила мирового масштаба»[1791]. Такому изменению политики по отношению к буддизму способствовали не только внешне-, но и внутриполитические факторы — главным образом форсирование коллективизации сельского хозяйства.

В 1929 г. произошел советско-китайский вооруженный конфликт на КВЖД, охвативший значительные области Маньчжурии. Сохранялась опасность китайской интервенции в МНР, которую понимало не только руководство СССР, но и простые граждане в приграничных регионах страны, среди которых ходили соответствующие слухи. В августе 1929 г. Коминтерн объявил, что «империалистические державы», в том числе Япония, США, Великобритания и Франция, а также китайские милитаристы, «провоцируя войну на Дальнем Востоке, сосредоточивая военные силы на границе СССР и Монголии, рассылая своих эмиссаров по народным республикам, созывая совещания предателей дела монгольской независимости, князей и богатейших лам… готовят все новые и новые попытки ликвидировать самостоятельное существование… Монголии и Тувы». Советские власти опасались, что, разгромив МНР, иностранные интервенты попытались бы ликвидировать «советскую автономию трудящихся бурято-монгол», о чем свидетельствовала «активизация» антисоветски настроенного буддийского духовенства в пограничных районах Бурят-Монгольской АССР в 1929–1931 гг.[1792]

В начале 1930-х гг., в связи с массовой коллективизацией и сопутствовавшими ей репрессиями, внешнеполитическое воздействие «буддийского фактора» на ситуацию внутри СССР усилилось. Среди части бурятского населения стали расти эмиграционные настроения — как указывало ОГПУ, под воздействием «эмиссаров закордона» и лам приграничного Цугольского дацана[1793]. Обвинение буддийских священнослужителей в «зарубежных антисоветских связях» стало одним из оснований кампании массовых репрессий в отношении ламства. Советские пропагандисты отмечали «опасное» для СССР усиление «буддийского фактора» не только на советском Дальнем Востоке и в странах Восточной Азии, но и во всем мире (возникали новые общины, открывались храмы, проводились религиозные конференции)[1794].

На международное положение СССР в Восточной Азии оказывала значительное влияние идеология панмонголизма. Эта политическая доктрина, зародившаяся в начале XX в. в среде бурятской интеллигенции (Ц. Ж. Жамцарано, Э.-Д. Ринчино) и религиозных деятелей, заключалась в объединении Монголии с Внутренней Монголией, Бурятией, Калмыкией, а также монголоязычными областями Синьцзяна и Тувы, что, по мнению авторов доктрины, позволило бы восстановить исторический ареал проживания монголов и превратить вновь созданную страну в действительно самостоятельное, суверенное государство, независимое от России, Китая и Японии[1795].

Свое воплощение эти идеи нашли во время Гражданской войны, когда в 1919 г. бурятские и монгольские панмонголисты при поддержке Японии и атамана Г. М. Семенова пытались осуществить создание «Великой Монголии» («Даурское правительство») во главе с одним из высших лам Внутренней Монголии Нэйсэгэгэном Мэндэбаяром[1796].

Панмонгольские идеи возникали и в кругах, стоявших на лояльных по отношению к Советскому государству позициях. В 1921 г. Хамбо-лама Агван Доржиев обратился в НКИД РСФСР с предложением расширить территорию Монголии — вновь приобретенного союзника Советской России — вплоть до Тибетского нагорья[1797].

Однако панмонголизм не был положительно воспринят советским руководством. Одной из причин негативного отношения к этой доктрине в СССР стало признание Монголии — как Внутренней, так и Внешней (МНР) — частью Китая, что было закреплено в подписанном 31 мая 1924 г. соглашении между СССР и Китаем. Советское руководство формально признало Монголию частью Китая (но при этом не собиралось выполнять этот пункт соглашения) ввиду того, что китайская революция была последней надеждой большевиков на «мировой пожар». К тому же панмонголизм, как любой национализм, был враждебен интернационализму, поставленному во главу большевистской идеологии[1798].

Во-вторых, проявления панмонгольской идеологии были опасными для советских властей по внутриполитическим причинам — особенно в Бурят-Монгольской АССР как приграничном регионе, непосредственно примыкавшем к Монголии.

В-третьих, распространение идей панмонголизма в МНР было для советского руководства не менее опасным. Популярности этой идеологии был дан новый толчок революционными событиями в Китае, породившими надежды на то, что приход коммунистов к власти в этой стране позволит решить проблему национального самоопределения Внутренней Монголии. Большая часть руководства МНР выступила за объединение с китайской Внутренней Монголией[1799]. Высказывались в том числе идеи такого объединения «на основах федерации с революционным Китаем»[1800]. Хотя в 1927 г. в кругах советской дипломатии муссировались идеи о жизненной необходимости объединения Монголии и Внутренней Монголии, эта инициатива не была воплощена в жизнь ввиду изменения внешнеполитической ситуации в регионе в негативную для СССР сторону. К началу 1928 г. советское руководство приняло решение, что объединение МНР и Внутренней Монголии «может повести к крайне тяжелым результатам». Было высказано опасение, что, если МНР станет «играть роль Пьемонта» (то есть государства, инициировавшего объединение итальянских земель в XIX в.), то «ее задушат»[1801] (очевидно, в первую очередь под «душителями» имелись в виду Китай и Япония).

Таким образом, восприятие панмонголизма в Советском Союзе было резко отрицательным ввиду того, что, во-первых, эта идеология допускала будущее бурятского и калмыцкого народов вне СССР и, во-вторых, она имела «национальную», а не «интернациональную» природу. Советское руководство ставило задачу всеми мерами бороться с панмонголизмом[1802]. Распространялись заявления, что панмонголизм является «контрреволюционным лозунгом», способствовавшим сплочению «сил реакции» против СССР, игравшим на руку «китайским милитаристам», а также западным «империалистам» для осуществления их «агрессивных интервенционистических намерений против революционной Монголии и СССР»[1803]. Обвинения в поддержке панмонголизма стали одним из инструментов репрессивной кампании в Бурят-Монголии и Калмыкии[1804].

Большое воздействие на международное положение СССР на Дальнем Востоке в 1920-х и 1930-х гг. оказала деятельность тибетского духовного иерарха Панчен-ламы IX[1805]. В ноябре 1923 г. Панчен-лама перешел в оппозицию к Далай-ламе из-за недовольства новой фискальной политикой тибетского правительства, ущемлявшей интересы крупных тибетских землевладельцев, в том числе самого Панчен-ламы. После этого он покинул Тибет и направился в Китай[1806]. В феврале 1925 г., проделав длинный путь с остановками в Ланьчжоу, Сиане и других городах Китая, Панчен-лама прибыл в Пекин. В 1925–1926 гг. китайские власти помогли иерарху основать представительства в Пекине, провинциях Цинхай и Сычуань, а также в Индии. В октябре 1926 г., по приглашению князей Внутренней Монголии, Панчен-лама прибыл в Мукден[1807]. С этого времени он стал играть важную роль в международной политике на Дальнем Востоке[1808].

В первые годы пребывания Панчен-ламы в Китае отношение к нему в СССР было нейтральным и даже благожелательным. ОГПУ считало, что Панчен-лама настроен даже «просоветски», но условия, в которые он был поставлен в китайской эмиграции, не давали ему возможности декларировать свое «положительное» отношение к СССР. Сказывался также и тот факт, что «русофильская партия» в Тибете в большинстве своем состояла из сторонников Панчен-ламы[1809].

Панчен-лама обладал высоким авторитетом среди буддийского духовенства СССР. Ламы Цонгольского дацана в поисках поддержки из-за рубежа отправили Панчен-ламе письмо, в котором просили его в союзе с «сильнейшими державами» спасти бурятский народ от «узурпаторов-большевиков»[1810]. На действительных или мнимых предсказаниях Панчен-ламы основывались антисоветские слухи, имевшие распространение в Бурятии[1811].

В декабре 1926 г. советский полпред в Монголии П. М. Никифоров предложил советскому руководству установить по отношению к Панчен-ламе «активное отношение» и как можно скорее «изъять» его «из обихода японской и английской политики». Он считал, что дальнейшее пребывание Панчен-ламы в Китае могло иметь для политики СССР в МНР и Внутренней Монголии «нежелательные последствия». Поэтому нужно было содействовать возвращению Панчен-ламы в Тибет, для чего «помочь ему бежать из Китая»[1812]. О ГПУ, в свою очередь, вынашивало план приглашения Панчен-ламы через Монголию в Ленинград, где располагалось Временное духовное управление буддистов СССР[1813]. Таким образом, переезд Панчен-ламы в МНР был для советского руководства нежелательным, так как в условиях практически тотальной религиозности населения Монголии и неустойчивости власти МНРП[1814] деятельность Панчен-ламы в этой стране не находилась бы под советским контролем.

Однако ни в СССР, ни в МНР Панчен-лама не приехал. Стало ясно, что его не удастся переманить на советскую сторону и он останется в Китае, работая в связке с китайскими властями. Поэтому отношение к Панчен-ламе со стороны советского руководства стало негативным. Уже в 1927 г. аксиомой стал факт «использования» Панчен-ламы «империалистическими силами» в целях борьбы с большевизмом, обвинение его в связи с «китайскими реакционными кругами», а также с «японской и английской агентурой». Панчен-лама стал рассматриваться и как политический сподвижник враждебных по отношению к СССР правительств Китая и Японии, и как агент японской и китайской разведок, которому якобы «передаются все сведения» из МНР[1815].

Основную роль в развитии внешнеполитической деятельности Панчен-ламы играли Китай и Япония, которые вступили в соперничество за влияние на него[1816]. Однако китайцы закономерным образом держали здесь первенство. Для советского руководства ко второй половине 1926 г. стало ясным, что Панчен-лама полностью оказался в орбите политики китайских властей, которые уделяли большое внимание использованию авторитета и влияния этого буддийского иерарха среди монгольского населения, чтобы облегчить удержание монголов под своим контролем. Правительство Чжан Цзолиня стремилось использовать в своих целях авторитет Панчен-ламы также для антисоветской деятельности во Внутренней Монголии и МНР[1817].

Тем не менее японцы тоже старались привлечь Панчен-ламу к сотрудничеству. В сентябре 1926 г. он был приглашен на съезд князей и лам Внутренней Монголии в Нагасаки, состоявшийся под лозунгами «объединения азиатских народов» и «борьбы с большевизмом»[1818]. Советские дипломаты считали, что Япония сможет использовать Панчен-ламу для реализации своих планов во Внешней и Внутренней Монголии, взамен на предоставление ему «средств для его дальнейшего благочестивого существования»[1819]. Действительно, японцы предоставили Панчен-ламе почетную охрану, специальные поезда для курсирования между Пекином и Внутренней Монголией, оплачивали срочный ремонт монастырей, открыли личные счета в японских банках[1820]. При ставке Панчен-ламы находились советники-японцы[1821].

Возвращение Панчен-ламы в Мукден в конце 1929 г., по мнению советских дипломатов, доказывало, что его деятельность была связана с японской политикой на Дальнем Востоке, в особенности в ее монгольском аспекте. Отзыв Панчен-ламы в Мукден обосновывался тем, что японский план военного похода на МНР был отложен, так как те китайские силы, которые могли бы его поддержать, оказались не способны это сделать. Поэтому Панчен-ламу японцам «пришлось водворить на прежнее место в Мукден и законсервировать для будущего»[1822].

Однако советские дипломаты ошибались. Панчен-лама был по-прежнему вовлечен в реализацию не японской, а китайской внешнеполитической программы. В мае 1931 г. состоялась встреча Панчен-ламы с Чан Кайши. 1 июля 1931 г. гоминьдановское правительство даровало Панчен-ламе титул «Великий магистр бесконечной мудрости, защитник нации и распространитель доктрины»[1823]. Начатое в сентябре 1931 г. вторжение Японии в Маньчжурию Панчен-лама воспринял отрицательно. В марте 1932 г., находясь в Гуйсуе[1824], он отправил телеграмму «всему народу Китая», в которой выступал против японской агрессии. В декабре 1932 г. Гоминьдановское правительство назначило Панчен-ламу уполномоченным по западным приграничным землям. Для реализации этой миссии в 1933 г. он прибыл в Батухалку (Байлинмяо) во Внутренней Монголии[1825]. После смерти Далай-ламы XIII (1933 г.) Панчен-лама при поддержке китайских властей активизировал свою деятельность на границах Тибета. При попытке вернуться в Тибет в сопровождении китайских войск и чиновников 1 декабря 1937 г. Панчен-лама IX скончался в восточнотибетском городе Джэкундо (ныне — Юйшу).

Важнейшим вопросом является выяснение истинных политических воззрений самого Панчен-ламы. Сделать это достаточно сложно, так как его мнения по тем или иным политическим вопросам в основном транслировались через посредничество китайских и японских властей и СМИ. Тем не менее, очевидно, не следует говорить о наличии у Панчен-ламы собственных сугубо антисоветских намерений. Очевидно, что он оказался заложником своего шаткого положения. Возможно, Панчен-лама мог решиться на посещение СССР как минимум из интереса изучить ситуацию в Советском государстве, где власти стали строить новое общество и буддизм не подвергался прямым гонениям до конца 1920-х гг. На это могли повлиять и связи тибетцев с советским буддийским лидером Хамбо-ламой Агваном Доржиевым. Поэтому китайские власти стремились всеми мерами оградить Панчен-ламу от влияний извне. Когда просоветски настроенный в то время Н. К. Рерих в 1926–1927 гг. во время пребывания в Урге пытался выехать на переговоры с Панчен-ламой, китайские власти не дали ему визы[1826]. В высказываниях Панчен-ламы, направленных против коммунизма, на наш взгляд, проявились его стремления защитить буддийскую конфессию, которая с конца 1920-х гг. подвергалась жестоким преследованиям в СССР, Монголии и Туве.

В целом в период с 1925 по 1937 г. Панчен-лама являлся деятелем международного масштаба, вольно или невольно связавшим интересы всех государств Восточной Азии — Китая, Монголии, СССР, Тибета и Японии, каждое из которых, как минимум, рассматривало возможность использования деятельности буддийского иерарха в своих интересах[1827]. Советское руководство пыталось минимизировать возможное негативное для СССР использование «фактора Панчен-ламы». Когда советскому руководству стала ясной бесперспективность этого намерения, Панчен-лама был зачислен в разряд врагов Советского государства и его союзников — МНР и Тувы. Китайские и японские власти стремились использовать авторитет Панчен-ламы для расширения своего влияния на Внутреннюю Монголию и МНР. Для китайцев появление Панчен-ламы в Китае было удачным, так как сепаратистские тенденции во Внутренней Монголии, инспирированные отделением МНР от Китая, представляли для китайских властей опасность и фактически они не имели рычагов, чтобы удержать монголов в орбите своего влияния.

Авторитет Панчен-ламы стал наиболее действенным инструментом для ведения пропаганды против СССР и МНР. Этот иерарх стал для Китая, Японии и части антисоветски настроенного монгольского населения объединяющей фигурой, способной вести борьбу с «красной опасностью»[1828]. Деятельность Панчен-ламы по духовной поддержке верующих-буддистов Китая, Монголии и СССР совпала с интересами Китая и Японии в этом регионе, которые стремились направить ее на борьбу с влиянием Советского Союза. Поэтому такая деятельность Панчен-ламы представляла угрозу для СССР. Тем не менее в реальности Панчен-лама даже при поддержке китайских войск вряд ли бы решился на военный поход против МНР и тем более СССР. Так считал и тибетский посол в Монголии, указывая на то, что Панчен-лама, как лицо высшей духовной иерархии, «не мог заниматься военными делами»[1829].

На рубеже 1920-х и 1930-х гг. важную роль во внешнеполитическом положении СССР на Дальнем Востоке стал играть японский фактор. После короткого «затишья» в советско-японских отношениях ситуация изменилась к худшему, когда в декабре 1926 г. к власти в Японии пришел император Хиро-хито, а в апреле 1927 г. премьер-министром этой страны был назначен Г. Танака. С этого времени советское руководство все чаще стало получать по разным каналам сообщения о разработке Японией планов военного нападения на СССР[1830], а также о том, что японское правительство намечает новый курс «на объединение народов Азии… против СССР». Особо подчеркивалось, что это начинание «будет проводиться в большей степени через буддийское духовенство и религию»[1831].

После захвата в 1931 г. Японией Северо-Восточного Китая и создания на этой территории марионеточного государства Маньчжоу-Го регулярными стали советско-маньчжурские (де-факто — советско-японские) пограничные столкновения. Под предлогом «защиты японских подданных» происходила переброска японских войск к границам СССР. При покровительстве и непосредственной помощи японских властей в Маньчжурии формировались русские белогвардейские части[1832].

Советское руководство не сомневалось, что агрессивные устремления Японии будут базироваться на «буддийском факторе», так как эта религия вполне «приспособилась… для обслуживания империалистической политики» Японии[1833]. Было выявлено, что японское правительство ведет «напряженную работу по организации всебуддийского центра», из которого стали «исходить решительные попытки подчинить японскому влиянию буддийскую часть населения Китая, Тибета и Индии»[1834]. Материалы ВКП(б) и Коминтерна, сообщавшие о подготовке Японией агрессии против Советского Союза и его союзников, включавшей «сосредоточение военных сил на границе СССР и Монголии» и «рассылку… эмиссаров по народным республикам», подчеркивали участие «богатейших лам» в этих акциях японцев[1835]. В советской пропаганде непременно подчеркивался «буддийский фактор» в агрессивных планах Японии — утверждалось, что «подготовка нападения на советский Дальний Восток происходит при большом участии японских церковников», а «религиозные организации Японии ведут бешеную антисоветскую агитацию, призывая захватить советское Приморье»[1836]. Один из деятелей Союза воинствующих безбожников А. Долотов апеллировал к «негативной» исторической роли буддизма, сообщая, что во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. «буддийское духовенство Японии именем будд благословляло японцев убивать русских»[1837].

Приграничные к СССР Китай и Монголия занимали одно из главных мест в экспансионистских планах Японии. В 1931 г. японская армия оккупировала Северо-Восточный Китай, где в 1932 г. было образовано марионеточное государство Маньчжоу-Го. Военная опасность для СССР в дальневосточном регионе многократно усилилась. В октябре 1936 г. Германия и Япония подписали протокол о военно-политическом сотрудничестве, через месяц переросший в Антикоминтерновский пакт. В июле 1937 г. Япония начала агрессию против Китая, а в 1938–1939 гг. спровоцировала прямое вооруженное столкновение с Советским Союзом у озера Хасан и на реке Халхин-Гол, которое закончилось поражением Японии.

Япония активно пыталась использовать в своих целях панмонгольский фактор. В 1937 г. при помощи японских спецслужб во Внутренней Монголии был созван Монгольский конгресс и образовано прояпонское «автономное правительство»[1838], которое возглавило созданное на территории центральной части Внутренней Монголии марионеточное государство Мэнцзян[1839]. Япония призывала все монгольские народы, в том числе советских бурят и калмыков, к созданию собственного единого государства, при этом пропагандируя культурную и расовую близость монголов и японцев[1840].

Такое развитие событий таило опасность для СССР. Контроль над Монголией для советского руководства был очень важен из-за стратегического положения этой страны, особенно после создания на северо-востоке Китая государства Мань-чжоу-Го — марионеточного «протектората» Японии. Осенью 1937 г., с целью удержания МНР под контролем и предотвращения японской интервенции, в эту страну были введены советские войска[1841]. Советская пропаганда постоянно пыталась убедить монголоязычные народы, что «идея панмонголизма… ведет к ликвидации независимости Монголии и передаче судьбы монгольского народа в руки японских империалистов»[1842].

Руководство СССР пыталось противостоять японскому влиянию на «панмонгольскую» идеологию и деятельность, сопряженную с «буддийским фактором», который якобы «подпитывал» эту идеологию[1843]. Советская пропаганда подчеркивала, что «японское командование придает большое значение вопросу об объединении монгольских ламаистов и японских буддистов»[1844]. Панмонголисты были названы «верными слугами» Японии[1845], которая еще со времен Гражданской войны в России выставляла себя ярым сторонником создания «Великой Монголии»[1846] и даже пыталась с помощью атамана Г. М. Семенова «создать марионеточное „панмонгольское государство“». В то же время отмечался положительный опыт противодействия панмоголизму и японскому влиянию, когда в период создания в 1923 г. Бурят-Монгольской АССР советские власти «не испугались» Японии и оказали отпор противникам создания этой республики, которые считали, что «это будет на руку японским империалистам» и «создаст благоприятную обстановку для японской агитации и пропаганды панмонголизма»[1847].

После Халхин-Гола советско-японские отношения постепенно вошли в стадию относительной нормализации, которая ознаменовалась подписанием 13 апреля 1941 г. пакта о нейтралитете (сроком на пять лет). Затем панмонгольский и буддийский факторы в международном положении СССР на Дальнем Востоке проявились вновь в августе 1945 г., когда Красная армия, сражаясь с японскими войсками, вступила на территорию Внутренней Монголии и Маньчжурии. Советские политработники отмечали, что, несмотря на многолетнюю прояпонскую пропаганду, в том числе основанную на «буддийском факторе», среди населения Маньчжурии и Внутренней Монголии были «очень сильны антияпонские настроения». Они ярко проявились в «нежелании целого ряда маньчжурских и монгольских частей сражаться за интересы японцев». Хотя вначале напуганные японской пропагандой монголы испытывали большой страх перед советскими войсками и боязливо сторонились советских бойцов и офицеров, постепенно отношение монголов к Красной армии стало доброжелательным.

Относилось это и к буддийским священнослужителям — когда к монастырю Улан-Халга-сумэ подошли советские части, навстречу им вышла делегация с флагами, которая приветствовала приход Красной армии. На следующий день насельники монастыря прислали в подарок советским воинам несколько баранов и другие съестные припасы. Ламы монастыря Баин-Хошун-сумэ, встретив двух советских офицеров, преподнесли им хадаки[1848], угостили бараниной и сказали: «Мы рады, что пришли русские и выгнали японцев. Мы будем молить Бога за победу русской армии». Ламы позволили себя сфотографировать и выразили готовность подписать воззвание к монгольскому населению. Хотя отмечались некоторые случаи негативного отношения к советским войскам (в частности, в расположении одной из частей Забайкальского фронта был арестован лама, который, по утверждению советских политработников, «имел при себе банку стрихнина, которым пытался отравлять колодцы»), монголы приветствовали Красную армию, надеясь на то, что после разгрома Японии будет положительно решен «монгольский вопрос». Была создана инициативная группа (Комиссия по установлению связи с Советским Союзом), которая выдвинула предложение о создании во Внутренней Монголии самоуправления или о присоединении этого региона к МНР[1849].

В целом следует отметить многоплановую внешнеполитическую роль буддийского фактора. Он являлся в том числе причиной постоянного стремления советского руководства поставить буддийскую конфессию под контроль[1850]. С конца 1920-х гг. советские власти стали идентифицировать буддизм с врагами СССР и коммунизма в Азии[1851], так как противники Советского Союза — в первую очередь Китай и Япония — широко использовали «буддийский фактор» в своих интересах.

Тем не менее внутри самой Японии буддийский фактор не играл первой роли. Японское руководство использовало его в большей степени для мобилизации полезного для себя общественного мнения в других странах Азиатско-Тихоокеанского региона. Главной идеологической мобилизующей силой внутри Японии был синтоизм, который имел статус государственной религии с 1868 г. Повышение статуса синтоизма происходило в том числе за счет умаления буддийской конфессии, когда большинство буддийских ритуальных предметов было изъято и уничтожено, а храмы переданы синтоистам[1852]. Синтоизм, представлявший собой древнейшую религиозную систему Японии и имевший весьма глубокие корни в народе, был превращен в систему политической пропаганды японской монархии. Поэтому эта религиозно-идеологическая система представляла для СССР опасность гораздо большую, чем буддизм. Советские власти четко осознавали это, в частности, во время присоединения Южного Сахалина. В докладной записке начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрова на имя члена политбюро А. А. Жданова, датированной 18 сентября 1946 г., говорилось о необходимости «принять меры к тому, чтобы полностью устранить официальный характер синтоистского культа, пресечь использование синтоистских храмов в целях восхваления японской монархии, пропаганды идеологии милитаризма и расовой исключительности». Как положительный факт отмечалось то, что в самой Японии государственный синтоизм, связанный с поклонением императору, приказом американской военной администрации был запрещен, а синтоистская конфессия отделена от государства[1853].

Буддизм в Японии пребывал в опале вплоть до окончания Второй мировой войны, когда в этой стране была восстановлена свобода вероисповедания[1854]. Поэтому «буддийский фактор» в агрессивных планах Японии, направленных против СССР, раздувался советской пропагандой искусственно. Тем более что Советский Союз не являлся для японских властей первоочередным объектом агрессии, особенно после того, как Япония вступила в затяжную войну с Китаем. Для Японии наиболее привлекательным направлением для экспансии была Юго-Восточная Азия с ее теплым климатом, более разработанными месторождениями полезных ископаемых и удобством транспортировки сырья по морским коммуникациям. Это и было доказано дальнейшим развитием событий[1855]: Япония направила свои основные устремления на юг — в Китай, Индокитай, Индонезию и Океанию.

Хотя Японское государство использовало в своих целях буддийскую конфессию, не было оснований считать верующих буддистов искренними «союзниками» Японии, и уж тем более агрессорами, инициаторами войн и международных конфликтов. Хотя по данным, приведенным К. М. Герасимовой, после оккупации Маньчжурии японцами «бурятские ламы выступали со всякого рода предсказаниями-абаралами о том, что пришествие зарубежных спасителей веры благоприятно для бурятской жизни и будет иметь полный успех»[1856], такие заявления, даже если они и были, отражали не ненависть к России, а надежды на конец советской власти, возобновление «прежней жизни», возрождение религии и т. д.

Спорным остается и вопрос о существенном значении «панмонгольского фактора» в агрессивных планах Японии. Т. В. Халудоров считает, что панмонгольское движение зародилось в 1919 г. во многом с подачи японских военных[1857]. В то же время С. П. Ангаева подчеркивает ошибочность мнения о том, что движение панмоголизма было инспирировано Японией, так как эта идея зародилась в начале XX в. среди радикальной бурятской интеллигенции (Ц. Ж. Жамцарано, Э.-Д. Ринчино), а также религиозных деятелей (А. Л. Доржиев, Ч. Иролтуев)[1858]. Панмоголизм мог использоваться японцами как составная часть их «паназиатской доктрины», выдвинувшей лозунг «Азия для азиатов» (читай — японцев)[1859]. Тем не менее педалирование важной роли буддийского и панмонгольского фактора в японской агрессии для властей СССР стало одним из предлогов для реализации кампании репрессий в Советском Союзе, а также в странах-союзни-цах — Монголии и Туве, осуществленной в 1920–1930-х гг.

Глава 6

Ответ на агрессию

«Гитлеры приходят и уходят»: политика по отношению к Германии и немцам

Особенно актуальным представляется изучение политики Советского государства в отношении немецкой нации. Во-первых, немецкое национальное государство — Германия — в 1930-х гг. было одним из главных потенциальных противников СССР (включая период вынужденного советско-германского «партнерства» в 1939–1941 гг.), а в 1941–1945 гг. вело с Советским Союзом войну на уничтожение. Во-вторых, этнические немцы в СССР были достаточно многочисленным народом (около 1,5 млн. человек, что составляло до 0,8 % населения страны) и до августа 1941 г. имели свое национально-территориальное образование — АССР Немцев Поволжья (АССРНП), — находившееся на высоком уровне политического и социально-экономического развития.

Концепция немецкой диаспоры как «шпионской и диверсионной базы» была сформулирована в СССР задолго до прихода А. Гитлера к власти и появления проблемы военной опасности со стороны Германии. Материалы исследования, проведенного А. И. Савиным, показывают: уже с середины 1920-х гг. ОГПУ утвердилось во мнении, что «многомиллионное население немецкого происхождения» настроено «националистически и профашистски», является «врагами коммунизма и советского строя» и «почвой для германской разведки». Советские спецслужбы считали, что «особую опасность в случае войны» представляет «фактор компактного проживания немцев в пограничных зонах, крупных промышленных областях и „благотворных“ земледельческих районах»[1860].

Подозрительность по отношению к немецкому этносу усилилась после прихода НСДАП к власти в Германии в 1933 г. Советское руководство во главе с И. В. Сталиным, который, по некоторым данным, и без того «относился к немцам с определенной долей иронии и скептицизмом»[1861], стало все более склоняться к мысли, что советские немцы — это «пятая колонна», которая обязательно «проявит себя при начале военных действий»[1862].

27 июня 1934 г. на заседании бюро обкома ВКП(б) по АССРНП было объявлено, что «установление фашистской диктатуры в Германии, открытая и тайная подготовка войны против СССР, новая волна фашистской клеветы против трудящихся Немреспублики вызвали… активизацию контрреволюционных буржуазно-националистических элементов» в республике. Эти «элементы» якобы усилили «антисоветскую борьбу» в области идеологии, «маскируясь в национальный костюм»[1863]. В рамках начатой в том же году кампании «по борьбе с фашизмом» было развернуто мощное наступление на национальную культуру советских немцев — запрещались и преследовались многие национальные традиции и обычаи, вплоть до исполнения народных песен[1864]. Таким образом, советский режим безосновательно рассматривал этническую специфику советских немцев как «длинную руку» нацистской Германии.

Наряду с обвинением в «распространении фашистского влияния и культивировании националистических убеждений» советским немцам приписывались попытки организации диверсионных актов на железной дороге в Ростове-на-Дону, Минеральных Водах и других городах, а также на промышленных предприятиях. В советской политике ярко проявилась «неприязнь по отношению к немецкому населению»[1865]. Таким образом, власть, под предлогом этнического родства немцев СССР и населения враждебного государства — Германии, избрала советских немцев в качестве удобного «внутреннего врага», на которого можно было списывать ошибки и неудачи самой власти.

Устойчивая карательная традиция в отношении советских немцев, которая сложилась к началу «Большого террора»[1866], в период пика массовых репрессий обрела новое содержание. В 1937 г. было сфабриковано дело о разоблачении якобы действовавшей в АССРНП «подпольной националистическо-фашистской организации». По этому делу подверглось репрессиям практически все руководство республики — как немецкой, так и русской национальности. В том же году на обложках ученических тетрадей и в учебниках, выпущенных Государственным издательством АССРНП, была обнаружена якобы «искусно вкрапленная фашистская символика»[1867]. Руководство издательства подверглось репрессиям. Антинемецкие проявления были отмечены и в других регионах СССР — например, с трибуны XIII съезда КП(б) Украины прозвучало заявление, что в республике имеет место «вредительство разных наций», с намеком на украинских немцев[1868]. В 1936–1937 гг. с целью «очищения» приграничной полосы было проведено выселение немецких и польских хозяйств из западных районов Украины[1869].

Обвинение в «шпионаже в пользу Германии» было общим местом кампании массовых репрессий в СССР в 1930-х гг. Для «обоснования» репрессий в отношении «германских шпионов» в СССР распространялись сведения о разоблачении «германских шпионских центров» в США, Великобритании, Франции и Чехословакии[1870].

Уничтожение немецких кадров в АССРНП сопровождалось насаждением открытого недоверия к коммунистам-немцам как потенциальным «пособникам германского фашизма». В результате интенсивной чистки в составе секретарей парторганизаций практически не осталось немцев. Этим фактом заинтересовался сам И. В. Сталин, очевидно указав на допущенный «перегиб в национальном вопросе». К середине 1937 г. численность немцев — членов партии — увеличилась. Однако немцем по национальности был только 3-й секретарь обкома (Г. Г. Корбмахер), а среди заведующих отделами обкома немцев не было вообще. Можно согласиться с мнением, что с 1938 г. «дискриминация стала доминантой в национальной жизни АССРНП». На прошедшей в феврале 1939 г. XXII областной партконференции из 227 делегатов было только 69 немцев (30 %), хотя немцы составляли в республике 65 % населения[1871].

Дискриминация советских немцев проявилась и на общегосударственном уровне. В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 23 марта 1938 г. признавалось «ненормальным, что на предприятиях, в главных управлениях и центральном аппарате Наркомата оборонной промышленности работает большое количество немцев, поляков, латышей, эстонцев», и было поручено «очистить оборонную промышленность от лиц указанных национальностей»[1872]. В том же году советские немцы были «вычищены» из военных училищ.

Эти антинемецкие акции были составными частями большой «немецкой операции» НКВД — кампании по выявлению немецкой «пятой колонны» в СССР, которая началась с ограничительных мер в отношении немцев-иностранцев — закрытия большинства германских консульств и концессий, высылки многих германских граждан из СССР. Таким образом, еще задолго до войны одной принадлежности к немецкой национальности оказалось достаточно, чтобы попасть под подозрение[1873]. Открыто стали звучать заявления о том, что «все немцы в СССР являются шпионами»[1874]. В 1937–1939 гг. было упразднено подавляющее большинство немецких национальных районов и сельсоветов (наряду с аналогичными национально-территориальными образованиями других этносов)[1875].

В предвоенное время в СССР пропагандировалось «исконное противостояние» русского и других соседних народов, с одной стороны, и германцев, с другой стороны. Профессор К. В. Базилевич в статье «„Псы-рыцари“[1876] и их фашистские потомки» (рецензия на изданное историческое сочинение Генриха Латвийского «Хроника Ливонии») писал, что во время приближения немцев к русским границам в Прибалтике в XIII в. «местные племена… охотно поддерживали в борьбе с рыцарями русских», а история взаимоотношений прибалтийских народов и германских рыцарей — это «летопись страданий народов Прибалтики». Пропагандисты Н. Кружков и Л. Ганичев публиковали в «Правде» материалы о «крахе германской интервенции на Украине» и освобождении Псковщины от германской оккупации в 1918 г., когда «захватчики дорого заплатили за свои попытки поработить русский народ»[1877].

Тем не менее антигерманская пропаганда в Советском Союзе в целом не переходила в антинемецкую. Наоборот, немецкий народ Германии был записан в союзники СССР как «жертва дикого фашистского изуверства»[1878]. К. Симонов в поэме «Ледовое побоище» пророчествовал: «Настанет день, когда свободу / Завоевавшему в бою, / Фашизм стряхнувшему народу / Мы руку подадим свою. / В тот день под радостные крики / Мы будем славить всей страной / Освобожденный и великий / Народ Германии родной»[1879]. В повести Н. Шпанова «Первый удар» с сочувствием говорилось о «великом народе трудовой Германии, истекающем кровью, вынужденном в рабском безмолвии, ценою собственной жизни, утверждать господство своих оголтелых хозяев-фашистов»[1880].

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев писал в «Правде»: «Советская молодежь шлет пламенный привет революционным пролетариям Германии, ведущим в условиях жестокого террора борьбу против фашистской камарильи». Председатель ЦК Компартии Германии В. Пик, находившийся в эмиграции в СССР, заявлял, что «борьба трудящихся Германии против гитлеровского режима… усиливается». Советские пропагандисты и ученые утверждали, что нацистскому руководству приходится «скрывать от масс истинный характер новой войны, которую он навязывает германскому народу», «подавляющее большинство германского пролетариата с нетерпением ждет падения фашистского режима», «германский народ остается в стороне от свистопляски фашистской верхушки», «не поддерживает захватнической политики фашизма» и ведет «борьбу… против фашистских варваров». Со ссылкой на зарубежные источники (в том числе на британскую газету Manchester Guardian) утверждалось, что «отвращение к фашистской партии проявляется во всех воинских частях» Германии, «не приходится сомневаться в пораженческих настроениях армии», подчеркивалось «дезертирство из германской армии», упоминался «арест офицеров германского Генерального штаба», которые якобы протестовали против еврейских погромов[1881].

Хотя после подписания Пакта о ненападении между СССР и Германией в августе 1939 г. открытая антигерманская пропаганда в Советском Союзе была прекращена, на практике антинемецкие акции продолжались. В 1939–1940 гг. в Германию в «добровольно-принудительном порядке» была депортирована часть немецкого населения территорий, вошедших в состав СССР, в том числе 86 тыс. человек с Западной Украины и 124 тыс. человек из Молдавии[1882]. 23 июня 1940 г. был издан приказ НКВД «О переселении из г. Мурманска и Мурманской области граждан инонациональностей», в том числе немцев[1883]. 4 мая 1941 г. был упразднен Ванновский немецкий национальный район (Краснодарский край).

В то же время в общественном сознании советских людей предвоенных лет отсутствовали явные антинемецкие настроения[1884]. В целом не повлияли на отношение к немцам и репрессии — если в 1937 г. родственников арестованных немцев в Москве соседи «поносили как фашистов и шпионов», то в 1938 г. делать это перестали[1885], очевидно на собственном опыте осознав, что от репрессий может пострадать и невиновный. Вплоть до 1941 г. люди в СССР выражали опасение, не заберет ли А. Гитлер к себе «немцев из нашей Республики немцев в Заволжье»[1886].

В первые два месяца Великой Отечественной войны в СССР не было отмечено открытых репрессивных акций в отношении советских немцев. В АССРНП немцам не чинилось каких-либо преград к участию в истребительных отрядах и ополчении, а также к занятию командных и политических должностей. В июле и августе 1941 г. почти все взрослое население республики было вовлечено в контрпропагандистскую кампанию, направленную прежде всего на вооруженные силы Германии. В этой кампании использовались материалы митингов, письма и обращения советских немцев к германскому народу, в том числе от имени лидеров АССРНП — председателя Верховного Совета К. Гофмана и председателя СНК А. Гекмана. 9 и 10 августа 1941 г. были опубликованы указы о награждении орденами советских немцев — воинов Красной армии — младшего лейтенента А. О. Шварца и полковника Н. А. Гагена. 28 августа 1941 г. в «Комсомольской правде» вышла статья «Разговор с красноармейцем Генрихом Нейманом». В статье подчеркивалось, что Г. Нейман — доблестный советский воин, сбивший четыре «юнкерса», — немец по национальности[1887].

Тем не менее, учитывая предвоенный опыт отношения власти к советским немцам, стоило ожидать, что в условиях войны с Германией немецкий народ окончательно станет в глазах руководства страны «неблагонадежным элементом»[1888].

Несмотря на то что от населения АССРНП поступило 2,5 тыс. заявлений с просьбой отправить добровольцами на фронт[1889], военкоматы под благовидными предлогами отказывали немцам Поволжья в призыве, что вызывало их открытое недовольство[1890].

В июле 1941 г. советское руководство тайно принимает решение о депортации советских немцев из АССРНП в Сибирь, Среднюю Азию и на Урал. Сама операция была отложена на конец лета, очевидно из-за необходимости дождаться уборки урожая[1891]. 28 августа 1941 г. был издан соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР, в котором говорилось, что среди немецкого населения Поволжья якобы «имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья». Немецкое население было обвинено в том, что оно не сообщало «о наличии такого большого количества диверсантов и шпионов», и, следовательно, скрывало их в своей среде[1892]. (При этом наличие «диверсантов и шпионов» не подтверждалось никакими фактами.) Подобная установка стала одной из основ государственной политики по отношению к советским немцам. Например, в директивном письме ЦК КП(б) Казахстана от 4 октября 1941 г. говорилось: «Гестапо пытается широко использовать для диверсионной работы немцев, проживающих в СССР»[1893]. Отметим также особенность терминологии — советские немцы назывались не гражданами страны, а только лишь «проживающими» в ней.

Выселение этнических немцев производилось в уже существующие колхозы группами хозяйств, что, очевидно, преследовало цель распыления советских немцев среди других народов. 5 сентября 1941 г. было принято постановление политбюро ЦК ВКП(б) «Об административном устройстве территории бывшей Республики Немцев Поволжья», которая была поделена между Саратовской и Сталинградской областями[1894]. 8 сентября 1941 г. вышло распоряжение об «изъятии» немцев из Красной армии, на основании которого в 1942–1945 гг. была проведена демобилизация военнослужащих немецкой национальности (всего 33 516 человека)[1895].

В течение сентября и октября 1941 г. были приняты решения о депортации немцев из Москвы, Московской, Воронежской, Ростовской, Тульской, Запорожской, Сталинской, Ворошиловградской областей, Краснодарского и Орджоникидзевского краев, Кабардино-Балкарской, Северо-Осетинской, Дагестанской и Чечено-Ингушской АССР, Грузинской, Азербайджанской и Армянской ССР в отдаленные регионы страны[1896]. Были отмечены и локальные депортации — например, в декабре 1941 г. «в целях изоляции антисоветски настроенного немецкого населения… проживающего вблизи… шахт и промышленных предприятий», были переселены две немецкие сельхозартели из Тельманского района Карагандинской области в Ворошиловский район этого же региона[1897].

Всего за годы Великой Отечественной войны было насильственным образом переселено 949 829 советских немцев[1898]. Депортированные немцы получили статус спецпереселенцев, согласно которому они были обязаны строго соблюдать установленный для них режим и подчиняться распоряжениям спецкомендатуры НКВД, не имели права без разрешения органов отлучаться за пределы района расселения (самовольная отлучка рассматривалась как побег и влекла уголовную ответственность)[1899].

Находясь на спецпоселении, советские немцы подверглись вторичным репрессиям — принудительной отправке в так называемую трудармию, условия в которой практически не отличались от лагерных. В нее были мобилизованы советские немцы мужского пола в возрасте от 15 до 55 лет, годные к физическому труду, и женщины в возрасте от 16 до 45 лет, кроме беременных и имевших детей в возрасте до 3 лет[1900]. По некоторым данным, в конце войны выдвигалась, но не была осуществлена инициатива о создании подобной «трудармии» из немцев Германии в возрасте от 17 до 45 лет, годных к физическому труду[1901].

Кроме репрессий, удар по немецкому этносу нанесла советская пропаганда. Антигерманские мотивы, которые появились в закрытых пропагандистских материалах с осени 1940 г.[1902], с началом войны были многократно усилены. В июле 1941 г. ЦК ВКП(б) поставил задачу «воспитывать лютую ненависть к врагу»[1903], которым стали немцы — «захватчики», «разбойники», «насильники», «грабители», «изверги»[1904]. Выражалась уверенность, что достигнуть этой цели удастся при обращении к истории многовекового противоборства русских и немцев[1905]. И. В. Сталин в речи 6 ноября 1941 г. призвал «истребить всех немецких оккупантов до единого, пробравшихся на нашу Родину». Речь на параде 7 ноября 1941 г. он закончил словами «Смерть немецким оккупантам!»[1906]. По приказу

Главного политического управления РККА с 10 декабря 1941 г. лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был заменен на «Смерть немецким оккупантам!» на армейских печатных изданиях, с 20 декабря 1941 г. — на знаменах воинских частей[1907]. Характерно, что народы других стран, воевавших на стороне Германии (финны, румыны, итальянцы, венгры и др.), рассматривались в качестве «второстепенных оккупантов», к помощи которых нацисты прибегли с целью «разбавить» свою армию[1908].

Идеология ненависти по отношению к немцам распространялась средствами литературы и публицистики того периода: «Я призываю к ненависти!» (А. Толстой)[1909], «Убей его! / Если немца убил твой брат, / Если немца убил сосед, — / Это брат и сосед твой мстят, / А тебе оправданья нет» (К. Симонов)[1910]. На собраниях колхозников, проведенных в январе 1942 г. в Московской области, внушалось, что «немецкие фашисты — это звери, их нужно уничтожить всех», приводились факты того, как «немцы насиловали женщин, пытали детей, грабили мирное население»[1911]. Советские листовки утверждали: «Немец не человек, а зверь»; «Немцам недолго осталось жить. Красная армия всех их уничтожит, как бешеных собак». Лекции на тему «Русские писатели против немцев»[1912] имели своей целью подкрепить ненависть к немцам с помощью авторитета деятелей культуры разных эпох. В официальных выступлениях редко говорили, что войну против СССР развязала нацистская Германия, предпочитая фразу «На нас напали немцы»[1913]. Некоторые пропагандистские материалы указывали на поголовную виновность немецкого народа[1914]. Сентенции обратной направленности, когда утверждалось, что «война советского народа против фашистских захватчиков есть, вместе с тем, и война за лучшее будущее немецкого народа, за вновь обретенную честь, за свободную Германию»[1915], подвергались жесткой критике как «крупная политическая ошибка»[1916].

Пропаганда среди населения оккупированной территории СССР также была направлена на усиление ненависти по отношению к немцам как к вражеской нации: «Уничтожайте проклятых поработителей нашей родины — немцев! Добивайте их в лесу, на дороге, в сарае топором и дубиной, обрезом, колом!» Советскую женщину призывали помнить, что ее «немцы не считают за человека», что «немецкие захватчики — это дикие звери и насильники». Женщин призывали «беспощадно истреблять их, как истребляют бешеных собак», в том числе пассивными методами — сокрытием продовольствия и одежды: «Пусть они дохнут с голоду и гибнут от холода — туда им и дорога!» Листовка, обращенная к советским детям (ноябрь 1942 г.), гласила: «Много горя принес нам немец. Немец убил твоих товарищей, издевается над твоей матерью и отцом. Он погнал твоего старшего брата и сестру на страшную каторгу в Германию. Недавно немцы в Минске расстреляли 100 мальчиков и девочек в возрасте от 5 до 12 лет… Ты сам видишь — немец не человек, а зверь». Детей призывали верить в то, что «Красная армия освободит их от немцев» и что «немцам недолго осталось жить. Красная армия всех их уничтожит, как бешеных собак»[1917].

Советские листовки воспитывали ненависть к немцам — «собакам»[1918], «поганым тварям», которые «уже два года живут разбоем в русских деревнях», «вырывают у русских изо рта последний кусок хлеба, обрекая тем самым их на мучительную голодную смерть», «распоряжаются… землей», «гонят… на каторгу в Германию». Сельских учителей призывали «учить детей ненавидеть гитлеровских поработителей всеми силами души», разъяснять, что «немецкое иго хуже известного в истории татарского ига, что цель А. Гитлера — установить в нашей стране крепостной строй, заставить русских людей гнуть спину на немецких помещиков и капиталистов» (здесь использовалась понятная детям «советская» риторика). Многие советские пропагандистские материалы, направленные на население оккупированных территорий, в том числе широко распространявшийся листок «Вести с Советской Родины», вообще не содержали других национальных мотивов, кроме ненависти к немцам[1919].

Каждого жителя оккупированной территории СССР призывали: «Всеми доступными способами вреди немцам», «бей проклятого немца, бей всех немецких пособников, бей до полного уничтожения!». Такие призывы имели национальные особенности. Латышам материалы пропаганды сообщали о фактах нацистских зверств и грабежей, а также напоминали об «антигерманских традициях» латышского народа[1920]. 21 июля 1943 г. советское радио передало на латышском языке статью первого секретаря ЦК КП(б) Латвии Я. Э. Калнберзина о борьбе латышского народа против немцев[1921]. К. М. Озолинь, начальник оперативной группы ЦК КП(б) и СНК Латвии, отмечал, что латышские партизаны рассказывали местному населению «о немецкой оккупации в истории Латвии, о том, как немцы с нами обращались», то есть «зажигали ненавистью». Латышский ученый-историк Я. П. Крастынь разрабатывал материалы по теме «Борьба Латвии против немецких поработителей в XX в.»[1922] Эстонцам советская пропаганда напоминала о том, что «немцы всегда были злейшими врагами нашего смелого и свободолюбивого народа»[1923], говорила об «исторических противоречиях между эстонцами и балтийскими немцами»[1924] и призывала к борьбе с немцами: «Если ты хочешь жить — то ты должен убить немца!»[1925] Советские листовки содержали материалы о «мероприятиях гитлеровцев по истреблению эстонского народа и его культуры», призывали эстонцев «помнить Юрьеву ночь[1926] и вдохновляться ее примером»[1927]. Материалы пропаганды, направленные на украинское население, напоминали об относительно недавнем опыте германской оккупации 1918 г.: «Целым пришествием привалил… к нам немец вместе со своими прихвостнями, гетманско-петлюровскими бандитами. Мучали они народ, жгли села, били нагайками и шомполами, расстреливали и вешали, издевались и пытали»[1928]. Белорусов призывали «бить немца-сатану», «убивать немца, где только встретишь», при этом убеждая, что «немца убить — не грех»[1929], что с религиозной точки зрения можно трактовать как фактическое исключение немцев из числа людей, которых убивать — грех. Листовки на молдавском языке имели девиз «Смерть немецко-румынским оккупантам!»[1930], хотя оккупированная территория Молдавии находилась только под румынским управлением.

Тем не менее, чтобы не допустить чрезмерного отхода от декларированных в СССР принципов интернационализма, в политике по отношению к немецкой нации советскому руководству приходилось балансировать. В речи 23 февраля 1942 г. И. В. Сталин уточнил, что у Красной армии «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу», так как «гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остается»[1931]. На основании этих указаний Отдел военной цензуры ГлавПУР 21 апреля 1942 г. дал указание: «В красноармейских газетах часто упоминается слово „немцы“ в смысле „немецких оккупантов“: „уничтожать немцев“, „бить немцев“ и т. д. Нельзя отождествлять гитлеровских разбойников с немецким народом. Поэтому гитлеровских оккупантов, действующих на нашей территории, следует называть „гитлеровцы“, „фашистские разбойники“, „немецкие оккупанты“ и т. д.»[1932] В речи 1 мая 1942 г. И. В. Сталин подчеркнул, что «для германского народа все яснее становится, что единственным выходом из создавшегося положения является освобождение Германии от авантюристической клики Гитлера — Геринга»[1933]. Отметим, что такие слова были произнесены после победы Красной армии в битве под Москвой и установления затишья на советско-германском фронте.

Однако с лета 1942 г., в связи с ухудшением военной ситуации, в СССР произошло усиление накала «узаконенной ненависти» по отношению к немцам как «вражеской нации». «Благодушное» отношение к немцам-захватчикам первых недель войны рассматривалось теперь как «наивность человека, разбуженного среди ночи бомбами»[1934]. Пропаганда делала упор на широкое распространение информации о «зверствах немцев над пленными и на оккупированной территории», воспитание «гнева… жажды мести и расплаты с врагом»[1935]. Публицистические материалы оперировали такими определениями немцев, как «скоты», «грязные животные», которых «нельзя переубедить, их можно только перебить»[1936].

Одним из главных апологетов антигерманской политики во время Великой Отечественной войны был автор слов, приведенных выше, — советский писатель И. Г. Оренбург, которого по праву называли «первым публицистом антигитлеровской коалиции»[1937]. Статья И. Г. Оренбурга «Убей!» вольно или невольно стала гимном ненависти к немецкой нации: «Немцы не люди. Отныне слово „немец“ для нас самое страшное проклятье. Отныне слово „немец“ разряжает ружье… Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы… Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов… Убей немца! — это просит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»[1938] Аналогичные призывы проходят красной нитью через другие публикации этого автора: «Плюнь, убей и снова плюнь!»; «Поклянемся: они не уйдут живыми — ни один, ни один!»; «Скота нет. Навоза тоже нет. Есть только немцы. Ими мы удобрим нашу многострадальную землю»; «Не медли, убей немца!»[1939]. В 1942 г. был выпущен плакат с призывом «Папа, убей немца!». Таким образом, после появления лозунга «Убей немца!», брошенного И. Г. Эренбургом, различия между «немцами» и «фашистами» стерлись окончательно[1940].

По нашему мнению, И. Г. Эренбург не призывал к убийству всех немцев по национальному признаку. Хотя советский немец Г. А. Вольтер, переживший депортацию и трудармию, отмечает, что в статьях И. Г. Эренбурга «рефреном звучит призыв к убийству», причем «убей не потому, что это вооруженный противник, враг», а «убей как немца, по одному лишь национальному признаку»[1941], следует согласиться с мнением историка А. Б. Цфасмана, что для И. Г. Эренбурга «немец выступал в качестве орудия человеконенавистнического гитлеризма; его руками творились чудовищные злодеяния. И чем больше будет убито немцев, тем меньше преступлений будет совершено, тем быстрее будет достигнуто освобождение от агрессоров»[1942].

Тем не менее лозунг «Убей немца!» больно ударил по этническим немцам СССР. Советские немцы были поголовно признаны «агентами Германии», «шпионами германской разведки». Утверждалось, что «заселение немцами русских земель происходило согласно указаниям, исходящим от германского главного штаба»[1943], «имения немецких помещиков в западных областях России заранее готовились, как опорные пункты немецкой армии», и немецкое население в целом «выполняло волю и планы немецких властей», осуществлявших политику «создания в России „внутренней Германии“». Пропаганда подчеркивала, что «в большинстве своем немцы в России рассматривали себя как участников завоевательного похода в чуждую страну»[1944].

Клеймо врага, фашиста, презренного «фрица» пало на головы депортированных немцев, не имевших ни малейшего отношения к «коричневой чуме». Узник труд армии Р. Дайнес вспоминал: «В обычное утро… 1942 года на арке ворот 14-го стройотряда Базстроя НКВД[1945] появился ошеломляющий лозунг „Убей немца!“. Колонны тощих оборванных трудяг побригадно двигались к воротам… Люди шли через ворота и не хотели верить глазам своим. Пройдя под „убийственным“ транспарантом, ещё раз оглядывались. Но и с фасадной стороны ворот на ткани цвета запекшейся крови красовались те же уничтожающие слова. На работе только и разговоров было, что об этом лозунге… Недоумевали, возмущались, строили различные предположения и догадки. Никто и понятия не имел о статье Эренбурга. Большинство „трудмобилизованных“ пришло к выводу, что неспроста вывесили такой транспарант, видно, скоро всем конец придёт… Но вечером, когда лагерники возвращались с работы, на воротах уже висел привычный лозунг „Всё для фронта, всё для победы!“. Видно, смекнуло лагерное начальство, что явно „перегнуло палку“, слишком далеко зашло в своей „воспитательной“ работе с „немецким контингентом“». Об аналогичном случае упоминает А. Мунтаниол, также узник трудармии: «Когда в „Известиях“ была напечатана статья, где известный литератор призывал убить не фашиста, а немца, в нашей столовой появилось огромное красное полотнище с лозунгом: „Хочешь жить — убей немца!“ Это была последняя капля, отнявшая у нас всякую надежду на выживание»[1946].

Геббельсовская пропаганда пыталась обратить антинемецкую риторику И. Г. Эренбурга в свою пользу, старательно лепя образ «кровожадного сталинского еврея». В ход шло всё — от сфальсифицированных призывов «насиловать немок» до плана уничтожения Европы в фантастическом романе Эренбурга «Трест Д. Е.»[1947] (написан в 1923 г.). В приказе А. Гитлера от 1 января 1945 г. говорилось: «Сталинский придворный лакей Илья Эренбург заявляет, что германский народ должен быть уничтожен»[1948]. Нацистские пропагандисты разжигали слухи, что «Красная армия будет всех поголовно истреблять», что инспирировало самоубийства среди мирного населения Германии, в том числе целыми семьями[1949]. В марте 1945 г. геббельсовская пропаганда утверждала, что советские руководители выдвинули «новейший лозунг: вперед в Германию, чтобы отомстить за злодеяния немецких солдат», и «этой изощренной дьявольской агитацией в красноармейце разжигают самые низменные инстинкты и ненависть ко всему немецкому». После капитуляции Германии в Берлине ходили слухи, что «на [Потсдамской] конференции решится вопрос об ответственности всех семей, у которых кто-либо служил в армии и принимал участие в походе на Россию», и, «когда будет решен вопрос о репарациях, русские потребуют еще более жестких и тяжелых мер по отношению к [немецкому] населению»[1950]. В ФРГ до сих пор есть деятели, преимущественно в среде праворадикальных и неонацистских сил, которые утверждают, что И. Г. Эренбург призывал «убивать всех немцев и насиловать немецких женщин». Представители таких кругов, в частности, выступают за переименование улицы в германском городе Росток, названной в честь И. Г. Эренбурга[1951].

Следует отметить, что вся советская пропаганда военного времени, а не только И. Г. Эренбург, использовала антинемецкую риторику, построенную на призыве «Убей!». Например, лозунг «Хочешь победы — убей немца!» был лейтмотивом выступления секретаря ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлова на всесоюзном митинге молодежи 7 ноября 1942 г.[1952] На воспитание ненависти к немцам, которая оправдывалась как отмщение за их зверства на оккупированной территории, была нацелена публикация материалов об уничтожении нацистами мирного населения оккупированных советских областей[1953] и о «массовом насильственном уводе в немецко-фашистское рабство мирных советских граждан»[1954]. Согласно директиве Главного политуправления Красной армии, в апреле и мае 1943 г. в войсках были проведены «митинги о зверствах гитлеровских оккупантов» и аналогичные выставки. На этих митингах советские воины давали клятву «мстить». Пропаганда среди населения оккупированной территории СССР также была направлена на усиление ненависти по отношению к немцам: «Разве вы забыли, что немцы всегда были злейшими врагами нашего смелого и свободолюбивого народа?», «Эстонец, если ты хочешь жить — то ты должен убить немца!». Неприязнь к немцам и всему немецкому выразилась в переименовании ряда населенных пунктов с «немецкими» названиями (Шлиссельбург, Петергоф и Дудергоф в Ленинградской области[1955], а также многие города и села на территории бывшей АССРНП).

Ненависть к германским оккупантам вплоть до призыва «мстить» и «убивать», безусловно, была обоснованной после того, что они совершили на территории нашей страны. Если в начале войны нужно было только «дискредитировать, принизить немецкого солдата, который, как покоритель Европы, казался многим непобедимым»[1956], то затем ситуация изменилась. Советская пропаганда была перестроена с классовых на национальные рельсы, основываясь на принципе, что в условиях войны «советские люди не могут разделять немцев на классовые группы», так как «немец, выступающий на поле боя с оружием в руках, является смертным врагом, и его надо уничтожать во имя будущего своей Родины»[1957]. Максимализм призыва «Убей немца!» был обоснован целью победить врага любой ценой[1958]. На фронте ненависть к врагу являлась важнейшим условием боеспособности наших войск, мощной мотивацией их готовности к самопожертвованию, к битве не на жизнь, а на смерть[1959]. Без такой ненависти невозможно было сражаться и победить.

Однако в конце войны нагнетание ненависти и мстительности по отношению к вражеской нации становилось нецелесообразным, поскольку могло привести к усилению сопротивления наступающим советским войскам. К тому же у руководства СССР впереди была перспектива взаимодействия с немецким народом в Германии после войны. Поэтому важно было сохранить взвешенный и гуманный подход к немецкой нации с целью более гладкого вхождения восточной части Германии в советскую сферу влияния, для чего были приняты меры по охлаждению пыла антинемецкой пропаганды и переводу ее с национальных на классовые рельсы[1960]. В речи 6 ноября 1944 г. Сталин подчеркнул, что «советские люди ненавидят немецких захватчиков не потому, что они люди чужой нации, а потому, что они принесли нашему народу и всем свободолюбивым народам неисчислимые бедствия и страдания»[1961]. Еще ранее, на съезде Союза советских писателей, состоявшемся в феврале 1944 г., выступающие говорили о чрезмерном изобилии публикаций на темы «Герцен о немцах», «Белинский о немцах», «Толстой о немцах» и т. п. Был сделан вывод, что «эти статьи в свое время были своевременно написаны и сыграли свою роль, но нельзя же в течение двух с лишним лет писать об этом». Известный писатель К. Чуковский подчеркнул, что все советские детские книги, изданные во время войны, необоснованно изображают немцев «простофилями, дураками, недотепами»[1962].

Особенно ярко изменение политики по отношению к немецкой нации проявилось в «осаждении» И. Г. Оренбурга. В опубликованной 11 апреля 1945 г. статье «Хватит!» он написал о том, что «Германии нет: есть колоссальная шайка, которая разбегается, когда речь заходит об ответственности», а также фактически призвал к поголовной ответственности всех немцев за преступления нацистского режима[1963]. В ответ 14 апреля 1945 г. начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров опубликовал статью с красноречивым названием «Товарищ Эренбург упрощает», в которой подверг жесткой критике тезисы И. Г. Эренбурга о том, что «все немцы одинаковы», «все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев» и «все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики». Г. Ф. Александров подчеркнул, что «Красная армия… никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ»[1964]. На фронте статья Г. Ф. Александрова «вызвала оторопь», а И. Г. Эренбург получил массу писем и телеграмм в свою поддержку. В то же время нацистская пропаганда воспользовалась статьей Г. Ф. Александрова, чтобы 17 апреля 1945 г. заявить: «Илья Эренбург изолгался до того, что был изобличен во лжи своими же собственными руководителями»[1965].

Одной из причин поворота в политике по отношению к немецкой нации также было вступление советских войск на территорию Германии и начавшиеся акты мести, в том числе в отношении гражданского населения, особенно со стороны тех советских воинов, родные которых были убиты немецко-фашистскими оккупантами[1966]. О проявлениях «избыточной мести» и насилия со стороны советских войск открыто говорили посетившие в марте 1945 г. Восточную Пруссию И. Г. Эренбург и вице-президент комитета «Свободная Германия» Г. фон Айнзидель[1967].

Советскому руководству нужно было прилагать особые усилия, чтобы предотвратить распространение незаконных и разлагающих армию акций. Приказ И. В. Сталина от 19 января 1945 г. предписывал «не допускать грубого отношения к немецкому населению». Приказ по 2-му Белорусскому фронту гласил, что необходимо «направить чувство ненависти людей на истребление врага на поле боя» и карать за мародерство, насилие, грабежи, бессмысленные поджоги и разрушения[1968]. 20 апреля 1945 г. было издано распоряжение Ставки, требовавшее «изменить отношение к немцам, как к военнопленным, так и к гражданскому населению, и обращаться с ними лучше». Такая позиция была обоснована тем, что «жестокое обращение с немцами вызывает у них боязнь и заставляет их упорно сопротивляться, не сдаваясь в плен», а «гражданское население, опасаясь смерти, организуется в банды». Указывалось, что «более гуманное отношение к немцам облегчит… ведение боевых действий на их территории и… снизит упорство немцев в обороне»[1969]. Так как поворот в политике был достаточно крутым и противоречивым, политработникам пришлось немало потрудиться для изменения сформировавшейся ходом самой войны и предшествующей политической работы установки армии на месть Германии, чтобы вновь развести в сознании людей понятия «фашист» и «немец»[1970].

Приглушив антинемецкую пропаганду, советское руководство тем не менее не собиралось допускать уклона в обратную сторону. Постановление ГКО от 3 февраля 1945 г. предписывало «жестоко расправляться с немцами, уличенными в террористических актах». Распоряжение Ставки от 20 апреля 1945 г. предостерегало: «Улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и к панибратству с немцами»[1971]. Пресекалось излишнее «очеловечивание» немцев-оккупантов и в материалах пропаганды. В частности, военный отдел Совинформбюро не дозволил выход в газете «Красная звезда» статьи, которая якобы ставила под сомнение «вандализм немцев», — автор статьи писал, что «стоит немцам объяснить, что, например, Пушкин — русский, а не еврей, как немцы проникаются к нему почтением»[1972]. Не могло советское руководство допустить и никакого германофильства, которое немедленно осуждалось как «низкопоклонство». В 1944 г. начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров был подвергнут жесткой критике за чрезмерное восхищение немецкими философами, в том числе Г. Гегелем и И. Фихте, обнаруженное в подготовленном с участием Г. Ф. Александрова третьем томе «Истории философии»[1973].

Л. Леонов в своей статье «Русские в Берлине» фактически подвел итоги антигерманской политике, осуществленной в военный период: «Война, которую мы успешно заканчиваем, существенно отличалась от всех, что за тысячу лет изведала Россия. Эта — грозила всему Советскому Союзу уже не только мукой национального бесчестья, не одной неволей или вечным рабством, даже не смертью! Она грозила нам полным небытием», так как враг «собирался омертвить не только настоящее наше и будущее… он и славное прошлое наше намеревался истребить, обратить даже не в пепел, в ничто, сделать так, будто никогда и ничего после палеозоя и не было на громадной русской равнине». О Берлине Л. Леонов написал так: «Все вместе — русские, американцы и англичане — они удивятся многовековой гнусности этого города, которую так долго и совсем напрасно терпел мир… Бывший город Берлин, в полной мере заслуживший и наш огонь, и наше презрение»[1974].

Антинемецкая политика проявлялась и после войны, хотя и в несколько приглушенном варианте. 18 июля 1945 г. немцам было запрещено работать на шахтах на квалифицированных должностях[1975]. В 1945–1947 гг. руководство вновь присоединенной к СССР Кенигсбергской (с июля 1946 г. — Калининградской) области было чрезвычайно обеспокоено наличием в области свыше 100 тыс. немецких граждан, которые не успели или не захотели эвакуироваться на запад. Всех немцев калининградские руководители считали врагами, которые якобы «дурно воздействовали» на советских людей. Почти все пожары, аварии на производстве, падеж скота и прочие беды списывались на немцев. Несмотря на наличие фактов добрососедских отношений между русским и немецким населением области, обком характеризовал немцев как «крайне озлобленных людей, готовых на всё, чтобы подорвать, ослабить безопасность, задержать хозяйственное освоение и развитие области»[1976]. В итоге в сентябре 1947 г. было принято решение депортировать немецкое население с территории области в Восточную Германию. Очевидно, преследуя цель не обострять отношения с немцами, которые должны были «укрепить» советскую оккупационную зону в Германии, операция по переселению отличалась несколько лучшим отношением к немцам по сравнению с 1941 г.[1977]

Что касается отношения к немцам в советском обществе, то лишь в первые дни Великой Отечественной войны реакция населения на агрессию Германии базировалась на «пролетарском интернационализме». Хотя в фольклоре времен войны слово «немец» («фриц», «ганс») было синонимом фашистского агрессора и фольклор не оперировал отрицательными образами немецкого крестьянина и рабочего, не обвинял в злодеяниях нацистов весь немецкий народ[1978], образ «врага-фашиста» со временем все сильнее принимал национальную окраску, превращаясь в массовом сознании в образ «врата-немца»[1979]. Те люди, которые близко столкнулись с жестокостью немецких оккупантов, в частности партизаны, именовали их «животными», «шакалами», «сатаной», «вшами», «уродами»[1980]. Эпитеты, данные немцам во время Первой мировой войны (например, «Чингисхан с телеграфом»)[1981], по сравнению с тем, как врата-немца стали именовать в условиях войны Великой Отечественной, звучат весьма наивно.

Ненависть к немцам в народе особенно сильно возросла после Сталинградской битвы, когда были освобождены большие районы страны и воины Красной армии увидели ужасы оккупации[1982]. После этого слова «фриц», «ганс», «немец» в солдатской речи стали синонимами терминов «захватчик», «мародер», «фашист»[1983]. Слово «немец» получило ругательный, негативный оттенок. В качестве примера можно привести листовку, изданную в 1943 г. для граждан СССР на оккупированной территории, в которой негативный облик лидера коллаборационистов А. А. Власова подчеркивался такими эпитетами (первый их них явно абсурден): «Власов — немец. Власов — кровожадный гитлеровский бандит»[1984]. Большинство людей стало видеть войну как битву между русскими и немцами. В повседневной речи термины «фашист» и «гитлеровец» использовались реже, чем просто «немец»[1985].

В тылу отрицательное отношение к советским немцам со стороны чиновников отмечалось в течение всей войны. Даже органы НКВД подчеркивали, что отдельные руководители предприятий допускали «грубое обращение» по отношению к трудармейцам. На одном из предприятий вольнонаемным рабочим обеды отпускались «в первую очередь и обычно из двух блюд, а немкам… в последнюю очередь и без вторых блюд». Один из начальников талоны на дополнительное питание, выделенные немкам, раздавал другими рабочим и заключенным и заявлял: «Вам, немкам, дополнительное питание не полагается». Бригадир С., «не выяснив причины простоя, обрушился на мобилизованных с руганью: „Вы, фашисты, лодыри, не хотите работать, всех отдам под суд“»[1986]. 14-летней работнице-немке, систематически перевыполнявшей нормы, начальник цеха на ее просьбу помочь талонами на дополнительный хлеб ответил грубым окриком: «Ступай к своему Гитлеру за хлебом». Имели место факты избиений, сознательного занижения показателей выработки, отмечалось «хулигански грубое отношение к немцам». Начальник 3-го участка шахты имени Сталина (Кузбасс) обозвал откатчицу Губер «фрицовкой» и «толкнул ее так, что она вынуждена была пойти на бюллетень». Начальник отдела шахты «Северная» категорически отказался снабжать мобилизованных немцев, сказав: «Немцев обеспечивать не буду никакими товарами и буду к ним относиться бездушно». Начальник шахты Бутовка, проводя общее собрание рабочих, на котором присутствовали и немцы, в своем выступлении огульно ругал всех рабочих-немцев, говоря, что они «являются врагами русского народа» и что их нужно заставлять работать без наличия у них спецодежды: «Мы их и голыми заставим работать»[1987].

Руководитель Зыряновского райкома партии (Восточно-Казахстанская область), ссылаясь на «мнение» местного населения («Вот навезли к нам фашистов, мы боимся, чтобы они нас не перебили»), считал, что «много у нас к этой фашистской сволочи гуманизма»[1988]. В Алтайском крае председатель сельсовета говорил про депортированных немцев: «Зачем их прислали к нам сюда, они будут здесь шпионить и вредить». Там же местные дети жестоко избили камнями немецких детей, крича, что «бьют немцев, наступающих на

СССР»[1989]. В разгар войны были случаи, когда дети, женщины и старики ругались и плевали на немецких военнопленных, которые проходили мимо них в колонне. В пленных летели «камни, поленья и кипяток»[1990]. Своеобразным проявлением антинемецких настроений в советском тылу стал отказ учащихся изучать в школах немецкий язык — «язык врага»[1991].

Негативное отношение к советским немцам проявлялось даже среди представителей других депортированных народов. Например, со стороны калмыков звучала обида на то, что они «стоят на одинаковом положении с немцами и не пользуются доверием»[1992]. Ученый, бывший спецпоселенец И. И. Алиев вспоминал, что, играя «в войну», «дети репрессированных народов… делились на „русских“ или „советских“ и „немцев“ или „фашистов“. Тягостная, презренная роль „фашистов“, как правило, доставалась немецким мальчишкам. Чаще всего — по принуждению»[1993].

Даже после окончания войны немцев выталкивали из очередей в магазинах, называли «немчурой»[1994]. В народном сознании еще очень долго сохранялось тождество между «фашистами» и «немцами». Образ врага надолго стал той призмой, через которую в российском народном сознании воспринималась не только Германия, но и немецкая нация в целом[1995]. Как отмечает Е. С. Сенявская, «враждебные чувства, неприязнь к немцам во многом сохранились в сознании несколько поколений», и «прошел ряд десятилетий, прежде чем отношение к ним стало более или менее нейтральным»[1996]. Образ «немца-врага» стал настолько устойчивым, что даже в 1960-х гг. восклицание М. Ромма в фильме «Обыкновенный фашизм» «Но была и другая Германия!» звучало как откровение[1997].

Основной фактор, который определил негативное отношение к немцам СССР, — это отождествление их с немцами Германии. Даже в АССРНП разделялось подобное мнение. В день объявления указа о депортации в республике, по словам очевидцев, «весь день… всюду говорили о немцах. И хвалили этот народ, и ругали. Только потому ругали, что Германия напала на нашу страну»[1998]. По воспоминаниям выдающегося советского спортсмена, немца на национальности, Р. В. Плюкфельдера, когда осенью 1941 г. их везли в эшелоне на спецпоселение, на одной из станций рядом стоял поезд с ранеными советскими солдатами. Услышав немецкую речь, солдаты содрогнулись. Раздались крики: «Дайте мне автомат… я их всех перестреляю!», «Смотрите, что ваши сволочи сделали со мной! А вас увозят подальше от фронта, хотят сохранить — для чего?». (Очевидно, этот солдат думал, что немцев эвакуируют, а не депортируют.) Другие же были более прозорливыми, говоря: «Как заложников, в рабство везут», «Товарищ Сталин правильно делает, иначе кто на нас будет работать?». Третьи пророчили: «Немец прет со страшной силой. И если далеко зайдет, возьмет Москву, то мы вот эту сволочь всю уничтожим. Так что им все равно капут»[1999].

В Сибири, Казахстане и других местах, куда были депортированы советские немцы, многие местные жители говорили им, что это они «начали войну», относились к ним с пренебрежением, называли «фрицами» и «фашистами»[2000]. По воспоминаниям, немцев встретили «настороженно, даже с некоторой злостью», что было «понятно, ведь их мужчины воевали с немцами». Хотя врагами СССР были «другие немцы», это было трудно объяснить «колхознице, которая получила похоронку»[2001]. Когда Р. В. Плюкфельдер, находясь на спецпоселении в Сибири, во время голода ходил по деревням и собирал милостыню (ему было 14–15 лет), хозяйка в одной избе, накормив его, сказала: «Немцы Россию захватывают, а я немца кормлю». По его же воспоминаниям, когда уполномоченный из района говорил жителям их села, что «фашистскую сволочь надо изгонять из Страны Советов и что немцы хотят отнять наше светлое будущее», некоторые жители смотрели на него, а он в шутку, но с горечью кивал в отчет: «Да-да, все у вас отниму…»[2002]

В трудармии советских немцев также часто принимали за нацистов — «тех самых немцев, которые жгли русские города и сёла, убивали отцов, мужей, братьев и сыновей». За «своих» немцев даже не желали вначале принимать собратья по несчастью — трудпоселенцы, депортированные с Украины, — говоря, что немцы не могут быть «советскими»[2003]. Хотя со временем такое отношение менялось, тем не менее и в День Победы 9 мая 1945 г. десятник на шахте в Киселевске сумел испортить праздник немцам-трудармейцам, честно трудившимся всю войну, объявив: «Это не ваша победа, это поражение немцев». В ответ трудармейцы ему сказали, что «День Победы — для всех, независимо от национальности». Десятник извинился — «мол, это была шутка». Однако его «шутку» немцы справедливо «восприняли как плевок в лицо»[2004].

Советских немцев постоянно призывали искупить некую мифическую «вину»[2005]. Р. В. Плюкфельдер вспоминает, что на митинге перед отправкой женщин-немок в трудармию в январе 1943 г. военком сказал: «Вероломные убийства и разбой творят ваши сородичи, немцы с земли ваших предков. Но в Германии есть коммунисты, которые выступают против Гитлера. И мы считаем, что вы должны быть солидарны с ними!»[2006] Такие чиновники не понимали или не хотели понимать, что советские немцы были гражданами и коренными жителями СССР, не имевшими отношения к Германии.

Ситуацию усугубляло то, что многие граждане Советского Союза часто не имели представления о том, что на территории страны издавна жили «свои» немцы[2007], и мало знали о немцах вообще. По воспоминаниям детей военного времени, они думали, что немцы — это вообще «не люди», так как «их… видели только в кино»[2008]. Р. В. Плюкфельдер вспоминает, как ему говорили местные жители: «Нет, не похож на немца. Русский ты»[2009]. Очевидно, они представляли немцев не иначе как чудищ с рогами. Это подтверждают воспоминания Г. А. Вольтера: «Кое-кого из нас на полном серьёзе просили снять шапку, дабы убедиться, что у него нет рогов, какие изображались на головах гитлеровцев в газетах и на плакатах того времени. Не обнаружив на стриженых головах ожидаемых бугорков, многие приходили к выводу, что мы, кажется, не настоящие фашисты… Было высказано и другое, не лишенное остроумия мнение: „Это фашисты, но без рогов. Другая порода“»[2010].

Отношение к советским немцам стало меняться, когда местные жители осознали, что немцы СССР и Германии — это разные люди[2011] и что «свои немцы» никакого отношения не имеют ни к нацистской агрессии, ни к немцам Германии. Люди стали говорить про германцев: «Это они напали на нас, а не наши немцы». Р. В. Плюкфельдер вспоминает, как на реплику милиционера про депортированных немцев: «Что вы этих фашистов защищаете, ведь они убивают ваших мужей и сыновей на нашей же земле, всю Европу утопили в крови!» — жительница деревни ответила: «Но это же наши, русские немцы!» Местные жители защищали советских немцев в разных ситуациях, утверждая, что те «ни в чем не виноваты»[2012]. Понимали это и фронтовики. Е. Граубергер вспоминает: «Когда… стали возвращаться фронтовики после госпиталей, отношение к нам изменилось. Не припомню случая, чтобы кто-нибудь из бывших солдат обронил в адрес советских немцев даже грубое слово»[2013].

Однако трудно в условиях военного времени было воспринимать советских немцев по-человечески, «увидеть за своими „похоронками“ и собственным горем чужое, да ещё „немецкое“ горе»[2014]. Намного проще для некоторых людей было иметь немцев под рукой в качестве «козлов отпущения». По воспоминаниям Р. В. Плюкфельдера, обстановка вокруг немцев была накаленной, «порой доходя до рукоприкладства», так как «похоронки все шли и шли». Когда хозяйка дома, где жила семья Плюкфельдер, получила похоронку на мужа, «она была вне себя», стала их избивать, выбросила из избы их вещи, затем бросилась за ними с топором, крича: «Зарублю проклятых фашистов, свалились тут на мою голову!.. Как же можно убивать людей, проклятые немцы!»[2015]

Советские немцы были легкой жертвой, причем не только для мести тех, кто потерял родных на фронте, но и для отдельных призывников, которые «хулиганили, искали, с кем бы подраться, получали минимальный срок, но избегали фронта», а также для тех чиновников, которые по разным причинам не были на фронте, но пытались сделать карьеру на страданиях депортированных немцев[2016]. У отдельных граждан порой вызывало непонимание гуманное отношение к немецким военнопленным. В их вопросах и высказываниях чувствовалось желание мстить на территории Германии, неприятие мира с противником до полнейшего его истребления: «Почему Красная армия не издевается так над немцами, как немцы издевались над нашим населением», «кто… будет отвечать за все злодеяния и зверства, совершенные гитлеровцами в СССР», «как будет наказана Германия после ее разгрома»[2017].

Сами советские немцы, естественно, тяжело воспринимали ненависть и вражду по отношению к ним, когда власть и народ в их собственной стране вели себя так, «будто не гитлеровцы», а советские немцы «были виновниками проигранных битв, бесчисленных жертв и чинимых оккупантами зверств на захваченной территории»[2018]. «Горечь и ярость» вызывало постоянное напоминание о национальном происхождении советских немцев[2019]. Распространены были настроения, что власти «просто издеваются над немцами» и их «за людей не считают»[2020].

Однако следует сказать о многочисленных проявлениях человеческого, доброжелательного отношения к немцам. При осуществлении депортации в сентябре 1941 г., по воспоминаниям Я. Галлера, местные жители бросали немцам «деньги, хлеб, булочки, огурцы». Позднее, уже в трудармии, он «остался жив только благодаря многим хорошим и сердечным людям» из числа местного населения[2021]. Русские соседи помогали укрываться тем немногим немцам, которые избежали депортации и прятались от НКВД[2022]. Во многих местах, где были размещены депортированные немцы, проявлений ненависти к ним не было[2023]. Наоборот, руководители, вольнонаемные рабочие, большинство местного населения не только относились к мобилизованным немцам доброжелательно, но нередко помогали им, делясь хлебом и другими продуктами[2024]. После Победы к депортированным немцам, по воспоминаниям Р. В. Плюкфельдера, «местное население относилось нормально», «никто не говорил: мол, мы вас победили»[2025].

В годы войны в СССР совершалось немало смешанных браков, в которых один из супругов был этнический немец[2026]. В тех лагерях трудармии, где режим был слабее, процветало свободное общение мобилизованных немцев с местным населением, имели место неофициальные браки, в том числе с вольнонаемными работниками предприятий[2027].

Отмечалось терпимое отношение к немецким военнопленным в тех городах, которые не знали оккупации, вплоть до того, что пленные могли без опасности для себя передвигаться по городу без конвоя[2028]. В СССР, в отличие от нацистской Германии, как справедливо отмечает В. Б. Конасов, «вместо геноцида против обезоруженных солдат и офицеров вермахта в ход было пущено гораздо более цивилизованное оружие: разоблачение бесчеловечной фашистской идеологии и практики, с одной стороны, и пропаганда гуманного отношения к поверженному противнику — с другой»[2029]. На тех советских заводах, где немецкие военнопленные и советские граждане работали вместе, они вступали в контакт друг с другом. Широкий характер приобрели «дружеские беседы, ухаживания, тайные встречи, совместные выпивки и прочие „интимные связи“». За подозрениями в «интимных связях» нередко скрывалась обычная жалость и стремление помочь военнопленным. Такие нежелательные с точки зрения государственной политики дружеские взаимоотношения приобрели «особый размах и политическое звучание». В июне 1944 г. была издана специальная директива НКВД о решительных мерах по пресечению этого явления. Однако вплоть до репатриации военнопленных эту «проблему» решить так и не смогли[2030].

Изменение в лучшую сторону в отношении населения СССР к немецкому народу произошло в заключительный период войны. Из-за особенностей национальной психологии нередким было проявление чувства жалости к поверженному врагу, которое вытесняло угнездившуюся ненависть. Во время шествия пленных немцев по улицам Москвы и Киева в июле 1944 г., в то время как одни граждане кричали: «Сволочи, чтобы они подохли» и «Расстрелять их всех надо»[2031], другие молча провожали взглядами темные, сгорбленные фигуры, а женщины и дети со слезами на глазах протягивали им хлеб[2032], кое-кто кидал в толпу пленных яблоки и табак[2033]. Во фронтовом фольклоре всё более ощущались нотки сочувствия к «обманутому немецкому солдату». В сатирических песнях последнего периода войны немецкий солдат изображался человеком, начавшим осознавать лживость фашистской пропаганды. Сама жизнь давала материал для такого толкования (переход на советскую сторону, сдача в плен германских военнослужащих)[2034].

Хотя после вступления советских войск на территорию Германии были отмечены различные эксцессы и акты мести, моральный облик Красной армии и народа-победителя определял природный гуманизм. По определению историка Н. Д. Козлова, «армия самозащиты и возмездия не стала армией лютой мести». На призывы к мести, которые вырывались у советских военнослужащих после того, как они увидели зверства нацистов и мучения советских людей, другие, более умудренные люди отвечали: «Нужно воевать с врагом, а если от нашей руки, пусть и невзначай, погибнет хоть один безвинный ребенок, не будет ни прощения, ни оправдания»[2035]. Характерным стало преодоление мстительных чувств, проявление «великодушия победителей». Гуманность по отношению к немцам была удивительна даже для самого населения Германии[2036], которое ожидало совсем другого.

В тылу СССР власть предпринимала усилия по пресечению доброжелательного, гуманного отношения к немцам. Одним из способов служила «маленькая хитрость» — перед прибытием депортированных немцев чиновники не уточняли, что это граждане СССР, не имевшие никакого отношения к Германии. Поэтому многие местные жители вначале думали про советских немцев, что это и есть «те самые» немцы — германские оккупанты[2037]. Среди населения проводилась работа, которая ставила своей целью пресечение всякого общения с трудмобилизованными немцами. Особое внимание обращалось на недопустимость обмена вещами и продуктами питания, оказания немцам какой-либо помощи. Людям пытались внушить, что советские немцы являются «немецкими (то есть нацистскими. — Ф. С.) пособниками» и любые контакты с ними означали «разглашение государственной тайны»[2038]. Всех, кто хоть раз замолвил за немцев слово или помог им в чем-либо, вызывали в парткомы и органы НКВД, где им втолковывали, что «они не патриоты своей Родины, так как связываются с врагами народа». Особенно сильное давление оказывалось на мужчин и женщин любой национальности, если они вступали в брак с немцем или немкой. Для таких людей движение по служебной лестнице было закрыто[2039].

Местные партийные органы стремились пресечь предоставление немцам любых «привилегий», даже обоснованных, таких как получение скота взамен сданного государству при депортации, а также трудоустройство немцев «на легкую или ответственную работу» (счетовод, бригадир, агроном)[2040]. Пресекалось и «очеловечивание» немцев-оккупантов в материалах пропаганды. В частности, военный отдел Совинформбюро не дозволил выход в газете «Красная звезда» статьи, которая якобы ставила под сомнение «вандализм немцев» — автор статьи писал, что «стоит немцам объяснить, что, например, Пушкин — русский, а не еврей, как немцы проникаются к нему почтением»[2041].

Важнейшим вопросом является выяснение объективных характеристик уровня лояльности этнических немцев СССР государству. Судя по статистике демобилизованных, во время Великой Отечественной войны, в Красной армии состояли на службе как минимум 33 516 советских граждан немецкой национальности, в том числе 1609 офицеров, 4292 сержанта и 27 724 рядовых[2042]. Несмотря на приказ об отзыве этнических немцев из армии, на фронте по разным причинам, в том числе путем сокрытия своей национальности, осталось немало советских немцев. Ратные подвиги многих из них удостоены высоких боевых наград. В их числе — Герои Советского Союза генерал-майор С. Волькенштейн, полковник Н. Охман, старший лейтенант Р. Клейн, лейтенант В. Венцель, старшие сержанты М. Гаккель и П. Миллер, командир партизанской бригады А. Герман, партизан-разведчик Э. Эрдман, Герой России старшина Ф. Ганус, а также полковник Е. Шредер, подполковник Н. Янцен, капитан К. Шлоссер, командир партизанского отряда Т. Альбрехт, военнослужащие Я. Фризен, Ф. Лейсле, К. Вирт, Я. Нойдорф, партизаны В. Штраухман, И. и Э. Лейзер, Ф. Триппель, Г. Кучер и Н. Гефт. От рук нацистских оккупантов в Киеве пали советские подпольщики Э. и М. Бремер, в Одессе — В. Мюллер и Р. Бахман[2043]. Известны случаи, когда некоторые немцы-спецпоселенцы меняли свои немецкие фамилии на русские и уходили на фронт. Так, Г. Рихтер, изменив свою фамилию на Смирнов, ушел в Красную армию и воевал с весны 1942 г. до Победы[2044].

Предательства, превышающего средние показатели по другим национальностям СССР, среди советских военнослужащих из числа этнических немцев не было. Анализ фильтрационных дел военнопленных из числа немцев Поволжья показал, что только в 2,5 % случаев сдача в плен была намеренной. Даже в условиях плена, несмотря на выделение этнических немцев в категорию привилегированных военнопленных, большинство советских немцев отказывалось от сотрудничества с нацистами и предпочитало оставаться в лагерях военнопленных, часто скрывая свою национальность[2045].

С самого начала Великой Отечественной войны была очевидной искренность патриотического порыва немецкого населения АССРНП. В республике царили организованность и надлежащий порядок[2046]. Обком В КП (б) проводил митинги, на которых представители советских немцев выступали с патриотическими обращениями[2047], и сообщал, что «с каждым днем растет патриотизм трудящихся масс»[2048]. 15 июля 1941 г. «Правда» писала: «В дни Отечественной войны трудящиеся республики Немцев Поволжья живут едиными чувствами со всем советским народом… Тысячи трудящихся республики с оружием в руках пошли бороться против бешеного германского фашизма»[2049]. В составе созданных в АССРНП истребительных отрядов было много немцев, в том числе в командном составе. В республиканское ополчение к 15 августа 1941 г. вступили 11 193 человек[2050].

Этнические немцы оставались в блокадном Ленинграде — несмотря на принятое 29 августа 1941 г. решение о депортации немецкого и финского населения в количестве 96 тыс. человек, эта акция по причине окружения города германскими и финскими войсками была осуществлена лишь в незначительном объеме[2051]. Однако даже в тяжелейших условиях блокады массового перехода ленинградских немцев на сторону врага не произошло. Напротив, и немцы, и финны вместе с остальными ленинградцами боролись с нацистами, переносили тяготы и ужасы блокады[2052].

По донесениям обкома ВКП(б), в первые месяцы войны в АССРНП наряду с высоким патриотизмом основной части населения, в том числе и немецкого, имели место отдельные факты «контрреволюционных профашистско-националистических проявлений», которые выражались главным образом в «соответствующих разговорах». С 22 июня по 10 августа 1941 г. в АССРНП по «политическим делам» было арестовано 145 человек[2053], что составляло мизерный процент от численности населения республики. Г. Д. Арнгольд считает, что и эти дела были в основном дутыми и ни одного доказанного случая паники, вредительства и государственной измены на самом деле не было[2054]. Даже у той части немецкого населения СССР, которая была наиболее «антисоветски настроена» (на Западной Украине и в Прибалтике), такие настроения не носили массового характера[2055]. Очевидно, что в Советском Союзе и до войны, и во время ее немецкой «пятой колонны» не было. Советская контрразведка не имела данных о каком-либо сотрудничестве немцев СССР с фашистской Германией[2056].

На оккупированной территории Советского Союза осталось около 350 тыс. советских граждан немецкой национальности[2057]. Деятели рейха, в том числе А. Розенберг, Г. Гиммлер и Г. Лейббрандт, еще до начала Великой Отечественной войны предлагали рассматривать немцев СССР как опору Германии в деле освоения новых территорий[2058]. В июле 1941 г. А. Гитлер приказал «принять срочные меры в целях учета лиц немецкой национальности в оккупированной части Советского Союза для последующего выдвижения… на руководящую работу»[2059]. Во исполнение этого приказа оккупационные власти активно пытались привлекать к сотрудничеству местных немцев, которые после регистрации получали статус фольксдойче. Было создано несколько ведомств для опеки над местными немцами, которым были предоставлены льготы — продуктовые пайки, питание в специальных столовых, дополнительные земельные участки, денежные пособия и т. д.[2060] Из числа фольксдойче оккупанты старались подбирать бургомистров, старост, других должностных лиц местного значения, вербовать переводчиков, агентов полиции и гестапо[2061].

Выполняя гитлеровский «заказ», оккупационные власти на практике часто «изобретали» фольксдойче. Например, в августе 1941 г. в Смоленске были обнаружены несколько этнических немцев, которые давно ассимилировались, однако в «этнополитических интересах» Германии они были признаны фольксдойче. Сам факт наличия фольксдойче на оккупированной территории СССР был политически более важен, чем их действительная этнокультурная принадлежность к немецкой нации. Поэтому на практике статус «фольксдойче» часто присваивали немцам, давно ассимилировавшимся и ничем не проявлявшим своей «немецкости»[2062], а также представителям небольшой шведской общины, проживавшей в Николаевской области[2063], и даже русским[2064]. Интересно, что аналогичную политику поиска «фольксрумын» осуществляли румынские власти в своей оккупационной зоне на территории СССР (Транснистрия)[2065]. При этом они добились такого же результата, как и германские власти, — так, многие жители Транснистрии, получившие статус «фольксрумын», вообще не были румынами (молдаванами) по национальности[2066].

Главной причиной принятия статуса фольксдойче для многих этнических немцев была возможность получения продуктового пайка, что в тяжелых условиях жизни под оккупацией имело первостепенное значение[2067]. Проявилось здесь и недовольство советской властью — особенно на западных территориях, вошедших в состав СССР только в 1939–1940 гг. Так, на Волыни и в Бессарабии некоторые местные немцы создали отряды самообороны против советских партизан и вывешивали национальные флаги[2068]. В то же время в Белоруссии часть местных немцев сразу же отмежевалась от политики А. Гитлера. Значительное число немцев, даже принявших статус фольксдойче, в этой республике активно выступило против оккупантов, принимало участие в партизанском движении и даже стояло у руководства партизанскими отрядами[2069]. Очевидно, сам факт принятия статуса фольксдойче еще не означал предательства.

Таким образом, не было массовой измены даже среди немцев, оказавшихся на оккупированной территории СССР. Германским властям так и не удалось обнаружить среди немецкого населения Советского Союза предполагаемую массу предателей, готовых перейти на службу Германии[2070]. Среди советских немцев изменников в процентном отношении было не больше, чем среди русских, украинцев или литовцев[2071]. При отступлении с территории СССР оккупантам удалось эвакуировать далеко не всех фольксдойче — очевидно, часть их добровольно осталась, — а некоторые эвакуированные впоследствии добровольно вернулись на территорию Советского Союза[2072].

Депортация этнических немцев СССР, которую следует рассматривать в качестве акта слепой ярости и мести за катастрофу на фронте в первые месяцы войны[2073], была бессмысленной и ущербной в политическом и экономическом отношении[2074]. Как отмечает И. И. Алиев, «все репрессированные народы испытали и доныне в известной мере испытывают угнетающее нормальную психику давление этого вида репрессий», «однако не вызывает сомнения, что труднее всех в этом плане приходилось советским немцам»[2075]. Немцы являются наиболее пострадавшим от репрессий во время Великой Отечественной войны народом — они были депортированы первыми, пережили вторичную депортацию (мобилизация в труд-армию), были реабилитированы в числе последних, а их национальная автономия так и не была восстановлена.

В политике СССР прослеживались аналогии с антинемецкими акциями в странах Европы, которые являлись реакцией на страх перед немецкой «пятой колонной», порожденный агрессивной политикой нацистской Германии[2076]. В Польше в 1936–1939 гг. были инициированы «шпионские процессы» в отношении местных немцев, произведены аресты немецких общественных деятелей, закрыт ряд немецких школ, клубов, распущены немецкие сельхозкооперативы, введен запрет на деятельность немецких издательств и органов печати. В 1939–1940 гг. во Франции и Великобритании были осуществлены аресты и интернирование десятков тысяч немцев[2077]. Однако в Советском Союзе, ввиду «закрытости» страны для воздействия извне и тотального государственного контроля над всеми сферами жизни, никакая работа нацистских агентов по созданию «немецкой пятой колонны» попросту была невозможна.

Очевидны в антинемецкой политике СССР и аналогии с политикой Российской империи во время Первой мировой войны. Тогда было вызвано к жизни, пожалуй, первое значимое проявление «немецкого вопроса» в нашей стране. Борьба с «германским засильем» в промышленности, сельском хозяйстве и других отраслях экономики должна была способствовать формированию у населения шовинистических, ура-патриотических настроений[2078]. Хотя в российской публицистике этого периода «не было однозначно заостренной ненависти», радикальная печать раздувала представление о немцах как носителях «грубой жестокости», отмечала «идущее из глубины веков „немецкое насилие“», подчеркивала немецкую «материальность» и «растлевающую меркантильность», оправдывала и утверждала исконную, «впитавшуюся в плоть и кровь… ненависть к немцу»[2079]. Под влиянием радикальных кругов в общественное сознание внедрялась установка, что все немцы в России были ее «скрытыми врагами», готовыми в любой момент нанести стране «удар в спину»[2080]. В отношении немецкого населения империи были предприняты репрессии, в том числе депортация 200 тыс. немцев из Царства Польского[2081]. В начале 1916 г. обсуждался вопрос об изъятии из действующей армии всех лиц немецкого происхождения и направлении их на «полевые работы в помощь населению империи»[2082]. (Хотя тогда эта идея воплощена в жизнь не была, во время Великой Отечественной войны советские власти реализовали ее в виде трудармии.)

Тезис «о войне народов, а не государств» появился еще во время Первой мировой войны[2083], однако только в период Великой Отечественной войны он был полноценно воплощен в «образе врага», который распространился «на весь германский народ и всё немецкое»[2084]. Во время же Первой мировой войны политика по отношению к немецкой нации была в большей степени «антигерманской», чем «антинемецкой». Хотя звучали призывы считать российских немцев виновными «во всех бедах страны», это касалось только подданных Германии и лиц, «употреблявших в домашнем быту немецкий язык и сохранивших свои национальные особенности, независимо от того, к какому вероисповеданию они принадлежат»[2085]. Таким образом, принималось во внимание не собственно этническое происхождение, а сохранность «немецкого» самосознания. «Обрусевшие» немцы врагами не считались. Но даже и такой подход был несправедливым по отношению к российским немцам, так как для подозрений по отношению к ним оснований не было. В частности, во время боев под Варшавой в октябре 1914 г. случаи действительного или мнимого содействия противнику со стороны местных немцев были единичными. В то же время многие немцы бежали в Варшаву от наступавших германских войск (официально распространялись слухи, что местных жителей германцы забирают в свою армию) и помогали русским войскам в период Варшавско-Ивангородской операции. Не удалось обнаружить в Российской империи и какой-либо германской шпионской сети[2086].

Главная ошибка советской политики по отношению к этническим немцам СССР во время Великой Отечественной войны заключалась в умышленном или ненарочном непонимании отсутствия значимой связи между ними и Германией. К моменту эмиграции немецких колонистов — предков большинства советских немцев — с «исторической родины» (XVIII в.) в Европе еще не сложилось ни единого германского государства, ни единой немецкой нации. Немецкие земли состояли из более 300 самостоятельных государств. Среди их населения преобладало «областное», а не «общегерманское» самосознание, особенно в среде крестьян и ремесленников, составлявших большинство тех, кто эмигрировал в Россию. Немецкая нация и германское государство сформировались только в конце XIX в., причем культурно-бытовое и языковое своеобразие населения отдельных земель, а также областное самосознание сохраняется до сих пор (швабы, баварцы, франконцы и др.)[2087]. Свое самосознание имеет германское по происхождению население Австрии и Швейцарии, которое именует себя «австрийцы» и «германошвейцарцы», а не «немцы». Немецкое меньшинство в Трансильвании именовало себя «саксы».

Никогда не имевшие отношения к единому Германскому государству российские немцы вряд ли могли отождествлять себя с ним. К началу Великой Отечественной войны немцы СССР более 150 лет почти не контактировали с немцами Германии и поэтому сильно отличались от них по самосознанию, языку, основным элементам материальной и духовной культуры. Немцы, живущие в России, себя называют Deutschen («немцы»), а жителей Германии — Deutschlander («германцы»). При этом для российских немцев характерна иерархичность национального самосознания — себя они часто называют швабами, австрийцами, баварцами, ципсерами, меннонитами и др. Отдельно выделяют себя поволжские немцы (Wolgadeutschen). Вдобавок с немецким населением России смешались колонисты из других европейских стран — голландцы, швейцарцы, французские гугеноты и др.[2088], что также оказало влияние на формирование особого менталитета российских немцев.

Диалектная разобщенность, характерная для немецкого языка (три основных диалекта, которые делятся на более чем тридцать меньших), была ярко представлена среди советских немцев, которые сохраняли свои диалекты в отрыве от Германии — исходного языкового ареала. С «засильем» диалектов властям приходилось бороться путем внедрения немецкого литературного языка — в июне 1937 г. на XX областной партконференции АССРНП прозвучало обвинение, что в республике пропагандируется в качестве официального языка не литературный немецкий язык, а «диалект», и было дано указание противостоять этому, культивируя «чистый немецкий язык Гейне, Шиллера, Маркса и Энгельса»[2089].

Оторванность российских немцев от Германии проявлялась уже до Октябрьской революции, хотя тогда препятствий к связям с заграницей никто не чинил. Дореволюционная публицистика подчеркивала, что российские немцы не являли собой «тип германской нации», а «представление о тесных связях колонистов со своими соплеменниками в Германии было мифом». Отмечалось, что «если колониста-немца снова отправить в Германию, то он окажется в чужой, непонятной ему среде и рано или поздно вернется в Россию»[2090]. Во время Русско-японской войны никогда ранее не интересовавшаяся вопросами своего гражданства некоторая часть немецких колонистов из-за нежелания идти на войну стала заявлять о своем германском подданстве, добиваясь возвращения на «историческую родину». Однако, как отмечает И. И. Шульга, внезапно вспыхнувший у них «германский патриотизм» был лишь трюком. Пересекая границу Российской империи, немцы в подавляющем своем большинстве ехали не в Германию, а в Америку, подыскивая для себя более благоприятные места для проживания[2091]. Таким образом, привязанности к Германии не отмечалось даже у того меньшинства немцев, которое покинуло Россию. Очевидно, еще меньше ее было у большинства, которое осталось.

В 1920-х гг. и вплоть до прихода к власти А. Гитлера руководство СССР поощряло культурный обмен между АССРНП и Германией, в том числе взаимные визиты, контакты с общественными организациями, получение издававшихся в Германии литературы и периодических изданий[2092]. Как минимум до мая 1937 г. не было строгого запрета на переписку с гражданами Германии и получение оттуда посылок[2093]. Очевидно, это оказало некоторое влияние на повышение внимания советских немцев к своей «исторической родине». На XX областной партконференции АССРНП начальник политотдела 53-й дивизии РККА Кеслер указал на такой «недопустимый факт»: «Из Марксштадта[2094] нам прислали одного молодчика, который… на вопрос, что из себя представляет Нем[ецкая] республика, ответил, что это часть, кусочек Германии, и когда мы стали спрашивать, откуда у него такие сведения, он сказал, что так дома рассказывают»[2095]. Однако такие настроения были исключением, а не правилом. В своей массе советские немцы духовно так и не приблизились к Германии, и тем более не стали опорой Третьего рейха. Из высказываний немцев в тылу СССР можно сделать вывод, что они отделяли себя от немцев Германии даже в тяжелейших условиях ссылки и трудармии, высказываясь о том, что «скорее бы разбить этого проклятого немца, и будем свободно жить»[2096].

Германские оккупанты в целом не смогли опереться на помощь немецкого национального меньшинства в Советском Союзе, а мероприятия по выдвижению массы «надежных» местных немцев на руководящую работу на оккупированной территории СССР провалились — во-первых, по политическим причинам. В октябре 1941 г. в своем докладе оккупационные власти отмечали, что «местные немцы, даже если они не являются коммунистами, имеют совершенно неправильные представления о взаимоотношениях внутри рейха, а также о национал-социалистических лидерах», а «представителям интеллигенции не понятно чувство дискриминации». Нацисты считали неприемлемым, что советские немцы, в отличие от большинства немцев Германии, обработанных нацистской пропагандой, «к евреям… обычно относятся безразлично», считая их «безобидными людьми, не внушающими никаких опасений» [2097].

Во-вторых, преградой для привлечения советских немцев на службу рейху стали причины этнические. В частности, на оккупированной территории Украины было выявлено, что «национальные черты фольксдойче выражены слабо, зачастую мало кто может говорить на немецком языке»[2098]. Среди советских немцев, оказавшихся на оккупированной территории страны, не было обнаружено «никаких признаков оживления национальной деятельности»[2099]. В 1944 г. органы СС с горечью докладывали об отсутствии «германских качеств» среди 200 тыс. этнических немцев Советского Союза, эвакуированных в Фартеланд[2100], — многие из них говорили только на польском, русском или украинском языках и «забыли, как работать» (очевидно, это означало — «как хорошо, по-немецки, работать». — Ф. С.). Таким образом, вместо того чтобы, как ожидалось, найти очаги «истинной немецкости» на оккупированных Германией территориях, были обнаружены немцы, слившиеся с коренным населением, попавшие под влияние его культуры[2101]. Поэтому германские власти пытались возродить национальное самосознание этнических немцев на оккупированной территории СССР, в том числе путем издания и распространения среди них соответствующей литературы (например, букварей под названием «Будь немцем», изданных тиражом 31 500 экземпляров)[2102].

Представляется, что в советский период налицо были предпосылки для обособления российских немцев (или хотя бы компактно проживавших немцев Поволжья) в качестве самостоятельного этноса, на основе культурных, лингвистических и прочих особенностей, сложившихся за полтора столетия жизни вне Германии. Тем не менее советская власть выбрала в отношении немцев другой путь — необоснованное недоверие и репрессии.

«Дальневосточные гитлеровцы»: антияпонская пропаганда в СССР

Военно-политическое противостояние Советского государства и Японии началось фактически сразу после Октябрьской революции. Во время Гражданской войны Япония приняла участие в антисоветской военной интервенции, оккупировав часть территории Дальневосточной республики. Установление между СССР и Японией дипломатических отношений 20 января 1925 г. в определенной мере ослабило напряженность в регионе. Однако затем, в связи с взятым Японией агрессивным курсом, ее взаимоотношения с СССР существенно ухудшились. Советская печать открыто заявляла, что Япония не только «имеет непосредственной задачей дальнейшее укрепление своего положения в Маньчжурии и Монголии»[2103], но и «метит на… весь Дальний Восток вплоть до Байкала»[2104], а в Маньчжурии «создает плацдарм для войны против СССР»[2105].

Советское руководство встало перед необходимостью усиления военного и морально-политического отпора потенциальной японской агрессии. Поэтому в октябре 1933 г. И. В. Сталин дал сигнал к началу в Советском Союзе антияпонской идеологической кампании, которая имела своей целью обоснование усиления советского военного присутствия на Дальнем Востоке, строительства в этом регионе предприятий военного значения, укрепления границ и приграничного режима[2106]. Эта кампания получила новый импульс после того, как в ноябре 1936 г. Япония четко обозначила свои антисоветские настроения, заключив с нацистской Германией Антикоминтерновский пакт. В июле 1937 г. Япония вторглась в Китай, после чего в Азиатско-Тихоокеанском регионе стал разгораться пожар мировой войны. В Советском Союзе стал формироваться образ Японского государства как одного из основных мировых агрессоров. Средства массовой информации уделяли большое место освещению событий Японо-китайской войны, а также японских провокаций в отношении СССР, включая задержание советских грузовых кораблей «Кузнецкстрой» и «Рефрижератор № 1». Капитан судна «Рефрижератор № 1» В. С. Быковский, проведший 30 суток в японском плену, рассказывал на страницах «Правды» о том, что при обыске судна «японские самураи… вели себя особенно развязно», а также избивали членов команды на допросах[2107].

Отдельное место в советской пропаганде уделялось разоблачению японского шпионажа, в том числе в Китае и США[2108]. Подразумевалось, что японцы ведут шпионскую деятельность и в отношении Советского Союза. «Связь с Японией» была общим местом шпиономании, развернутой в СССР во время «Большого террора». В 1930-х гг. многие советские чиновники и военачальники были арестованы по сфабрикованным делам и расстреляны как «агенты японской разведки»[2109]. В их числе был председатель СНК Бурят-Монгольской АССР М. Н. Ербанов[2110]. «Разоблаченная» в 1938 г. органами НКВД «ламская диверсионная группа» была обвинена в том, что она планировала создать из Бурят-Монголии «протекторат Японии»[2111]. Один из духовных лидеров буддистов в СССР Хамбо-лама А. Л. Доржиев, арестованный НКВД и умерший в тюрьме в январе 1938 г., был объявлен «агентом японской разведки»[2112], который «своим авторитетом старшего ламы» вовлекал «в антисоветскую контрреволюционную организацию лам рангом пониже его»[2113]. Группа репрессированных в 1939 г. буддийских священнослужителей в Бурятии была объявлена «шпионами» и «вредителями», которые, якобы «пользуясь поддержкой правотроцкистских предателей и буржуазно-националистических вредителей», создали «разветвленную организацию, имевшую свой центр в Гусиноозерском дацане», и «составили план превращения Бурят-Монголии в японскую колонию»[2114]. Еще раньше, в августе и сентябре 1937 г., по решению политбюро ЦК ВКГ[(б) было депортировано все корейское население из Дальневосточного края. Оно было признано «нелояльным» в связи с тем, что Корея входила в состав Японской империи. В 1938 г. по аналогияным основаниям из Дальневосточного края было депортировано китайское население[2115].

Одной из проблем, связанной с враждебным воздействием Японии, были оставшиеся в «наследство» от японской оккупации нефтяные и угольные концессии на советском Северном Сахалине (были переданы Японии в 1925 г. на срок 45 лет). Власти отмечали, что на предприятиях в этом регионе «работают японцы, которые являются нашими врагами и которые хотят нам только одних гадостей»[2116]. В потворстве японцам было обвинено руководство Сахалинской области[2117], которое якобы «стремилось к тому, чтобы наибольшее количество нефти оставить невывезенным и продать ее японцам», а также «не принимать мер в борьбе с хищнической добычей нефти»[2118]. Тем не менее японские концессии оставались на Северном Сахалине до 1944 г., когда они были досрочно ликвидированы по соглашению между СССР и Японией.

Реакция советских людей на агрессивные действия Японии в Китае была однозначной — так, на Дальнем Востоке «в связи с выступлением японской военщины» отмечался «громаднейший [патриотический] подъем»[2119]. Граждане Советского Союза чувствовали, что назревает военное столкновение с Японией, чему способствовали действия правительства СССР по укреплению обороны. В июне 1937 г. на советском Дальнем Востоке вдоль границы с Маньчжоу-Го была установлена особо охраняемая приграничная зона шириной 300–400 км[2120]. 1 июля 1938 г. дислоцировавшаяся на Дальнем Востоке Отдельная краснознаменная армия была переименована в Дальневосточный Краснознаменный фронт. Партийные органы информировали население, что «Япония активно готовится к войне против СССР»[2121].

В период советско-японского военного противостояния на озере Хасан (июль — август 1938 г.) и у реки Халхин-Гол (май — сентябрь 1939 г.) советская пропаганда строилась на «классовых основах», призывая к ненависти не к японскому народу, а к японским эксплуататорам-милитаристам и феодалам-самураям[2122]. Позиция Японии во время столкновения у озера Хасан по мере нарастания событий была определена как «необоснованные требования», «провокации» и, наконец, «агрессивность», «дошедшая до крайних пределов наглости». Позиция советского народа, напротив, была обозначена как благородная — «защита своей родины», отпор самураям, которым «никогда не бывать… на советской земле». Выражалась уверенность в победе: «Трудящиеся СССР полны горячего чувства советского патриотизма и готовы дать сокрушительный отпор любому врагу, который посягнет на границы нашей родины», поэтому «кровь наших братьев не пройдет налетчикам даром» и «враг будет уничтожен». Подчеркивалась храбрость советских войск — пресса писала о том, как «400 японских солдат бежали от горсточки советских пограничников»[2123]. Мужеству советских воинов способствовала их внутренняя убежденность в правоте. По словам защитников сопки Безымянной (у озера Хасан), для них «этот уголок приморской земли был олицетворением всей советской земли», и поэтому, хотя на каждого из них «пришлось по двадцати озверелых японцев», они не дрогнули, ибо за их плечами была Родина[2124].

Годовщина победы на озере Хасан отмечалась в Советском Союзе в 1939 г. как «праздник победы». Было объявлено, что «могучая непобедимая Красная армия нанесла сокрушительный удар японским провокаторам войны», и «самураи, посмевшие вторгнуться на территорию страны социализма, были сметены с лица советской земли и рассеяны в прах». В Хабаровске был организован стотысячный митинг в ознаменование этой памятной даты[2125].

В период военного противостояния на реке Халхин-Гол советская пропаганда подчеркивала, что советские воины на границах Монголии защищают «свою Советскую Россию от Байкала до Владивостока»[2126]. Характеристика противника была аналогична данной японцам в период боев на озере Хасан — «японские провокаторы». Опубликованные в советских СМИ материалы рассказывали о лживости японской пропаганды, которая «сочиняла самые невероятные истории о своих победах» — в частности, что якобы один японский сержант сбил 21 советский самолет или как за 30 минут боя было сбито 97 советских самолетов. Был сделан вывод, что японцы «врут не от хорошей жизни», так как «ложь и хвастовство — оружие слабых». Советская пресса сообщала, что японское руководство само осознало, что перегнуло палку с такой пропагандой, вследствие чего за публикацию лживых сведений о мнимых успехах японской авиации начальник бюро печати Квантунской армии Кавахара был смещен со своего поста[2127].

События на Хасане и Халхин-Голе дали советским людям основание для гордости за победу Красной армии в противостоянии с Японией, которая испробовала на своей спине «грозную силу советского оружия»[2128]. Тема противостояния с Японией нашла свое отражение в кинематографе — в 1937 г. братья Васильевы сняли фильм «Волочаевские дни» (о японском десанте в 1918 г. во Владивостоке), в 1939 г. вышел фильм И. А. Пырьева «Трактористы», в котором упоминались события на озере Хасан. Агрессивный образ Японии, сложившийся в материалах советской пропаганды, был вполне обоснован. В японцах воспитывалось чувство национальной исключительности, подкрепляемое легендами о божественном происхождении японской нации, широко пропагандировалась «паназиатская доктрина» (то есть включение государств Азии в состав Японской империи). Милитаристская Япония и нацистская Германия стали союзниками не случайно — важными оказались не только близость геополитических и стратегических интересов, но и идеи исключительности и национального превосходства[2129].

Следует отметить, что одним из аспектов советской пропаганды было подчеркивание тяжелого положения народа Японии под пятой милитаристской клики. В этом проявились «классовая солидарность» и интернационализм, свойственные советской идеологии тех лет. Пресса писала о манипуляции властями сознанием японцев — «в школах и университетах учащиеся воспитываются в духе ненависти и презрения ко всем другим народам и безропотного подчинения правящим классам», «японские власти принимают все меры, чтобы скрыть от населения… последствия войны». Аксиомой были антивоенные настроения «народных масс Японии», в том числе среди студентов и в армии, что проявилось в уклонении от военной службы, дезертирстве и самоубийствах. Советская пресса отмечала, что «не хотят войны» не только простые японцы, но и «те элементы правящего лагеря, которые трезво оценивают международное и внутреннее положение своей страны». Указывалось, что в Японии «поднимаются… голоса против гибельной авантюры военщины», что приводит к «возмущению народных масс» и «ненадежности тыла». Советские пропагандисты выражали надежды на положительные качества японского народа, которому «чужда ненависть к другим народам». В связи с этим упоминались репрессии со стороны японских властей в отношении недовольных, в том числе «массовые случаи арестов рабочих за малейшую критику военщины», убийство солдат за чтение просоветской литературы. Проявлялось сочувствие также к порабощенным Японией народам, которые пытаются сопротивляться оккупантам. В частности, указывалось, что в оккупированном Северном Китае «по ночам подлинными хозяевами… являются китайские партизаны»[2130]. В целом советская пресса делала вывод, что Япония переживает глубокий экономический и демографический кризис[2131].

После 1939 г. советско-японские отношения стали входить в стадию относительной нормализации, которая продолжалась до августа 1945 г. В этот период официальная антияпонская пропаганда в СССР была приглушена — как в связи со стремлением сохранить баланс в отношениях с Японией, так и по причине приоритетности антигерманской пропаганды во время Великой Отечественной войны. Тем не менее сама Япония продолжала предпринимать агрессивные действия в отношении СССР, в том числе в виде потопления советских гражданских судов. В июне 1942 г. оккупированную территорию Советского Союза в районе Воронежа посетили японские офицеры с целью изучения германского опыта войны против СССР[2132]. В свою очередь, советское руководство дало обещание западным союзникам вступить в войну с Японией после разгрома нацистской Германии.

По мере приближения конца Третьего рейха, власти СССР стали предпринимать шаги по подготовке общественного мнения к новому военному столкновению с Японией. 6 ноября 1944 г. И. В. Сталин в своей речи по случаю годовщины Октябрьской революции назвал Японию «агрессивной нацией». 5 апреля 1945 г. Советский Союз денонсировал Пакт о нейтралитете с Японией. Этим шагом правительство СССР показало стремление выполнить свои обязательства перед союзниками по антигитлеровской коалиции, а также продемонстрировало советскому народу, что рано или поздно придет час войны с Японией. Денонсация пакта была объяснена тем, что советско-японские отношения «на протяжении более чем двух десятков лет, начиная со времени Великой Октябрьской социалистической революции и образования советского государства, носили совершенно неудовлетворительный характер». Были опубликованы отклики из США и Великобритании на денонсацию пакта, в которых содержались сигналы о возможном обострении советско-японских отношений. В частности, высказывание американского сенатора Коннели, опубликованное в «Правде», гласило: «Поскольку Япония помогает Германии, которая совершила неоправданное нападение на Россию и ведет войну против Англии и Соединенных

Штатов, являющихся союзниками России, нельзя представить себе, чтобы пакт был возобновлен. Япония сделала невозможным продолжение соглашения»[2133].

С мая 1945 г. началась моральная мобилизация Красной армии к будущему военному столкновению с Японией. Этот процесс можно проследить по материалам красноармейской газеты «Тревога» (орган Дальневосточного фронта). Практически в каждом номере помещались материалы о тактике наступательного боя — преодоление заграждений, работа снайперов, переход через перевалы, ночная подготовка танкового экипажа, методика взятия языка, «стрельба через головы наступающих», отработка маневра в тыл противника. На учениях воины Дальневосточного фронта должны были «все делать так, как на войне». Как известно, почти вся граница между СССР и оккупированной японцами территорией Китая и Кореи проходила по водным пространствам — рекам Аргунь, Амур, Уссури, Тумыньцзян, озеру Ханка и др. Поэтому особое внимание посвящалось обучению красноармейцев тактике форсирования водных рубежей, «умению плавать и переправляться вплавь». Военная пропаганда призывала «в полной мере использовать это лето, чтобы практически освоить богатейший опыт, который накопила Красная армия, форсируя многочисленные водные преграды на пути своего великого наступления». Большая роль в пропаганде отводилась вопросу сохранения военной тайны и усиления бдительности. Политработники проводили занятия по теме «Высокая бдительность — необходимое условие победы» (очевидно, победы над Японией, так как Германия уже была разгромлена). В статье «Воспитание бдительности» говорилось: «Враг… хитер, так и старается напакостить нам, шпионов, диверсантов засылает, гадюк своих старается сохранить. Недавно в газете описывалось, как один фашист хотел взорвать склад»[2134]. Очевидно, «фашистом» являлся некий японский диверсант.

Советская пропаганда давала понять, что разгром милитаристской Японии неминуем. В апреле 1945 г. в «Правде» была опубликована статья, в которой говорилось, что «за последние несколько месяцев японские вооруженные силы потерпели ряд серьезных поражений». Был сделан вывод, что «Япония вступила в наиболее трудный для нее период войны» в связи с «неизбежным и близким разгромом гитлеровской Германии». После победы над Германией были очевидны «неизбежность дальнейшего ухудшения военного положения Японии, перенесение военных действий на территорию собственно Японии и превращение Японских островов в арену жестоких боев»[2135].

Важной для моральной мобилизации советских воинов-дальневосточников была отсылка к опыту военного противоборства с Японией во время Русско-японской войны 1904–1905 гг., Гражданской войны 1918–1922 гг. и столкновений на Хасане и Халхин-Голе в 1938–1939 гг. Хотя Япония и японцы не назывались открыто (именовались «неприятель», «противник», «враги»), было понятно, о чем идет речь. Публиковались отчеты о «встречах воинов трех поколений». Так, ветеран Русско-японской войны А. Т. Гоменюк давал поучения советским воинам: «Для нашего русского солдата любая ноша по плечу. Это я еще со времен Порт-Артура знаю». В СМИ вышла серия очерков «Русский солдат — Игнат Шимков», в которых рассказывалось об одном из защитников Порт-Артура, который, «принимая на свой штык… наседавших врагов… повторял: Не ходи в Артур, не ходи в Артур!». В прессе описывались подвиги партизан в годы Гражданской войны, воинов Народно-революционной армии ДВР, советских воинов на озере Хасан и реке Халхин-Гол. Пропаганда делала закономерный вывод о том, что «на Дальний Восток не раз устремлялись алчные взоры иностранных захватчиков… но [они] всегда получали сокрушительный отпор». Залогом этого отпора было могущество советских войск, которое подчеркивали публикации о 25-летии Краснознаменной Амурской флотилии, буднях Тихоокеанского флота, «несущего неустанную вахту на родном Тихом океане» и обретающего «боевую зрелость»[2136].

Начало советско-японской войны (9 августа 1945 г.) материалы советских СМИ ознаменовали прежде всего призывом разгромить японскую армию: «Все силы на разгром врага!», «Смерть японским самураям!», «Ликвидируем очаг войны на Дальнем Востоке». Под этими лозунгами были проведены митинги и собрания на предприятиях и в колхозах, на которых было провозглашено, что «разгромить японского агрессора — единодушная воля советского народа». Пропаганда подчеркивала уверенность в том, что «могучие силы советского народа сокрушат подлого врага», используя известный лозунг Великой Отечественной войны — «Враг будет разбит, победа будет за нами!»[2137].

Япония характеризовалась как «единственная великая держава, которая после разгрома и капитуляции гитлеровской

Германии все еще стоит за продолжение войны». Подчеркивалось, что «политика японского империализма была рассчитана на то, что гитлеровская Германия одержит победу над Советским Союзом и его союзниками». Вскрывалась «разбойничья сущность» японских милитаристов, которые действовали так же, как нацисты, — «вероломно, коварно, по-волчьи». Пропаганда утверждала, что «японские самураи рано приобрели вкус к грабежу соседних народов», называла их «дальневосточные гитлеровцы», одним из «божеств» которых был А. Гитлер. Материалы митингов советских граждан приводили высказывания о японцах. Например, донской казак Окунцов сказал, что «японцы поступают так же, как действовали немцы», «у них те же кровожадные планы». Председатель колхоза Рустамов из Ферганской области отмечал, что «уроки разгрома Германии ничему не научили японских вояк»[2138].

Пропаганда разоблачала «японские планы господства над миром», «бредовую теорию „высшей расы“». Подчеркивалось, что «японец, как губка, напитан идеями о своем безграничном превосходстве над китайцами и корейцами, англичанами и американцами и всеми другими народами» и даже что «некоторые японские профессора… утверждали, что настоящая высшая раса — только японцы, немцы же — эрзац-высшая раса». При этом «японцы, как и германские фашисты, прикрывали свои разнузданные аппетиты и разбойничьи дела демагогической доктриной „нации без земли“, „перенаселенностью“ японских островов». Однако по-прежнему проявлялось и сочувствие к простому японцу, волю которого власти Японии «пытались парализовать» и «превратить его в безропотное пушечное мясо», «обрекая страну на неисчислимые жертвы, готовя Японии участь гитлеровской Германии»[2139].

Советские СМИ публиковали материалы о злодениях Японии — «самого злобного и агрессивного нашего врага», совершенные в отношении России и СССР. От имени всего советского народа было сделано заявление о том, что «пришло время посчитаться с Японией, припомнить все черные дела самураев», которые «оскорбляли национальное достоинство и честь свободолюбивого русского народа», принесли «много бед и несчастий… на нашей дальневосточной земле», чего нельзя было простить. В дальневосточной прессе были опубликованы материалы о зверствах японцев во время Гражданской войны. Публицист Ю. Шестакова писала: «Оттого и крепнет сегодня счет нашей мести, что еще в детские годы в память нашу вошел желтолицый зверь с сигаретой в зубах и с резиновой плеткой в руке. Японцы! Слишком долго слово это отдавалось ужасом в сознании, чтобы забыть его. Слишком много несло оно горя и слез, чтобы и сейчас, через двадцать шесть лет, произнести его спокойно. Это слово свистело саблей, пулей разрывалось, вдовьими слезами текло, сиротством унылым шагало по таежным дорогам, пеплом сожженных деревень отдавалось в груди». Японцы получили эпитет «звери», «грабители и убийцы», «смертельные наши враги», которые принесли «кровь и пожары, виселицы и насилия»[2140]. Были напечатаны и разосланы в советские войска плакаты на тему «Зверства самураев»[2141].

В советской прессе подчеркивалась хитрость и лживость японцев, которые «не выполняли… договор о нейтралитете», публиковались материалы о «подлых уловках» японских солдат и офицеров, которые якобы сдаются в плен, но при приближении наших бойцов кидают в них гранаты, а летчики («японские стервятники») «вырываются внезапно из-за сопки, по-разбойничьи, дают короткую очередь и удирают». В репортаже о положении в китайском городе Чанчунь упоминалось, что услугами извозчиков-рикш «пользуются только японцы»[2142] (то есть подло «ездят на людях»).

Победа Советского Союза над Японией и безоговорочная капитуляция последней были обозначены как «поражение японского империализма», что было заслугой «нашего великого народа, народа-победителя»[2143]. Подчеркивалось, что Япония получила возмездие за ее агрессию против России и СССР в прошлом, в том числе за то, что в 1904–1905 гг. она захватила Южный Сахалин, крепости Порт-Артур и Дальний. Ныне советский Дальний Восток был «избавлен от угрозы японского нашествия», так как «Южный Сахалин и Курильские острова дадут Советскому Союзу прямой выход в Тихий океан и будут служить базой обороны нашей страны от японской агрессии». Возвращение этих территорий в состав страны было закономерным, ввиду того что именно «русские люди исследовали побережье Берингова и Охотского морей, Камчатку и Сахалин, основали первые поселения на Курильских островах». В статье известного писателя Н. Задорнова отмечалось, что «подвигами Невельского и его спутников были завершены стремления русских к Тихому океану». Курилы были названы исконным владением СССР, а не Японии, так как «русские путешественники появились на Курильских островах еще в начале XVIII века» и только «в XIX веке на острова начали проникать японские колонисты». По своему географическому положению острова «непосредственно примыкают к Камчатке и служат как бы ее продолжением на юг», «с запада… омываются водами Охотского моря и прикрывают побережье Сахалина», «образуя неразрывное целое с советскими владениями на Дальнем Востоке». Поэтому «государственные интересы СССР повелительно потребовали, чтобы японский плацдарм на Сахалине был ликвидирован и чтобы безопасность советских границ была прочно обеспечена». Газеты писали, что «одни за другим были освобождены (а не заняты. — Ф. С.)… все города и порты Южного Сахалина». В городе Маока[2144] в торжественной обстановке был поднят красный флаг[2145].

Пропаганда обосновывала права Советского Союза и на Порт-Артур — «дорогой русскому сердцу», «славный город, гордость русских моряков». Писатель А. Степанов (автор исторического романа «Порт-Артур») писал в «Правде»: «Прошло сорок лет, и снова в Порт-Артуре звучит русская речь, снова по улицам города с удалыми песнями проходят русские полки, которым отныне присвоено почетное звание „Порт-Артурских“. На рейде красуются корабли Тихоокеанской эскадры». С гордостью он указывал на то, что «на вершине Высокой горы чуть виднеется скромная часовенка — памятник русским воинам, павшим при обороне Порт-Артура», и призывал советских моряков «обнажить головы у места гибели скромного с виду и великого по своему духу русского человека, героя порт-артурской обороны Романа Исидоровича Кондратенко». Советская пресса подчеркивала, что «кончилось хозяйничанье японцев в Порт-Артуре», «на высоком шпиле морского штаба развевается советское боевое знамя», «русская военно-морская база Порт-Артур начала новую жизнь»[2146]. (С 1945 по 1954 г., согласно советско-китайскому договору, в Порт-Артуре с прилегающими территориями была размещена советская военно-морская база.)

В период военных действий и после разгрома Японии советские власти вели пропаганду среди населения занятых Красной армией Южного Сахалина, Курильских островов, Маньчжурии и Северной Кореи. К ведению такой пропаганды советские войска и гражданская администрация были готовы — еще в июле 1938 г. было принято решение об открытии отделения военных переводчиков при Восточном факультете

Дальневосточного университета «в целях удовлетворения нужд армии и пограничного управления кадрами, владеющими японскими и китайскими языками»[2147]. В августе и сентябре 1945 г. советские пропагандисты вели работу по разложению среди японских войск, выступая через громкоговорители и распространяя листовки. Японцев убеждали в том, что политика их правительства несправедлива, агрессивна, рискованна и бесперспективна[2148].

В свою очередь, советским властям приходилось противостоять японской пропаганде. Еще в августе 1941 г. японские власти Маньчжурии разработали секретную инструкцию по массовой пропаганде, в задачу которой было поставлено «уделять большое внимание подбору газетных сообщений из-за границы: победам Германии нужно уделять много места, победам России, наоборот, — мало». Японские пропагандисты также должны были развеивать «слухи», которые распространялись «со стороны Советского Союза». Характерно, что в мае 1945 г. власти Японии не известили своих солдат о поражении Германии, однако те «сами узнали об этом и много говорили между собой о победах Красной армии». После начала советско-японской войны японское командование призвало население Маньчжурии развертывать «партизанскую войну против русских». Среди японских солдат специально были распространены сведения, что «русские убивают пленных»[2149].

Такая пропаганда приносила свои плоды. При занятии советскими войсками города Маока[2150] на Южном Сахалине значительная часть японского населения бежала из города, однако, увидев гуманное отношение со стороны советских войск, успокоилась и вернулась[2151]. В Маньчжурии, с целью успокоить местных японских колонистов, советское командование издало обращение, в котором говорилось, что «Красная армия с мирным населением не воюет». Мало того, советские войска защищали японских колонистов от самих же японских войск, которые принуждали колонистов убивать своих детей и совершать самоубийства перед приходом Красной армии[2152].

Было издано обращение советского командования к китайскому и корейскому народу, в которых Япония именовалась «разбойничьим гнездом», а японцы — «захватчиками», «милитаристами», «поработителями»[2153]. Миллионными тиражами выпускались листовки, проводились звукопередачи. Советская пропаганда велась под лозунгом «Великий Сталин послал

Красную армию в Маньчжурию, чтобы спасти китайский народ от японских захватчиков». Было отмечено, что население Маньчжурии «безбоязненно поднимает листовки, читает их и машет ими над головами, приветствуя летчиков»[2154]. Советские газеты писали, что китайцы с радостью встречали советских воинов-освободителей. Жители Фуюаня говорили: «Спасибо русским! Спасибо Сталину!» В Харбине «царило небывалое ликование». Над главными зданиями города были подняты красные флаги, через многие улицы — протянуты транспаранты с приветствующими Красную армию лозунгами на русском и китайском языках, радио передавало гимны союзных держав, советские марши и веселую музыку[2155].

Реализации советской пропаганды помогало то, что японцы сами восстановили против себя китайское население, которое «желало поражения Японии в войне и изгнания японцев из Маньчжурии»[2156]. К 1945 г. в этом регионе был расселен 1 млн японских колонистов, для чего китайцы изгонялись из своих деревень или «уплотнялись»[2157]. Японцы унижали китайцев, издевались над ними, по некоторым сведениям вырезая целые деревни. Жестокость породила ответные действия: в одном из сел «китайцы, заслышав шаги Красной армии, перебили всех японцев, оставив пленными лишь главарей в „подарок“ освободителям». Советская пресса отмечала, что «нет здесь более ненавистного слова, чем слово „японец“», поэтому «колонны разоруженных японских солдат приходится оберегать от возмущенных горожан», а к Харбину, «спасаясь от ненависти коренного маньчжурского населения, со всех сторон бегут японские резервисты (то есть колонисты. — Ф. С.) со своими семьями»[2158]. Китайцы радовались тому, что «японцы, точно крысы, удирают из Маньчжурии»[2159].

Сложнее обстояло дело с корейским населением Маньчжурии, так как корейцы «находились при японцах в несколько привилегированном положении», считались подданными Японии и в целом были «настроены дружественно к японцам». Тем не менее отношение китайского населения к корейцам было лучшим, чем к японцам, тем более что наиболее прояпонски настроенные корейцы в большинстве своем бежали вместе с японцами, поэтому вражды между корейцами и китайцами, которая осложнила бы ситуацию, не отмечалось[2160].

Монгольское население Маньчжоу-Го, в том числе созданные японцами монгольские воинские части, проявляло «очень сильные антияпонские настроения». Отношение монголов к Красной армии было доброжелательным. Хотя вначале они «испытывали большой страх перед нашими частями и, напуганные… японской пропагандой, боязливо сторонились советских бойцов и офицеров», затем они «воочию убедились в лживости японской пропаганды» и «прислали в подарок нашим частям… различные съестные припасы»[2161].

Кроме издания бюллетеней и листовок для китайского, корейского и монгольского населения, которых только за первые четыре дня военных действий было распространено 9 млн экземпляров, советские органы пропаганды выпускали газеты, в том числе «Китайский вестник», «Корейскую газету» (Политуправление Приморского военного округа) и «Голос народа» (в городе Дальний). К ноябрю 1945 г. на территории Маньчжурии издавалось 18 газет, журнал и 2 ежедневных бюллетеня общим тиражом более 500 тыс. экземпляров. Местные общества советско-китайской дружбы издавали брошюры и книги о Советском Союзе и Красной армии. Политуправления Забайкальско-Амурского военного округа за время пребывания на территории Маньчжурии распространили 55 млн экземпляров различных изданий[2162].

Особой целевой группой для советской пропаганды стало японское население Южного Сахалина и Курильских островов. В декабре 1945 г. из 370 тыс. человек населения Южного Сахалина японцы составляли 358,5 тыс., корейцы — 23,5 тыс. человек. При этом если корейцы «требовали отправить их в Корею», то японцы были «внешне лояльны… но многие всячески избегали работы, или работали крайне плохо», поэтому «требовалась большая [политическая] работа среди них». В феврале 1946 г. на Южном Сахалине были введены советские законы, была образована Южно-Сахалинская область (включала также Курильские острова), в июле 1946 г. главный город региона (Тоёхара) был переименован в Южно-Сахалинск. К этому моменту население области составляло 376 тыс. человек (не считая военных), из них только 71 тыс. человек были советскими гражданами. Таким образом, в регионе осталось 305 тыс. подданных Японии. Для них издавалась газета «Новая жизнь», которая «пользовалась большим успехом», на японском языке ежедневно велось двухчасовое радиовещание, проводились сотни лекций и докладов на 25 разных тем, было издано 8 брошюр общим тиражом 76 тыс. экземпляров («Что такое советская власть», «Дружба народов СССР», «Советская Конституция — самая демократическая в мире», «Источники силы и могущества СССР»), а также листовки и лозунги. Для японского населения проводились киносеансы, и в газете «Новая жизнь» было опубликовано либретто 30 советских кинофильмов. При областном отделе культпросветучреждений постоянно работали хозрасчетные концертные бригады — пять японских и одна корейская[2163]. Советские органы власти старались учитывать религиозные нужды японского населения Южно-Сахалинской области. Буддийские священнослужители были освобождены от всех мобилизационных работ, обеспечивались продовольствием, буддийские храмы получили «неприкосновенный» статус[2164].

Советская пропаганда дала плоды — японцы хорошо работали, в том числе принимали участие в соцсоревнованиях, подавали заявления о принятии в советское гражданство, посещали первомайские демонстрации, где выступали с речами[2165], с большим интересом смотрели советские кинофильмы. В Южно-Сахалинской области проводилась работа по пересмотру учебников и программ для японских школ, переподготовке японских учителей. Однако к 1949 г. почти все японское население репатриировалось с Сахалина и Курильских остров в Японию. Южно-Сахалинская область была заселена советскими переселенцами, активно прибывавшими из разных регионов СССР[2166].

Еще одной специфической группой, с которой работали советские пропагандисты, были японские военнопленные. В целом отношение к ним было гуманным, условия их пребывания в лагерях — сносными[2167], а отношения с местным населением — теплыми[2168]. Активная кампания по идеологической обработке пленных японцев началась в 1946 г. через использование СМИ, создание «антифашистских комитетов» и «демократических кружков». Методы пропаганды включали в себя «световые газеты» (писались тушью на кинопленке), концертные бригады, антифашистские конференции[2169]. Хотя активных демократов и антикоммунистов среди японцев было мало (2–3 %)[2170], отмечались успехи советской идеологической обработки, так как японцы оказались восприимчивы к коммунистическим идеям. В мае 1946 г. военнопленные, находившиеся в Семеновском лагере (Приморский край), обратились ко всем военнопленным японским солдатам и офицерам, находящимся в Советском Союзе, и к японскому народу с призывом «организованно требовать создания нового демократического правительства с включением всех демократических элементов, а также предания военному суду всех военных преступников, в том числе и императора, как основного виновника возникновения этой войны»[2171]. По возвращении в Японию многие бывшие пленные отказывались сотрудничать с американской оккупационной администрацией[2172]. Например, по прибытии в японский порт Майдзуру 30 июня 1949 г. они запели «Интернационал» и выкрикивали коммунистические лозунги[2173].

Отдельным вопросом является пропаганда в отношении русского населения Маньчжурии в 1945 г. Советские власти знали, что во время японской оккупации Маньчжурии белоэмигрантская колония «работала рука об руку со злейшими врагами Советского Союза»: «Японский захватчик вступил в Харбин [в 1931 г.] к большой радости белоэмигрантской колонии. Нигде больше они не встретили такого приема. В соборах были отслужены благодарственные молебны». Белогвардейцы, по мнению советских властей, были «верной опорой японцев»[2174].

После освобождения Маньчжурии Красной армией, как отмечали советские военные органы, русская эмигрантская масса, «боявшаяся возмездия со стороны Красной армии, к тому же фактически лишившаяся центрального аппарата, не знала, что ей делать». Часть эмигрантов проявляла лояльность по отношению к Красной армии, а отдельные их представители оказывали содействие советским воинским частям. В среде эмиграции, не без влияния маньчжурских структур Русской православной церкви, которые «приветствовали… победоносное русское воинство», ходили разговоры о возвращении в СССР, однако яро антисоветски настроенные эмигранты пытались не допустить этого, распространяя слухи, что всех возвратившихся эмигрантов «будут считать белогвардейцами» и «казнят». Советская пропаганда противостояла таким измышлениям, в том числе путем издания газет и других материалов. Этим усилиям способствовал начавшийся в ноябре 1945 г. прием в советское гражданство русских, проживавших в Маньчжурии[2175].

В заключение следует особо отметить отсутствие националистических и шовинистических нот в советской антияпонской пропаганде. Даже куплет песни «Варяг», где упоминаются «желтолицые черти», в советское время не исполнялся, так как идеология интернационализма «не позволяла использовать подобные „расистские“ характеристики даже по отношению к противнику»[2176]. Тем не менее содержание советской пропаганды получило спорные оценки со стороны некоторых зарубежных ученых. По мнению американской исследовательницы К. Петроне, пропаганда провозглашала «классовую войну советского пролетариата против японского дворянства» («самураев»), с чем можно согласиться. Однако К. Петроне считает, что пропаганда педалировала и расовые характеристики японцев, отмечая их «азиатскую хитрость», описывая лица японцев как «отвратительные рожи с узкими, злобными глазами». Находит она и отрицание мужественности японцев — в частности, в описании того, как японский офицер прыгнул на спину советского лейтенанта «как кошка»[2177]. Однако, как известно, «прыгнуть как кошка» — это известная идиома (обычно не говорят «прыгнуть как кот»). Что касается карикатуры, то, действительно, в ней сложился определенный образ «врата-японца» — в очках, с прищуренными глазами, разинутым ртом и большими, выступающими зубами. Однако, на наш взгляд, он не носил уничижительных характеристик по отношению ко всему японскому народу, а утрированным образом давал характерный образ «японского империалиста», «самурая». Для пропаганды тех лет это была нормальная ситуация — то же самое, и даже намного худшее мы можем наблюдать в американских карикатурах 1941–1945 гг., где японцы изображались не только как ярко выраженные «азиаты», но и в виде крыс и змей, не говоря уже о том, что в США японцев уничижительно именовали jap или jappy («япошка»).

Глава 7

Национальная политика в конце войны

Возврат к советскому патриотизму

В результате решающего наступления Красной армии к началу 1944 г. перелом в войне стал необратимым. С 1 мая 1944 г. война с Германией пошла под лозунгом «Разбить немецко-фашистских захватчиков в их собственной берлоге»[2178]. Задача спасения Отечества от смертельной опасности была в основном решена.

Допущенное в тяжелые периоды войны ослабление коммунистического диктата в пользу «национализации» политики теперь стало рассматриваться руководством СССР в качестве одной из самых больших угроз для государства. В марте 1944 г. начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров сообщил А. С. Щербакову, что «за последнее время печать ослабила внимание к вопросам пропаганды марксистско-ленинской теории», «в газетах и теоретических журналах почти полностью прекратилось печатание статей, лекций и консультаций по истории и теории партии», «отделы пропаганды в газетах почти полностью прекратили свое существование»[2179]. В советской печати превалировали материалы, основанные на национально-патриотическом факторе, а не на коммунистической идеологии. Например, тяга к возвращению русских дореволюционных традиций в ущерб «коммунистическим идеалам» была выявлена властями в изданных в 1943 г. Управлением военно-морских учебных заведений «Правилах поведения военнослужащих на службе и в быту». Начальник ГлавПУР ВМФ генерал-лейтенант И. В. Рогов 19 апреля 1944 г. сообщал А. С. Щербакову, что «если из „Правила поведения“ исключить 1 абз. 1 стр. и слова „товарищ“ на стр. 9 и… „Интернационал“ на стр. 11, то упомянутое правило годится для флота любой страны». По данным члена Военного совета Тихоокеанского флота С. Е. Захарова, в стране появились и другие издания, представлявшие собой «нечто подобное [книге] „Юности честное зерцало“ петровских времен»[2180].

Изменение советской политики в завершающий период войны было направлено прежде всего на снижение использования русского национального фактора. Хотя продолжалась реабилитация лучших страниц прошлого России и акцентирование на особой роли русского народа[2181] — «старшего брата», которому другие народы СССР были «обязаны» своими достижениями[2182], контент-анализ армейских изданий («Блокнот агитатора Красной армии», «Агитатор и пропагандист Военно-морского флота» и «Агитатор и пропагандист Красной армии») показывает, что в 1944 г. произошло снижение в два раза по сравнению с 1943 г. количества публикаций о героическом прошлом русского народа.

Реабилитация истории дореволюционной России теперь была направлена в основном на выдвижение и прославление ряда новых русских исторических личностей, которые могли быть полезны с точки зрения актуальной на тот момент политической ситуации[2183]. К концу войны И. В. Сталину стал наиболее близок образ М. И. Кутузова, ибо его полководческую тактику И. В. Сталин счел возможным примерить к своей деятельности в 1941–1942 гг.[2184] В марте 1944 г. на экраны вышел фильм С. Эйзенштейна «Кутузов», который был назван «крупным достижением советской кинематографии»[2185]. Особый характер, как и прежде, имел курс на выдвижение личности И. Грозного в качестве одного из главных положительных персонажей русской истории. Пьеса А. Толстого «Иван Грозный», поставленная в Малом театре, в октябре 1944 г. была подвергнута суровой критике за то, что главный персонаж выглядел «жалким»[2186]. Спектакль был снят с постановки. В декабре 1944 г. было подвергнуто критике искажение личности Ивана Грозного в сборнике стихов «Русь». Отмечалось, что «издательство… подчеркивает жестокость Ивана Грозного, но умалчивает о его прогрессивной государственной деятельности». Распространение сборника было запрещено[2187]. В январе 1945 г. на экраны вышел фильм С. Эйзенштейна «Иван Грозный», который был оценен как «удачный», ввиду того что царь в нем был показан как «вдохновитель и руководитель борьбы за исторические рубежи» России[2188]. Деятельности Ивана Грозного был посвящен ряд литературных произведений — в частности, повесть В. Соловьева «Великий государь», отмеченная Сталинской премией за 1944 г.

С одной стороны, руководство страны осознавало непреходящую роль русского народа в Советском государстве. Факт особого вклада русского народа в Победу учитывался советским руководством, кульминацией чего стало выступление И. В. Сталина 24 мая 1945 г. на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии. И. В. Сталин поднял тост «за здоровье русского народа», назвав его «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза», заслужившей «общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны», имеющей «ясный ум, стойкий характер и терпение». И. В. Сталин подчеркнул, что «доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила» победу в войне[2189]. Ведущие средства массовой информации сразу же объявили, что тост И. В. Сталина «является классическим обобщением того исторического пути, который прошел великий русский народ»[2190].

С другой стороны, русский «патриотизм досоветского периода» был признан «исторически ограниченным»[2191], что проявилось в установлении первенства «советского» патриотизма над «русским». Говорилось о «русской» армии, но о «советском» народе[2192], история Русского государства и Российской империи стала подаваться как «великое прошлое советского народа»[2193]. Утверждалось, что государственная идеология в СССР — это не узконациональный, а «советский, социалистический патриотизм»[2194]. Как и прежде, провозглашались нерушимость дружбы и равенства народов в СССР[2195]. Данные о награжденных давали материалам пропаганды основание утверждать, что советские герои «олицетворяют все народы и национальности нашей страны»[2196].

Одним из главных аспектов новой политики стала борьба с «великодержавным шовинизмом», который, как считали власти, стал следствием превалирования русского национального фактора в советской политике 1941–1943 гг. «Великодержавные» тенденции среди интеллигенции ярко проявились в ходе совещания историков, организованного в ЦК ВКП(б) в мае — июле 1944 г.[2197] К началу 1944 г. среди советских историков выделились две группы, которые придерживались противоположных оценок присоединения к России «национальных окраин» на разных этапах ее истории. Представители первой группы, объединившиеся вокруг заместителя директора Института истории АН СССР А. М. Панкратовой, считали такое присоединение «абсолютным злом» для присоединявшихся народов[2198]. Такой подход нашел отчетливое выражение в труде «История Казахской ССР» (ответственные редакторы М. Абдыкалыков и А. Панкратова), изданном в 1943 г.[2199] При обсуждении этого труда в редакции «Исторического журнала» 12 октября 1943 г. академик В. И. Пичета и некоторые другие историки поддержали авторов «Истории Казахской ССР» в их исторических оценках[2200].

Представители второй группы историков во главе с академиком Е. В. Тарле говорили о необходимости не только пересмотра теории «абсолютного зла», но и кардинального возвращения исторической науки на национально-патриотические позиции. Например, профессор А. И. Яковлев, выступая на заседании в Наркомате просвещения 7 января 1944 г., говорил: «Мне представляется необходимым выдвинуть на первый план мотив русского национализма. Мы очень уважаем народности, вошедшие в наш Союз, относимся к ним с любовью. Но русскую историю делал русский народ… Мы, русские, хотим истории русского народа, истории русских учреждений, в русских условиях»[2201]. Позиция сторонников Е. В. Тарле была здоровой реакцией на гиперкритику национального прошлого, которая была характерна для периода 1920-х — начала 1930-х гг. В условиях войны и перемен в национальной политике эта ответная реакция приняла «подобие русофильства»[2202].

Однако позиция сторонников Е. В. Тарле подверглась атаке со стороны группы А. М. Панкратовой. 2 марта 1944 г. А. М. Панкратова направила члену политбюро ЦК ВКП(б) А. А. Жданову письмо, в котором обратила его внимание на то, что «среди работников идеологического фронта появились тенденции», в основе которых «лежит полный отказ от марксизма-ленинизма и протаскивание — под флагом патриотизма — самых реакционных и отсталых теорий… отказа от классового подхода к вопросам истории, замены классового принципа в общественном развитии национальным, реабилитации идеализма, панславизма и т. и.». В своем письме на имя И. В. Сталина, А. А. Жданова, Г. М. Маленкова и А. С. Щербакова от 12 мая 1944 г. А. М. Панкратова просила найти «возможность обсудить положение и задачи советских историков в условиях Великой Отечественной войны и помочь нам выправить наши недостатки»[2203].

Партийные органы выступили с критикой и той и другой группы историков. В первую очередь получила осуждение книга «История Казахской ССР». В докладной записке Комиссии партийного контроля от 30 января 1944 г. говорилось, что «эта книга пользы не принесет», а также «может стать оружием в руках казахских националистов», так как «взаимоотношения казахского и русского народа [в ней] выглядят только как враждебные». На «Историю Казахской ССР» была запрошена рецензия у секретаря ЦК КП(б) Узбекистана У. Ю. Юсупова. Очевидно, сделано это было с той целью, чтобы получить критические замечания от представителя власти в одной из национальных республик и таким образом избежать обвинения в «великорусском шовинизме». 23 мая 1944 г. У. Ю. Юсупов дал отзыв, в котором подверг авторов книги критике за то, что они «рассматривают колонизацию Казахстана как абсолютное зло», а «все массовые национальные движения, происходившие в Казахстане… как прогрессивные и революционные», «допускают… изолированное рассмотрение истории казахского народа», «приукрашивают и идеализируют экономическое и культурное развитие казахского народа до завоевания Казахстана царской Россией»[2204].

31 марта 1944 г. Г. Ф. Александров направил А. С. Щербакову докладную записку, в которой подверг критике обе группы историков: «В советской исторической науке не преодолено еще влияние реакционных историков-немцев, фальсифицировавших русскую историю», «сильно сказывается еще влияние школы Покровского», «присоединение к России… расценивается как абсолютное зло… среди некоторой части историков наблюдается оживление антимарксистских, буржуазных взглядов»[2205]. Такие же выводы были сделаны в служебных записках УПиА от 18 мая 1944 г. «О серьезных недостатках и антиленинских ошибках в работе некоторых советских историков» и «О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков»[2206].

Таким образом, руководству страны стало ясно, что назрела необходимость обсудить создавшуюся в исторической науке ситуацию с целью вернуть ей баланс, не допустив уклона как в сторону гиперинтернационализма «школы Покровского», так и в сторону «великодержавного шовинизма». С этой целью с 29 мая по 8 июля 1944 г. в ЦК ВКП(б) было проведено совещание историков, на котором развернулись дебаты по проблеме исторической легитимации Советского Союза в его существующих границах. Группа Е. В. Тарле делала это с «великодержавных» позиций, утверждая преемственность СССР и царской России, а группа А. М. Панкратовой — с позиций, которые она считала марксистскими, утверждая, что только СССР как новое объединение народов (в старых границах) был свободным и добровольным[2207].

По результатам совещания 12 июля 1944 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) направило А. С. Щербакову проект постановления «О недостатках научной работы в области истории», в котором подверглись критике сторонники Е. В. Тарле за «ревизию ленинских взглядов» и за отрицание того, что царизм был «угнетателем трудящихся» и «жандармом Европы», а царская Россия — «тюрьмой народов», а также за насаждение «пренебрежительного отношения к нерусским народам», оправдание «колониальных захватов царизма» и пр. Однако там же были раскритикованы сторонники А. М. Панкратовой за «ревизию ленинских взглядов», продвижение «норманнской теории», замалчивание и недооценку «прогрессивных сторон русской истории», принижение «роли выдающихся деятелей русского народа», противопоставление друг другу народов Советского Союза (на примере «Истории Казахской ССР»). Однако А. С. Щербаков отверг этот проект постановления. Новый проект был подготовлен в аппарате А. А. Жданова. Теперь историки были более предметно обвинены в «попытках возрождения буржуазно-исторической школы Милюкова» и «национализма» (в плане тезиса о прогрессивности завоевательной политики царизма), великодержавного шовинизма, «реставрации исторических ошибок школы Покровского»[2208]. Однако и этот проект постановления принят не был. Он не устраивал руководство ЦК ВКП(б) из-за «политизированности», неверности с научной точки зрения и персональной адресности[2209].

Таким образом, несмотря на явную негативную оценку тенденций как к «великодержавному шовинизму», так и огульному охаиванию истории дореволюционной России, четкая официальная линия, проясняющая, как трактовать те или иные факты в истории страны, выработана не была. 12 мая 1945 г. историк С. В. Бушуев направил письмо А. А. Жданову, в котором он указывал на то, что многим оставался неясным вопрос «как теперь освещать историю борьбы горцев за независимость под руководством Шамиля». Из-за отсутствия внятных указаний издательства воздерживались «от печатания работ на вышеуказанные темы»[2210].

Тем не менее на практике в основу политики все же были положены трактовки А. А. Жданова, выраженные в проекте постановления по результатам совещания историков, а именно — выстраивать национальную политику на основе «советского патриотизма». Подверглись критике те люди, которые руководствовались примерами и опытом далекого прошлого[2211], а также делался упор на русский, а не «советский» патриотизм. Выражалось беспокойство, что патриотизм переставал связываться с революционными традициями[2212]. Власти утверждали, что «только наличие советского социалистического общества… могло спасти человечество от порабощения немецким фашизмом», и предписывали искоренить тенденцию «обходить молчанием главное: роль советского государства, роль партии, существо нашего строя, так блестяще выдержавшего испытания». Было указано вернуться на «генеральный путь нашего развития», основанный на «чистоте марксистско-ленинской идеологии»[2213].

По этой же причине потребовалась легитимация тоста И. В. Сталина о русском народе, основанная на марксистской точке зрения. Подчеркивалось, что «в героическом прошлом русского народа, как и других народов нашей страны, и, в особенности, в освободительном учении марксизма-ленинизма, восторжествовавшем в нашей стране, мы должны искать корни той передовой, революционной идеологии, в духе которой воспитан весь советский народ»[2214]. Такая легитимация была необходимой, так как не все разделяли мнение И. В. Сталина, изложенное в его тосте, посчитав, что «другим народам СССР, которые понесли во время войны еще большие, чем русский народ, потери, Сталин не воздал никакой чести» (в частности, белорусам и украинцам)[2215]. Известно, что, когда И. В. Сталин произносил свой тост, И. Эренбург заплакал, так как «ему это (возвеличивание русских в сравнении с другими народами СССР. — Ф. С.) показалось обидным»[2216].

Высокопоставленный руководитель литературного фронта Л. Субоцкий обрушился с критикой на писателя П. Павленко за то, что он, «описывая в „Русской повести“ патриотический подвиг лесника — командира партизанского отряда… называет в числе его вдохновителей Александра Невского, Кутузова, солдат Архипа Осипова и Рябова, матроса Кошку и… только?». Критик утверждал, что «невозможно поверить, что в сознании и памяти человека, прожившего в советской стране более четверти века… не возникло ни единой мысли об отражении вражеского нашествия в годы гражданской войны». Поэтому он предлагал признать «бесплодность заимствования в неизменном виде чувств и понятий прошлых эпох для характеристики нового человека и нового времени»[2217]. В июле 1944 г. Б. Л. Пастернак не получил разрешения опубликовать стихотворение «Русскому гению», а тексты его военных стихов в сборнике «Свободный кругозор» подверглись переделкам — «было переписано, снято упоминание России»[2218]. В марте 1945 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) подвергло критике серию брошюр «Боевые подвиги сынов Армении». Отмечалось, что в них армянские «герои представлены главным образом царскими генералами, отличившимися в войнах против горцев на Кавказе и в подавлении национально-освободительных восстаний горских народов». Был сделан вывод, что издательство «без разбора прославляет военных руководителей и администраторов царской России»[2219].

Особенно важной для властей была работа по восстановлению авторитета коммунистической идеологии на территории СССР, освобожденной в 1943–1944 гг. Политическое положение в этих регионах было очень тяжелым. Так, в Краснинском и Руднянском районах Смоленской области к июню 1944 г. (через 8 месяцев после освобождения) было выявлено, что «в преобладающем большинстве колхозов нет ни партийных, ни комсомольских организаций, а имеющиеся коммунисты и комсомольцы — одиночки — никакой политической работы среди населения не ведут». На Западной Украине политическое влияние партии на население было «незначительным», в том числе по причине «отсутствия актива, который бы связывал малочисленные [партийные] организации с массами». В Эстонии к 1 сентября 1944 г. было всего 1949 членов и кандидатов в члены партии и 542 комсомольца. К 1 января 1945 г. их численность возросла незначительно — до 2409 человек и 1196 человек, соответственно. Пионеров в республике на начало 1945 г. также было мало — 8 тыс. человек[2220].

Население освобожденных регионов на протяжении двух-трех лет фактически не подвергалось обработке коммунистической пропагандой, ведь те материалы, которые издавались для населения оккупированной территории, в основном были построены на использовании национального (в крайнем случае — «национально-советского» фактора). Советские власти отмечали, что во время оккупации «народ слушал фашистскую брехню» и «был лишен возможности получать правдивую информацию о событиях на фронте, о победах Красной армии, и его сознание отравлялось ядом фашистской пропаганды». Работа по преодолению последствий оккупации сначала была слабой — часто она заключалась только в проведении с населением одного митинга по случаю освобождения. Поэтому власти приняли решение, что этого недостаточно, и политическая работа «в освобожденных районах должна быть повседневной, боевой и действенной»[2221].

25 августа 1943 г. ЦК ВКП(б) издал постановление «О мероприятиях по усилению культурно-просветительской работы в районах, освобожденных от немецкой оккупации». Эти мероприятия включали в себя обеспечение населения газетами и литературой, восстановление кинотеатров, театров, изб-читален, областных, городских и районных библиотек, парткабинетов, направление в освобожденные регионы партийных кадров. Так, на Украине в сентябре 1943 г. было восстановлено издание молодежных и детских газет («Молодежь Украины» и «Звездочка») на русском и украинском языках. ЦК В КП (б) дал указание публиковать в центральной советской прессе материалы «о жизни освобожденных территорий и о помощи им», которые должны были занимать не менее трети всей публикуемой информации. В Москве, Киеве и Гомеле был налажен выпуск серии брошюр для агитаторов в освобожденных районах, в которые вошли материалы о постановлениях партии и правительства за время войны, договорах, заключенных СССР с союзными державами, работе советского тыла, дружбе народов Советского Союза, работе колхозов в условиях войны и опыте восстановления колхозов в освобожденных областях, а также документы Совинформбюро о ходе военных действий на советско-германском фронте. На национальных языках были изданы книги, подчеркивающие «советский патриотизм» (например, на украинском языке — роман М. А. Шолохова «Они сражались за Родину»)[2222].

В то же время в национальных регионах не была оставлена апелляция к историческим связям «нерусских» народов СССР с Россией[2223], с целью закрепить их содружество с государство-образующим народом. Была реализована задача «воспитания среди трудящихся чувства дружбы и благодарности к великому русскому народу», «мобилизации традиций совместной борьбы и исторической дружбы» с русским народом. Так, в отношении народов Прибалтики пресекался малейший намек на их вражду с русскими. 21 февраля 1944 г. УПиА ЦК ВКП(б) направило секретарю ЦК А. С. Щербакову докладную записку, в которой подвергло жесткой критике труд профессора М. Н. Тихомирова «Ледовое побоище и Раковорская битва» за утверждения, что «отношения русских князей с народами Прибалтики якобы преследовали грабительские цели» и «что русские грабили и разоряли западные области ливонов и эстов», а также за подчеркивание «жестокости русских в отношении жителей Прибалтики»[2224].

Новой тенденцией советской политики стало усиление борьбы с местным национализмом, который, наряду с «великодержавным шовинизмом», представлял наибольшую опасность для многонациональной страны. В октябре 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) подвергло жесткой критике татарский эпос «Идегей», сводный вариант которого был опубликован в конце 1940 г. в журнале «Совет эдэбияты», а герой эпоса Идегей «стал популяризироваться как герой татарского народа». Власти отметили, что «Идегей — один из крупных феодалов Золотой Орды», который «совершал опустошительные набеги на русские города и селения». Во-первых, неприемлемой в «Идегее» была признана основная идея эпоса — объединение Золотой Орды и укрепление ее власти над покоренными народами. Это вступало в прямое противоречие с пропагандой прогрессивности укрепления Русского государства. Во-вторых, выраженные в эпосе «чуждые татарскому народу националистические идеи». В-третьих, «антирусские мотивы» эпоса. 9 августа 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации», в котором указывалось, что «в республике имели место серьезные ошибки идеологического характера в освещении истории татарского народа». Татарскому обкому ВКП(б) предлагалось «устранить допущенные отдельными историками и литераторами серьезные недостатки и ошибки националистического характера в освещении истории Татарии (приукрашивание Золотой Орды, популяризация ханско-феодального эпоса об Идегее)», «обратить особое внимание на исследование и освещение истории совместной борьбы русского, татарского и других народов СССР против чужеземных захватчиков, против царизма и помещичье-капиталистического гнета»[2225].

27 января 1945 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О состоянии и мерах улучшения агитационно-пропагандистской работы в Башкирской партийной организации», в котором осуждались националистические проявления, выявленные в подготовленных к печати «Очерках по истории Башкирии» и литературных произведениях «Идукай и Мурадым» и «Эпос о богатырях». Указывалось, что в этих публикациях «не проводится разграничение между подлинными национально-освободительными движениями башкирского народа и разбойничьими набегами башкирских феодалов на соседние народы, недостаточно показывается угнетение трудящихся башкир татарскими и башкирскими феодалами, идеализируется патриархально-феодальное прошлое башкир». Критике также была подвергнута пьеса «Кахым-Туря», в которой «извращается история участия башкир в Отечественной войне 1812 г., противопоставляются друг другу русские и башкирские воины»[2226].

В мае 1945 г. «националистические проявления» в Татарии и Башкирии были осуждены на X пленуме Союза советских писателей. Было отмечено, что татарские литераторы «поднимали на щит ханско-феодальный эпос об Идегее и делали Золотую Орду передовым государством своего времени», и «нечто подобное произошло и в Башкирии с эпосом Карасахал». Татарские и башкирские историки и литераторы «тем самым извратили историю и впали в идеализацию патриархально-феодального прошлого»[2227]. Характерно, что такие тенденции в политике шли в противоречие с рекомендациями М. И. Калинина, данными в августе 1943 г.: «Напоминайте каждому бойцу о героических традициях его народа, о его прекрасном эпосе, литературе, о великих людях»[2228]. Оказалось, что далеко не все эпосы и «великие люди» являются полезными.

30 января 1945 г. Оргинструкторский отдел ЦК ВКП(б) направил Г. М. Маленкову докладную записку «О некоторых недостатках в идеологической работе Марийской парторганизации», в которой было указано, что «руководители управления по делам искусств при Совнаркоме Марийской АССР не заметили реакционной националистической трактовки в произведениях марийских писателей, драматургов и художников», когда «вместо пропаганды исторической дружбы, связывающей марийский и русский народы, в некоторых произведениях протаскиваются националистические взгляды»[2229].

Особенно актуальной была проблема борьбы с местным национализмом на западных территориях СССР, принимая во внимание отмеченный на них размах коллаборационизма и всплеск сепаратизма. Перед партийными организациями ставилась задача разоблачать националистов, подчеркивая их участие в преступлениях германских оккупантов. Характерным являлось использование в пропаганде экстраординарных терминов «украинско-немецкие», «белорусско-немецкие», «эстонско-немецкие» националисты. (Н. С. Хрущев на сессии Верховного Совета УССР в марте 1944 г. объяснил использование термина «украинско-немецкие националисты» тем, что они «являются верными псами и помощниками немцев в порабощении украинского народа», «не имеют ничего общего с украинским народом», «пришли на Украину в обозе немецкой армии» и «помогали немцам оккупировать нашу территорию»)[2230].

В связи с начавшимся во второй половине 1943 г. освобождением Украины — наибольшей по территории и численности населения оккупированной республики СССР — особую опасность для советских властей представлял украинский национализм. Одной из целей учреждения 10 октября 1943 г. ордена Богдана Хмельницкого была пропаганда исторического родства Украины и России, в связи с чем в советском «пантеоне» великих людей прошлого сильнее «закреплялся» пророссийски настроенный украинский деятель, борец за воссоединение

Украины с Россией. Пропаганда родства с русским народом была краеугольным камнем советской политики на Украине, что ярко отразилось в послании участников VII сессии Верховного Совета Украинской ССР (30 июня 1945 г.) «Великому русскому народу»: «К тебе, старший брат наш, великий русский народ, обращается со словами любви, преданности и искренней благодарности… свободный украинский народ»[2231].

В конце 1943 г. — начале 1944 г. была развернута кампания по осуждению «националистических проявлений» в творчестве известного украинского драматурга А. П. Довженко. Такие «проявления» у писателя отмечались органами НКВД и ранее — например, в июле 1943 г. он возмущался тем, «почему создали польскую дивизию, а не формируют украинских национальных частей». В декабре 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) подвергло критике повесть А. П. Довженко «Победа», в которой были «отчетливо выражены чуждые большевизму взгляды националистического характера», так как автор «настойчиво пытался убедить читателей в том, что за Украину борются якобы только украинцы». Особое осуждение вызвали слова, в которых про украинский народ говорилось так: «Единственный сорокамиллионный народ, не нашедший себе в столетиях Европы человеческой жизни на своей земле… народ растерзанный, расщепленный». (Эти слова вступали в прямое противоречие с фактами существования украинской государственности в рамках СССР и объединения подавляющего большинства украинского народа в рамках УССР в 1939 г.) Отмечалось также, что «во всей повести… Украина ни разу не названа Советской Украиной». Осуждение вызвали и такие слова А. П. Довженко: «Помните, на каких бы фронтах мы сегодня ни бились… мы бьемся за Украину!» Хотя ранее аналогичные призывы широко применялись в пропаганде («На берегах Азовского моря, в степях Украины, в русских равнинах и под Ленинградом ты защищаешь солнечную Туркмению»; «Где бы вы ни находились — вы защищаете свой родной Азербайджан»; «На каких бы рубежах они [представители народов СССР] ни бились с врагом, они вместе с русским народом защищают свою национальную свободу»)[2232], теперь такие «настроения» стали считать проявлением национализма.

В итоге повесть А. П. Довженко «Победа» была запрещена к публикации. 31 января 1944 г. на заседании политбюро ЦК ВКП(б) было проведено обсуждение киноповести А. П. Довженко «Украина в огне», которую И. В. Сталин оценил как «националистическое произведение». 21 февраля 1944 г. А. П. Довженко был исключен из Всеславянского антифашистского комитета. В эти дни он записал в своем дневнике: «Не буржуазный я и не националист. И ничего, кроме добра, счастья и победы, не желал я и русскому народу». Тем не менее от своих взглядов он не отказался. В докладной записке наркома госбезопасности В. Н. Меркулова от 31 октября 1944 г. указывалось, что А. П. Довженко, «внешне соглашаясь с критикой его киноповести „Украина в огне“, в завуалированной форме продолжает высказывать националистические настроения»[2233].

Кроме А. П. Довженко, под удар попали другие украинские историки и публицисты, которые, по мнению властей, утверждали, что во время оккупации «попали под тяжкий гнет только украинские земли», «воюют против немцев… одни украинцы», а также не показывали «связь украинской культуры с русской культурой». Было выявлено, что выпускавшиеся на Украине газеты «крайне мало публикуют материалов о дружбе народов СССР, о совместной борьбе украинского народа и всех других народов СССР против немецких поработителей» и «не публикуют материалов, разоблачающих подлую роль украинско-немецких фашистов»[2234].

Несомненно, что А. П. Довженко придерживался совсем не оуновского национализма, а скорее «советского» национализма, стремясь поднять политический уровень второго по численности народа в СССР. Тем не менее борьба с проявлениями «украинского национализма» в литературе коррелировалась с начавшейся после освобождения Украины борьбой с ОУН. 1 марта 1944 г. Н. С. Хрущев на сессии Верховного Совета УССР, материалы которой были опубликованы в «Правде», открыто заявил о проблеме украинского национализма, расцветшего во время оккупации[2235].

Наиболее сложная политическая ситуация сложилась на Западной Украине, где ярко проявилась повстанческая деятельность украинских националистов. Ситуация в этом регионе осложнялась слабостью советской пропаганды. К сентябрю 1944 г. население Западной Украины в большинстве городов, и особенно сел, не получало почти никакой советской политической информации. Здесь почти не было библиотек. Большинство назначенных агитаторов на практике не делало никакой работы. Из числа имевшейся в УССР 791 киноустановки на Западной Украине работало всего двенадцать. В этом регионе и после освобождения были широко распространены антисоветские книги. Власти отмечали, что «по наиболее важным вопросам истории Украины… нет никакой марксистской литературы, ничего не пишется по этим вопросам также в газетах и журналах». К ноябрю 1945 г. во Львове не издавалось газет на русском языке, не было русского театра, все вывески были на украинском языке[2236]. (Русскоязычная газета («Львовская правда») стала издаваться с марта 1946 г., а русский театр открылся во Львове только в 1954 г., причем его функции выполнял театр Прикарпатского военного округа.)

По причине распространенности антисоветских настроений многие партийные и советские работники «с недоверием относились ко всему местному населению» и предпочитали использовать в своей работе «командные» методы. В то же время власти не использовали «прорусские» настроения интеллигенции Ровенской, Волынской и других областей, немалая часть которой до Октябрьской революции 1917 г. училась в Киевском, Одесском университетах и других учебных заведениях России и, по данным советских властей, «благоговела перед русской культурой»[2237].

С целью исправления ситуации 27 сентября 1944 г. оргбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О недостатках в политической работе среди населения западных областей УССР», в котором указало принять все меры к «укреплению советских порядков». В том числе предписывалось «усилить политическую и идеологическую борьбу против украинско-немецких националистов», чтобы «показать населению, что именно эти враги украинского народа срывают восстановление нормальной жизни населения в западных областях Украины». В Красной армии для контингента, призванного из Западной Украины, проводились лекции на темы «Враги Советского Союза — враги украинского народа», «Украинско-немецкие националисты — пособники Гитлера и злейшие враги украинского народа»[2238]. Тем не менее решение проблемы национализма и бандповстанчества на Западной Украине продолжалось до середины 1950-х гг.

На территории Белоруссии вплоть до начала 1945 г. были слабо развиты советские средства пропаганды, в том числе издание газет, радиостанции и кинотеатры. Ситуация осложнялась тем, что в западной части республики отсутствовали «советские» кадры. Так, в Молодечненской области к октябрю 1945 г. значительная часть из 2408 учителей, врачей и агрономов, по данным ЦК КП(б) Белоруссии, «окончила польскую школу и формировалась под влиянием помещичье — буржуазной идеологии». Из 1939 учителей 1689 человек (87 %) ранее проживали на оккупированной территории и 276 человек учились в «семинариях», организованных германскими властями. В школах Западной Белоруссии не было советской литературы, а также произведений русской классики. В Островецком районе Молодечненской области выяснилось, что многие учителя, окончившие польскую школу, совсем не читали произведений Л. Н. Толстого. Кроме того, во многих школах Западной Белоруссии учителя были по национальности поляками и вообще не знали белорусский язык[2239] (очевидно, не знали они и русский язык).

Власти пытались исправить сложившееся положение. 9 августа 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О ближайших задачах партийных организаций КП(б) Белоруссии в области массово-политической и культурно-просветительской работы среди населения». 20 января 1945 г. аналогичное постановление было издано в отношении Западной Белоруссии. Оно предписывало «систематически разъяснять населению, что только Советское государство, основанное на дружбе народов, обеспечит трудящимся западных областей Белоруссии подлинную свободу, материальное благосостояние и быстрый культурный подъем», «показывать трудящимся западных областей БССР, что белорусско-немецкие националисты были и остаются наймитами немецких захватчиков, соучастниками их преступлений против белорусского народа»[2240]. В целом проблема белорусского национализма не была столь выраженной, как украинского на Западной Украине, и значительных антисоветских и бандповстанческих проявлений здесь отмечено не было.

К осени 1944 г. советскому руководству стало очевидно, что сопротивление восстановлению советских порядков в Прибалтике оказалось неожиданно более серьезным и активным, чем можно было ожидать от остатков германских войск, «агентов» и «полицаев»[2241]. Так, в октябре и ноябре 1944 г. ЦК ВКП(б) сделал выводы, что в Эстонии «нет должной борьбы против эстонско-немецких буржуазных националистов и не привлечены еще к ответственности все соучастники зверств немецких оккупантов», «ЦК КП(б) Эстонии не уделяет должного внимания делу воспитания руководящих партийных и советских кадров в духе большевизма и непримиримости к буржуазно-националистической идеологии». В декабре 1944 г. ЦК КП(б) Эстонии признал, что в республике «крайне слабо применялся закон к пособникам немецких оккупантов», не было преодолено «влияние эстонско-немецких националистов», которые вели «злобную пропаганду среди населения против русского народа и Красной армии за отторжение Эстонии от Советского Союза и реставрацию буржуазно-фашистских порядков». В потворстве националистам были обвинены «отдельные руководящие партийные, советские, хозяйственные и профсоюзные работники», которые «примиренчески» относились к националистам, а также «преувеличивали значение местных национальных особенностей, ведущих по существу к буржуазному национализму»[2242].

С целью усиления контроля над ситуацией на западных территориях 11 ноября 1944 г. были созданы Бюро ЦК ВКП(б) по Литве и Эстонии, 29 декабря 1944 г. — по Латвии. В задачу этим органам было поставлено в том числе «пресечение деятельности буржуазных националистов и других антисоветских элементов». С целью подготовки кадров для идеологической борьбы с националистами, согласно Постановлению ЦК ВКП(б) от 23 января 1945 г., в Москве и Ленинграде были организованы двухмесячные курсы по подготовке партийных работников для Латвийской, Литовской и Эстонской ССР[2243].

Была развернута широкая деятельность по «ресоветизации» Прибалтики. Власти поставили задачу воспитывать население «в духе дружбы народов, уважения к русскому народу и другим народам СССР, в духе любви к освободительнице… Красной армии», обнародовать «факты зверств, издевательств и насилий, творимых презренными буржуазными националистами… привлекать к ответственности соучастников зверств немецких оккупантов», «разъяснять основные принципы советского строя, ленинско-сталинской политики дружбы народов СССР». Были организованы съезды крестьян, молодежи, интеллигенции, женщин, работников отдельных отраслей промышленности, работали агитаторы, издавалась советская пресса и литература. Так, в Латвии с декабря 1944 г. по март 1945 г. было издано 2,1 млн экземпляров книг, 1,8 млн экземпляров календарей, плакатов, портретов и пр. В Эстонии был сформирован «советский актив» численностью до 18–20 тыс. человек «из лучших рабочих, трудящихся крестьян и представителей интеллигенции», проводились собрания, были открыты «народные дома» (клубы)[2244]. Разумеется, проводились аресты участников «буржуазно-националистического подполья»[2245]. Крестьяне, наделенные землей в 1940–1941 гг., но активно помогавшие германским властям во время оккупации, были лишены права на возврат земли, полученной ими от советской власти[2246].

Аналогичные меры были приняты в Молдавии. 14 июня 1944 г. было издано Постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по улучшению массово-политической работы и восстановлению учреждений народного просвещения и здравоохранения в районах Молдавской ССР, освобожденных от фашистских оккупантов». Отмечалось, что «население освобожденных районов Молдавской ССР длительное время жило в условиях оккупации, испытывало воздействие лживой фашистской пропаганды и было лишено правдивой советской информации». Поэтому была поставлена задача «широко использовать факты кровавых преступлений захватчиков против советского народа, сделать их известными всему населению». 13 марта 1945 г. было создано Бюро ЦК ВКП(б) по Молдавии[2247].

Проблема борьбы с национализмом была актуальной и для Красной армии. По мере освобождения советской территории контингенты ее населения, подлежавшие призыву, вливались в регулярные войска, и их доля в Красной армии быстро увеличивалась. На общих основаниях в армию призывались латыши, литовцы, эстонцы, советские поляки, карелы, жители Западной Украины и Западной Белоруссии. Поэтому со второй половины 1943 г. доля русских в Красной армии стала снижаться: на 1 июля 1943 г. она составляла 63,84 %, на 1 января 1944 г. — 58,32 %, на 1 июля 1944 г. — 51,78 %[2248]. Доля погибших на фронте военнослужащих, призванных на территории РСФСР, также снижалась: в 1943 г. — 69,5 %, 1944 г. — 51,8 %, 1945 г. — 50,9 %[2249]. В то же время среди воинов Красной армии резко возрастала доля украинцев (на 1 июля 1943 г. — 11,62 %, 1 января 1944 г. — 22,27 %, 1 июля 1944 г. — 33,93 %), белорусов (на 1 июля 1943 г. — 1,35 %, на 1 января 1944 г. — 2,66 %, на 1 июля 1944 г. — 2,04 %), молдаван (на 1 января 1944 г. — 0,04 %, на 1 июля 1944 г. — 0,92 %), росла доля эстонцев, латышей, литовцев, поляков[2250].

В Красной армии среди новых призывников бытовали разные политические убеждения. Так, политработники Харьковского военного округа выяснили, что основная масса нового пополнения разделяла просоветские настроения. Тем не менее были выявлены недоразумения, связанные с тем, «что эти бойцы до призыва находились более полутора лет на территории, временно захваченной врагом». Например, в частях 11-й зсд было выявлено, что часть бойцов, призванных из Западной Украины, вела «нездоровые разговоры по адресу партизан». При изучении этого вопроса выяснилось, что эти бойцы принимали за «партизан» украинские бандповстанческие группы. В то же время о советских партизанских отрядах С. А. Ковпака «бойцы отзывались хорошо». С новым пополнением были проведены «беседы о советских партизанах, разъяснена разница между ними и бандами украинских националистов», после чего «недоумение было ликвидировано». Боец Б. из 83-го зсп высказался: «Бандеровцы — не наши люди, это бандиты: они помогали немцам, а когда пришла Красная армия, ушли в леса и неправильно называют себя „партизанами“»[2251].

В Киевском особом военном округе было выявлено, что, хотя пополнение из Западной Украины и Молдавии состоит из людей «малограмотных», с «низким уровнем общей культуры», большинство его представителей «ненавидит врагов, в особенности немцев, положительно относится к Красной армии, приветствует свое освобождение и готово добросовестно освоить военное дело, чтобы выполнить свой долг перед Родиной». Политуправление Московского военного округа выяснило, что основная часть пополнения «сравнительно быстро поддается нашей агитации и правильно воспринимает стоящие перед ними задачи»[2252].

В то же время среди отдельных призывников отмечались антисоветские настроения, были выявлены участники ОУН, У ПА, «бульбовцы» и другие «антисоветские элементы». В июле 1944 г. в Московском военном округе таких было 356 человек, Белорусском — 180 человек, Северокавказском — 170 человек, Орловском — 167 человек. В Среднеазиатском округе только в 24-й зсд было обнаружено «до 70 членов националистических организаций и до 100 старост и полицаев». Было установлено, что многие бойцы «плохо знают (или имеют превратное представление)» о Советском Союзе, его вооруженных силах, колхозах, промышленности, партии и комсомоле. Так, некоторые считали, что «украинские националисты защищают интересы всех украинцев», «заботятся об украинцах, об их будущем», «борются за самостоятельную, независимую Украину» и с этой целью «ведут борьбу против немецких оккупантов». Были распространены антирусские настроения: «В условиях существующего союза с Россией Украина и украинский народ, во всем подчиняясь русским, теряют свою независимость». Часть бойцов из войск Белорусского округа считала, что «нам необходимо освобождать свою землю, на Украине, а не здесь в Белоруссии»[2253].

В Киевском особом военном округе органы СМЕРШ к 15 мая 1944 г. «изъяли» 210 человек из 15-й и 28-й зсд (в основном «украинских националистов»). Отмечались случаи дезертирства лиц, призванных с Западной Украины, одной из причин чего была деятельность антисоветски настроенных призывников, которые «склоняли „земляков“ к дезертирству и переходу в антисоветские… банды» и «на сторону немцев». Многие бойцы из числа нового пополнения испытывали страх перед ОУН из-за того, что оуновцы терроризировали семьи ушедших в Красную армию. Красноармеец Р. из 64-го зсп сказал политработникам: «Мы не сумеем воевать, так как бандеровцы сжигают дома и вырезают семьи ушедших в Красную армию». Красноармеец В. из 83-го зсп в ответ на предложение агитатора написать патриотическое письмо домой сказал: «Если я напишу такое письмо, то мою семью вырежут»[2254]. Такие настроения снижали боеспособность советских солдат, призванных из западных регионов страны.

Задача по воспитанию советского патриотизма и интернационализма в Красной армии была подчеркнута в изданной весной 1944 г. директиве ГлавПУР. Власти подчеркивали, что «в армию пришли сотни тысяч призывников из Западной Украины и Западной Белоруссии» и поэтому «воспитание солдата и офицера в духе интернационализма имеет сейчас особое значение»[2255]. В то же время с целью решения новой проблемы — непонимания некоторыми представителями населения и воинами Красной армии, «зачем нужно освобождать Польшу и другие страны», если территория СССР уже освобождена, советская пропаганда была вынуждена разъяснять, что «мы воюем на чужой земле во имя только своих интересов» и только «за свободу и независимость нашей Родины»[2256].

Перед населением тыловых областей СССР проблема национализма на западных территориях не афишировалась, так же как скрывались истинные масштабы коллаборационизма, который подавался как удел незначительного числа «прохвостов», «идиотов» и «уголовных преступников»[2257]. Так, 15 апреля 1944 г. центральные газеты сообщили о смерти генерала армии Н. Ф. Ватутина без объяснения ее причин[2258], хотя властям было известно, что он пал жертвой нападения украинских националистов. Тем не менее люди, которые пережили оккупацию, знали о размахе национализма и коллаборационизма на западных территориях СССР. Они задавали агитаторам такие вопросы: «Почему в газетах не пишут о власовцах?», «Много ли граждан из Прибалтийских республик сражается против Красной армии?», «Ждут ли они (жители Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии. — Ф. С.) нашу Красную армию?»[2259].

Предотвращение возможных конфликтных ситуаций между народами СССР также было одной из задач советской политики. К примеру, в предисловии к изданной 1943 г. книге А. Мицкевича утверждалось, что Новогрудок в Белоруссии — это «литовский город», а столица Литовской ССР Вильнюс — «центр польской культуры»[2260]. Первый секретарь ЦК КП (б) Б П. К. Пономаренко усмотрел в таких утверждениях политическую ошибку и обратил на это внимание в докладной записке, направленной в ЦК ВКП(б). Неприятие даже малейшего намека на вражду народов СССР находило свое выражение в отношении к отдельным работам историков. 21 февраля 1944 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) подвергло жесткой критике работу профессора МГУ М. Н. Тихомирова «Ледовое побоище и Раковорская битва» за утверждение, что «отношения русских князей с народами Прибалтики якобы преследовали грабительские цели, что русские грабили и разоряли западные области ливонов и эстов», и подчеркивание «жестокости русских в отношении жителей Прибалтики»[2261].

В заключительный период Великой Отечественной войны в СССР была начата борьба с «низкопоклонством перед Западом». С одной стороны, власти ожидали более сильный рост патриотизма и национального самосознания после Великой Отечественной войны, чем как это произошло после Отечественной войны 1812 г.[2262] С другой стороны, советское руководство этого же и опасалось, так как «декабристы несли прогрессивные идеи, а сейчас просачивается реакция, капиталистическая идеология». Поэтому власти поставили задачу проследить, «какое впечатление остается у солдата и офицера от пребывания в иностранном государстве», и своевременно реагировать на настроения солдат и офицеров, прибывших из освобожденных стран Европы домой[2263].

Действительно, попав в Западную Европу, советский солдат увидел, как люди жили при капитализме, и воочию убедился, что об этих странах говорили неправду[2264]. Например, в 69-й сд 65-й армии капитан Б. (в докладной записке армейского политуправления особо подчеркивалось, что он выполнял обязанности «агитатора») «стал ярым поклонником всего немецкого». Его восхищали немецкие дети — «белокурые, синеглазые, настоящие типы арийцев», цветы, квартиры («каких мы в нашей стране никогда не будем иметь»). О капитане Б. сообщалось, что он «имеет высшее образование, написал диссертацию, которую до сих пор не защищал, дважды исключался из партии». Характерно, что и германская пропаганда в конце войны отмечала как важный факт то, что «русский народ получил возможность узнать, что представляет собой Западная Европа»[2265].

Борьба властей с «низкопоклонством» имела своей целью идеологически и психологически компенсировать страшные жертвы и потери, понесенные народами страны во время войны, и пышной фразеологией прикрыть низкий уровень жизни в СССР, который особенно бросался в глаза офицерам и солдатам после знакомства с жизнью стран Европы[2266]. В феврале-марте 1944 г. власти подвергли критике «вредный космополитизм» в советской архитектуре, проявившийся в том, что «значительная часть архитекторов игнорирует национальные традиции», «охаивает все, что было создано усилиями нашего народа в области промышленного и гражданского строительства». Были осуждены проявления «низкопоклонства» в газете «Красная Татария», которая принижала «роль Красной армии в борьбе за разгром немецко-фашистских захватчиков» и преклонялась «перед военной мощью, техникой и культурой буржуазных стран»[2267]. Не допускалось распространение германофильских и других «низкопоклонских» взглядов в науке. В 1944 г. сам начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров был подвергнут жесткой критике за чрезмерное восхищение немецкими философами в написанном им третьем томе «Истории философии»[2268]. В основу послевоенной борьбы с «низкопоклонством», среди прочих, легли идеи о превосходстве отечественной науки, техники, искусства, литературы и пр., которые начали пропагандироваться в 1944–1945 гг.[2269] Под предлогом борьбы с космополитизмом — «идеологией, чуждой трудящимся»[2270] — после войны советскому руководству пришлось бороться и с положительным образом стран-союз-ников, который во время войны активно создавался самой советской пропагандой[2271].

Одним из характерных шагов советского правительства в сфере национальной политики стало преобразование в январе 1944 г. народных комиссариатов обороны и иностранных дел из общесоюзных в союзно-республиканские[2272]. Целью этой акции была обозначена передача союзным республикам полномочий «вступать в непосредственные сношения с иностранными государствами и заключать с ними соглашения», а также «иметь свои республиканские войсковые формирования»[2273]. 1 февраля 1944 г. В. М. Молотов в докладе перед Верховным Советом СССР отметил, что «это преобразование означает большое расширение деятельности союзных республик»[2274].

В материалах пропаганды решение правительства обосновывалось тем, что «национальный вопрос у нас еще не снят с повестки дня»[2275], со ссылкой на слова И. В. Сталина, сказанные на XVIII съезде партии в 1939 г.: «Национальный вопрос мы будем ставить еще не раз… Быть может, нам придется некоторые комиссариаты, которые мы сливаем в составе Союза республик, потом разъединить». Указывалось, что развитие событий «полностью подтвердило замечательное предвидение товарища Сталина»[2276]. Пропаганда делала акцент на том, что решения X сессии — это не «крен в сторону конфедерации»[2277], а выражение единства «целей суверенитета Союза и союзных республик»[2278]. Решение в части Наркомата обороны было обосновано целью «наиболее целесообразно воспитать и вовлечь в общее русло огромные боевые людские резервы союзных республик»[2279], а создание республиканских НКИД — тем, что хозяйственные и культурные нужды республик «могут быть лучше удовлетворены посредством прямых сношений… с соответствующими государствами»[2280]. Население с интересом встретило эти новации. В частности, людей интересовало, «не создастся ли такое положение, что войсковые соединения республик будут защищать лишь интересы своих республик?»[2281].

Однако опасения были напрасными. На самом деле не только не последовало расширения оборонных функций союзных республик, но они были существенно урезаны. 31 октября 1944 г. ГКО принял постановление об отмене очередного призыва граждан 1927 г. рождения из числа представителей «репрессированных» на тот момент народов, а также из Грузинской, Азербайджанской, Армянской, Узбекской, Казахской, Киргизской, Туркменской, Таджикской ССР, Дагестанской, Кабардинской, Северо-Осетинской АССР, Адыгейской и Черкесской АО[2282]. В Конституции 1977 г. правовые нормы о республиканских органах иностранных дел и обороны исчезли.

Истинная причина этой акции заключалась в том, что, придав союзным республикам больше формальных атрибутов «самостоятельности», советское руководство рассчитывало достичь четкого внешнеполитического результата — получения не одного, а сразу шестнадцати мест в будущей Организации Объединенных Наций[2283]. Как видно из переписки В. М. Молотова с британским послом А. К. Керром, НКИД СССР необоснованно представлял советские республики, особенно западные, как «суверенные государства… не в меньшей степени, чем британские доминионы», так как они «имеют право самостоятельно, без чьего-либо утверждения, устанавливать свою Конституцию, обладают своей территорией, имеют свое республиканское гражданство и обладают правом свободного выхода из Союза ССР». Однако советское руководство столкнулось с сильным противодействием этой инициативе со стороны союзников. В сентябре 1943 г. А. К. Керр ответил В. М. Молотову, что «конституционное положение доминионов и Индии совершенно отлично от такового союзных республик СССР, поскольку последние не имеют индивидуального международного статута и поскольку советское правительство одно отвечает за все их сношения с внешним миром»[2284]. Именно после этого и было принято решение о расширении «суверенитета» союзных республик.

Предложение о предоставлении Советскому Союзу шестнадцати мест в ООН было сделано на конференции союзных государств в Думбартон-Оксе (21 августа — 28 сентября 1944 г.)[2285]. Тем не менее дальнейшее сопротивление советским планам со стороны союзников заставило Советский Союз уменьшить свои требования и на Ялтинской конференции в феврале 1945 г. просить в ООН только три места — для СССР, УССР и БССР[2286], что и было осуществлено. На практике дипломатических миссий советские республики не имели. Украина и Белоруссия имели представительства только в ООН — естественно, при полном подчинении их представительству СССР. Республиканские наркоматы иностранных дел были созданы лишь номинально, наркоматы обороны не были созданы вообще, за исключением УССР, но и там он не проводил никакой деятельности, а после 1947 г. министр обороны УССР даже не назначался[2287].

В заключительный период Великой Отечественной войны и первые послевоенные годы были осуществлены акции по расширению территории СССР. 29 июня 1945 г. в состав СССР было включено Закарпатье (в январе 1946 г. в составе УССР была образована Закарпатская область). 1 июля 1945 г. «Правда» писала об «историческом акте воссоединения Закарпатской Украины с Родиной»: «С матерью-Украиной, с советским народом — навеки». Украинский поэт и публицист М. П. Бажан в статье «Наша исконная земля» писал: «На восток были устремлены взоры Закарпатской Украины, на восток, где стоит их родной Киев, где в мировой славе сияет их родной и священный Кремль… Слава великому брату — русскому народу! — гремит торжествующая песня Советской Закарпатской Украины». В целом положение в Закарпатье отличалось от Западной Украины. В ноябре 1945 г. Н. С. Хрущев сообщил В. М. Молотову, что «политическое настроение населения в Закарпатской Украине хорошее», «рабочие, крестьяне-бедняки и середняки и подавляющее большинство трудовой интеллигенции выражают свою радость в связи с воссоединением Закарпатской Украины с Советской Украиной». Поэтому предполагалось, что в Закарпатье «необходимо проводить агитационно-пропагандистскую работу, отличную от… западных областей УССР» (но и от восточных тоже — так как этот регион никогда не входил в состав ни СССР, ни Российской империи). Национальный фактор в Закарпатье ярко проявился во враждебном отношении не к русским (как это было на Западной Украине), а к венграм, которые властвовали здесь во времена Австро-Венгерской империи (до 1918 г.) и затем в 1938–1944 г. Так, на нескольких собраниях в Ужгороде при выступлении кого-либо на венгерском языке участники обрывали выступавших с возгласами: «Прекратите говорить на мадьярском языке, говорите на русском или украинском языке»[2288].

Характерно, что в заключительный период Великой Отечественной выдвигались инициативы о присоединении к СССР других территорий на западе. Так, первый секретарь Ставропольского крайкома ВКП(б) М. А. Суслов (в будущем — известный деятель руководства СССР) в феврале 1944 г. заявил, что «за границами, установленными в 1939 г., остались еще некоторые районы, населенные нашими братьями-украинцами, жаждущими объединиться со своим единокровным народом». Поэтому он просил «Правительство СССР и его главу товарища Сталина помочь нашим братьям-украинцам, населяющим земли Холмщины, Грубешова, Замостья, Ярослава и других западных районов, влиться в семью братских народов Советской страны»[2289].

В октябре 1944 г. в состав СССР вошла Тува. К началу 1944 г. в этой стране сильно ухудшилось экономическое положение «в связи с сокращением поступления товаров широкого потребления из Советского Союза». После присоединения Тувы, которая была преобразована в Тувинскую АО (в составе Красноярского края), советское руководство приняло меры по развитию экономики и культуры этого региона[2290].

В 1945 г. в состав СССР были включены север Восточной Пруссии (от Германии), Южный Сахалин, Курильские острова (от Японии) и область Петсамо/Печенга (от Финляндии). На территориях, полученных от Германии и Японии, оставалось немецкое и японское население, однако во второй половине 1940-х гг. оно было депортировано на историческую родину. В то же время Советский Союз передал значительные территории Польше — Белостокскую область и район города Перемышль, несмотря на наличие там белорусского и украинского населения.

Итак, в заключительный период Великой Отечественной войны советская политика была направлена на укрепление базовых принципов «советского патриотизма» с целью реализации концепции «советского народа как новой исторической общности». Впервые эта концепция была отчетливо выражена в выступлении М. В. Нечкиной на совещании историков в ЦК ВКП(б) летом 1944 г.: «Советский народ — это не нация, а какая-то более высокая, принципиально новая, недавно возникшая в истории человечества прочнейшая общность людей. Она объединена единством территории, принципиально новой общей хозяйственной системой, советским строем, какой-то единой новой культурой, несмотря на многочисленность языков. Однако это не нация, а нечто новое и более высокое»[2291]. Впоследствии появилось понятие «советская национальная гордость»[2292]. Таким образом, вопрос о создании единой советской политической нации после Великой Отечественной войны стал еще более актуальным.

Советское руководство реализовало выравнивание возникшего на предыдущих этапах идеологического крена в сторону усиления русского национального фактора. Нельзя полностью согласиться с мнением, что «по окончании войны… прекратилась пропаганда русской национальной гордости, величия и патриотизма как источника высокого морального духа и самопожертвования»[2293], но снижение накала такой пропаганды очевидно. Руководство страны беспокоил возможный всплеск национализма среди народов СССР, поэтому оно стало опасаться, что «дальнейшая пропаганда идей русского великодержавия вызовет обратную реакцию других народов и создаст угрозу целостности большевистской империи»[2294]. В Советском Союзе усилилась борьба с «великодержавным шовинизмом», местным национализмом и «низкопоклонством перед Западом», что, по мнению властей, служило делу укрепления «советского патриотизма» и целостности страны. Эта политика продолжилась и усилилась после войны[2295].

Война и политика в массовом сознании

В заключительный период Великой Отечественной войны наиболее сложной оставалась политическая ситуация на освобожденной территории страны. С одной стороны, здесь отмечались просоветские настроения. Так, по сообщению Военного совета 1-го Прибалтийского фронта, в июле 1944 г. в Витебской области, «где большинство населенных пунктов и городов выжжено, а население доведено до крайнего разорения и истощения, Красную армию встречали с радостью». Аналогичная ситуация отмечалась в Минской, Гомельской и Полесской областях, где, по данным Генштаба Красной армии, «местное население, как только уходили немцы, начинало само вылавливать полицейских и передавать их частям Красной армии или расправляться с ними самосудом». Сами «полицаи», «зная о том, что им и их семьям от населения не будет пощады… удирали вместе с немцами, забирая с собой и свои семьи». Просоветские настроения питало городское население Западной Белоруссии, которому оккупанты «принесли больше горя и страданий, чем сельскому». Советские органы отмечали, что «в высказываниях городского населения сквозила сильная и искренняя вражда к немцам». Горожане заявляли, что «они готовы дни и ночи помогать Красной армии, лишь бы не вернулись немцы». В Западной Белоруссии многие мужчины «сами являлись к военным комендантам с просьбой направить их в советскую армию»[2296].

Просоветские (точнее — прорусские) настроения проявились среди представителей интеллигенции Западной Украины. Так, в январе 1945 г. в Академию наук СССР поступило анонимное письмо из Львова (оно было подписано: «Русский галичанин»). Автор письма радовался тому, что «наконец воссоединяются с Великой Русью последние искони русские земли: „Червонная“ или „Галицкая“ Русь (Галиция) и Закарпатская Русь». Однако он возмущался тем, что «допускается новая ошибка, историческая ошибка, чреватая пагубными для русского народа последствиями», а именно — «освобожденные русские земли и русские племена переименовываются в „украинские“ земли и в „украинцев“». Автор письма утверждал, что «вплоть до последнего времени население Волыни, Подолья, Восточной Галиции, Буковины, Закарпатской Руси называло себя „русынами“ или „руснаками“, а не „украинцами“, а свой язык „руским“, но отнюдь не „украинским“». Он обвинял Польшу и Германию в том, что в XIX в. и начале XX в. они разработали искусственную концепцию «украинского» народа и «украинского» языка с целью «разобщить русский народ». Автор письма предлагал «самостийную Украину», «этот очаг заразы, этот гнойник надо лечить радикально, пока не поздно». Он считал, что «одно дело… поощрять развитие „малорусского“ языка как составной части общерусского языка, а также развитие малорусской литературы как общего достояния всей русской литературы, — а другое дело сознательно идти на разобщение и дробление всего русского народа и… искусственно создавать новый народ, новую нацию. Это равносильно [тому], что ковать нож для удара себе в спину». В заключение он просил «не называть галичан и угрорусов „украинцами“, а называть „русскими“ или „русинами“, а В[осточную] Галицию и Закарпатье — Галицкой Русью и Закарпатской Русью»[2297]. Однако очевидно, такие «общерусские» настроения (равно как и просоветские) были уже не характерны для подавляющей части населения Западной Украины. Общерусское национальное сознание, которое было широко распространено в этом регионе еще в начале XX в., к 1940-м гг. было сильно подорвано «украини-заторской» политикой СССР.

Ситуация в Закарпатье была более «прорусской» и просоветской, чем в Галиции. В этом регионе значительная часть населения считала своим родным языком русский. Здесь практически не было антисоветских проявлений. По данным властей, в 1944–1945 гг. «украинские националисты пытались послать сюда свои отряды и своих агентов из Станиславской и Дрогобычской областей, но они не имели здесь успеха и были быстро уничтожены, а несколько бандитов было выловлено местными крестьянами и сдано органам власти»[2298].

Определенные просоветские настроения бытовали в Прибалтике. Так, по данным Политуправления 3-го Прибалтийского фронта, «основная масса населения Риги встретила части Красной армии тепло и радушно» (в докладной записке на имя А. С. Щербакова приводилась масса примеров такого отношения). Горожане задавали вопросы: «Есть ли латвийская армия в Советском Союзе? Мы слыхали, что есть, будет ли она в Риге?» (Очевидно, имелись в виду латышские национальные части Красной армии.) Даже зажиточная часть населения решила не уходить вместе с оккупантами (в первую очередь из-за боязни авианалетов на Германию). Представители этих слоев населения были готовы жить при советской власти, но при условии, что им оставят дома и другое имущество[2299].

В Эстонии было выявлено, что «население очень довольно» наличием в Красной армии эстонских национальных частей. Многие люди выражали «надежду, что [Эстонский] корпус станет ядром будущей эстонской армии». Проведенная в августе-сентябре 1944 г. мобилизация на освобожденной к тому времени части Эстонии (юго-восточные уезды) не выявила массового уклонения от мобилизации. Мало того, имелись «случаи добровольной явки на пункт призыва молодежи, скрывавшейся в лесах от немецкой мобилизации». В 1944 г. в ЭССР от мобилизации уклонилось всего 160 человек[2300]. Таким образом, утверждения некоторых исследователей, что мобилизация августа — сентября 1944 г. в Эстонии имела лишь частичный успех и «поэтому призыв был повторен в марте 1945 г.»[2301], не соответствуют действительности. Призыв в начале 1945 г. был вновь объявлен потому, что территория ЭССР была полностью освобождена лишь в конце ноября 1944 г.

В то же время на освобожденной территории проявлялось и настороженное отношение к возвращению советской власти. Так, в Чудовском районе Ленинградской области[2302] «не все колхозники… радостно встретили изгнание немецко-фашистских войск и приход Красной армии». В основном это было заметно в латышских колхозах, но и среди русских тоже. Русское население проявляло явную озабоченность намерениями властей, особенно в сфере сельского хозяйства. На собраниях задавались следующие вопросы: «Нельзя ли начать восстановление колхозов после войны, когда вернутся мужики?»; «Будут ли обобществлять собственных коров?»; «Будут ли отрезать приусадебную землю, прирезанную при немцах?». В Краснинском и Руднянском районах Смоленской области в мае — июне 1944 г. от бойцов Красной армии населению «стало известно о том, что в Крыму уничтожены… десятки тысяч полицейских». Это известие вызвало «озлобление» в семьях, в которых были «полицаи», ушедшие с оккупантами. Местные жители задавали властям вопрос: «Что будет с теми, кто добровольно ушел с немцами?» Озабоченность населения вызывало презрительное отношение бойцов и командиров Красной армии к людям, пережившим оккупацию, которых они называли «трофейными». В ответ раздавались вопросы: «Разве мы виноваты, что попали в оккупацию?»[2303]

Антисоветские (в частности, антиколхозные) настроения проявлялись в тылу СССР. В апреле 1945 г. в Переславле-Залесском была выявлена подпольная группа, которая в типографии «Красное эхо» напечатала антисоветскую листовку для распространения во время празднования Первомая. Для борьбы с антисоветскими настроениями в Переславский район были направлены сотрудники Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)[2304]. Однако в целом антисоветские настроения на основной территории СССР не были широко распространены.

Хотя советская пропаганда утверждала, что «украинский народ остался верен союзу с великим братским единокровным русским народом и другими народами нашей советской родины»[2305], это явно не относилось к значительной части населения Западной Украины. Член югославской военной миссии генерал М. Джилас, побывавший в этом регионе сразу после его освобождения, вспоминал, что «скрыть пассивное отношение [западных] украинцев к советским победам было невозможно»[2306]. В справке ГлавПУР Красной армии от 15 сентября 1944 г. отмечалось враждебное отношение населения Западной Украины к советской власти и Красной армии, которое проявлялось, как минимум, в массовом уклонении от участия в мероприятиях советской власти (например, митингах по случаю советских праздников). В отдельных случаях отказы выполнять распоряжения советского командования «перерастали в вооруженные выступления», когда «население в качестве оружия брало вилы, лопаты, колья, а женщины ложились на дорогу, чтобы преградить путь автомашинам». В Львовской и Дрогобычской областях большинство мужского населения перед приходом Красной армии ушло в леса и горы, после того как «немцы и бандеровцы запугали население ужасами о ссылке в Сибирь и другими репрессиями со стороны советской власти». Советские органы признавали, что «известная часть населения продолжает поддерживать националистов», в том числе «продовольствием и информацией о передвижениях войск», а часть населения «предполагает присоединиться к У ПА»[2307].

В Западной Белоруссии советские власти чувствовали «во всем сдержанность, выжидательное поведение населения», которое не отличалось «гостеприимством и сердечностью к нашим бойцам». Среди жителей этого региона ходили такие разговоры: «Нужна постоянная власть. А у нас до сего времени постоянной власти не было. То немцы, то поляки, то русские». Местные жители задавали представителям властей такие вопросы: «Надолго ли пришла Красная армия, будут ли создаваться колхозы, будут ли призываться в Красную армию все местные жители? Верно ли, что колхозы будут какие-то другие?» Широко были распространены антиколхозные настроения. Причиной антисоветского настроя было в том числе терпимое отношение германских оккупантов к местному населению. Жестокие меры в Западной Белоруссии они применяли в основном в районах партизанского движения. Поэтому здесь население более терпимо относилось к местным коллаборационистам — старостам и полицейским. В отличие от основной территории Белоруссии в западной части республики полицейские уходили с оккупантами только сами, а семьи свои оставляли дома, рассчитывая на то, что местное население их не выдаст. Среди польского населения было выявлено враждебное отношение к созданным в СССР польскому правительству и польской армии под командованием генерала 3. Берлинга[2308].

Антисоветские и антирусские настроения отмечались в Прибалтике. В Прибалтике были распространены идеи независимости от СССР, неприятие коллективной системы сельского хозяйства, отсутствие у молодежи стремления к вступлению в комсомол, опасения, что «пошлют в Сибирь работать», а также русофобские настроения[2309]. Некоторые прибалтийские исследователи считают, что «возвращение Советов… было кошмаром для балтийского населения»[2310]. В Литве в мае 1945 г. широко распространялись слухи, что с 1 июня 1945 г. «начнется борьба за освобождение независимой Литвы из-под ига коммунистов и жидов»[2311]. Слухи также обещали «непременный отход Советов под давлением с Запада»[2312], и даже то, что Красная армия «уже уходит», а США и Великобритания объявили войну СССР[2313]. По мнению ряда эстонских исследователей, в этой республике большинство населения считало советскую власть «временным явлением». Считается, что в Эстонии даже коммунисты надеялись на некоторую автономию этой республики в рамках СССР[2314].

В Молдавии после освобождения продолжали подпольно действовать несоветские организации, в том числе Румынская национал-царанистская партия, организации железногвардейцев и кузистов, Лига национальной и христианской защиты, Общество молодых христиан, Общество молдаван, Общество христианских девушек и др. По данным советских властей, эти организации «вели агитацию против получения крестьянами земли», а также «проникали в сельсоветы, районные учреждения и школы»[2315].

Антисоветские настроения отразились на результатах призыва в Красную армию, осуществленного на освобожденной территории западных регионов СССР. В мае 1944 г. в Тарнопольской области «целые села уклонялись от явки на призывные пункты». В августе 1944 г. во Львовской и Дрогобычской областях УССР местное население оказало «значительное сопротивление» мобилизации. Процент явки людей на призывные пункты был низким, а во многих районах мобилизация была совершенно сорвана. По Львовскому военному округу на 27 августа 1944 г. на пункты не явилось 28,3 % призывников (58 330 человек), которые скрылись «в лесах и горах». Исходя из того, что всего в УССР в 1944 г. уклонилось от призыва в армию 87 052 человека, Западная Украина, население которой составляло около 22 % от населения УССР, дала 67 % от общего числа уклонистов в этой республике. Мобилизация была сорвана во многих районах Западной Белоруссии, где наблюдался массовый уход призывников в леса. Всего в Белоруссии в 1944 г. уклонилось от призыва в Красную армию 34 756 человек, в Литве — 20 120 человек, в Латвии — 1962 человека. Уклонисты — жители западных территорий СССР — в 1944 г. составили 49,1 % от общего числа уклонившихся от призыва граждан страны, притом что население этих регионов составляло около 30 % населения Советского Союза. Имелись также случаи дезертирства из Красной армии лиц, призванных с Западной Украины, одной из причин чего была разлагающая деятельность антисоветски настроенных призывников, которые «склоняли „земляков“ к дезертирству и переходу в антисоветские… банды» и «на сторону немцев»[2316].

Среди населения освобожденной территории Советского Союза наблюдались лояльные по отношению к ушедшим германскими оккупантам настроения. Так, жители Западной Белоруссии говорили: «Немцы здесь никаких особых злодеяний не совершали, вот власовцы — те вели себя хуже»[2317]. С этим утверждением были согласны некоторые жители освобожденных территорий основной части СССР (в частности, Смоленской области): «Немцы у нас никого не трогали, они только забирали членов семей, которые участвовали в партизанах. Наши полицаи больше издевались над нами». Колхозница Ш. говорила: «При немецких порядках жить можно. Немцы — народ хороший, они народ не обижали, вот только наши сволочи-полицаи да партизаны, они только нам и не давали житья. Если бы не они, мы бы и горя не видели». Колхозница П. считала, что нет разницы между германской и советской властью: «Кому жилось при немцах хорошо, тому живется хорошо и сейчас». Настроение колхозницы Б. было еще более прогерманским: «Я эту власть ненавижу, я ожидаю немцев, мне при немцах жилось в несколько раз лучше». Жители освобожденной территории были обеспокоены судьбой населения Германии, когда Красная армия «войдет на германскую землю». Некоторые из них подвергали сомнению то, что «всякий… немецкий солдат является врагом Советского Союза»[2318]. Тем не менее такие настроения выражало лишь незначительное меньшинство населения.

Восстановлению советской власти в западных регионах СССР мешали скудные знания их населения о стране. Так, жители Западной Украины задавали, например, такой вопрос: «Кто король в Советском Союзе?» Распространялись здесь и разнообразные лживые слухи: «Всех украинцев, которые оставались на оккупированной территории, советская власть сошлет в Сибирь»; «Львов был взят Красной армией по требованию союзников, которые хотят отдать Львов Польше»[2319].

Нацистская пропаганда и тяготы оккупации породили всплеск шовинистических настроений на западных территориях СССР. По данным советских властей, в разговорах и настроениях населения Западной Белоруссии большую роль играл «национальный вопрос». Здесь была выявлена ненависть к литовцам и латышам — из-за того, что в Белоруссии во время оккупации действовало много полицейских из числа представителей этих народов. Один старик-белорус с глубоким убеждением говорил советским бойцам: «Вот пойдете в Литву, смотрите — в спину стрелять будут». Польское население Западной Белоруссии, очевидно из-за боязни мести со стороны местного населения и Красной армии за деятельность польского антисоветского подполья во время оккупации, «называло себя белорусами, нарочито скрывая свою польскую национальность»[2320].

Украинско-польский конфликт, разгоревшийся во время оккупации, продолжался и после освобождения. Власти отмечали, что Львовский политехнический институт стал «центром польского национализма». Польское население Львова проявляло отрицательное отношение к тому, чтобы Львов считался «украинским городом». В ночь с 21 на 22 ноября 1944 г. во Львове на стенах домов и учреждений были расклеены лозунги на польском языке: «Польский город Львов был и будет польским». На здании Львовского горсовета был вывешен польский флаг. Эта акция совпала с празднованием Дня святого Михаила — праздника местного украинского населения. Случаи вражды между украинцами и поляками были отмечены среди бойцов Красной армии из числа нового пополнения. Так, в 14-й зсд Московского военного округа бойцы — поляки по национальности — просили отправить их в польскую армию, так как они «не хотят быть вместе с украинцами», утверждая, что во время оккупации украинцы их «били, резали их семьи, жгли их дома». Бойцы-украинцы, в свою очередь, сообщили политработникам, что, «когда пришли немцы, поляки их снова начали притеснять»[2321].

В годы войны в Советском Союзе усилились проявления антисемитизма[2322], спровоцированные нацистской пропагандой, которая упирала на то, что немцы воюют только «с коммунистами и евреями»[2323], и утверждала, что евреи уклоняются от участия в войне на стороне Красной армии[2324]. Тем не менее факты бытового антисемитизма не были массовыми. Так, в справке о расследовании таких фактов на Украине, датированной 28 сентября 1944 г., указывалось, что они носили «случайный характер и возникали, как правило, на почве хулиганства или квартирных и других бытовых вопросов». В качестве причины таких фактов указывалась нацистская пропаганда, провокационная работа германской агентуры и пропаганда украинских националистов. Указывалось, что не следует делать «обобщений о проявлениях и тем более о нарастании проявлений антисемитизма со стороны местного населения на Украине»[2325].

Гораздо в большей степени проявился чиновничий антисемитизм — особенно в плане вытеснения представителей еврейского народа из сферы искусства и культуры[2326]. Некоторые исследователи считают, что в 1943 г. в ЦК ВКП(б) появились некие секретные инструкции, предписывавшие «ограничить выдвижение евреев»[2327], а осенью 1944 г. был издан так называемый «Маленковский циркуляр» — подписанное Г. М. Маленковым директивное письмо, в котором перечислялись должности, на которые назначение людей еврейской национальности было признано «нежелательным»[2328]. Одновременно вводились и некоторые ограничения приема евреев в высшие учебные заведения[2329]. Действенность «Маленковского циркуляра» не замедлила сказаться: вскоре евреи были «вычищены» из аппарата ЦК ВКП(б), военного руководства, государственных учреждений, началось их вытеснение из высшей школы и науки[2330].

Справедливое возмущение еврейской общественности[2331] вызывали факты замалчивания участия евреев в войне, когда в данных о награжденных не приводилось число награжденных еврейской национальности[2332]. В результате в 1943 г. были опубликованы данные о награжденных воинах еврейской национальности, которых на январь 1943 г., по разным данным, было 6767[2333] или 7667[2334] человек. Таким образом, евреи находились в лидерах по числу награжденных после русских, украинцев и белорусов. Более того, по состоянию на 1 июня 1943 г. евреи опередили белорусов и вышли на третье место по числу награжденных[2335]. Кроме того, советская пропаганда не акцентировала внимание на истреблении оккупантами еврейского населения[2336]. Закономерно, что совсем другая политика проводилась советским руководством в отношении стран Запада, где распространялось обилие пропагандистских материалов об уничтожении еврейского населения на оккупированной территории СССР[2337]. Созданная ЕАК в начале 1944 г. «Черная книга» о массовом уничтожении евреев нацистами была передана для публикации на Запад, а в Советском Союзе в то время полностью опубликована не была[2338].

Тем не менее для констатации о якобы проводившейся в годы войны в СССР политике «государственного антисемитизма» (то есть официальном введении дискриминационных мер в отношении еврейского народа) оснований не имеется.

Напротив, чересчур рьяные борцы за восстановление «национально-пропорционального представительства» несли наказание (в частности, в 1943 г. — нарком здравоохранения Г. А. Митирев)[2339]. Следует согласиться с мнением С. М. Шварца, что даже тактика умолчания о количестве награжденных евреев не отражала «активный антисемитизм советского руководства», а была уступкой «антисемитизму снизу»[2340]. По данным специального исследования А. Абрамовича, не обнаруживаются документы, подтверждающие наличие антисемитизма в Красной армии во время войны[2341]. Напротив, Советский Союз и его Красная армия являются спасителями еврейского народа от уничтожения.

Тем не менее общей тенденцией, проявившейся в годы Великой Отечественной войны, стало изменение отношения народа к советской власти в лучшую сторону. В тыловых областях СССР и в начале войны «политико-моральное состояние» населения оценивалось советскими партийными органами как «хорошее». Участники событий отмечают, что моральный дух был на высоте, отсутствовали сомнения в разгроме врага, победе над ним. Народ в своей массе выражал патриотические настроения[2342]. Сохранялись эти тенденции и в ходе всей войны.

«Национально-патриотический» курс советской политики, реализованный в годы войны, нашел поддержку у большинства населения СССР. Во многих произведениях русского фольклора военного времени была выражена гордость боевой славой предков и горячее стремление оказаться достойными наследниками лучших традиций национальной истории[2343]. Положительная реакция на изменения в советской политике была отмечена и на оккупированной территории СССР. По воспоминаниям, во время оккупации Киева в город приходили «слухи с востока один обнадеживающее другого: Сталин изменил политику, советская власть уже другая: религию признали, открывают церкви, в армии ввели погоны, офицерские чины, и страну уже называют не СССР, а как до революции — Россия». Люди говорили: «Теперь большевики взялись за ум»[2344].

В справке о настроениях интеллигенции в Харьковской области, датированной 10 ноября 1943 г., приведены слова людей, переживших оккупацию: «В результате гитлеровского хозяйничанья… каждый почувствовал, что такое советская власть»; «Я никогда не был горячим патриотом… но, не переживши оккупации, нельзя по-настоящему оценить советскую власть». В Харькове были распространены разговоры: «То, что… не удалось сделать товарищу Сталину за 24 года, удалось сделать Гитлеру за один год» (имелось в виду — заставить полюбить советскую власть). Жители Воронежской области после освобождения говорили: «Теперь, испытав власть этих гадов, мы убедились, как мила советская власть»; «Жизнь при оккупантах заставила сильнее полюбить советскую власть, Родину»[2345].

Конечно, у части населения национально-патриотический курс советской политики вызвал неоднозначную реакцию. Особенно это касалось роспуска Коминтерна. Некоторые люди задавали вопрос: «Снимется ли лозунг борьбы за мировую пролетарскую революцию?» Некоторое недоумение в определенных кругах населения вызывала политика сближения с церковью. Отторжение у некоторых людей вызывали «гиперпатриотические» перехлесты в советской пропаганде[2346]. Другие люди, как, например, Л. Копелев, понимали тактическую необходимость «националистической пропаганды» и «апелляции к чувствам патриотизма и героизма», но рассматривали это как временное явление[2347]. Присутствовало и резко отрицательное отношение к переменам. Литературовед Б. С. Вальве заявлял, что «повышение национального самосознания» — это уступка А. Гитлеру. Некоторые люди рассматривали роспуск Коминтерна как «нарушение ленинских заветов», которое связывалось в одну цепь с другими изменениями в политике, также вызвавшими отрицательную реакцию: «Сначала погоны, потом попы, а теперь и Коминтерн»[2348]. Однако такая реакция была свойственна незначительной части населения, которая была не готова к таким переменам курса советской политики.

Укреплению патриотических настроений способствовали распространившиеся ожидания позитивных перемен во внутреннем положении Советского Союза[2349]. Так, уже в декабре 1941 г. в оккупированной Калуге распространились слухи о том, что маршал Б. М. Шапошников «выступал по радио и сказал, что основное теперь — успешно вести войну, а идеи коммунизма должны быть смягчены и подчинены основной цели»[2350]. У людей появилась надежда, что позитивные достижения советской власти сохранятся (в сфере образования, социальной защиты и пр.), а темные стороны сталинизма канут в прошлое[2351]. В стране распространялись слухи о том, что «будет введена свобода различных политических партий… свобода частной торговли… будет выбран новый царь», «последует ликвидация компартий в СССР и за границей», а «вопросы классовой борьбы снимутся с повестки дня», будут распущены колхозы[2352].

Люди считали, что руководство страны само убедилось в бесперспективности дальнейшего существования государственного устройства в довоенном виде. Одни рассчитывали на прозорливость И. В. Сталина, другие — на содействие Запада — что США и Великобритания якобы способны «заставить Сталина отказаться от большевизма»[2353]. Ходили слухи, что «Молотову предложили на конференции в Сан-Франциско распустить колхозы, открыть церкви и разрешить вольную торговлю. Если это требование не будет выполнено, то Россию разобьют по нациям». Кое-где распространились слухи, что в Москве уже «создана специальная комиссия по роспуску колхозов». Антиколхозные настроения имелись даже среди некоторых руководителей колхозов, и некоторые крестьяне стали требовать возврата обобществленного в колхозе имущества. Ходили слухи о том, что в 1920–1930 гг. колхозная система «была введена по указанию немцев для того, чтобы развалить хозяйство и ослабить Россию с целью легкого завоевания». Некоторые люди надеялись на то, что после войны советское правительство вновь введет НЭП, «как в период после Гражданской войны»[2354].

Ожидались и более значительные перемены: «Наш царь надел уже новую форму, значит… постепенно будем царскими, потому что форма члена правительства доказывает, что власть переменится, все постепенно меняется на царский лад». Ходили слухи, что «по требованию Америки распущена партия большевиков, у всех коммунистов отобраны партбилеты», «в СССР будут восстановлены дореволюционные порядки». В 1944 г. в одном из транспортных вузов Москвы «студенты… начали доказывать, что война показала… что Советское государство — неудовлетворительной формы государственное устройство по сравнению с буржуазно-демократическим строем». В другом вузе студенты «заявили, что вряд ли можно в жизнь когда-либо осуществить принцип коммунизма». В МГУ возникла группа, которая пыталась создать новое философское учение, так как «марксизм-ленинизм устарел»[2355]. Такие настроения отражают воздействие «национализации» советской политики в годы войны, когда коммунистическая идеология была отодвинута на второй план.

Ярким доказательством эффективности национально-патриотической политики СССР является степень участия граждан Советского Союза в войне. За годы войны на защиту Родины были мобилизованы 34 476,7 тыс. человек[2356], из числа которых 31 млн человек прошел через Вооруженные силы СССР[2357] (демографические потери вооруженных сил составили 8668,4 тыс. человек[2358]). Среди призванных в советские вооруженные силы за весь период Великой Отечественной войны русские составляли 65,39 %, украинцы — 17,7 %, белорусы — 3,21 %, татары — 1,7 %, евреи — 1,44 %, казахи — 1,13 %, узбеки — 1,1 %, другие народы СССР — 8,33 %[2359]. Несмотря на ограничение и отмену призыва представителей ряда национальностей, опыт привлечения народов СССР к военной службе во время Великой Отечественной войны следует оценить как положительный, так как во время Первой мировой войны народы Средней Азии подняли восстание всего лишь из-за попытки их трудовой мобилизации[2360]. В отражении германской агрессии участвовали все народы СССР, включая самые малочисленные этнические группы Сибири и Дальнего Востока[2361]. Вклад в Победу внесли в том числе представители репрессированных народов. Так, в первые же месяцы войны были мобилизованы более 17 тыс. чеченцев и ингушей, на фронт ушли 40 тыс. турок-месхетинцев, из них 26 тыс. погибли. Из 137 тыс. крымских татар, мобилизованных в Красную армию, к 1944 г. на войне погибли 57 тыс. человек. Среди Героев Советского Союза — 10 чеченцев и ингушей, 9 немцев, 8 калмыков, 1 балкарец[2362].

В советских партизанских отрядах воевало до 2 млн человек[2363]. Из числа партизан на Украине представители титульной нации составляли 59 %[2364], в Белоруссии — 71,19 %, в Карело-Финской АССР — 32,5 % (при этом доля финно-угорских народов в республике в 1941 г. была ниже — 26,9 %). В Прибалтике численность советских партизан была невелика: в Литве — 1633 человека (на 6 января 1944 г.), в Латвии — 856 человек (на 1 января 1944 г.), Эстонии — 201 человек (на 22 ноября 1943 г.), однако представители титульных наций среди них также составляли большинство. Незначительной доля титульной нации была только среди партизан Молдавской ССР (0,2 %)[2365].

Показательным также является сравнение численности представителей попавших под оккупацию этносов, которые воевали в рядах Красной армии и в коллаборационистских формированиях соответственно. Численность советских военнослужащих — по национальности русских — составляла до 20,3 млн человек, украинцев — 5,5 млн человек, белорусов — 1,3 млн человек[2366]. В коллаборационистских формированиях русские составляли оценочно до 300 тыс. человек (1,5 % от численности русских в РККА), украинцы — до 250 тыс. человек (4,5 %), белорусы — до 70 тыс. человек (5,7 %). Таким образом, нацистская политика мобилизации русского, украинского и белорусского населения оккупированной территории СССР потерпела провал.

В рядах Красной армии сражались не менее 126 тыс. литовцев[2367], 94 тыс. латышей[2368] и 70 тыс. эстонцев[2369]. В составе коллаборационистских формирований за весь период войны численность литовцев составила, по разным оценкам, от 36,8 тыс. до 50 тыс. человек (от 29,2 % до 39,7 % от численности в РККА), латышей — от 104 тыс. до 150 тыс. человек (от 115,6 % до 166,7 %), эстонцев — от 10 тыс. до 90 тыс. человек (от 14,3 % до 128,6 %). Таким образом, масштаб мобилизации германскими властями коллаборационистов в Литве был в два-три раза меньше, чем уровень призыва в Красную армию, а в Латвии и Эстонии был сравним с ним. Боевые заслуги прибалтийских формирований РККА (в первую очередь 16-й литовской сд, 130-го латышского ск и 8-го эстонского ск), принимавших активное участие в войне, включая освобождение Прибалтики, неоспоримы, тогда как боеспособность и военная эффективность прибалтийских коллаборационистских формирований была низкой, а их участие в боевых действиях на фронте — крайне ограниченным.

Одним из наиболее показательных критериев оценки настроений населения оккупированной территории СССР является численность военных коллаборационистов из числа представителей народов Советского Союза. Оценка ее у разных исследователей существенно отличается — 77 тыс. человек[2370], 750–800 тыс. человек[2371], 1 млн человек[2372], около 1,2 млн человек[2373], не более 1,5 млн человек[2374], — что обусловлено как недостатком источников, так и разными подходами к включению в число военных коллаборационистов полиции и хиви. Наиболее близкой к реалиям оценкой численности коллаборационистов в составе вермахта являются данные, полученные Б. Мюллер-Гиллебрандом, — 500 тыс. человек[2375]. На оккупированной территории СССР к маю 1943 г. до 370 тыс. человек также состояли в полиции[2376] (это была пиковая численность «полицаев»). Таким образом, если принять за основу численность вооруженных коллаборационистов из числа граждан СССР в 870 тыс. человек, то она составляла лишь около 1 % совокупной численности советских граждан, оказавшихся под оккупацией (84,85 млн человек), и оставшихся в живых советских военнопленных (1,84 млн человек)[2377], или 2,8 % от числа граждан СССР, призванных за годы войны в Красную армию (31 млн человек[2378]), и была меньше численности советских партизан (1 млн человек[2379]).

Таким образом, ни в коей мере нельзя говорить об «антисталинской революции», которая, по утверждению некоторых авторов, якобы развернулась в СССР[2380]. Количество вооруженных коллаборационистов из числа граждан СССР, даже если принять за основу максимальную из имеющихся оценок (1,5 млн военных коллаборационистов[2381] и 0,37 млн полицейских[2382]), составляло всего 6 % от числа граждан СССР, призванных за годы войны в Красную армию (31 млн человек), и было меньше численности советских партизан (2 млн человек[2383]).

Еще одним показательным моментом является проблема «невозвращенцев» — советских граждан, которые во время войны оказались в Западной Европе и после окончания войны не вернулись в СССР. К маю 1946 г. в странах было учтено до 300 тыс. советских граждан, отказавшихся вернуться на Родину. Как отметил начальник Управления уполномоченного СМ СССР по делам репатриации генерал-полковник Ф. И. Голиков, «основной причиной отказа от возвращения на Родину является боязнь ответственности перед Советским государством за пребывание в плену или на работе на территории стран Западной Европы в дни Отечественной войны». С целью профилактики «невозвращения» Ф. И. Голиков предлагал «организовать сбор и отправку писем от проживающих в Советском Союзе родственников» к потенциальным «невозвращенцам»[2384].

Старший редактор Совинформбюро М. Н. Долгополов, который в 1945 г. побывал в западных зонах Германии, в докладной записке на имя замнаркома иностранных дел С. Л. Лозовского сообщил об одной из своих встреч в Мюнхене: «На одной из улиц к нам подошел смуглый, восточного вида человек, который, узнав „своих“, решил с нами потолковать. На наш вопрос, кто он и что здесь делает, неизвестный ответил: „Я азербайджанец, попал в плен к немцам в самом начале войны. Таких, как я, здесь очень много. Я не служил ни в СС, ни у Власова. Работал санитаром… Очень хочу вернуться на родину, но боюсь репрессий. Все вернулись бы домой, но боятся, что их арестуют и вышлют“». «Невозвращенец» сообщил М. Н. Долгополову, что «все наши так говорят, и американцы тоже». Таким образом, «невозвращенству» способствовала пропаганда со стороны бывших союзников СССР. К 1946 г., по неполным данным, в Советский Союз было репатриировано 5 352 963 человека, но 1 457 604 человека продолжали оставаться за границей — из них 522 581 человек был «задержан союзными и другими иностранными государствами». Советские органы отмечали «стремление союзного командования скрыть… значительное количество освобожденных граждан СССР, превратив их после соответствующей обработки в „отказчиков“»[2385].

Закономерным образом «невозвращенцы» преобладали среди перемещенных лиц из числа представителей населения западных территорий Советского Союза: из оставшегося к 1 января 1952 г. на Западе 451 561 гражданина СССР 50 % составляли представители народов Прибалтики, 32 % — украинцы, 2,2 % — белорусы[2386]. Кроме того, по оценкам прибалтийских исследователей, в период с лета 1944 г. до начала 1945 г. из республик Прибалтики бежали в Швецию, Финляндию и другие страны минимум 250 тыс. человек[2387]. В Финляндии оказались в том числе 60 тыс. беженцев — ингерманландцев из Ленинградской области[2388]. После войны государственные органы Латвийской и Эстонской ССР вели пропаганду среди «невозвращенцев» соответствующих национальностей, направленную на убеждение их вернуться в СССР[2389].

Говоря об итогах политики Советского Союза в военный период, следует сделать вывод, что этот трагический этап в жизни нашей страны в целом характеризовался улучшением национальных отношений в СССР, значительным сближением народов Советского Союза[2390]. Война показала реальность сплочения всех этносов страны в единую политическую нацию. В годы самых тяжелых испытаний — особенно на фронте, в действующей армии — народы СССР не разбежались по своим «национальным углам», а были едиными, как никогда ранее и, наверное, никогда позже. Советские люди — жители основной территории страны — в подавляющем большинстве с первых и до последних дней войны выражали решимость принять активное участие в борьбе с фашистским агрессором[2391], включая даже те группы населения, которые могли таить обиду на советскую власть, — например, казачество[2392]. Об этом говорит и тот факт, что большинство советских перемещенных лиц боялось не того, что после окончания войны им не разрешат остаться на Западе, а того, что им не разрешат вернуться в Советский Союз[2393].

В достижении Победы в войне и сплочения советских людей решающую роль сыграла политика руководства СССР, которая базировалась на национально-патриотических — и при этом здоровых, недискриминационных основах. Придание русскому народу первенства и пропаганда героических страниц истории дореволюционной России не имели националистического, шовинистического характера. «Великодержавие» было предложено «в дар» всем народам СССР как общее национальное достояние новой советской нации, сплотившейся на основе русской истории, языка и культуры.

Несмотря на тяготы военного времени, людские и материальные потери, жестокость оккупации, репрессии в отношении целых этносов, Великая Отечественная война в целом оздоровила моральный климат в стране, подорванный репрессиями конца 1930-х гг., показала истинные качества каждого человека и породила у граждан СССР надежды на лучшее будущее. Однако после войны надежды на позитивные перемены в советском обществе были разрушены[2394]. В послевоенные годы в стране произошло новое «закручивание гаек».

Заключение

Итак, в предвоенный период советская национальная политика, построенная на «великодержавны», «советском партиотизме» и «дружбе народов», привела к тому, что в СССР начала складываться единая политическая нация. В годы Великой Отечественной войны реальность воплощения идеи советской нации была доказана на практике. Война, при ее жестокости и трагизме, объединила разные этносы СССР перед лицом общего врага. К концу войны единение народов Советского Союза, возможно, достигло пиковой отметки за весь период существования страны. Власть имела все возможности для грамотного использования этой ситуации, чтобы после войны завершить сплочение советской политической нации. Тем не менее сделать это не удалось. Слабая национальная политика послевоенного времени, этнические конфликты, распад Советского Союза и постепенное отдаление народов бывшего СССР друг от друга поставили точку в этом эксперименте.

Что же помешало успешной реализации идеи создания советской политической нации?

Во-первых, ошибки, связанные с форсированной реализацией в СССР построения социализма. Эти ошибки привели к расколу народа на политической почве, который начался после Октябрьской революции, достиг пика в годы Гражданской войны, усилился в результате кампаний по коллективизации и агрессивной борьбе с религией, а также в годы массовых репрессий. Характерно, что в период Великой Отечественной войны в СССР было отмечено падение авторитета коммунистической идеологии. Для многих людей стало очевидным, что войну «выиграл» национальный патриотизм, а не коммунизм. Тем не менее в случае исправления властями ошибок, допущенных в 1920-х и 1930-х гг., коммунистические идеи, очищенные от тоталитарной, репрессивной политики, могли бы стать связующим фактором для народов СССР. Советский Союз был первой страной в мире, взявшей коммунистическую идеологию в качестве государственной, и с начала 1920-х гг. она уже «засела» в сознании советского населения — особенно молодежи — как «своя» идеология, что могло благотворно повлиять на единение народов СССР. Однако допущенные властями ошибки исправлены не были.

Пропаганда «русского базиса» в советской политической нации требовала очень тонкого подхода в условиях, когда русские — государствообразующий народ — составляли чуть больше половины (58 %) населения СССР (и это без западных территорий, присоединенных в 1939–1940 гг.). Если бы сохранялось политическое единство русской нации в ее дореволюционном понимании (великороссы, малороссы и белорусы), то она составляла бы подавляющее большинство населения (78 %), что существенно упростило бы задачу. Однако советская власть сама сознательно разрушила это единство. Поэтому властям было трудно найти баланс — и избежать «излишнего» возвеличивания русского народа, чтобы не провоцировать «великодержавный шовинизм» и предотвращать отторжение «русского базиса» (местный национализм).

Интеграции народов СССР в единую советскую политическую нацию в определенной мере мешало национально-территориальное деление страны, которое обособляло разные народы в своих «национальных домах», придавало «избранность» одной или нескольким титульным нациям, отделяло народы СССР друг от друга и от советской общности, давало националистам и сепаратистам «официальную» почву для своей деятельности. Проблемы, связанные с наличием деления страны по национальному признаку, ярко проявились с середины 1980-х гг., когда произошли кровавые конфликты на национальной почве и последующий распад СССР по границам национальных республик.

Ошибкой советского руководства было деление наций на «свои» и «чужие», которое активно стало внедряться в жизнь с середины 1930-х гг. Наивысшим проявлением такой ошибочной политики стали депортации народов СССР. Кроме того что выселенные этносы были были поставлены в конфликтное положение по отношению к власти и был причинен ущерб их демографическому и экономическому благополучию, насильственное перекраивание этнической и административной карты страны привело к негативным последствиям, проявляющимся до сих пор (осетино-ингушский конфликт, турко-месхетинская и другие проблемы). В конце 1950-х гг. возвратились в места исконного проживания балкарцы, ингуши, калмыки, карачаевцы и чеченцы, были восстановлены их национальные автономии. Однако крымские татары смогли начать возвращение только в конце 1980-х гг., а немцы и вовсе не получили разрешения восстановить свою национальную автономию на Волге.

В западных регионах, вошедших в состав СССР в 1939–1940 гг., не были использованы позитивные по отношению к России тенденции. Так, на Западной Украине еще была сильна память о русофильском движении XIX — начала XX в., отмечались прорусские настроения среди интеллигенции. В Прибалтике традиционными были антигерманские настроения, не наблюдалось жесткого неприятия России и русских. Значительная часть призывников на Западной Украине и в Прибалтике после освобождения их Красной армией явились в военкоматы и были призваны в Красную армию, что опровергает доводы о массовом неприятии населением этих регионов советской власти. Тем не менее советское руководство, проводя ускоренную советизацию, сопряженную с репрессиями и депортациями, допустило антагонизацию населения западных регионов страны. В период перестройки Прибалтика стала локомотивом дезинтеграции СССР. Сложной в советский период оставалась и ситуация на Западной Украине.

Ошибкой советской власти была жесткая политика по отношению к религии, что сделало верующих (более половины населения СССР) фактически маргинальной частью советских граждан и внесло дополнительное разобщение в и так расколотое Гражданской войной, коллективизацией и репрессиями советское общество. Даже при наличии множества конфессий можно было бы найти возможность для интеграции людей, принадлежащих к разным религиозным течениям (есть положительные примеры создания политических наций без наличия единой конфессии — в Германии, США, Австралии и пр.).

Список принятых сокращений

ААЦ — Армянская апостольская церковь.

АК — Армия Крайова (пол. Armija Krajowa).

АССР — Автономная Советская Социалистическая Республика.

АССРНП — Автономная Советская Социалистическая Республика Немцев Поволжья.

БССР — Белорусская Советская Социалистическая Республика.

ВВ — Внутренние войска (НКВД СССР).

ВИ — «Вопросы истории» (журнал).

ВИЖ — «Военно-исторический журнал».

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков).

ВМФ — Военно-морской флот.

ВС СССР — Верховный Совет СССР.

ВСАК — Всеславянский антифашистский комитет.

ГКО — Государственный комитет обороны СССР.

ГлавПУР — Главное политическое управление.

ГУББ — Главное управление по борьбе с бандитизмом (НКВД СССР).

ГУПП — Главное управление политической пропаганды (РККА).

ДУМ — Духовное управление мусульман.

ЕАК — Еврейский антифашистский комитет.

ЖМП — «Журнал Московской патриархии».

ИККИ — Исполнительный комитет Коммунистического интернационала.

КОНР — Комитет освобождения народов России.

КП(б) — Коммунистическая партия (большевиков).

КП(б)Б — Коммунистическая партия (большевиков) Белоруссии.

КП(б)У — Коммунистическая партия (большевиков) Украины.

КП(б)Э — Коммунистическая партия (большевиков) Эстонии. МИД — Министерство иностранных дел.

НКГБ — Народный комиссариат государственной безопасности.

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел.

НКИД — Народный комиссариат иностранных дел.

ННИ — «Новая и новейшая история» (журнал).

НСДАП — Национал-социалистическая рабочая партия Германии (нем. NSDAP, Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei).

ОДНР — Освободительное движение народов России.

ОН — «Отечественная история» (журнал).

ОКХ — Верховное командование сухопутных частей Германской армии (нем. ОКН, Oberkommando des Heeres).

ОУН — Организация украинских националистов.

ОУН-Б — Организация украинских националистов (С. Бандеры).

ОУН-М — Организация украинских националистов (А. Мельника).

ПЗМ — «Под знаменем марксизма» (журнал).

РИ — «Российская история» (журнал).

РК — Рейхскомиссариат.

РККА — Рабоче-Крестьянская Красная армия.

РОА — Русская освободительная армия.

РПЦ — Русская православная церковь.

РПЦЗ — Русская православная церковь за границей.

РСПЦ — Русская Старообрядческая православная церковь. РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика.

РСХА — Главное управление имперской безопасности Германии (нем. RSHA, Reichssicherheitshauptamt).

СНК — Совет Народных Комиссаров.

СД — Служба безопасности СС / НСДАП (нем. SD, Sicherheits-dienst).

СС — «Охранный отряд» НСДАП (нем. SS, Schutzstaffel).

ССР — Советская Социалистическая Республика.

СССР — Союз Советских Социалистических Республик.

УАПЦ — Украинская автокефальная православная церковь.

УГКЦ — Украинская греко-католическая церковь.

УПА — Украинская повстанческая армия.

УПиА — Управление пропаганды и агитации (ЦК ВКП(б).

УПЦ — Украинская (автономная) православная церковь.

УССР — Украинская Советская Социалистическая Республика.

ФДР — Финляндская демократическая республика.

ЦК — Центральный комитет.

ЧГК — Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников на оккупированной территории СССР.

ЧИАССР — Чечено-Ингушская Автономная Советская Социалистическая Республика.

ЭССР — Эстонская Советская Социалистическая Республика.

Сокращения названий армейских подразделений

зед — запасная стрелковая дивизия

зсп — запасной стрелковый полк

сд — стрелковая дивизия

сп — стрелковый полк

пд — пехотная дивизия

Библиография

Источники

Материалы архивов

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП)

Ф. 06 (Секретариат В. М. Молотова).

Ф. 07 (Секретариат А. Я. Вышинского).

Ф. 082 (Референтура по Германии).

Архив Института российской истории РАН (ИРИ РАН)

Ф. 1 (Институт истории АН СССР).

Ф. 2 (Комиссия по составлению хроники Великой Отечественной войны).

Ф. 14 (Комиссия по истории Великой Отечественной войны).

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 5263 (Комиссия по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР).

Ф. 5407. Оп. 1 (Центральный совет Союза воинствующих безбожников СССР).

Ф. 5759 (Галлипольский союз в Праге).

Ф. 5761 (Общеказачье объединение в Германии).

Ф. 5762 (Канцелярия Казачьего национально-освободительного движения, г. Прага).

Ф. 5842 (Начальник Сводно-казачьей группы в Праге).

Ф. 5861 (Редакция газеты «Новый путь», г. Витебск).

Ф. 6646 (Всеславянский антифашистский комитет).

Ф. 6991. Оп. 2 (Совет по делам РПЦ при СНК СССР).

Ф. 6991. Оп. 4 (Совет по делам религиозных культов при СНК СССР).

Ф. 8114 (Еврейский антифашистский комитет).

Ф. 8131 (Прокуратура СССР).

Ф. 9401 (Особая папка И. В. Сталина).

Ф. 9478 (ГУББ НКВД СССР).

Ф. 9479 (Отдел спецпоселений НКВД СССР).

Ф. 10015 (Фонд Н. А. Троицкого).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. Оп. 3 (Политбюро ЦК ВКП(б).

Ф. 17. Оп. 21 (Отдел руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Сектор информации).

Ф. 17. Оп. 22 (Организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б). Ф. 17. Оп. 88 (Организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б). Ф. 17. Оп. 116 (Оргбюро ЦК ВКП(б).

Ф. 17. Оп. 121 (Техсекретариат Оргбюро ЦК ВКП(б).

Ф. 17. Оп. 122 (Оргинструкторский отдел ЦК ВКП(б). Управление по проверке партийных органов ЦК В КП (б).

Ф. 17. Оп. 125 (Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Ф. 17. Оп. 163 (Протоколы заседаний политбюро ЦК РКП(б) и ЦК ВКП б).

Ф. 69 (Центральный штаб партизанского движения СССР).

Ф. 77 (Личный фонд А. А. Жданова).

Ф. 82 (Личный фонд В. М. Молотова).

Ф. 88 (Личный фонд А. С. Щербакова).

Ф. 89 (Личный фонд Е. М. Ярославского).

Ф. 386 (Личный фонд Л. З. Мехлиса).

Ф. 495. Оп. 18 (Секретариат Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала).

Ф. 597 (Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР).

Ф. 598 (Бюро ЦК ВКП(б) по Эстонской ССР).

Ф. 600 (Бюро ЦК ВКП(б) по Латвийской ССР).

Ф. 625 (Личный фонд П. К. Пономаренко).

Ф. 644 (Государственный комитет обороны СССР).

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф. 500к (Главное управление имперской безопасности Германии (РСХА).

Ф. 501 (Управление государственной тайной полиции (гестапо). Ф. 504 (Начальник полиции безопасности и СД на оккупированной территории Советской Прибалтики (г. Рига).

Ф. 1275 (Коллекция документов, собранных Имперским архивом (г. Потсдам).

Ф. 1323 (Полицейские и административные учреждения Германии и временно оккупированных ею территорий).

Ф. 1358 (Имперское министерство по делам оккупированных восточных областей).

Ф. 1363 (Имперское министерство просвещения и пропаганды).

Ф. 1370 (Специальная служба Имперского министерства просвещения и пропаганды «Винета»).

Ф. 1372 (Документы управлений войск СС по пенсионному обеспечению германских военнослужащих, служащих войск СС и добровольцев иностранных легионов войск СС и их семей).

Ф. 1447 (Немецкие административные и судебные органы на временно оккупированных территориях).

Ф. 38650 (Управление оперативных войск НКВД СССР).

Ф. 38654 (Управление ВВ НКВД СССР по СКО).

Ф. 38663 (8 сд ВВ НКВД СССР).

Ф. 38769 (141 сп ВВ НКВД СССР).

Ф. 38775 (170 сп ВВ НКВД СССР).

Центральный архив Министерства обороны РФ (ЦАМО)

Ф. 32 (Главное управление политической пропаганды / Главное политическое управление РККА).

Государственный центральный музей современной истории России (ГЦМСИР)

Фонд «Листовки».

Государственная публичная историческая библиотека России (ГПИБ)

Отдел редкой книги. Фонд «Листовки».

Опубликованные документы

В Прибалтике ждали фюрера… И фюрер пришел! (Публ. и комм. В. П. Ямпольского) // ВИЖ. 2001. № 6. С. 36–43.

В тылу врага: Листовки партийных организаций и партизан периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.: Госполитиздат, 1962, 344 с.

Важнейшие законы и постановления Советского государства во время Великой Отечественной войны. М.: Воениздат, 1946, 116 с.

Вермахт на советско-германском фронте: Следственные и судебные материалы из архивных уголовных дел немецких военнопленных 1944–1952. М.: Книжница; Русский путь, 2011, 880 с.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике: 1917–1953 гг. / Под общ. ред. А. Н. Яковлева; Сост.: А. Н. Артизов, О. В. Наумов. М.: МФД Материк, 1999, 868 с.

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1944, 698 с.

Всесоюзная перепись населения 1937 года: Общие итоги: Сб. док. и материалов / [сост. В. Б. Жиромская, Ю. А. Поляков]. М.: РОССПЭН, 2007, 318 с.

Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. М.: Наука, 1992, 254 с.

Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги: Россия / Сост.: В. Б. Жиромская. СПб.: БЛИЦ, 1999, 207 с.

Відновлення Української держави в 1941 році: Нові документи і матеріали. Київ: УВС, 2001, 200 с.

Генералы и офицеры вермахта рассказывают…: Документы из следственных дел немецких военнопленных: 1944–1951. М.: МФД, 2009, 576 с.

«Германии не нужны азиаты…» // ВИЖ. 1997. № 5. С. 35–39.

Главные политические органы Вооруженных Сил СССР в Великой Отечественной войне, 1941–1945 гг.: Док. и материалы. М.: Терра, 1996, 671 с.

Государственный антисемитизм в СССР: От начала до кульминации, 1938–1953 / Под общ. ред. А. Н. Яковлева; Сост. Г. В. Костырченко. М.: МФД Материк, 2005, 592 с.

Еврейский Антифашистский Комитет в СССР, 1941–48 гг.: Документированная история. М.: Международные отношения, 1996, 422 с.

«Если аресты будут продолжаться, то… не останется ни одного немца — члена партии»: Сталинские чистки немецкой политэмиграции в 1937–1938 годах // Исторический архив. 1992. № 1. С. 114–117.

Забытый геноцид: «Волынская резня» 1943–1944 годов: Сб. док. и исследований. М.: Алексей Яковлев, 2008, 144 с.

Закон РСФСР об упразднении Чечено-Ингушской АССР и о преобразовании Крымской АССР в Крымскую область // Заседания Верховного Совета РСФСР. 20–25 июня 1946 г. 7 сессия. М.: Б.и., 1946. С. 361.

Западная Белоруссия (Статистический справочник). Минск: Издание Госплана при СНК и УНХУ БССР, 1939, 143 с.

Идеологическая работа КПСС на фронте (1941–1945 гг.). М.: Воениздат, 1960, 326 с.

Ингуши. Депортация, возвращение, реабилитация: 1944–2004: Док., материалы, коммент. Магас: Сердало, 2004, 606 с.

Иосиф Сталин — Лаврентию Берии: «Их надо депортировать». М.: Дружба народов, 1992, 286 с.

История российских немцев в документах (1763–1992 гг.). М.: РАУ-Корпорация, 1993, 448 с.

К 60-летию Победы в Великой Отечественной войне: Статистический сборник. М.: МГСК СНГ, 2005, 128 с.

Кавказ, 1942–1943 годы: Героизм и предательство // ВИЖ. 1991. № 8. С. 35–43.

Кавказские орлы: Обзор материалов о банддвижении на территории бывшей ЧИАССР. М.: Мистикос, 1993, 64 с.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). В 15 т. М.: Госполитиздат, 1985. Т. 6: 1933–1937, 431 с.; Т. 7: 1938–1945, 574 с.

КПСС о Вооруженных силах Советского Союза: Документы 1917–1968. М.: Воениздат, 1969, 471 с.

Крымско-татарские формирования // ВИЖ. 1991. № 3. С. 89–95.

Листовки партизанской войны в Ленинградской области 1941–1944. Л.: ЛГЖКИ, 1945, 312 с.

Лубянка в дни битвы за Москву: Материалы органов госбезопасности СССР из Центрального архива ФСБ России. М.: Издательский дом «Звонница+МГ», 2002, 480 с.

Материалы и документы ОДНР / Под ред. М. В. Шатова. В 2 т. Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1966.

Международное положение и внешняя политика СССР: Сб. док. и материалов. М.: Госвоениздат, 1939, 206 с.

Москва военная. 1941–1945: Мемуары и архивные документы. М.: Мосгорархив, 1995, 744 с.

Наказ народа: Письма народов СССР к бойцам фронтовикам. М.: Воениздат, 1943, 184 с.

Немцы Союза ССР: Драма великих потрясений: 1922–1939 гг.: Архивные документы, комментарии. М.: Общественная академия наук российских немцев, 2009, 751 с.

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. М.: Воениздат, 1984, 286 с.

Неправедный суд. Последний сталинский расстрел: Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского Антифашистского Комитета. М.: Наука, 1994, 398 с.

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956): Сб. док. М.: Объединенная редакция МВД России, 2008, 640 с.

Новые документы о совещании историков в ЦК ВКП(б) (1944 г.) // ВИ. 1991. № 1. С. 188–205.

Нюрнбергский процесс. В 8 т. М.: Юридическая литература, 1996.

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. В 8 т. М.: Кучково поле, 1995.

Откровения и признания: Нацистская верхушка о войне «третьего рейха» против СССР: Секретные речи. Дневники. Воспоминания. Смоленск: Русич, 2000, 640 с.

ОУН на службе у фашизма // ВИЖ. 1991. № 5. С. 45–57.

ОУН в свiтi постанов Великих Зборiв, Конференцiй та iнших документiв iз боротьби. 1929–1955. Б.м.: Видання ЗЧ ОУН, 1955, 160 с.

«Оцениваем немецкую победу как свою собственную…» // ВИЖ. 1994. № 7. С. 92–94.

«Переместить войну на территорию России…» // ВИЖ. 1995. № 2. С. 32–38.

По обе стороны Карельского фронта 1941–1944: Док. и материалы. Петрозаводск: Ин-т языка, лит-ры и истории Карельского научного центра РАН, 1995, 636 с.

Повседневность террора: Деятельность националистических формирований в западных регионах СССР. Кн. 1. Западная Украина, февраль-июнь 1945 года. М.: Фонд «Историческая память», 2009, 232 с.

Политика Третьего рейха по отношению к Русской Православной Церкви в свете архивных материалов: Сб. док. / Шкаровский М. В. М.: Изд-во Крутиц. Патриаршего Подворья, 2003, 366 с.

Полпреды сообщают…: Сб. док. об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией. Август 1939 — август 1940 г. М.: Международные отношения, 1990, 540 с.

Преступные цели — преступные средства: Док. об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944 гг.). М.: Экономика, 1985, 325 с.

Прибалтика: Под знаком свастики (1941–1945): Сб. док. М.: Объед. редакция МВД России, Ассоциация «Военная книга» — «Кучково поле», 2009, 464 с.

Прибалтика и геополитика: 1935–1945 гг.: Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. М.: РИПОЛ классик, 2009, 464 с.

Принимай нас, Суоми-красавица: «Освободительный» поход в Финляндию 1939–1940 гг. (Сб. док. и фотоматериалов). СПб.: Карелико, 2010, 308 с.

Пропуск в рай: Сверхоружие последней мировой. / Авт. — сост. Белоусов Л., Ватлин А. М.: Б.и., 2007, 232 с.

Розплата: Документи i матерiали судового процесу над групою бандитiв ОУН. Львiв: Обл. вид., 1970, 168 с.

Роковые годы, 1939–1940: События в Прибалтийских государствах и Финляндии на основе советских документов и материалов. Таллин: Олион, 1990, 80 с.

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Сб. док. / Сост. Васильева О. Ю., Кудрявцев И. И., Лыкова Л. А. М.: Издательство Крутицкого подворья, 2009, 765 с.

Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991): Материалы и документы по истории отношений между государством и церковью. В 2-х кн. М.: Пропилеи, 1995. Кн. 1, 399 с.; Кн. 2, 462 с.

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: Сб. церковных документов. М.: Московская патриархия, 1943, 100 с.

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: 1917–1941: Док. и фотоматериалы. М.: Издательство Библейско-Богословского института св. Апостола Андрея, 1996, 352 с.

Сб. сообщений Чрезвычайной государственной комиссии о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков. М.: ОГИЗ — ГИПЛ, 1946, 460 с.

Скрытая правда войны: 1941 год: Неизвестные документы: [Сб. / Сост. П. Н. Кнышевский и др.]. М.: Русская книга, 1992, 380 с.

Смертоносны // ВИЖ. 1991. № 3. С. 52–61.

Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945 / Сост. А. Я. Лившиц, И. Б. Орлов. М.: РОССПЭН, 2003, 470 с.

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «Коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы / Авт. — сост. А. Я. Лившин, И. Б. Орлов. М.: РОССПЭН, 2007, 806 с.

Советская этнополитика: 1930–1940-е годы: Сб. док. / Сост. Л. С. Гатагова. М.: ПРИ РАН, 2012, 392 с.

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 6 т. М.: Политиздат, 1978–1984.

СССР — Германия: Док. и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Вильнюс: Мокслас, 1989, 128 с.

Сталин и космополитизм: 1945–1953: Документы Агипропа ЦК. М.: МФД: Материк, 2005, 768 с.

Сталинские депортации: 1928–1953. / Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева. М.: МФД Материк, 2005, 904 с.

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // ВИ. 1996. № 2. С. 47–86; № 3. С. 82–112; № 4. С. 65–93; № 5–6. С. 77–106; № 7. С. 70–87; № 9. С. 47–77.

Степан Бандера: Документа й матертли (1920–1930 рр.). Льв1в: Б.и., 2006, 248 с.

Так это было: Национальные репрессии в СССР: 1919–1952 годы: Художественно-документальный сборник. В 3 т. М.: НПО «Инсан», 1993.

Туркестанские легионеры // ВИЖ. 1995. № 5. С. 39–46.

Удары в спину Красной армии // ВИЖ. 1997. № 1. С. 59–62.

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: Документы. В 2 т. М.: РОССПЭН, 2012. Т. 1: 1939–1943, 878 с.; Т. 2: 1944–1945, 1167 с.

«Уничтожить как можно больше…»: Латвийские коллаборационистские формирования на территории Белоруссии, 1941–1944 гг.: Сб. документов. М.: Фонд «Историческая память», 2009, 360 с.

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии: 1937–1945 гг. / Сост. Ямпольский В. П. М.: Кучково поле, 2008, 656 с.

Феномен Локотской республики: Альтернатива советской власти? М.: Вече, 2012, 288 с.

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2.: 1933–1945. М.: РОССПЭН, 2009, 1095 с.

Чебриков В. О выселении в 40–50-х годах некоторых категорий граждан из западных районов СССР: Документ от 23 сентября 1988 г. // Источник. 1996. № 1. С. 127–139.

Черные дела «белого движения» // ВИЖ. 1995. № 5. С. 79–84.

Эстония: Кровавый след нацизма: 1941–1944 годы: Сб. архивных документов о преступлениях эстонских коллаборационистов в годы Второй мировой войны. М.: Европа, 2006, 266 с.

Das Dritte Reich: Seine Geschichte in Texten, Bildern und Doku-menten. Mtinchen — Wien — Basel: Yerlag Kurt Desch, 1969, 4er Band: Hitlers Blitzkriege 1939–1941, 175 S.; 5er Band: Der Totale Krieg 1942–1944, 175 S.; 6er Band: Das Ende des Dritten Reiches 1944–1945, 175 S.

Источники историографического и публицистического характера

Абрамов А., Венский К Западная Украина и Западная Белоруссия: Исторический очерк. Л.: Издательство Ленгорсовета, 1940, 52 с.

Алфавит калмыцкого языка на русской основе. Элиста: Калмгосиздат, 1938, 48 с.

Бриль М. Освобожденная Западная Украина. М.: Политиздат, 1940, 31 с.

Весенин Е. М. Советский патриотизм. М.: Соцэкгиз, 1938, 112 с.

Волин Б. Великая советская держава. М.: Госполитиздат, 1943, 120 с.

Волин Б. Великий русский народ. М.: Молодая гвардия, 1938, 56 с.

Героическое прошлое русского народа: Сокращенные и переработанные стенограммы лекций, прочитанных на сборе фронтовых агитаторов. М.: Воениздат, 1943, 160 с.

Героическое прошлое русского народа в художественной литературе. М.-Л.: Издательство Академии наук СССР, 1941, 80 с.

Гитлер А. Моя борьба. Каунас: Ода, Б.г. 587 с.

Горкин А. Единство и боевое содружество народов СССР. М.: Госполитиздат, 1942, 56 с.

Западная Белоруссия: Сб. ст. Кн. 1. Минск: Белорус, гос. издат, 1927, 210 с.

Ильин И. А. Собрание сочинений: Гитлер и Сталин: Публицистика 1939–1945 годов. М.: Русская книга, 2004, 624 с.

История Казахской ССР / Под ред. М. Абдукалыкова и А. Панкратовой. Алма-Ата: Казогиз, 1943, 670 с.

Калинин М. И. Война Отечественная и война тотальная. Киров, 1943, 8 с.

Кон Ф. Западная Белоруссия — колония панской Польши. М.: Издательство ЦК МОПР, 1928, 38 с.

Корнеев М. Дружба народов СССР — залог нашей победы. М.: Воениздат, 1942, 48 с.

Корнейчук А. Е. Фронт. М.: Правда, 1942, 96 с.

Краткий курс истории СССР. / Под ред. А. В. Шестакова. М.: Гос. учебно-пед. издат., 1937, 233 с.

Кружков В. Гимн Советского Союза. М.: Воениздат, 1944, 32 с.

Кукин Д. Дружба народов СССР в Отечественной войне: Уч. пособие. М.: Издание ВПА им. В. И. Ленина, 1943, 74 с.

Матюшкин И. Истребить немецко-фашистских оккупантов. М.: Воениздат, 1942, 32 с.

Мин Д. Западная Украина. М.: ОГИЗ, 1939, 48 с.

Мы не простим!: Слово ненависти к гитлеровским убийцам. М.: Советский писатель, 1941, 62 с.

Никитинский И., Софтов П. Немецкий шпионаж во время войны 1914–1918 гг. М.: ГИПЛ, 1942, 47 с.

Панкратова А. М. Великий русский народ и его роль в истории. М.: Всес. К-т по делам высшей школы, 1946, 44 с.

Панкратова А. М. Великое прошлое советского народа. М.: Воениздат, 1949, 151 с.

Петров Г. И. Расовая теория на службе у фашизма. М.: Соцэкгиз, 1934, 68 с.

Петровский Н. Воссоединение украинского народа в едином украинском советском государстве. М.: Госполитиздат, 1944, 88 с.

Плисецкий М. Расизм на службе германского фашизма. Уфа: Башгосиздат, 1942, 54 с.

Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. М.: Партийное издательство, 1932, 544 с.

Правда о религии в России. М.: Московская Патриархия, 1942, 458 с.

Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. М.: Советская Россия, 1985, 480 с.

Пузин А. О некоторых задачах печати в годы Великой Отечественной войны. М.: Госполитиздат, 1942, 20 с.

Путинцев Ф. О свободе совести. М.: ОГИЗ, 1937, 95 с.

Реакционная деятельность религиозных организаций в СССР: (Материалы к лекции). М.: Б.и., 1940, 15 с.

Равин С. М. Первая среди равных. Л.: Обл. издат., 1938, 76 с.

Розенберг А. Миф XX века: Оценка духовно-интеллектуальной борьбы фигур нашего времени. Tallinn: Shildex, 1998, 524 с.

Симонов К. Ледовое побоище: Поэма. М.: Огонек, 1938, 47 с.

Симонов К. От Халхин-Гола до Берлина. М.: Изд-во ДОСААФ, 1973, 336 с.

Сталин И. В. Национальный вопрос и ленинизм: Ответ товарищам Мешкову, Ковальчуку и другим // Он же. Сочинения. М.: ГИПЛ, 1949. Т. 11. С. 333–355.

Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.: Госполитиздат, 1947, 207 с.

Сталин И. В. Об антиленинских ошибках и националистических извращениях в киноповести Довженко «Украина в огне» / Публ. и вступ. статья А. Латышева // Искусство кино. 1990. № 4. С. 84–96.

Стецько Я. Твори. Т. 1. Мюнхен: Видання ОУН, 1987, 528 с.

Сулимин С., Трускинов И., Шитов Н. Чудовищные злодеяния финско-фашистских захватчиков на территории Карело-Финской ССР. Петрозаводск: Гос. изд-во Карело-Финской ССР, 1945, 304 с.

Трайнин А. Н. Нюрнбергский процесс: Сб. ст. М.: РИО ВЮА, 1946, 123 с.

Устрялов Н. В. Германский национал-социализм. М.: Вузовская книга, 1999, 144 с.

Устрялов Н. В. Национал-большевизм. М.: Эксмо, 2003, 656 с.

Фашизм — душитель свободы совести: (Методразработка лекции). Ворошиловск: Краевая гос. типография, 1941, 12 с.

Хаусхофер К. О геополитике: Работы разных лет. М.: Мысль, 2001, 427 с.

Чемберлен Х. С. Основания девятнадцатого столетия. В 2 т. СПб.: Русский миръ, 2012; Т. 1, 688 с.; Т. 2, 479 с.

Шпанов Н. Первый удар: Повесть о будущей войне. М.: Госвоениздат, 1939, 134 с.

Эренбург И. Г. Война: 1941–1945. М.: КРПА Олимп; Астрель; ACT, 2004, 796 с.

Chamberlain, Houston Stewart. Die Grnndlagen des Neunzehnten Jahr-hunderts. 1. Halfte. München: Verlagsanstalt F. Bmckmann A.-G., 1904, 531 S.; 2. Halfte. München: F. Bruckmann A.-G., 1923. S. 591–1148.

Darre, Walther. Um Blut und Boden: Reden und Aufsatze. München: Franz Eher Nachf., 1942, 599 S.

Haushofer, Karl. Weltmeere und Weltmachte. Berlin: Zeitgeschichte-Verlag, 1937, 288 S.

Henning, Richard; Korholz, Leo. Einführung in die Geopolitik. Leipzig — Berlin: B. K. Teubner, 1933, 128 S.

Hitler, Adolf. Mein Kampf. München: Zentralverlag des NSDAP, Franz Eher Nachf., GmbH, 1925–1927.

Hitler, Adolf. My New Order. New York: Reynal and Hitchkock, 1941, 1008 p.

Karpathen-Ukraine. New York: Ukrainian Press Service, 1938, 67 S. M. S. Ukraine und die Nationalitatenpolitik Moskaus. [Printed in USA], 1938, 102 S.

Radig, Werner. Germanischer Lebensraum. Stuttgart: Franck’sche Verlagshandlung, 1934, 79 S.

Rosenberg, Alfred. Blut und Ehre: Ein Kampf fur deutsche Wiederge-burt. München: Zentralverlag der NSDAP, 1935, 384 S.

Rosenberg, Alfred. Der Mythus des 20. Jahrhunderts: Eine Wertung des seelisch-geistigen Gestaltenkampfe unserer Zeit. München: Hohenei-chen-Verlag, 1936, 712 S.

Rosenberg, Alfred. Der Zukunftsweg einer deutschen AuBenpolitik. München: Verlag Frz. Eher Kachf., 1927, 144 S.

Rosenberg, Alfred. Kampf um die Macht: Aufsatze von 1921–1932. München: Zentralverlag des NSDAP, Franz Eher Nachf., 1937, 797 S.

The Foreign Policy of the Powers. New York: Harper & Brothers, 1935, 161 p.

Ukraine von gestern und heute. Berlin: Verlag Bernard & Graffe, o.J. 61 S.

Периодическая печать СССР 1941–1945 гг.

Газеты

Безбожник: Орган Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР.

Известия советов депутатов трудящихся СССР: Орган Верховного Совета СССР.

Красная звезда: Орган Народного комиссариата обороны СССР.

Литературная газета: Орган Правления ССП СССР.

Правда: Орган ЦК ВКП(б).

Журналы

Агитатор и пропагандист Красной армии: Орган Главного политического управления РККА.

Антирелигиозник: Орган Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР.

Безбожник: Орган Центрального совета Союза воинствующих безбожников СССР.

Журнал Московской Патриархии: Орган Московской Патриархии.

Исторический журнал: Орган Института истории АН СССР.

Новое время: Издание газеты «Труд».

Партийное строительство: Орган ЦК ВКП(б).

Под знаменем марксизма: Философский общественно-экономический журнал.

Источники личного характера

Алдан А. Г. Армия обреченных. Нью-Йорк: Издательство «Архив РОА», 1969, 128 с.

Арнгольд Г. Д. Имя мое: Воспоминания, статьи, документы, выступления. М.: АНО «Центр немецкой культуры», 2008, 127 с.

Ауман В. А. Две жизни — одна судьба. М.: АНО «Брайтенарбайт», АНО «Центр немецкой культуры», 2004, 71 с.

Байдалакое В. М. Да возвеличится Россия. Да гибнут наши имена…: Воспоминания председателя НТС 1930–1960 гг. М.: Б.и., 2002, 122 с.

Боголепов И. В отмщение за Мадрит. В 2 т. Б.м.: Б.и., 1977, 784+377 с.

Вольтер Г. Зона полного покоя: Российские немцы в годы войны и после неё. М.: Варяг, 1998, 416 с.

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М.: Новости, 1992, 539 с. Дневники Йозефа Геббельса. Прелюдия «Барбароссы» / Публ. А. Б. Агапова. М.: Дашков и Ко, 2005, 504 с.

Кара-Мурза С. Г. «Совок» вспоминает. М.: Эксмо, 2002, 382 с. Киселев А., прот. Облик генерала А. А. Власова: (Записки военного священника). Нью-Йорк: Издательство «Путь к жизни», 1980, 228 с.

Лукин М. Ф. Мы не сдаемся, товарищ генерал! // Огонек. 1964. № 47. С. 26–30.

Луценко Ю. Ф. Политическая исповедь: Документальные повести о Второй мировой. М.: Посев, 2011, 432 с.

Малышев В. А. «Пройдет десяток лет, и эти встречи уже не восстановишь в памяти»: Дневник наркома // Источник. 1997. № 5. С. 103–147.

Ортенберг Д. И. Сталин, Щербаков, Мехлис и другие. М.: МП «Кодекс», 1995, 206 с.

П. Н. Краснов: «Вождь, который спасет Россию, может появиться только в самой России» (Публ. и предисл. Е. Г. Кривошеевой) // ВИЖ. 2001. № 4. С. 70–79.

Партизанская война на Украине: Дневники командиров: 1941–1944. М.: Центрполиграф, 2010, 670 с.

Письма А. М. Панкратовой // ВИ. 1988. № 11. С. 54–79.

Плюкфельдер Р. В. Чужой среди своих. Кн. 1: Невыездной. М.: Общественная академия наук российских немцев, 2008, 576 с.

По обе стороны фронта: Письма советских и немецких солдат 1941–1945 гг. / Сост. А. Д. Шиндель. М.: Соль, 1995, 221 с.

Пiгiдо-Правобережний Ф. «Велика Вiтчизняна вiйна»: Спогади та роздуми очевидця. Київ: Смолоскип, 2002, 287 с.

Риббентроп И., фон. Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи. М.: Мысль, 1996, 331 с.

Риббентроп И., фон. Тайная дипломатия III рейха. Смоленск: Русич; М.: Мысль, 1999, 448 с.

Русские шли волна за волной: Беседа американского профессора Урбана с бывшим послом в СССР А. Гарриманом (1979 г.) // Родина. 1991. № 6–7. С. 49.

Русский Корпус на Балканах во время II Великой войны: Воспоминания соратников и документы. Сб. 2 / Под ред. Н. Н. Протопопова, И. Б. Иванова. СПб.: Изд. СПбГУ, 1999, 460 с.

«Свершилось. Пришли немцы!»: Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны. М.: Росспэн, 2012, 325. с.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. М.: Книга, 1990, 419 с.

Судоплатов И Разведка и Кремль: Записки нежелательного свидетеля. М.: Гея, 1996, 507 с.

Трушнович Я. А. Русские в Югославии и Германии в 1941–45 гг. // Новый часовой, 1994, № 2. С. 140–172.

Устрялов М. В. Повседневная жизнь калужан в годы войны: Дневник врача 1941–1944 гг. Калуга: Золотая аллея, 2010, 160 с.

Фоминых И. Как был пойман предатель Власов // Известия, 1962, 7 октября. С. 2.

Хольстон-Смысловский Б. А. Первая русская национальная армия против СССР. Война и политика. М.: Вече, 2011, 400 с.

Что было бы с Россией? Из застольных разговоров Гитлера в Ставке германского Верховного главнокомандования // Знамя. 1993. № 2. С. 130–175.

Чуковский К. Дневник 1930–1969. М.: Современный писатель, 1994, 558 с.

Штрик-Штрикфельдт В. К. Против Сталина и Гитлера. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1975, 439 с.

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь: Воспоминания в 3 т. М.: Советский писатель, 1990.

Das politische Tagebuch Alfred Rosenbergs 1934/35 und 1939/40. München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1964, 264 S.

Kleist, Peter. The European Tragedy. Isle of Man: Times Press, 1965, 201 p.

Werth, Alexander. Moscow War Diary. New York: Alfred A. Knopf, 1942, 297 p.

Литература

Абдулатипов Р. Г. Заговор против нации: Национальное и националистическое в судьбах народов. СПб.: Лениздат, 1992, 191 с.

Абрамович А. В решающей войне: Участие и роль евреев СССР в войне против нацизма. СПб.: ДЕАН, 1999, 750 с.

Абрамян Э. Кавказцы в Абвере. М.: Быстров, 2006, 352 с.

Агурский М. Идеология национал-большевизма. М.: Алгоритм, 2003, 320 с.

Адибеков Г. М. Коминтерн после формального роспуска (1943–1944 гг.) // ВИ. 1997. № 8. С. 28–41.

Айнутдинов А. К. Татарская фронтовая печать (1942–1945 гг.): Автореф. дис… канд. ист. наук. Казань: Казанский гос. университет, 1971, 25 с.

Айрапетов А. Г., Молотков С. Н. Вермахт в войне против СССР (историко-психологический аспект) // ННИ. 2010. № 4. С. 32–46.

Александров К. М. Мифы о генерале Власове. М.: Посев, 2010, 256 с.

Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова, 1944–1945. М.: Посев, 2009, 1120 с.

Александров К. М. Послесловие к документу // Новый часовой. 1994. № 2. С. 180–184.

Алиев И. И. Этнические репрессии. М.: РадиоСофт, 2008, 472 с.

Алов А. А., Владимиров Н. Г. Буддизм в России. М.: Институт наследия, 1996, 68 с.

Алов А. А., Владимиров Н. Г. Иудаизм в России. М.: Институт наследия. 1997, 98 с.

Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. Лондон: Overseas Publishing Interchange, 1990, 370 с.

Антипартизанская война в 1941–1945 гг. / Под общ. ред. А. Е. Тараса. М.: ACT; Минск: Харвест, 2005, 400 с.

Артамошин С. В. Карл Хаусхофер и формирование немецкой школы геополитики // Диалог со временем. М.: Едиториал УРСС, 2003. С. 319–331.

Артемьев А. П. Братский боевой союз народов СССР в Великой Отечественной войне. М.: Мысль, 1975, 199 с.

Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. М.: РОССПЭН, 2007, 278 с.

Байрау Д. Пропаганда как механизм самомобилизации // ОИ. 2008. № 1. С. 91–99.

Баликоев Т. М., Медоев Е. О. Национальная политика Советского государства на Северном Кавказе в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Владикавказ: Северо-Осетинский гос. университет, 2001, 145 с.

Барбер Дж. Роль патриотизма в Великой Отечественной войне // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М.: Институт Российской истории РАН, 1994. С. 447–452.

Барон Н. Власть и пространство: Автономная Карелия в Советском государстве: 1920–1939. М.: РОССПЭН, 2011, 400 с.

Барышников В. Н. Блокада Ленинграда и Финляндия: 1941–1944. СПб.: Хельсинки: Johan Beckman Institute, 2002, 300 с.

Барышников В. Н. От прохладного мира к Зимней войне: Восточная политика Финляндии в 1930-е годы. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997, 353 с.

Барышников Н. И., Барышников В. Н., Федоров В. Г. Финляндия во Второй мировой войне. Л.: Лениздат, 1989, 336 с.

Басилов В. Н. К 50-летию победы над германским фашизмом // Этнографическое обозрение. 1995. № 2. С. 3–21.

Басхаев А. Н. Буддийская церковь Калмыкии: 1900–1943 гг. Элиста: Джангар, 2007, 240 с.

Басхаев А. Н. Германская оккупация части территории Калмыкии в августе 1942 — январе 1943 годов // Великая Отечественная война: события, люди, истории. Элиста: АПП «Джангар», 2001. С. 127–138.

Батыгин Г. С., Девятко И. Ф. Еврейский вопрос: Хроника 40-х гг. // Вестник РАН. 1993. Т. 63. № 1. С. 63–75.

Безугольный А. Ю. Народы Кавказа и Красная армия: 1918–1945 годы. М.: Вече, 2007, 512 с.

Безугольный А. Ю. Ни войны, ни мира: Положение на советско-турецкой границе и меры советского руководства по предотвращению турецкой угрозы в первый период Великой Отечественной войны // Военно-исторический архив. 2003. № 5. С. 53–76.

Безугольный А. Ю., Бугай Н. Ф., Кринко Е. Ф. Горцы Северного Кавказа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Проблемы истории, историографии и источниковедения. М.: Центрполиграф, 2012, 479 с.

Безыменский Л. А. Гитлер и Сталин перед схваткой. М.: Вече, 2000, 512 с.

Безыменский Л. А. Особая папка «Барбаросса». М.: АПН, 1972, 332 с.

Бекирова Г. Крым и крымские татары в XIX–XX веках: Сб. ст. М.: Б.и., 2005, 293 с.

Белов Ю. XX съезд: Сталин и Хрущев // Советская Россия. 1996, 24 февраля. С. 2.

Бенигсен А. Мусульмане в СССР. Париж: Б.и., 1983, 87 с.

Бердинских В. А. Спецпоселенцы: Политическая ссылка народов Советской России. Киров: Б.и., 2003, 528 с.

Блюм А. В. Еврейский вопрос под советской цензурой: 1917–1991. СПб.: Петерб. еврейский университет, 1996, 185 с.

Болотов С. В. Русская Православная Церковь и международная политика СССР в 1930-е — 1950-е годы. М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2011, 315 с.

Борозняк А. И. «Это была преступная расово-идеологическая война»: Нацистская агрессия против СССР в исторической памяти современных немцев // РИ. 2012. № 3. С. 174–186.

Бочкарев А. Критика чистого чувства: Национал-социалистическая перестройка большевистской России периода германской военной оккупации (1941–44 гг.). Ставрополь: Юж. — рус. коммер. — изд. товарищество, 1996, 717 с.

Бракель А. Межнациональные конфликты как следствие национальной политики советской и немецкой властей (1939–1944) // Беларусь і Германія: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Мінск, 2004. Вып. 3. С. 77–84.

Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб.: Издательство ДНК, 2009, 415 с.

Бровко Л. Н. Церковь и Третий рейх. СПб.: Алетейя, 2009, 472 с.

Бугай Н. Ф. 40–50-е годы: Последствия депортаций народов (Свидетельствуют архивы НКВД — МВД СССР) // История СССР. 1992. № 1. С. 122–143.

Бугай Н. Ф. Государственная политика в сфере национальных отношений в условиях «социалистического эксперимента» // Россия в XX веке. Проблемы национальных отношений. М.: Наука, 1999. С. 306–312.

Бугай Н. Ф. Депортация // Коммунист. 1991. № 3. С. 123–128.

Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». М.: АИРО-ХХ, 1995, 319 с.

Бугай Н. Ф. Народы Украины в «Особой папке Сталина». М.: Наука, 2006, 271 с.

Бугай Н. Ф. О депортации народов из Прибалтики в 40–50-е годы // Молодая гвардия. 1993. № 4. С. 213–223.

Бугай Н. Ф., Гонов А. М. Кавказ: Народы в эшелонах (20–60-е годы). М.: ИНСАН, 1998, 368 с.

Буковина: юторичний нарис. Черншщ: Зелена Буковина, 1998, 416 с.

Бурдей Г. Д. Историк и война, 1941–45 гг. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1991, 259 с.

Буханов В. А. Гитлеровский «новый порядок» в Европе и его крах: 1939–1945. (Идейно-политические проблемы). Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 1994, 168 с.

В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920–1950-е годы. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1998, 289 с.

Вайнахи и имперская власть: Проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР (начало XIX — середина XX в.) / Кол. авт. М.: РОССПЭН, 2011, 1094 с.

Васильев А. М. Россия на Ближнем и Среднем Востоке: От мессианства к прагматизму. М.: Наука, 1993, 397 с.

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в 1927–1943 годах // ВИ. 1994. № 4. С. 35–46.

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М.: ИРИ РАН, 2001, 214 с.

Васильченко А. В. Аненербе: «Наследие предков» без мифов и тайн. М.: РИПОЛ классик, 2005, 452 с.

Ватлин А. Ю. Германия в XX веке. М.: РОССПЭН, 2002, 336 с.

Ватлин А. Ю. «Ну и нечисть»: Немецкая операция НКВД в Москве и Московской области 1936–1941 гг. М.: РОССПЭН, 2012, 342 с.

Ватлин А. Смерть Коминтерна // Родина. 1991. № 6–7. С. 84.

Вашкау Н. Э. Культурные связи Немецкой автономии на Волге с Германией в 1918–1933 гг. // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Философия. Волгоград, 1997. Вып. 2. С. 55–64.

Вашкау Н. Э., Алексеева Е. А. Российские немцы в «Трудармии» // Вторая мировая война и преодоление тоталитаризма. М.: Памятники ист. мысли, 1997. С. 56–63.

Вдовин А. И. Национальный вопрос и национальная политика в СССР в годы Великой Отечественной войны: мифы и реалии // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2003. № 5. С. 24–55.

Вдовин А. И. Русские в XX веке: Трагедии и триумфы великого народа. М.: Вече, 2013, 624 с.

Вдовин А. И. Эволюция национальной политики СССР: 1917–1941 гг. // Вестник Моек, ун-та. Сер. 8. История. 2002. № 3. С. 3–54.

Великая Отечественная война: Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1985, 832 с.

Вербицкий Г. Г. Остарбайтеры: История россиян, насильственно вывезенных на работы в Германию во время Второй мировой войны. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004, 240 с.

Веригин С. Г. Образование Карело-Финской ССР и освоение «новых территорий» в 1940–1941 годах // ОИ. 2008. № 1. С. 150–155.

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Чумаков Г. В. СССР и Финляндия в 1941–1944 годах: неизученные аспекты военного противостояния // РИ. 2009. № 3. С. 90–103.

Верт А. Россия в войне 1941–1945 гг. М.: Прогресс, 1967, 774 с.

Верт Н. История Советского государства. М.: Прогресс-академия, 1995, 543 с.

Ветте В. Образ России как расово-идеологического врага в германском руководстве накануне нападения на Советский Союз в 1941 г. // Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: Материалы межд. науч. конф. Кемерово: Б.и., 2001. С. 305–318.

Военная история Государства Российского: История Великой Победы. М.: Animi Fortitudo, 2007, 328 с.

Война и ислам на Северном Кавказе XIX–XX вв. М.: РАН, 2000, 52 с.

Война и общество, 1941–1945. В 2 кн. / Под ред. Г. Н. Севастьянова. М.: Наука, 2004; Кн. 1, 480 с.; Кн. 2, 411 с.

Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы: Материалы межд. науч. конф. М.: Фонд «Историческая память», 2010, 504 с.

Война. Народ. Победа: Материалы межд. науч. конф., Москва, 15–16 марта 2005 года. М.: Наука, 2008, 470 с.

Волков ФД. Взлет и падение Сталина. М.: Спектр, 1992, 336 с.

Волкогонов Д. А. Морально-политический фактор Великой Победы // Вопросы философии. 1975. № 3. С. 10–14.

Вопросы германской истории: Сб. науч. трудов. Днепропетровск: Пороги, 2007, 410 с.

Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках истории стран СНГ и ЕС: Проблемы, подходы, интерпретации (Москва, 8–9 апреля 2010 г.): Материалы межд. конф. М.: РИСИ, 2010, 472 с.

Вторая мировая: Иной взгляд: Историческая публицистика журнала «Посев». М.: Посев, 2008, 528 с.

Вылцан М. А. Депортация народов в годы Великой Отечественной войны // Этнографическое обозрение. 1995. № 3. С. 26–44.

Галактионов Ю. В. Германский фашизм в зеркале историографии 20–40-х годов: Новое прочтение. Кемерово: Кузбассвузиздат, 1996, 172 с.

Галицкий В. П. «…Для активной подрывной деятельности в тылу у Красной армии» // ВИЖ. 2001. № 1. С. 17–25.

Галкин А. А. Германский фашизм. М.: Наука, 1989, 352 с.

Гасанлы Дж. П. СССР — Иран: Азербайджанский кризис и начало холодной войны (1941–1946 гг.). М.: Герои Отечества, 2006, 560 с.

Гасанлы Дж. П. СССР — Турция: От нейтралитета к холодной войне (1939–1953). М.: Центр пропаганды, 2008, 664 с.

Гасанов И. Б. Национальные стереотипы и «образ врага». М.: ГАУ, 1994, 40 с.

Гейден Г. Критика немецкой геополитики. М.: Издательство иностранной литературы, 1960, 307 с.

Герман А. А. Немецкая автономия на Волге: 1918–1941. Ч. 2: Автономная республика. 1924–1941. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1994, 416 с.

Герман А. А., Курочкин А. Н. Немцы СССР в трудовой армии (1941–1945). М.: Готика, 1998, 208 с.

Герман А., Шульга И. «Не бывать фашистской свинье в нашем советском огороде»: Советские немцы на фронте и в тылу врага // Родина. 2010. № 5. С. 28–31.

Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: Материалы межд. науч. конф. (г. Кемерово, 19–22 сентября 2000 г.). Кемерово: Западносиб. центр германских исследований, 2001, 500 с.

Германский империализм и Вторая мировая война: Материалы науч. конф. Комиссии историков СССР и ГДР (14–19 декабря 1959 г.). М.: Изд-во иностранной литературы, 1961, 551 с.

Гилязов ИЛ. Коллаборационистское движение среди тюрко-мусульманских военнопленных и эмигрантов в годы Второй мировой войны: Дис… докт. ист. наук. Казань: Казанский гос. университет, 2000, 374 с.

Гилязов ИЛ. Легион «Идель-Урал». М.: Вече, 2009, 304 с.

Гилязов И. Тюрко-мусульманские народы СССР в предвоенных планах нацистской Германии // Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы. Материалы межд. науч. конф. (Москва, 26–28 апреля 2010 года). М.: Фонд «Историческая память», 2010. С. 201–219.

Гинцберг Л. И. Ранняя история нацизма: Борьба за власть. М.: Вече, 2004, 384 с.

Глаубе Г. Загадочная смерть бригаденфюрера Каминского // Эхо войны. 2007. № 1. С. 31–32.

Гогун А. Между Гитлером и Сталиным: Украинские повстанцы. СПб.: Издательский дом «Нева», 2004, 416 с.

Голдин В. И. Роковой выбор: Русское военное зарубежье в годы Великой Отечественной войны. Архангельск — Мурманск: СОЛТИ, 2005, 616 с.

Гордина Е. Д. Историко-патриотическое воспитание в годы Великой Отечественной войны //ВИ. 2011. № 12. С. 58–71.

Горелкин В. А. Пропагандистская деятельность нацистской Германии среди военнослужащих Красной армии и населения временно оккупированных территорий СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945: Дис… канд. ист. наук. Волгоград: Волгоградский гос. ун-т, 2003, 197 с.

Горинов М. М. Будни осажденной столицы: Жизнь и настроения москвичей (1941–1942 гг.) // ОН. 1996. № 3. С. 3–28.

Горлов А. С. Патриотическая пропаганда в годы Великой Отечественной войны // Германия в судьбе историка. Сб. статей, посвященных 90-летию Я. С. Драбкина. М.: Собрание, 2008. С. 194–204.

Горьков Ю. А. Государственный Комитет Обороны постановляет (1941–1945): Цифры, документы. М.: ОЛМА-Пресс, 2002, 572 с.

Горяева Т. М. «Мы предчувствовали полыханье…»: Образ противника в советской пропаганде в годы Великой Отечественной войны // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Материалы Всерос. науч. — практ. конф. 21–22 аир. 2005 г. / Отв. ред. А. А. Чернобаев. М.: Academia, 2007. С. 107–113.

Горяева Т. М. Политическая цензура в СССР: 1917–1991 гг. М.: РОССПЭН, 2009, 407 с.

Гофман Й. Сталинская война на уничтожение: Планирование, осуществление, документы. М.: ACT, 2006, 359 с.

Градосельский В. В. Комплектование Красной армии в годы Великой Отечественной войны // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Материалы Всерос. науч. — практ. конф. 21–22 апр. 2005 г. / Отв. ред. А. А. Чернобаев. М.: Academia, 2007. С. 63–72.

Гречко АЛ. Битва за Кавказ. М.: Воениздат, 1967, 424 с.

Грибков И., Жуков Д. Особый штаб «Россия». М.: Вече, 2011, 464 с.

Грибков И. Хозяин брянских лесов: Бронислав Каминский, Русская освободительная народная армия и Локотское окружное самоуправление. М.: Московский писатель, 2008, 116 с.

Григорьева О. И. Формирование образа Германии советской пропагандой в 1933–1941 гг.: Дисс… канд. ист. наук. М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2008, 240 с.

Гудрик-Кларк Н. Оккультные корни нацизма: Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию. М.: Эксмо, 2004, 576 с.

Гурвич И. С. К вопросу о влиянии Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. на ход этнических процессов в СССР // Советская этнография. 1976. № 1. С. 39–48.

Гуркин В. В. О людских потерях на советско-германском фронте в 1941–45 гг. // ННИ. 1992. № 3. С. 219–224.

Деметер Н., Бессонов Н., Кутенков В. История цыган — новый взгляд. Воронеж: ИПФ «Воронеж», 2000, 336 с.

Дённингхаус В. В тени «Большого брата»: Западные национальные меньшинства в СССР (1917–1938 гг.). М.: РОССПЭН, 2011, 727 с.

Джемилев М. Национально-освободительное движение крымских татар. Симферополь: Оджакъ, 2005, 72 с.

Дмитрук К. Жовто-блакитнi банкроти: Документальнi нариси, памфлети, публiцистичнi статтi. Київ: Днiпро, 1982, 399 с.

Дробязко С. И. Восточные формирования в составе вермахта, 1941–1945 гг.: Дис… канд. ист. наук. М.: ИВИ РАН, 1997, 208 с.

Дробязко С. И. Под знаменами врага: Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил, 1941–1945. М.: Эксмо, 2004, 604 с.

Дробязко С. И., Романько О. В., Семенов К. К. Иностранные формирования Третьего рейха. М.: ACT: Астрель, 2009, 845 с.

Дрожжин С. Н. Третий рейх и «русский вопрос». М.: Вече, 2010, 336 с.

Другая война: 1939–1945. М.: РГГУ, 1996, 490 с.

Дужий П. Степан Бандера — символ нацiї: Ескiзний нарис про життя i дiяльнiсть провiдника ОУН. Т. I. Львiв: Галицька видавнича спiлка, 1996, 190 с.

Дюков А. Второстепенный враг: ОУН, УПА и решение «еврейского вопроса»: Монография. М.: REGNUM, 2008, 152 с.

Дюков А. Р. Милость к падшим: Советские репрессии против нацистских пособников в Прибалтике. М.: Фонд «Историческая память», 2009, 176 с.

Дюков А. Миф о геноциде: Репрессии советских властей в Эстонии (1940–1953). М.: Яковлев, 2007, 138 с.

Евреи в Советской России (1917–1967). Иерусалим: Библиотека-Алия, 1975, 273 с.

Ерин М. Е. Советское руководство в восприятии нацистской верхушки в годы Второй мировой войны // ВИ. 2011. № 2. С. 90–98.

Ермаков А. М. Германская армия и Холокост. Ярославль: Изд-во ЯГПУ им. К. Д. Ушинского, 2004, 200 с.

Ермолов И. Г. Здравоохранение и социальная политика на оккупированной территории РСФСР // ВИ. 2010. № 10. С. 72–79.

Ермолов И. Г. Оккупационная политика Германии на юге СССР: 1941–1943 гг. // ВИ. 2009. № 5. С. 76–86.

Ермолов И. Г. Русское государство в немецком тылу. М.: Центрполиграф, 2009, 252 с.

Ермолов И. Три года без Сталина: Оккупация: Советские граждане между нацистами и большевиками: 1941–1944. М.: Центрполиграф, 2010, 383 с.

Ермолов И. Г. Школьное и профессиональное образование на оккупированных территориях РСФСР // ВИ. 2009. № 12. С. 44–52.

Ермолов И. Г. Юридическая деятельность «нового порядка» на оккупированных территориях РСФСР // ВИ. 2010. № 5. С. 52–62.

Жиромская В. Б., Араловец Н. А. Демографические последствия Великой Отечественной войны // Россия в XX веке: Война 1941–1945 годов: современные подходы. М.: Наука, 2005. С. 533–549.

Жуков Д. А. 29-я гренадерская дивизия СС «Каминский». М.: Вече, 2009, 304 с.

Жуков Д. А. Л. З. Мехлис: «Вы коммунист и обязаны уметь вести пропаганду, чтобы морально обессилить противника»: Советская спецпропаганда в предвоенные годы // ВИЖ. 2008. № 2. С. 38–42.

Жуков Д. Оккультизм в Третьем рейхе. М.: Яуза, 2006, 320 с.

Жуков Д. А. Русская полиция. М.: Вече, 2009, 304 с.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. 1-я Русская бригада СС «Дружина». Вече, 2010, 368 с.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. Русская вспомогательная полиция. М.: Академия поэзии — «Московский писатель», 2009, 68 с.

Жуков Д. А., Ковтун И. Русские эсэсовцы. М.: Вече, 2010, 464 с.

Жуков Ю. Н. Тайны Кремля: Сталин, Молотов, Берия, Маленков. М.: Терра — кн. клуб, 2000, 688 с.

Журавлев Е. И. Гражданский коллаборационизм на юге России в годы Великой Отечественной войны // РИ. 2009. № 6. С. 70–79.

Забытый агрессор: Румынская оккупация Молдавии и Транснистрии. М.: Фонд «Историческая память», 2011, 168 с.

Залепеев В. Н. Министерство пропаганды нацистской Германии // ВИ. 2012. № 2. С. 104–112.

Зарубежная литература о национальных отношениях в СССР: Реферативный сборник. М.: АН СССР, ИНИОН, 1991, 130 с.

Земсков В. Н. Проблема советских перемещенных лиц // Россия в XX веке: Война 1941–1945 годов: современные подходы. М.: Наука, 2005. С. 512–532.

Зима В. Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов. М.: ИРИ РАН, 2000, 277 с.

Зимняя война 1939–1940. Кн. 1: Политическая история. М.: Наука, 1998, 382 с; Кн. 2: И. В. Сталин и финская кампания (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б). М.: Наука, 1999, 295 с.

Зубков С. Третий рейх под знаменем оккультизма. М.: Вече, 2007, 304 с.

Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль, 1940–1953. М.: РОССПЭН, 2008, 351 с.

Зубкова Е. Ю. Общество, вышедшее из войны: Русские и немцы в 1945 году // ОН. 1995. № 3. С. 90–100.

Ибрагимбейли Х. М. Битва за Кавказ: Крах операции «Эдельвейс». М.: Вече, 2012, 416 с.

Ибрагимов М. М. Народы Северного Кавказа в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.: Прометей, 1997, 462 с.

Ибрагимов М., Хатуев И. Чеченская республика в период Великой Отечественной войны. Нальчик: Эль-Фа, 2007, 316 с.

Иванов В. Е. Национальные воинские части в СССР: Опыт строительства и применения. Екатеринбург: Высшая школа МВД РФ, 1996, 135 с.

Ивлев И. А., Юденков А. Ф. Оружием контрпропаганды: Советская пропаганда среди населения оккупированной территории СССР: 1941–1944 гг. м.: Мысль, 1988, 285 с.

Иголкин А. Пресса как оружие власти // Россия. XXI. 1995. № 11–12. С. 68–86.

Идеологическая работа КПСС в действующей армии: 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1985, 270 с.

Ильюшин И. Нацистская политика и практика в отношении украинского и польского народов на территории их совместного проживания в 1939–1944 г. // Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы. Материалы межд. науч. конф. (Москва, 26–28 апреля 2010 года). М.: Фонд «Историческая память», 2010. С. 305–322.

Ионг Л., де. Пятая колонна в Западной Европе. М.: Вече, 2004, 384 с.

Исаков К. 1941: Другие немцы: Была ли в Поволжье «пятая колонна» // Новое время. 1990. № 17. С. 36–39.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. В 6 т. М.: Воениздат, 1960–1965.

История Калмыкии с древнейших времен до наших дней. В 3 т. Элиста: ГУ «Издательский дом „Герел“», 2009. Т. 3, 752 с.

История КПСС. В 6 т. М., Политиздат, 1970. Т. 5, 607 с.

История партизанского движения в Российской Федерации в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. / Науч. редактор и рук. авторского коллектива Г. А. Куманев. М.: Атлантида — XXI век, ИздАТ, 2001, 232 с.

Исупов В. А. «Призыву не подлежит»: Политическая и национальная дискриминация военнообязанных в Западной Сибири в 1941–1945 гг. // Маргиналы в советском обществе: Механизмы и практика статусного регулирования в 1930–1950-е гг.: Сб. науч. трудов / Отв. ред. С. А. Красильников, А. А. Шадт. Новосибирск: ИИ СО РАН, 2006. С. 103–133.

Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб.: Дмитрий Булганин, 1996, 135 с.

Кайкова О. К. Национальные районы и сельсоветы в РСФСР: Исторический опыт Советского государства в решении проблемы национальных меньшинств в 1920–1941 гг. Дис… канд. ист. наук. М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2007, 325 с.

Казанцев А. Третья сила: История одной попытки. Франкфурт: Издательство «Посев», 1952, 372 с.

Калинин П. Участие советских воинов в партизанском движении Белоруссии // ВИЖ. 1962. № 10. С. 24–40.

Кантор Ю. З. Заклятая дружба: Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930-е годы. СПб.: Питер, 2009, 336 с.

Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация от начала до Великой Победы. М.: Эксмо, 2004, 637 с.

Кашеваров А. Н. Государство и Церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви, 1917–45 гг. СПб.: СПбГТУ, 1995, 138 с.

Келле В. Национализм и будущее России // Альтернативы. 1996. № 1. С. 70–86.

Кенрик Д., Паксон Д. Цыгане под свастикой. М.: Текст; Дружба народов, 2001, 203 с.

Кёнен Г. Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900–1945. М.: РОССПЭН, 2010, 511 с.

Кирсанов Н. А. Национальные формирования Красной армии в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. // ОИ. 1995. № 4. С. 116–126.

Кирсанов Н. А., Дробязко С. И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Национальные добровольческие формирования по разные стороны фронта // ОИ. 2001. № 6. С. 60–75.

Климов А. А. Обеспечение общественной безопасности внутренними войсками НКВД — МВД СССР на территории Западной Украины в 1940–1950-е годы // ВИЖ. 2008. № 12. С. 13–20.

Клокова Г. В. История Холокоста на территории СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). М.: НПЦ «Холокост», 1995, 161 с.

Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: Типы и формы. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009, 372 с.

Ковалев Б. Н. Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России (1941–1944 гг.) — Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2001, 482 с.

Ковалев Б. «Фото русской сволочи»: Третий рейх глазами русских коллаборационистов // Родина. 2010. № 4. С. 101–104.

Коваль М. В. Україна в Другiй свiтовiй i Великiй Вiтчизнянiй вiйнах. Київ: Альтернативи, 1999, 336 с.

Ковальчук В. Степан Бандера. Київ, 2008, 64 с.

Ковтун И. «Унтерменш»: Технология ненависти. Харьков: Винета, 2009, 80 с.

Козлов А. В. Волынская резня: Украинско-польское вооруженное противостояние в 1943–1944 гг. // ВИЖ. 2012. № 10. С. 42–44.

Козлов Н. Д. Образ врага в сознании народа и отношение к нему в годы Великой Отечественной войны // Образ врага. М.: ОГИ, 2005. С. 10–26.

Козлов Н. Д. С волей к победе: Пропаганда и обыденное сознание в годы Великой Отечественной войны. СПб.: Ленинградский гос. областной университет, 2002, 312 с.

Кокурин А. И. Спецпереселенцы в СССР в 1944 г., или Год большого переселения // Отечественные архивы. 1993. № 5. С. 98–111.

Колесник А. Н. РОА — власовская армия: Судебное дело генерала А. А. Власова. Харьков: Простор, 1990, 78 с.

Коллаборационизм и предательство во Второй мировой войне: Власов и власовщина (Москва, 12 ноября 2009 года): Материалы межд. кр. стола. М.: РИСИ, 2010, 224 с.

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. КГБ: Спецоперации советской разведки. М.: Олимп, 2000, 624 с.

Комков Г. Д. На идеологическом фронте Великой Отечественной: 1941_1945. м.: Наука, 1983, 278 с.

Коммунистический режим и народное сопротивление: 1917–1991. М.: Посев, 2002, 80 с.

Конасов В. Б. Судьбы немецких военнопленных в СССР: Дипломатические, правовые и политические аспекты проблемы: Очерки и документы. Вологда: Изд-во Волог. ин-та повышения квалификации пед. кадров, 1996, 320 с.

Кондратьев Н. Оплачено кровью // Родина. 1991. № 6–7. С. 6–8.

Коняев Н. М. Генерал Власов: Анатомия предательства. М.: Вече, 2008, 480 с.

Копелев Л. З. Новая реабилитация Сталина: Открытое письмо моим грузинским друзьям // Независимая газета. 1997, 27 февраля. С. 2.

Копелев Л. О правде и терпимости. Нью-Йорк: Khronika Press, 1982, 96 с.

Коренюк Н. Трудно жить с мифами: Генерал Власов и Русская освободительная армия // Огонек. 1990. № 46. С. 29–31.

Косик В. Україна i Нiмеччина у другiй свiтовой вiйни. Париж — Нью-Йорк — Львiв: Наукове товариство ім. Т. Шевченка, 1993, 660 с.

Костырченко Г. В. В плену у «красного фараона»: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М.: Международные отношения, 1994, 397 с.

Костырченко Г. В. Советская цензура в 1941–1952 годах // ВИ. 1996. № 11–12. С. 87–94.

Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М.: РОССПЭН, 2010, 415 с.

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2001, 778 с.

Котлярчук А. «В кузнице Сталина»: Шведские колонисты Украины в тоталитарных экспериментах XX века. М.: РОССПЭН, 2012, 222 с.

Котюков К. Л. Роковое разделение: Русская военная эмиграция в период Великой Отечественной войны на оккупированных территориях Советского Союза и Югославии. М.: ИПО «У Никитских ворот», 2012, 192 с.

Кочеткова Т. Ю. Вопросы создания ООН и современная дипломатия // ОН. 1995. № 1. С. 28–48.

Криворотое В. И. Некоторые мысли к русской возрожденческой идее: Ст. и письма. Мадрид, 1975, 290 с.

Крикунов П. Казаки: Между Гитлером и Сталиным: Крестовый поход против большевизма. М.: Яуза: Эксмо, 2006, 607 с.

Крикунов В. П. Под угрозой расстрела или по доброй воле? // ВИЖ. 1994. № 6. С. 40–44.

Кринко Е. Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга // Кавказский сборник. Т. 3 (35). М.: Русская панорама, 2006. С. 107–121.

Кринко Е. Ф. Коллаборационизм в СССР в годы Великой Отечественной войны и его изучение в российской историографии // ВИ. 2004. № 11. С. 153–164.

Кринко Е. Ф. Образы противника в массовом сознании советского общества в 1941–1945 годах // РИ. 2010. № 5. С. 74–89.

Кропачев С. А., Кринко Е. Ф. Потери населения СССР в 1937–1945 гг.: Масштабы и формы: Отечественная историография. М.: РОССПЭН, 2012, 350 с.

Крысин М. Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями // ВИЖ. 2001. № 5. С. 70–75.

Крысин М. Ю. Прибалтийский фашизм: История и современность. М.: Вече, 2007, 576 с.

Крысин М. Ю. Латышский легион СС: Вчера и сегодня. М.: Вече, 2006, 284 с.

Кудряшов С., Олейников Д. Оккупированная Москва: Как сложилась бы судьба России, победи нацисты // Родина. 1995. № 5. С. 11–19.

Кудряшов С. Предатели, «освободители» или жертвы войны?: Советский коллаборационизм (1941–1942) // Свободная мысль. 1993. № 14. С. 84–98.

Кузьменко В. И. Нацистская оккупация Беларуси и народное сопротивление ей: Аспекты интеллектуального противостояния // Беларусь і Германія: Гісторыя і сучаснасць: Матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Мінск, 2004. Вып. 3. С. 121–124.

Кулешова Н. Ю. «Большой день»: Грядущая война в литературе 1930-х годов // ОИ. 2002. № 1. С. 181–191.

Кулик С. В. Советская печатная пропаганда в условиях немецко-фашистской оккупации 1941–1944 гг. (по материалам северо-запада РСФСР) // Россия и мир. Гуманитарные проблемы: Межвузовский сборник научных трудов. Выпуск 8. СПб.: СПГУВК, 2004. С. 107–115.

Куманев Г. А. Война и эвакуация в СССР, 1941–1942 гг. // ННИ. 2006. № 6. С. 7–27.

Куманев Г. А. Эвакуация населения СССР: Достигнутые результаты и потери // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб.: Рус. — Балт. информ. центр «Блиц», 1995. С. 137–146.

Кунц К. Совесть нацистов. М.: ВРС, 2007, 400 с.

Куняев С. Post scriptum I // Наш современник. 1995. № 10. С. 184–199.

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия: (Религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства в 1922–1953 гг.). М.: Кучково поле, 2011, 720 с.

Куроедов В. А. Религия и церковь в советском обществе. М.: Прогресс, 1986, 256 с.

Лаар М., Валк X., Вахтре Л. Очерки истории эстонского народа. Таллин: Купар, 1992, 233 с.

Лаврентьев С. «Суворов» на взгляд солдата // Искусство кино. 1990. № 5. С. 7–10.

Лайнбарджер П. Психологическая война. М.: Военное изд-во МО СССР, 1962, 352 с.

Лайне А. Гражданское население Советской Карелии и финские оккупанты // Россия и Финляндия: Проблемы взаимовосприятия. XVII–XX вв. М.: ИРИ РАН, 2006. С. 377–387.

Ланда Р. Г. Ислам в истории России. М.: Ин-т востоковедения РАН, 1995, 311 с.

Лессер Й. Третий рейх: Символы злодейства: История нацизма в Германии: 1933–1945. М.: Центрполиграф, 2010, 287 с.

Ливший А. Я., Орлов И. Б. Пропаганда и политическая социализация // ОИ. 2008. № 1. С. 99–105.

Лиценбергер О. А. Евангелическо-лютеранская церковь и советское государство (1917–1938). М.: Готика, 1999, 432 с.

Логинов А. В. Власть и вера: Государство и религиозные институты в истории и современности. М.: Изд-во БРЭ, 2005, 496 с.

Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. В 2 тт. М.: Олма-пресс, 2002. Т. 1, 592 с.; Т. 2, 480 с.

Лысенко А. Е. Религия и церковь на Украине накануне и в годы Второй мировой войны // ВИ. 1998. № 4. С. 42–57.

Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб.: Рус. — Балт. информ. центр «Блиц», 1995. С. 71–81.

Люкс Л. Еврейский вопрос в политике Сталина // ВИ. 1999. № 7. С. 41–59.

Майнер С. М. Сталинская священная война: Религия, национализм и союзническая политика. 1941–1945. М.: РОССПЭН, 2010, 455 с.

Майстренко И. Национальная политика КПСС в ее историческом развитии. Мюнхен: Сучаснисть, 1978, 244 с.

Макарчук В. С. Государственно-территориальный статус западно-украинских земель в период Второй мировой войны: Историкоправовое исследование. М.: Фонд «Историческая память», 2010, 520 с.

Максимов К. Н. Репрессивная политика Советского государства в Калмыкии (1918–1940 гг.) // Национальная политика Советского государства: Репрессии против народов и проблемы их возрождения: Материалы межд. науч. конф. (23–24 октября 2003 г.). Элиста: КалмГУ, 2003. С. 34–37.

Максимов К. Н. Трагедия народа: Репрессии в Калмыкии: 1918–1940-е годы. М.: Наука, 2004, 311 с.

Маннанов М. А. Япония в военно-политических планах СССР накануне и в годы Второй мировой войны // Россия и мир: Вызовы времени: Материалы межд. науч. — практ. конф. «Вторая мировая война в зеркале современности». Ч. 1. Уфа: Изд-во УГНТУ, 2005. С. 126–137.

Мальгин А. В. Партизанское движение Крыма и «татарский вопрос»: 1941–1944 гг. Симферополь: СОНАТ, 2008, 188 с.

Мамулиа Г. Г. Грузинский легион вермахта. М.: Вече, 2011, 416 с.

Марголин М. Холокост в Латвии: «Убить всех евреев!». М.: Вече, 2011, 288 с.

Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011, 855 с.

Мартыненко В. Л. Политика командования вермахта в отношении этнических немцев на территории военной зоны Украины (1941–1943 гг.) // Этнические немцы России: Исторический феномен «народа в пути». М.: МСНК-пресс, 2009. С. 442–448.

Марьина В. В. Дневник Г. Димитрова // ВИ. 2000. № 7. С. 32–55.

Марьина В. В. Славянская идея в годы Второй мировой войны // Славянский вопрос: Вехи истории. Светлой памяти В. А. Дьякова посвящается. М.: ИСБ, 1997. С. 169–181.

Марьямов Г. Б. Кремлевский цензор: Сталин смотрит кино. М.: Киноцентр, 1992, 127 с.

Масавцев Э. Ночной прием в Кремле: Встреча двух семинаристов // Независимая газета. 1993, 10 сентября. С. 5.

Материалы к истории АН СССР за советские годы. 1917–1947. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1950, 616 с.

Медведев Ж. От Советского Союза к Советской России: Сталин как русский националист // Независимая газета. 1997, 18 декабря. С. 8.

Медведев Р. Русские и немцы через 50 лет после мировой войны // Кентавр. 1995. № 1. С. 9–19.

Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война / Ред. кол.: С. В. Карпенко (отв. ред.) и др. М.: РГГУ, 2004, 344 с.

Мельтюхов М. И. Бессарабский вопрос между мировыми войнами: 1917–1940. М.: Вече, 2010, 464 с.

Мельтюхов М. И. Советско-польские войны. М.: Яуза; Эксмо, 2004, 672 с.

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина: Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941 гг.: (Документы, факты, суждения). М.: Вече, 2002, 544 с.

Мозговая О. С. Этнические немцы СССР как фактор советско-германских отношений: Дис… канд. ист. наук. Саратов: Б.и., 2004, 240 с.

Мюллер И. Вермахт и оккупация, 1941–1944 гг. М.: Воениздат, 1974, 386 с.

Мюллер Р.-Д. На стороне вермахта: Иностранные пособники Гитлера во время «крестового похода против большевизма» 1941–1945 гг. М.: РОССПЭН, 2012, 304 с.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии: 1933–1945 гг. М.: Изографус: ЭКСМО, 2002, 798 с.

Наврузов Б. Р. 14-я гренадерская дивизия СС «Галиция». М.: Вече, 2010, 320 с.

Нарынский М. М. Великая Отечественная война // Союзники в войне 1941–1945 гг. М., 1995. С. 279–302.

Население СССР в XX веке: Исторические очерки. В 3 т. М.: РОССПЭН, 2001. Т. 2, 416 с.

Науменко В. Г. Великое предательство; Стреляное (Калабухов) П. Н. Как погибали казаки. М.: Посев, 2009, 544 с.

Национал-социализм и христианство: Сб. ст. и материалов / Сост. Нуйкин В. Э. Ужгород: Эстакада, 2009, 156 с.

Нацистская война на уничтожение на северо-западе СССР: Региональный аспект: Материалы межд. науч. конф. (Псков, 10–11 декабря 2009 года). М.: Фонд «Историческая память», 2010, 312 с.

«Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы межд. науч. конф. / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2001, 304 с.

Невежин В. «Если завтра в поход…»: Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30–40-х годах. М.: Яуза; Эксмо, 2007, 316 с.

Невежин В. А. Польша в советской пропаганде 1939–1941 гг. // Россия и внешний мир: Диалог культур: Сб. ст. М.: ИРИ РАН, 1997. С. 69–88.

Невежин В. Реакция советского общества на Пакт Риббентропа-Молотова и трансформация образа нацистской Германии в СССР (1939–1941 гг.) // Россия и Германия в XX веке. Т. 2. М.: АИРО-XXI, 2010. С. 848–870.

Невежин В. А. Синдром наступательной войны: Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М.: «АИРО-ХХ», 1997, 288 с.

Невежин В. А. Советская пропаганда и идеологическая подготовка к войне (вторая половина 30-х — начало 40-х гг.): Автореф. дне… докт. ист. наук. М.: ИРИ РАН, 1999, 41 с.

Невежин В. А. Сталин о войне: Застольные речи 1933–1945 гг. М.: Яуза; Эксмо, 2007, 320 с.

Невежин В. Сталин о Германии, немцах и Гитлере // Россия и Германия в XX веке. В 3 т. Т. 3: Оттепель, похолодание и управляемый диалог: Русские и немцы после 1945 года. М.: АИРО-ХХ1, 2010. С. 184–204.

Некрич А. Наказанные народы. Нью-Йорк: Хроника, 1978, 170 с.

Нелипович С. Г. Проблема лояльности российских немцев в конфликтах XX века: историография и круг источников // Немцы России и СССР: 1901–1941 гг. М.: Готика, 2000. С. 365–380.

Немцы о русских: Сб. / Сост. В. Дробышев. М.: Столица, 1995, 192 с.

Николаевский Б. И. Пораженчество 1941–1945 годов и ген. А. А. Власов // Новый журнал. 1948. Кн. XVIII (№ 19). С. 211–247.

Нольте Х. Х. От советского патриотизма к российскому национализму: 1941–1942 // Германия в судьбе историка: Сб. ст., посвященных 90-летию Я. С. Драбкина. М.: Собрание, 2008. С. 171–182.

Нюрнбергский процесс: Право против войны и фашизма. / Под ред. И. А. Ледях и И. И. Лукашука. М.: ИГП РАН, 1995, 263 с.

Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941–1944 гг. М.: Издательство Крутицкого подворья, 2008, 607 с.

Образ Другого — страны Балтии и Советский Союз перед Второй мировой войной. М.: РОССПЭН, 2012, 206 с.

Окороков А. В. Особый фронт: Немецкая пропаганда на Восточном фронте в годы Второй мировой войны. М.: Русский путь, 2007, 277 с.

Окороков А. В. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945 гг.). М.: РУСАКИ, 2001, 593 с.

Они сражались за Родину: Представители репрессированных народов на фронтах Великой Отечественной войны: Книга-хроника. М.: Новый хронограф, 2005, 352 с.

Оришев А. Б. Иранский узел: Схватка разведок: 1936–1945 гг. М.: Вече, 2009, 400 с.

Орлов Ю. Я. Крах немецко-фашистской пропаганды в период войны против СССР. М.: Изд-во МГУ, 1985, 176 с.

От войны к миру: СССР и Финляндия 1939–1944 гг.: Сб. ст. / Под ред. В. Н. Барышникова, Т. Н. Городецкой и др. СПб.: Издательство Санкт-Петерб. университета, 2006, 454 с.

Очерки истории Чечено-Ингушской АССР. В 2 т. Т. 2. Грозный: Чечено-ингушское кн. издат., 1972, 360 с.

Падерин А. А. Высокий моральный дух и патриотизм советских людей // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Материалы Всерос. науч. — практ. конф. 21–22 аир. 2005 г. / Отв. ред. А. А. Чернобаев. М.: Academia, 2007. С. 208–217.

Партизанские и подпольные газеты в годы Великой Отечественной войны: 1941–1944. М.: Книга, 1976, 188 с.

Партизанские пословицы и поговорки. Курск, 1958, 208 с.

Пасат В. Депортации из Молдавии // Свободная мысль. 1993. № 3. С. 52–61.

Пасат В. И. Потери Республики Молдова в годы Второй мировой войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб.: Рус. — Балт. информ. центр «Блиц», 1995. С. 118–123.

Патриотизм — духовный стержень народов России / Отв. ред. Г. А. Куманев. М.: Экономическая литература, 2006, 479 с.

Патриотизм — один из решающих факторов безопасности Российского государства. М.: ПРИ РАН, 2006, 296 с.

Переышин В. Г. Людские потери в Великой Отечественной войне // ВИ. 2000. № 7. С. 116–122.

Перковский А. Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–1944 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб.: Рус. — Балт. информ. центр «Блиц», 1995. С. 49–61.

Петренко А. И. Прибалтика против фашизма: Советские прибалтийские дивизии в Великой Отечественной войне. М.: Европа, 2005, 156 с.

Петрова Н. К. Антифашистские комитеты в СССР: 1941–1945 гг. М.: ПРИ РАН, 1999, 338 с.

Петрушко В. И. Греко-католическая церковь и Советское государство в 1944–1945 годах // Вестник церковной истории. 2008. № 2 (10). С. 249–268.

Пипер Э. Альфред Розенберг: расовая идеология войны против славянских народов // Люди между народами. Действующие лица российско-германской истории XX в. Материалы конференции рос. и нем. историков 25–29 апреля 2009 г. М.: РОССПЭН, 2010. С. 87–96.

Письмо И. М. Данишевского по поводу статьи В. Пескова «Отечество» // Политический дневник. 1964–70 (№ 3, 9, 25, 30, 33, 43, 46, 55, 63, 67, 72). Т. I. Амстердам, 1972. С. 63–71.

Пленков О. Ю. Мифы нации против мифов демократии: Немецкая политическая традиция и нацизм. СПб.: Изд-во РХГИ, 1997, 576 с.

Пленков О. Ю. Тайны Третьего рейха: Рай для немцев. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010, 480 с.

Пленков О. Ю. Третий рейх: Нацистское государство. СПб.: Нева, 2004, 480 с.

Пленков О. Ю. Третий рейх: Социализм Гитлера. СПб.: Нева, 2004, 480 с.

Плохотнюк Т. Н. Российские немцы на Северном Кавказе. М.: Обществ, акад. наук росс, немцев, 2001, 203 с.

Плющ В. Боротьба за Українську державу пiд совєтською владою. Лондон: Українська вадивнича спiлка, 1973, 125 с.

Плющое Б. Генерал Мальцев. Б.м.: Изд-во СБОНР, 1982, 114 с.

Под оккупацией в 1941–1944 гг.: Статьи и воспоминания. М.: Посев, 2004, 112 с.

Подпрятов Н. В. Национальные воинские формирования народов Советского Союза в СССР и в фашистской Германии в годы Второй мировой войны. Пермь: ПГУ, 2006, 232 с.

Полкоеенко В. В. Украинская радиопублицистика периода Великой Отечественной войны: Автореф. дис… канд. филол. наук. Киев: Киевский гос. университет, 1970, 19 с.

Поляков Ю. Почему мы победили?: О массовом сознании в годы войны // Свободная мысль. 1994. № 11. С. 62–76.

Полян П. Не по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР. М.: ОГИ-Мемориал, 2001, 328 с.

Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М.: РОССПЭН, 2003, 461 с.

Помогаев В. В. Украинский национализм после Второй мировой войны: Маски и лицо. Тамбов, 2000, 212 с.

Пономарев А. Н. Александр Щербаков: Страницы биографии. М.: Издательство Главархива Москвы, 2004, 342 с.

Попов А. Ю. Диверсанты Сталина: НКВД в тылу врага. М.: Яуза; Эксмо, 2008, 480 с.

Попович Н. Советская политика по укреплению русского патриотизма и самосознания (1935–45 гг.) // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 468–471.

Поповский М. А. Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. М.: Пик, 2001, 476 с.

Посiвнич М. Степан Бандера — жiття, присвячене свободi. Торонто — Львiв: Лiтопис УПА, 2008, 110 с.

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке. М.: Республика, 1995, 509 с.

Потемкина М. Н. Единство тыла: Миф или реальность?: (Водораздел «наши-чужие» в Великой Отечественной войне // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы межд. науч. конф. / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2001. С. 259–260.

Правда о генерале Власове: Сб. ст. СПб.: ИД «Русский остров», 2009, 224 с.

Пронько В. А. Сражения историков на фронтах Второй мировой и Великой Отечественной войн (1939–1945 гг.). М.: Дашков и К°, 2010, 528 с.

Проэктор Д. М. Агрессия и катастрофа: Высшее военное руководство Германии во Второй мировой войне. М.: Наука, 1972, 640 с.

Пушкарев Л. Н. Словесные источники для изучения ментальности советского народа в годы Великой Отечественной войны // ВИ. 2001. № 4. С. 127–134.

Пфеффер К. Г. Немцы и другие народы во Второй мировой войне // Итоги Второй мировой войны. М.: Изд. иностр. лит-ры, 1957. С. 492–515.

Рапопорт В. Н., Геллер Ю. А. (Ю. Алексеев). Измена Родине (1977). М.: Стрелец, 1995, 464 с.

«Расскажу вам о войне…»: Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках и сознании школьников славянских стран. М.: РИСИ, 2012, 432 с.

Рендулин Л. Партизанская война // Итоги Второй мировой войны. М.: Издат. иностр. лит-ры, 1957. С. 135–155.

Решин Л. Е. Wlassow-Aktion // ВИЖ. 1992. № 3. С. 22–25.

Ретин Л. Е. «Казаки» со свастикой // Родина. 1993. № 2. С. 70–79.

Решин Л. Е. Степанов В. С. Судьбы генеральские… // ВИЖ. 1993. № 1. С. 30–39; № 2. С. 8–17; № 5. С. 28–37.

Решин Л. «Товарищ Оренбург упрощает»: Подлинная история знаменитой статьи «Правды» // Новое время. 1994. № 8. С. 50–51.

Рис Л. Сталин, Гитлер и Запад: Тайная дипломатия великих держав. М.: Астрель, 2012, 576 с.

Родионов В. Расовые мифы нацизма. М.: Яуза-пресс, 2010, 384 с.

Розанов Г. Л. Сталин — Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений 1939–1941 гг. М.: Международные отношения, 1991, 224 с.

Розенталь И. «Жидомасонский заговор»: Из истории восприятия мифа // Россия XXI. 2001. № 2. С. 144–175.

Романько О. В. Коричневые тени в Полесье: Белоруссия 1941–1945. М.: Вече, 2008, 432 с.

Романько О. В. Мусульманские легионы Третьего рейха: Мусульманские добровольческие формирования в германских вооруженных силах (1939–1945). Симферополь: Таврия-Плюс, 2000, 90 с.

Россия и Европа в XIX–XX веках: Проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур. Сб. науч. трудов. М.: ИРИ РАН, 1996, 228 с.

Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил: Стат. исслед. / [Г. Ф. Кривошеев и др.]; Под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001, 607 с.

Рубцов Ю. В. Из-за спины вождя: Политическая и военная деятельность Л. З. Мехлиса. М.: Компания Ритм Эстэйт, 2003, 253 с.

Рукавицын П. Концепция континентального блока Карла Хаусхофера// Обозреватель. 2008. № 10. С. 113–121.

Руколь Б. М. Идея общности славян в материалах Всеславянского комитета в Москве // Славянский вопрос: Вехи истории: Светлой памяти В. А. Дьякова посвящается. М.: ИСБ, 1997. С. 204–210.

Русский фольклор Великой Отечественной войны. М.-Л.: Наука, 1964, 478 с.

Русское православие: вехи истории / Науч. ред. А. И. Клибанов. М.: Политиздат, 1989, 719 с.

Рутыч И. Между двумя диктатурами // Родина. 1991. № 6–7. С. 32–33.

Рычков С. М., Куликов Ю. Н. Образ врага в сознании советских людей в годы Великой Отечественной войны // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы межд. науч. конф. / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2001. С. 249–252.

Рюруп Р. Немцы и война против Советского Союза // Свободная мысль. 1994. № 11. С. 80–81.

Сааруни Г. Борьба Армянской церкви против большевизма. Мюнхен: Институт по изучению истории и культуры СССР, 1951, 29 с.

Савин А. И. Формирование концепции немецкой «пятой колонны» в СССР (середина 1920-х годов) // Вопросы германской истории: Сб. науч. тр. Днепропетровск: Пороги, 2007. С. 215–227.

Самойлов С. В. Борьба с бандформированиями на Северном Кавказе в 1942 году // ВИЖ. 2011. № 12. С. 27–32.

Санников Г. З. Большая охота: Борьба с вооруженным подпольем ОУН в Западной Украине. М.: Печатные традиции, 2008, 544 с.

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: От британской к австро-баварской «расе господ». СПб.: Академический проект, 2003, 400 с.

Сафронова Е. С. Буддизм в России. М.: РАГС, 1998, 171 с.

Сахибгоряев В. Х. «Миф XX века» Альфреда Розенберга и его место в мифотворчестве германского фашизма // Гуманитарные и социально-экономические науки. 2000. № 2. С. 110–114.

Селезнев И. А. Война и идеологическая борьба. М.: Воен. изд-во МО СССР, 1974, 240 с.

Семиряга М. И. Коллаборационизм: Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М.: РОССПЭН, 2000, 862 с.

Семиряга М. И. Предатель? Освободитель? Жертва? // Родина. 1991. № 6–7. С. 92–94.

Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных // ВИ. 1995. № 4. С. 19–33.

Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века: Эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. М.: РОССПЭН, 2006, 288 с.

Сидоренко В. И. Войска НКВД на Кавказе в годы Великой Отечественной войны: Дис… докт. ист. наук. СПб.: Ун-т МВД России, 2000, 417 с.

Слезин А. А. Воинствующий атеизм в СССР во второй половине 1920-х годов // ВИ. 2005. № 9. С. 129–136.

Слезин А. А. За «новую веру»: Государственная политика в отношении религии и политический контроль среди молодежи РСФСР (1918–1929 гг.). М.: ИД «Академия естествознания», 2009, 224 с.

Смыслов О. С. Богоборцы из НКВД. М.: Вече, 2012, 416 с.

Смыслов О. С. Иуды в погонах. М.: Вече, 2010, 320 с.

Смыслов О. С. Накануне 1941 года: Гитлер идет на Россию. М.: Вече, 2007, 352 с.

Смыслов О. С. Проклятые легионы: Изменники Родины на службе Гитлера. М.: Вече, 2007, 512 с.

Смыслов О. С. Степан Бандера и борьба ОУН. М.: Вече, 2011, 320 с.

Советско-финляндская война: 1939–1940 гг.: Материалы межд. науч. — практ. конф. Петрозаводск: Ин-т языка, лит-ры и истории Карельского НЦ РАН, 2002, 98 с.

Советско-японские войны, 1937–1945: Сб. ст. М.: Эксмо, 2009, 413 с.

Соколов А. К. Методологические основы исчисления потерь населения СССР в годы Великой Отечественной войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб.: Рус. — Балт. информ. центр «Блиц», 1995. С. 18–24.

Соколов А. К. Основные направления фальсификации истории Великой Отечественной войны в зарубежной и российской историографии: Истоки, причины, следствия // Сб. русского исторического общества. № 11 (159). М.: Русская панорама, 2011. С. 12–18.

Соколов Б. В. Оккупация: Правда и мифы. М.: АСТ-пресс кн., 2002, 349 с.

Соловьев А. В. Фольксдойче и их взаимоотношения с нацистскими организациями в Рейхскомиссариате Украина // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Саратов: Научная книга, 2005. Вып. 6. С. 426–433.

Сомов В. А. Образ врага в сознании гражданского населения в годы Великой Отечественной войны // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы межд. науч. конф. / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2001. С. 265–266.

Сорокина О. Л. Школьное образование в условиях оккупации территории Советского Союза немецкими захватчиками в годы Великой Отечественной войны // Клио. 2004. № 2. С. 117–132.

Соцков Л. Ф. Неизвестный сепаратизм: На службе СД и абвера: Из секретных досье разведки. М.: Рипол Классик, 2003, 336 с.

Сперанский А. В. Церковь и власть в годы Великой Отечественной войны: Возрождение религиозных традиций // Уральский исторический вестник. 2005. № 10/11. С. 144–160.

Спириденков В. Лесные солдаты: Партизанская война на Северо-Западе СССР: 1941–1944. М.: Центрполиграф, 2007, 368 с.

СССР и Турция, 1917–1979 / [М. А. Гасратян, Р. П. Корниенко, П. П. Моисеев и др.; Отв. ред. М. А. Гасратян, П. П. Моисеев]. М.: Наука, 1981, 320 с.

Сталин и немцы: Новые исследования / Под ред. Ю. Царуски. М.: РОССПЭН, 2009, 367 с.

Станкерас П. Литовские полицейские батальоны: 1941–1945. М.: Вече, 2009, 304 с.

Страны Балтии и Россия: Общества и государства / Отв. ред. — сост. Д. Е. Фурман, Э. Г. Задорожнюк. М.: Референдум, 2002, 556 с.

Сьянова Е. Главная ошибка Гитлера // Знание — сила. 2010. № 5. С. 102–108.

Тавадое Г. Т. Этнология: Современный словарь-справочник. М.: АНО «Диалог культур», 2007, 702 с.

Толстой-Милославский Н. Жертвы Ялты. М.: Русский путь, 1996, 542 с.

Тоталитаризм: Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М.: Памятники исторической мысли, 1996, 540 с.

Трагедия войны — трагедия плена: Сб. материалов межд. научно-практ. конф. М.: Мемор. музей немецких антифашистов, Академия военных наук, 1999, 351 с.

Трибицов Ю. М. Политика Германии и СССР на захваченных территориях Восточной Европы // Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: Материалы межд. науч. конф. Кемерово: Б.и., 2001. С. 88–96.

Тугай В. В., Тугай С. М. «Фольксдойче» в Беларуси (1941–1944 гг.) // Беларусь і Германія: Гісторыя і сучаснасць: Матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Мінск, 2004. Вып. 3. С. 178–187.

Фест И. Гитлер: Биография. М.: Вече, 2009, 640 с.

Филоненко С. И., Филоненко М. И. Психологическая война на Дону: Мифы фашистской пропаганды. 1942–1943. Воронеж: Кварта, 2006, 416 с.

Фирсов Ф. И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939–41 гг. // ННИ. 1992. № 6. С. 12–35.

Фирсов Ф. И. Сталин и Коминтерн // ВИ. 1989. № 8. С. 3–23; № 9. С. 3–19.

Фрай Н. Государство фюрера: Национал-социалисты у власти. Германия, 1933–1945. М.: РОССПЭН, ГИИМ, 2009, 255 с.

Фукс А. Н. Школьные учебники по отечественной истории как историографический феномен (конец XVII в. вторая половина 1930-х гг.). М.: Издательство МГОУ, 2010, 488 с.

Хмельницкий Д. Нацистская пропаганда против СССР. М.: Центрполиграф, 2010, 351 с.

Холокост на территории СССР: Энциклопедия. М.: РОССПЭН, 2009, 1143 с.

Хоскинг Дж. Российское национальное самосознание в XX веке // Россия в XX веке: Проблемы национальных отношений. М.: Наука, 1999. С. 55–63.

Христофоров В. С. К истории церковно-государственных отношений в годы Великой Отечественной войны // РИ. 2011. № 4. С. 172–177.

Царевская Т. В. Крымская альтернатива Биробиджану и Палестине // ОИ. 1999. № 2. С. 121–125.

Цурганов Ю. Белоэмигранты и Вторая мировая война: Попытка реванша: 1939–1945. М.: ЗАО Центрполиграф, 2010, 287 с.

Цуциев А. А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). М.: Европа, 2006, 128 с.

Цфасман А. Б. Антифашистская публицистика Ильи Эренбурга: 1941–1945 гг. // Германия в судьбе историка: Сб. ст., посвященных 90-летию Я. С. Драбкина. М.: ИВИ РАН, 2008. С. 183–193.

Цыпин В. История Русской Православной Церкви 1917–1990 гг. М.: Хроника, 1994, 251 с.

Чапенко А. А. История стран Балтии (Эстония, Латвия, Литва) в Первый период независимости и в годы Второй мировой войны: Очерки. Мурманск: МГПУ, 2008, 205 с.

Чеботарева В. Г. Государственная национальная политика в Республике немцев Поволжья: 1918–1941 гг. М.: Общественная Академия наук российских немцев, 1999, 454 с.

Чеботарева В. Г. Национальная политика Российской Федерации 1925–1938 гг. М.: ГУ МДН, 2008, 832 с.

Черкасов К. Генерал Кононов (Ответ перед историей за одну попытку). Т. 1. Мельбурн: Единение, 1963, 200 с.

Черкасов Н. С. О германском фашизме и антифашистском сопротивлении: Избранные труды. Томск: Изд-во института оптики атмосферы СО РАН, 2006, 422 с.

Черняков Д. И. «Все евреи, в том числе и малолетние дети… расстреляны» // ВИЖ. 2011. № 5. С. 14–20.

Черняков Д. И. Локотская газета «Голос народа» на службе у нацистской пропаганды: 1942–1943 гг. // ВИ. 2010. № 5. С. 63–73.

Чертков А. Б. Крах. М.: Молодая гвардия, 1968, 176 с.

Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь и верующие, 1941–1961. М.: АИРО-ХХ, 1999, 246 с.

Шахновыч М. М. Как закрывали ленинградский музей истории религии АН СССР (1946–1947 годы) // История Петербурга. 2007. № 5 (39). С. 13–17.

Шварц С. М. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1952, 262 с.

Шепетов К. П. Немцы глазами русских. М.: Талицы, 1995, 270 с.

Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. // ННИ. 2002. № 2. С. 137–151.

Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. В 2 т. М.: Захаров, 2010; Т. 1, 816 с.; Т. 2, 704 с.

Шишов Н. И. В борьбе с фашизмом: 1941–1945 гг.: (Интернациональная помощь СССР народам европейских стран). М.: Мысль, 1984, 270 с.

Шкаровский М. В. Крест и свастика: Нацистская Германия и Православная Церковь. М.: Вече, 2007, 512 с.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943–64 гг.: От «перемирия» к новой войне. СПб.: ДЕАН+АДИА-М, 1995, 216 с.

Шкаровский М. В. Русская церковь и Третий рейх. М.: Вече, 2010, 464 с.

Штайнер М. Гитлер. М.: Этерна, 2010, 672 с.

Шуктомов П. И. Боевое содружество народов СССР в Великой Отечественной войне. М.: Знание, 1970, 38 с.

Энгл Э. Зимняя война: Советское нападение на Финляндию 1939–1940. М.: ACT, 2006, 506 с.

Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции российского государства / Отв. ред. Т. Ю. Красовицкая, В. А. Тишков. М.: Новый хронограф, 2012, 448 с.

Юрганов А. Л. Русское национальное государство: Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М.: РГГУ, 2011, 768 с.

Юрков Д. В. Жизнь казачества в 20–30-е годы XX века и его участие в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов // Россия: Цивилизация, патриотизм, культура. М.: Изд. РУДН, 2003. С. 447–451.

Юрьев В. А. Великая Отечественная война: Интернационализм и патриотизм советского народа в годы суровых испытаний. М.: РЭА им. Г. В. Плеханова, 1996, 156 с.

Яковлева Е. В. Польша против СССР: 1939–1950 гг. М.: Вече, 2007, 416 с.

Якунин В. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 1. С. 14–21; № 2. С. 15–20; № 7. С. 41–46; № 9. С. 31–39; № 10. С. 24–28.

Ямковой А. А. Вклад Украины в разгром нацистской Германии // Вторая мировая война и преодоление тоталитаризма. М.: Памятники ист. мысли, 1997. С. 26–30.

Ямпольский В. П. Когда план «Барбаросса» потерпел крах, абвер пытался развязать гражданскую войну в СССР // ВИЖ. 1994. № 9. С. 2–7.

Armstrong, John A. Ukrainian Nationalism. Englewood: Ukrainian Academic Press, 1990, 271 p.

Azorbaycan 1941–1945-ci ilbr muharibosindo (Moqabbr toplusu). Baki: Elm, 2008, 224 soh.

Barghoorn, Frederick C. Soviet Russian Nationalism. New York: Oxford University Press, 1956, 330 p.

Bassler, Gerhard P. The Collaborationist Agenda in Latvia 1941–1943 // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule, 1939–1991. Stockholm: Stockholm University, 2003. P. 77–84.

Benz, Wolfgang. Geschichte des Dritten Reiches. Mhnchen: Beck, 2000, 288 S.

Bergen, Doris L. The Nazi Concept of ‘Volksdeutsche’ and the Exacerbation of Anti-Semitism in Eastern Europe, 1939–45 // Journal of Contemporary History. Vol. 29 (1994). P. 569–582.

Bergmann, Werner. Geschichte des Antisemitismus. München: Verlag C. H. Beck, 2002, 144 S.

Brandenberger, David. Propaganda State in Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination and Terror under Stalin, 1928–1941. New Haven: Yale University Press, 2011, 357 p.

Burkhanov, Shaukat, and Gusarov, Vladilen. Soviet Power and Islam: The Soviet Government’s Experience in Cooperating with the Muslim Clergy. M.: Novosti, 1984, 46 p.

Carrere d’Encausse, Helene. L’Empire d’Eurasie. Une histoire de l’Empire russe de 1552 a nos jours. Paris: Fayard, 2005, 504 p.

Carrere d’Encausse, Helene. The Nationality Question in the Soviet Union and Russia. Oslo: Scandinavian University Press, 1995, 74 p.

Chandler, Albert R. Rosenberg’s Nazi Myth. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1945, 146 p.

Chirovsky, Nicholas L. An Introduction to Ukrainian History. Vol. Ill: Nineteenth and Twentieth Century Ukraine. New York: Phylosophical Library, 1986, 517 p.

Conway, John S. The Nazi Persecution of the Churches: 1933–45. London: Weidenfeld and Nicolson, 1968, 474 p.

Cooper, Matthew. The Phantom War: The German Struggle against Soviet Partisans, 1941–1944. London: Macdonald and Jane’s, 1979, 217 p.

Curtis, John S. The Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. Boston: Little, Brown and Co., 1953, 387 p.

Dallin, Alexander. German Rule in Russia: 1941–1945: A Study of Occupation Policies. London: Macmillan & Co. Ltd; New York: St Martin’s Press, 1957, 695 p.

Dallin A., Mavrogordato R. S. Rodionov: A Case Study in Wartime Re-defection // American Slavic and East European Review. XVIII (1959). P. 25–33.

Dohnanyi, Ernst von. Combating Soviet Guerillas // Modern Guerilla Warfare. Combating Communist Guerilla Movements, 1941–1961. New York: The Free Press of Glencoe, 1962. P. 100–111.

Dunlop, John B. Russia Confronts Chechnya: Roots of a Separatist Conflict. Cambridge: Cambridge University Press, 1998, 234 p.

Eichholtz, Dietrich. «Generalplan Ost» zur Versklavung osteuropai-scher Volker // Utopie kreativ. H. 167 (September 2004). S. 800–808.

Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda / Ed. by Kevin M. F. Platt and David Brandenberger. Madison: Univ. of Wisconsin Press, 2006, 355 p.

Ethnic Minorities in the Red Army: Asset or Liability? / Alexiev, Alexander R. and Wimbush, S. Enders, ed. Boulder and London: Westview Press, 1988, 276 p.

Fischer G. Vlasov and Hitler // Journal of Modern History. Vol. XXIII. # 1 (March 1951). P. 58–71.

Fleischhauer, Ingeborg. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1983, 257 S.

Fletcher, William C. A Study in Survival: The Church in Russia, 1927–1943. New York: The Macmillan Co., 1965, 168 p.

Fletcher, William C. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. London: Oxford University Press, 1971, 314 p.

Fritzsche, Peter. Germans into Nazis. Cambridge — London: Harvard University Press, 1998, 269 p.

Halbach, Uwe. Das sowjetische Veilvolkerimperium: Nationalitatenpo-litik und nationale Frage. Mannheim — Leipzig — Wien — Ztirich: BI-Ta-schenbuch-Verl., 1992, 128 S.

Hoffmann, Joachim. Deutsche und Kalmyken: 1942 bis 1945. Freiburg: Verlag Rombach, 1974, 214 S.

Hosking, Geoffrey. Rulers and Victims: The Russians in the Soviet Union. Cambridge, Ma — London: The Belknap Press of Harvard University Press, 2006, 484 p.

Hughes, Matthew, and Mann, Chris. Inside Hitler’s Germany. Washington, D. C.: Brassey’s Inc., 2002, 224 p.

Jewish Partisans. Washington, DC: University Press of America, 1982. Vol. L 293 p.; Vol. II. 299 p.

Kamenetsky, Ihor. Secret Nazi Plans for Eastern Europe: A Study of Lebensraum Policies. New York: Bookman Associates, 1961, 263 p.

Kasekamp, Andres. The Ideological Roots of Estonian Collaboration during the Nazi Occupation // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule, 1939–1991. Stockholm: Stockholm University, 2003. P. 85–95.

Kischkowski, Alexander. Die sowjetische Religionspolitik und die Rus-sische Orthodoxe Kirche. Institut zur Erforschung der UdSSR. Munchen, Juni 1957. Serie I. Nr. 37, 136 S.

Kolarz, Walter. Les colonies russes d’Extreme-Orient. Paris: Fasquelle, 1955, 238 p.

Kolarz, Walter. Myths and Realities in Eastern Europe. London: Lindsay Drummond Ltd, 1946, 274 p.

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. London: Macmillan and Co; New York: St. Martin’s Press, 1961, 518 p.

Kostiuk, Hryhory. Stalinist Rule in the Ukraine: A Study of the Decade of Mass Terror (1929–1939). Mtinich: Institute for the Study of the USSR. Series I. No. 47. August 1960, 162 p.

Korner, Torsten. Die Geschichte des Dritten Reiches. Frankfurt — New York: Campus Verlag, 2008, 173 S.

Kunz, Norbert. Die Krim unter deutscher Herrschaft (1941–1944): Germanisierungsutopie und Besatzungsrealitat. Darmstadt: Wissenschaft-liche Buchgesellschaft, 2005, 448 S.

Kuusisto, Seppo. Alfred Rosenberg in der Nationalsozialistischen Aus-senpolitik 1933–1939. Helsinki: SHS, 1984, 436 S.

Laak, Dirk van. Uber alles in der Welt: Deutscher Imperialismus im 19. und 20. Jahrhundert. Muenchen: Verlag C. H. Beck, 2005, 229 S.

Lang, Serge & von Schenk, Ernst. Testament Nazi: Memoires d’Alfred Rosenberg. Paris — Geneve: Editions des Trois Collines, 1948, 331 p.

Lee, Stephen J. Hitler and Nazi Germany. London and New York: Routledge, 1998, 117 p.

Les deportations en heritage: Les peuples reprimes du Caucase et de Crimee, hier et aujourd’hui. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2009, 248 p.

Lewy, Guenther. The Nazi Persecution of the Gypsies. Oxford: Oxford University Press, 2000, 306 p.

Littlejohn, David. The Patriotic Traitors: A History of Collaboration in Germany-occupied Europe. London: Heinemann, 1972, 391 p.

Longworth, Philip. The Cossacks. New York — Chicago — San Francisco: Holt, Rinehart and Winston, 1970, 409 p.

Lyons, Eugene. Our Secret Allies: The Peoples of Russia. New York — Boston: Duell, Sloane and Pearce, 1953, 376 p.

Martinez Co do, Enrique. Guerilla Warfare in the Ukraine. // Modern Guerilla Warfare. Combating Communist Guerilla Movements, 1941–1961. New York: The Free Press of Glencoe, 1962. P. 112–124.

Merriman, Scott A. Religion and the State: An International Analysis of Roles and Relationships. Santa Barbara: ABC–CLIO, 2009, 383 p.

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. The Baltic States: Years of Dependence, 1940–1990. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1993, 400 p.

O’Connor, Kevin. The History of the Baltic States. Westport — London: Greenwood Press, 2003, 220 p.

Oberlander, Erwin. Sowjetpatriotismus und Geschichte: Dokumenta-tion. Koln: Verlag Wissenschaft und Politik, 1967, 255 S.

Otto Pohl, Jonathan. Ethnic Cleansing in the USSR, 1937–1949. Westport — London: Greenwood Press, 1999, 180 p.

Payne, Stanley G. A History of Fascism, 1941–1945. Madison: The University of Wisconsin Press, 1995, 613 p.

Petrone, Karen. Masculinity and Heroism in Imperial and Soviet Military-Patriotic Cultures // Russian Masculinities in History and Culture. Houndmills — New York: Palgrave Macmillan, 2002. P. 172–193.

Pick, Frederick Walter. The Baltic Nations: Estonia, Latvia and Lithuania. London: Boreas Publishing Co., [1945]. 172 p.

Plockinger, Othmar. Geschichte eines Buches: Adolf Hitlers «Mein Kampf» 1922–1945. München: R. Oldenbourg Verlag, 2006, 632 S.

Poewe, Karla. New Religions and the Nazis. New York — London: Routledge Taylor & Francis Group, 2006, 205 p.

Pohl, Dieter. Die Herrschaft der Wehrmacht: Deutsche Militarbesat-zung und einheimische Bevolkerung in der Sowjetunion 1941–1944. München: R. Oldenbourg Verlag, 2008, 399 S.

Pohl, Dieter. Russians, Ukrainians, and German Occupation Policy, 1941–1943 // Culture, Nation and Identity: The Ukrainian-Russian Encounter, 1600–1945. Edmonton — Toronto, 2003. P. 277–297.

Rees, Lawrence. The Nazis: A Warning from History. New York: New Press, 1997, 256 p.

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand: The Conflicts of German Policy in Russia, 1939–1945. New York: The Viking Press, 1960, 459 p.

Reitlinger, Gerald. The SS: Alibi of a Nation. Melbourne — London — Toronto: Heinemann, 1957, 502 p.

Religion and Politics in Russia: A Reader / Ed. by Marjorie Mandelstam Balzer. Armonk: M. E. Sharpe, 2010, 319 p.

Religion and the Soviet State: A Dilemma of Power / Ed. by Max Hayward and William C. Fletcher. London: Pall Mall Press, 1969, 200 p.

Russia and Germany: A Century of Conflict. London: Weidenfeld and Nicolson, 1965, 367 p.

Simon, Gerhard. Nationalism and Policy toward the Nationalities of the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder — San Francisco — Oxford: Westview Press, 1991, 483 p.

Soviet nationality policies: Ruling ethnic groups in the USSR / Ed. by Henry R. Huttenbach. London — New York: Mansell, 1990, 302 p.

Soviet Partisans in the World War II. Madison: Wisconsin University Press, 1964, 729 p.

Stackelberg, Roderick. Hitler’s Germany: Origins, Interpretations, Legacies. London and New York: Routledge, 1999, 307 p.

Steenberg, Sven. Vlasov. New York: Alfred A. Knopf Inc., 1970, 239 p. Steigmann-Gall, Richard. The Holy Reich: Nazi Conceptions of Christianity. Cambridge: Cambridge University Press, 2003, 294 p.

Stein, George H. The Waffen-SS: Hitler’s Elite Guard at War 1939–1945. Ithaca: Cornell University Press, 1966, 330 p.

Taylor, Richard. Film Propaganda: Soviet Russia and Nazi Germany. London — New York: Croom Helm, 1979, 265 p.

The Hidden and Forbidden History of Latvia under Soviet and Nazi Occupations 1940–1991: Selected Research of the Commission of the Historians of Latvia. Riga: Institute of the History of Latvia, 2005, 383 p.

The Holocaust: Origins, Implementation, Aftermath. Ed. by Omer Bartov. London and New York: Routledge, 2000, 300 p.

Thornwald, Jürgen. The Illusion: Soviet Soldiers in Hitler’s Armies. New York — London: A Helen and Kurt Wolff Book, 1975, 342 p.

Unger, Ary eh L. The Totalitarian Party: Party and People in Nazi Germany and Soviet Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1974, 286 p.

Vakar, Nicholas P. Belorussia: The Making of a Nation. Cambridge: Harvard University Press, 1956, 297 p.

Zeman, Zbyndk A. B. Nazi Propaganda. London — New York — Toronto: Oxford Univesity Press, 1964, 226 p.

Zwick, Peter. National Communism. Boulder: Westview Press, 1983, 260 p.

Иллюстрации

Плакат «Да здравствует Мировой Октябрь!»

Плакат «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!».

Худ. Л. Бродаты

Поэма Д. Бедного «Слезай с печки.

Памятка ударнику» (1930 г.)

Карикатура «Христианская мораль».

Худ. М. Черемных

Карикатура «Не пускать их!».

Худ. В. Дени

Карикатура «Шляпа». Худ. В. Дени

Карикатура «Китайский самовар».

Худ. Н. Когоут

Карикатура «Шурум бурум. Менять, продавать».

Худ. Д. Моор

Карикатура «Столп огненный».

Худ. А. Дейнека

Плакат «Пионеры не признают бога».

Худ. А. Дейнека

Митрополит Николай (Ярушевич)

Митрополит Сергий (Воскресенский)

Митрополит Сергий (Страгородский)

Муфтий Г. Расулев

Афиша кинофильма «Александр Невский»

Афиша кинофильма «Петр Первый»

Плакат «Слава русскому народу — народу-богатырю, народу-созидателю!».

Худ. В. Иванов

Демонстрация в Прибалтике. 1940 г.

Демонстрация во Львове после присоединения Западной Украины к СССР

Вермахт переходит государственную границу СССР. 22 июня 1941 г.

Г. Гиммлер осматривает макет дома для будущих немецких колонистов

Германское объявление периода оккупации — национальная сегрегация в действии

Плакат «За Родину-мать!».

Худ. И. Тоидзе

Плакат «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков!»

Плакат «Славна богатырями земля наша». Худ. В. Говорков

Плакат «Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет!»

Советская листовка «Товарищи!»

Советская листовка «Учителя, агрономы, врачи, сельская интеллигенция!»

Советская листовка «Трудящиеся западных областей Украины!» (на украинском языке)

Советская листовка «Прочь кровавые руки оккупантов от Литвы!» (на литовском языке)

Советская листовка «Поляки!» (на польском языке)

Указ Верховного Совета СССР о депортации немцев Поволжья

Указ об уголовной ответственности за побеги спецпоселенцев

Плакат СССР

Примечания

1

См.: Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках истории стран СНГ и ЕС: Проблемы, подходы, интерпретации (Москва, 8–9 апреля 2010 г.): Материалы межд. конф. М., 2010. С. 190–284; Политика оккупационных властей в Латвии, 1939–1991: Сб. док. Рига, 1999.

2

См.: Германия и Россия в XX веке: Две тоталитарные диктатуры, два пути к демократии: материалы межд. науч. конф. Кемерово, 2001. С. 88–96.

3

Мы используем следующее определение термина «информационная война» («информационная атака»): «Психологические операции, направленные на подавление морально-психологического состояния населения» [См.: Клименко С. Теория и практика ведения «гибридных войн» (по взглядам НАТО) // Зарубежное военное обозрение. 2015. № 5. С. 109], «Коммуникативная технология по воздействию на массовое сознание с кратковременными и долгосрочными целями» (См.: Волковский Н. Л. История информационных войн. М., 2003. Т. 2. С. 661), «Открытое или скрытое целенаправленное информационное воздействие с целью получения определенного выигрыша в материальной сфере» (См.: Расторгуев С. П. Философия информационной войны. М., 2001. С. 111).

4

Волковский Н. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 8.

5

См.: Генштаб ВС России: Против России ведется открытая информационная война // Взгляд. 2016, 26 января: Эл. ресурс: http:// www.vz.ru/news/2016/1/26/790613.html; Сергей Лавров: Россия столкнулась с беспрецедентной информационной войной // Russia Today. 2015, 10 апреля: Эл. ресурс: https://russian.rt.com/article/84765.

6

См.: https://rg.ru/2017/03/07/nazvanie-zakona-o-rossijskoj-nacii-izmeniat-iz-za-negotovnosti-obshchestva.html

7

Тельпуховский Б. С. Великая Отечественная война Советского Союза. М., 1952; Матюшкин Н. И. Нерушимая ленинско-сталинская дружба народов СССР. М., 1951; Трайнин И. П. СССР — страна великого содружества народов. М., 1947.

8

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1973. Т. 10; Проэктор Д. М. Агрессия и катастрофа: Высшее военное руководство Германии во Второй мировой войне. М., 1972; Гречко А. А. Битва за Кавказ. М., 1967; Калинин П. Участие советских воинов в партизанском движении Белоруссии // Военно-исторический журнал. 1962. № 10. С. 32–33.

9

Безыменский Л. А. Гитлер и Сталин перед схваткой. М., 2000; Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». М., 1995; Буханов В. А. Гитлеровский «новый порядок» в Европе и его крах: 1939–1945 (Идейно-политические проблемы). Екатеринбург, 1994; Горелкин В. А. Е[ропагандистская деятельность нацистской Германии среди военнослужащих Красной Армии и населения временно оккупированных территорий СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945: дис… канд. ист. наук. Волгоград, 2003; Зима В. Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов. М., 2000; Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль, 1940–1953. М., 2008; Ковалев Б. Н. Коллаборационизм в России в 1941–1945 гг.: Типы и формы. Великий Новгород, 2009; Козлов Н. Д. С волей к победе: Пропаганда и обыденное сознание в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2002; Логинов А. В. Власть и вера: Государство и религиозные институты в истории и современности. М., 2005; Невежин В. А.: 1) «Если завтра в поход…»: Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х — 40-х годах. М., 2007; 2) Синдром наступательной войны: Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. М., 1997; Поляков Ю. Почему мы победили? О массовом сознании в годы войны // Свободная мысль. 1994. № 11; Розанов Г. Л. Сталин — Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений 1939–1941 гг. М., 1991; Семиряга М. И. Коллаборационизм: Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000; Сенявская Е. С. Противники России в войнах XX века: Эволюция «образа врага» в сознании армии и общества М., 2006; Чапенко А. А. История стран Балтии (Эстония, Латвия, Литва) в Первый период независимости и в годы Второй мировой войны: Очерки. Мурманск, 2008; и др.

10

Taylor, Richard. Film Propaganda: Soviet Russia and Nazi Germany. London — New York, 1979; Unger, Ary eh. The Totalitarian Party: Party and People in Nazi Germany and Soviet Russia. Cambridge, 1974; Barghoorn, Frederick. Soviet Russian Nationalism. New York, 1956; Ey-ons, Eugene. Our Secret Allies: The Peoples of Russia. New York — Boston, 1953.

11

Бранденбергер Д. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб., 2009; Кенен Г. Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900–1945. М., 2010; Майнер С. М. Сталинская священная война: Религия, национализм и союзническая политика: 1941–1945. М., 2010; Мартин Т. Империя «положительной деятельности»: Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011; Мюллер Р.-Д. На стороне вермахта: Иностранные пособники Гитлера во время «крестового похода против большевизма» 1941–1945 гг. М., 2012; Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1914–1991). М., 2004; Carrere d’Encausse, Helene. L’Empire d’Eurasie: Une histoire de Г Empire russe de 1552 a nos jours. Paris, 2005; Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg: Band 9/2: Die deutsche Kriegsgesellschaft 1939 bis 1945. Zweiter Halbband: Ausbeutung, Deutungen, Ausgrenzung. Stuttgart, 2005; Halbach, Uwe. Das sowjetische Vielvolkerimperium: Nationalitatenpolitik und nationale Frage. Mannheim — Leipzig — Wien — Zhrich, 1992; Hosking, Geoffrey. Rulers and Victims: The Russians in the Soviet Union. Cambridge, Ma — London, 2006; Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. The Baltic States: Years of Dependence, 1940–1990. Berkeley — Los Angeles, 1993; Overy, Richard. The Dictators: Hitler’s Germany and Stalin’s Russia. New York, 2004; и др.

12

Конституция РСФСР (1918 г.). Ст. 22.

13

Декларация об образовании СССР // История Советской Конституции: Сб. док., 1917–1957. М., 1957. С. 393.

14

Устрялов Н. В. Национал-большевизм. М., 2003. С. 342–348.

15

За Родину! // Правда. 1934, 9 июня.

16

Мартин Т. Указ. соч. С. 619.

17

Трегуб С. Гениальный русский критик // Правда. 1938, 9 июня. С. 4.

18

Оборона СССР и религия // Антирелигиозник. 1940. № 2. С. 1.

19

Папанин И. Великий русский народ // Правда. 1938, 26 июня. С. 2.

20

Алексеев В. Некрасов и русский народ: (К 60-летию со дня смерти Н. А. Некрасова) // Правда. 1938, 8 января. С. 2.

21

Гусев В. Я — русский человек // Правда. 1938, 18 мая. С. 2.

22

Правда. 1938, 6 сентября. С. 2.

23

Волин Б. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 34.

24

Папанин И. Указ. соч.

25

РСФСР // Правда. 1938, 14 февраля. С. 1.

26

БСЭ. М., 1938. Т. 7. Стлб. 364; МСЭ. М., 1938. Т. 7. Стлб. 364.

27

Волин Б. Великий русский народ. М., 1938. С. 3.

28

Он же. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 27.

29

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Книга 2: 1933–1945. М., 2009. С. 347.

30

Правда. 1938, 9 апреля. С. 4; 16 июня. С. 3; 31 декабря. С. 1.

31

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 74.

32

Правда. 1938, 12 января. С. 2.

33

Бельгаев Г. Ц. К переводу бурят-монгольской письменности на русский алфавит // Записки БМГНИИ языка, литературы и истории. 1939. Вып. 1. С. 5–6.

34

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1172. Л. 91.

35

Папанин И. Указ. соч.

36

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 388. Л. 221.

37

ЛЭС. М., 1987. С. 396.

38

Историк-марксист. 1938. Т. 4. С. 10.

39

Хубое Г. Бессмертная опера о любви к родине («Иван Сусанин») // Правда. 1938, 3 сентября. С. 4.

40

Правда. 1939, 4 апреля.

41

Дневник Е. Булгаковой. М., 1990. С. 250.

42

РГВА. Ф. 500к. Оп. 3. Д. 242. Л. 314.

43

Правда. 1938, 1 августа. С. 6.

44

РГВА. Ф. 38324. Оп. 1. Д. 67. Л. 121а.

45

Сражение между армией Западной Римской империи и Тулузского королевства вестготов, с одной стороны, и варварскими племенами гуннов и германцев, с другой стороны (V в.).

46

Павленко И На Куликовом поле // Правда. 1938, 21 сентября. С. 3.

47

Кружков Н. Книга о героизме русского народа // Правда. 1938, 13 июля. С. 4.

48

Правда. 1938, 29 ноября. С. 6.

49

Историк-марксист. 1939. Т. 4. С. 203.

50

Ганичев Л. Страницы военно-морской истории // Правда. 1938, 21 марта. С. 4.

51

Тарле Е. «История XIX века»: (Предисловие редактора к новому изданию «Истории XIX века» Лависса и Рамбо, выпускаемому в ближайшее время в свет) // Большевик. 1938. № 14. С. 40.

52

Анохин П.. Жемчужина русской физиологии // Правда. 1938, 26 сентября. С. 4.

53

Волин Б. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 28.

54

Заславский Д. Русская культура и Франция // Правда. 1938, 3 февраля. С. 4.

55

Правда. 1938, 28 марта. С. 4.

56

Тарле Е. «История XIX века»… С. 40.

57

Правда. 1938, 20 марта. С. 4; 27 сентября. С. 4; 29 ноября. С. 4.

58

Алексеев В. Указ. соч. С. 2.

59

Волин Б. Великий русский народ. С. 18.

60

Русский язык — достояние советских народов // Правда. 1938, 7 июля. С. 1.

61

Косых Т., Устинов И. О преподавании русского языка // Правда. 1938, 29 июля. С. 3.

62

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 419.

63

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 179.

64

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1882. Л. 70; Там же. Оп. 22. Д. 3647. Л. 93.

65

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 390, 618.

66

Бельгаее Г. Ц. Указ. соч. С. 5–6.

67

Алфавит калмыцкого языка на русской основе. Элиста, 1938. С. 11, 20.

68

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 617–618.

69

Мартынова С. С. Опера-фарс А. П. Бородина «Богатыри»: Проблемы текстологии: Дис… канд. искусствовед. М., 2002. С. 127.

70

Максименков Л. В. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция: 1936–1939. М., 1997. С. 221.

71

Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 24–25.

72

Равин С. М. Первая среди равных. Л., 1938. С. 19.

73

Правда. 1938, 20 марта. С. 4.

74

Косых Т., Устинов И. Указ, соч.; Русский язык — достояние советских народов // Правда. 1938, 7 июля. С. 1.

75

Хрущев Н. С. Доклад на XIV съезде КП(б) Украины // Правда. 1938, 16 июня. С. 3.

76

Солодий Г. Гнилая позиция Наркомпроса Башкирии // Правда. 1938, 20 марта. С. 4.

77

Золотов Б. Русский язык в карельской школе // Правда. 1938, 9 апреля. С. 3.

78

Фоменко Е. Русский язык в школах Крыма // Правда. 1938.

10 января. С. 3.

79

Косых Т., Устинов И. Указ. соч.

80

КПСС в резолюциях… 7-е изд. М., 1953. Ч. 2. С. 861.

81

НА ПРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 4; Там же. Д. 37. Л. 4.

82

Панкратова А. Сталин и историческая наука // Исторический журнал. 1940. № 2. С. 4.

83

Имеется в виду Первая мировая война.

84

Каммари М. О пролетарском интернационализме и советском патриотизме // Большевик. 1940. Август (№ 15–16). С. 34.

85

Тарле Е. «История XIX века»… С. 38, 40.

86

Папанин И. Указ. соч.

87

Потапов К Большие изъяны Малой энциклопедии // Правда. 1938, 7 июля. С. 4.

88

Правда. 1936, 18 февраля. С. 1.

89

Фукс А. Н. Школьные учебники по отечественной истории как историографический феномен (конец XVII в. — вторая половина 1930-х гг.). М., 2010. С. 437.

90

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 345.

91

См.: Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937.

92

Правда. 1938, 2 февраля. С. 3.

93

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 17. Л. 3–7; Там же. Д. 72. Л. 3; Там же. Д. 74. Л. 26–27; Там же. Д. 136. Л. 1.

94

Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 77. Л. 23, 54.

95

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 10. Л, 116, 118.

96

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 571.

97

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 179.

98

Вдовин А. П. Русские в XX веке. С. 121–122.

99

Фиронов Н. Советский патриотизм // Тихоокеанская звезда.

1939, 5 августа. С. 2.

100

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании. Доклад на собрании партийного актива г. Москвы 2 октября 1940 г. // Правда.

1940, 30 октября.

101

Правда. 1938, 10 апреля. С. 1.

102

Мартин Т. Указ. соч. С. 627, 630.

103

ЦКВКП(б) и национальный вопрос. С. 545–547, 563, 570, 622.

104

Волин Б. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 27.

105

Правда. 1938, 17 марта. С. 3.

106

Там же. 1938, 17 марта. С. 2; 10 апреля. С. 1; 5 ноября. С. 1, 3.

107

Виноградов Ф. Патриоты // Правда. 1938, 1 февраля. С. 4.

108

Молотов В. М. 22-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Доклад // ПЗМ. 1939. № 10. С. 12.

109

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1162. Л. 69.

110

Литвин С. Воспитание юных патриотов // Правда. 1938, 3 сентября. С. 3.

111

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 6. Л. 1.

112

Дукельский С. Задачи советской кинематографии // Правда. 1938, 25 марта. С. 3.

113

Моров Ал. Патриотический фильм // Правда. 1938, 8 февраля. С. 4.

114

В том числе он возглавлял Союз воинствующих безбожников.

115

Ярославский Ем. Невыполненные задачи исторического фронта // Историк-марксист. 1939. № 4. С. 5–7.

116

НА ИРИ РАН. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 1, 4; Там же. Д. 136. Л. 23.

117

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 26. Л. 33–35.

118

Папанин И. Указ. соч.

119

Правда. 1938, 14 января. С. 2.

120

Равин С. М. Указ. соч. С. 3.

121

Правда. 1938, 15 марта. С. 2.

122

Хрущев Н. С. Речь на 4-й киевской областной партийной конференции // Правда. 1938, 9 июня. С. 2.

123

Правда. 1938, 26 апреля. С. 1; 9 июня. С. 3.

124

Корнейчук А. Братский союз народов СССР // Правда. 1938, 5 декабря. С. 2.

125

Трайнин И. Братское содружество народов СССР. М., 1938. С. 107.

126

ЦК В КП (б) и национальный вопрос. С. 618.

127

Сталин И. В. Марксизм и национально-колониальный вопрос. М., 1939. С. 55, 57, 95.

128

Нация и народность (Консультация) // Большевик. 1940. № 13. С. 60.

129

Левин И. Верховный Совет СССР и ленинско-сталинская национальная политика // Советское государство. 1938. № 2. С. 109.

130

Мартин Т. Указ. соч. С. 614.

131

Петров Н. В., Рогинский А. Б. «Польская операция» НКВД. 1937–1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 36.

132

Правда. 1938, 12 октября. С. 2.

133

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 3637. Л. 136.

134

Мартин Т. Указ. соч. С. 608–609.

135

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 314–315.

136

Кроме учебных заведений в АССР Немцев Поволжья.

137

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 395.

138

КПСС о вооруженных силах СССР. С. 353.

139

Сталинские депортации: 1928–1953. М., 2005. С. 790–791.

140

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 396.

141

Петров Н. В., Рогинский А. Б. Указ. соч. С. 35, 37.

142

О работе Политуправления Красной Армии // Известия ЦК КПСС. 1993. № 3. С. 193.

143

Семиряга М. И. Тайны сталинской дипломатии: 1939–1941. М., 1992. С. 16.

144

Шейнис 3. Провокация века. М., 1992. С. 63.

145

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 1885. Л. 111; Там же. Оп. 122. Д. 2. Л. 24–28.

146

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 319.

147

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 132. Л. 39–40.

148

Там же. Ф. 501. Оп. 1. Д. 497. Л. 5; Там же. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 132. Л. 39–40.

149

Токарев В. А. Советский культурный ландшафт в тени Пакта Молотова — Риббентропа (1939–1941) // РИ. 2010. № 5. С. 63–64.

150

Правда. 1938, 23 мая. С. 4; 1 августа. С. 1–2.

151

Там же. 1938, 10 мая. С. 3.

152

Симонов К. Ледовое побоище: Поэма. М., 1938. С. 44.

153

Правда. 1938, 16 ноября. С. 5; 17 ноября. С. 4; 18 ноября. С. 1; 19 ноября. С. 1; 22 ноября. С. 1; 23 ноября. С. 1; 25 ноября. С. 1; 28 ноября. С. 1–3; 29 ноября. С. 1–2; 30 ноября. С. 3.

154

Сенявская Е. С. Противники России… С. 77.

155

Правда. 1939, 1 сентября.

156

Абрамов А., Венский К. Западная Украина и Западная Белоруссия: Исторический очерк. Л., 1940. С. 45.

157

Сенявская Е. С. Противники России… С. 17.

158

Taylor, Richard. Op. cit. P. 128.

159

Невежин В. Реакция советского общества на Пакт Риббентропа-Молотова и трансформация образа нацистской Германии в СССР (1939–1941 гг.) // Россия и Германия в XX веке. Т. 2. М., 2010. С. 859–860.

160

Кантор Ю. З. Заклятая дружба: Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930-е годы. СПб., 2009. С. 231.

161

Там же. С. 221, 231.

162

Сталин И. Речь на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 19 февраля 1939 г. // Война 1939–1945: Два подхода. Ч. 1. М.: РГГУ, 1995. С. 136–137.

163

Фирсов Ф. И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939–1941 гг. // ННИ. 1992. № 6. С. 18.

164

Дневники Йозефа Геббельса. С. 339.

165

Невежин В. А. Польша в советской пропаганде. 1939–1941 // Россия и внешний мир. Диалог культур. Сб. статей. М., 1997. С. 69–70.

166

Невежин В. Реакция советского общества… С. 850–852, 854.

167

Токарев В. А. Указ. соч. С. 65–66.

168

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 483. Л. 130, 156, 164.

169

Голубев А. В. «Россия может полагаться лишь на саму себя»: Представления о будущей войне в советском обществе 1930-х годов // ОИ. 2008. № 5. С. 120.

170

СССР — Германия: Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. Вильнюс, 1989. С. 83–84.

171

РГВА. Ф. 38324. Оп. 1. Д. 67. Л. 122; Там же. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 483. Л. 4.

172

Скрытая правда войны: 1941 год: Неизвестные документы. М., 1992. С. 50.

173

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 258.

174

Скрытая правда войны. С. 150.

175

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 265, 315.

176

См.: Невежин В. А. Речь Сталина 5 мая 1941 года и апология наступательной войны // ОИ. 1995. № 2. С. 54–69.

177

Голубев А. В. «Россия может полагаться лишь на саму себя»: Представления о будущей войне в советском обществе 1930-х годов// ОИ. 2008. № 5. С. 110.

178

Рубинштейн Н. О темпах исторического развития // Большевик. 1939. № 19. С. 42.

179

Баскин М. Два рода войн // Правда. 1938, 12 октября. С. 2.

180

Тихоокеанская звезда. 1939, 5 августа. С. 2.

181

Вишневский Вс. Книга о будущей войне // Большевик. 1939. № 11–12. С. 123.

182

Лаврентьев С. «Суворов»: на взгляд солдата // Искусство кино. 1990. № 5. С. 10

183

Сталин И. В. Письмо тов. Иванова и ответ тов. Сталина, 12 февраля 1938 г. // Советское государство. 1938. № 1. С. 4.

184

Правда. 1938, 6 июля. С. 1.

185

Кружков Н. «Книга о героизме русского народа» // Правда. 1938, 13 июля. С. 4; Он же. Крах германской интервенции на Украине // Правда. 1938, 17 ноября. С. 2.

186

Правда. 1938, 30 августа. С. 4.

187

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1162. Л. 68–69; РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 390. Л. 6.

188

Кружков Н. Крах германской интервенции на Украине // Правда. 1938, 17 ноября. С. 2.

189

Лекция на тему «Церковь и государство в СССР» // Антирелигиозник. 1939. № 6. С. 41.

190

О построении коммунизма в одной стране (Консультация) // Большевик. 1938. № 20. С. 62.

191

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 16. Л. 6.

192

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. С. 26.

193

Невежин В. А. Синдром наступательной войны. С. 100, 108.

194

См.: Борее Ю. Сталиниада. М., 1990. С. 186.

195

Волин Б. Великий русский народ. С. 48.

196

Правда. 1938, 10 апреля. С. 1; 6 июля. С. 1.

197

Косарев А. Интернационализм и советский патриотизм // Правда. 1938, 6 сентября. С. 2.

198

Советский патриотизм и интернационализм // Правда. 1938, 5 ноября. С. 1.

199

Матюхин П.. Интернациональное воспитание рабочих в цехе // Правда. 1938, 29 августа. С. 2.

200

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 6. Л. 2.

201

Правда. 1938, 23 февраля. С. 1.

202

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 28. Л. 3.

203

Там же. Л. 34.

204

Марьина В. В. Дневник Г. Димитрова // ВИ. 2000. № 7. С. 42.

205

См.: Сталин И. В. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» // Большевик. 1941. № 9. С. 3–5.

206

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 28. Л. 2.

207

Сенявская Е. С. Противники России… С. 81.

208

Мельтюхов М. И. Советско-польские войны. М., 2004. С. 451.

209

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 313.

210

От войны к миру: СССР и Финляндия: 1939–1944 гг.: Сб. ст. СПб., 2006. С. 180.

211

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 388. Л. 334.

212

Печенкин А. А. Была ли возможность наступать? // Другая война. М., 1996. С. 190–191.

213

Боевые комиссары Красной Армии // Правда. 1938, 13 октября. С. 1.

214

РГВА. Ф. 4. Оп. 15. Д. 30. Л. 739.

215

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 26. Л. 20–21.

216

Молотков А. Е. Поправка к программе // Экономическая и философская газета. 2008, 9 октября. № 38.

217

Институт свободы совести включает «свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных обрядов» (Всеобщая декларация прав человека. СПб., 2004. С. 9). См. также: Статья 18 Международного пакта о гражданских и политических правах (1966 г.); Декларация ООН о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации на основе религии и убеждений (1981 г.).

218

До Октябрьской революции была провозглашена «свобода веры», но введение этого правового института до конца доведено не было. См.: Указ «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 г. и Манифест от 17 октября 1905 г. Статья 39 «Основных Государственных законов Российской империи» (приняты 23 апреля 1906 г.) гласила: «Российские подданные пользуются свободою веры. Условия пользования этою свободою определяются законом» (Свод законов Российской империи. Т. 1.4. 1. СПб., 1906. С. 459). Однако законопроект «О свободе совести», который рассматривался Государственной думой в 1906 г., принят так и не был (Бачинин В. А. Энциклопедия философии и социологии права. СПб., 2006. С. 775–776).

219

Декреты Советской власти. Т. I. М., 1957. С. 373–374.

220

История Советской Конституции (в документах). 1917–1956. М., 1957. С. 145, 530, 744.

221

Путинцев Ф. О свободе совести. М., 1937. С. 6.

222

Как подавлялась свобода совести в панской Польше // Безбожник. 1939. № 9–10. С. 8.

223

История Советской Конституции. С. 155, 543–544.

224

Курицын В. М. История государства и права России. 1929–1940. М., 1998. С. 65.

225

Почему попам не предоставлена свобода агитировать за религию? // Антирелигиозник. 1939. № 1. С. 49.

226

Ярославский Ем. Задачи антирелигиозной пропаганды // Антирелигиозник. 1941. № 5. С. 7.

227

Другое название — «Антирелигиозная комиссия».

228

Покровская С. В. Союз воинствующих безбожников СССР: организация и деятельность. 1925–1947: Дис… канд. ист. наук. М., 2007. С. 20, 21, 27, 32, 34, 39, 49.

229

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 982. Л. 40.

230

Бахрушин С. В. К вопросу о Крещении Руси // Историк-марксист. 1937. № 2. С. 76.

231

Керженцев И. Фальсификация народного прошлого (о «Богатырях» Д. Бедного) // Правда. 1936, 15 ноября; Никольский В. Введение христианства на Руси // Антирелигиозник. 1939. № 1. С. 31.

232

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 982. Л. 40.

233

Фильм о народном герое // Безбожник. 1938. № 12. С. 12.

234

История Советской Конституции. С. 745.

235

Сталинская Конституция и свобода совести // Безбожник. 1938. № И. С. 2.

236

Кукушкин Ю. С., Чистяков О. И. Очерк истории Советской Конституции. М., 1987. С. 142.

237

Жуков Ю. Н. Репрессии и Конституция СССР 1936 года // ВИ. 2002. № 1. С. 15.

238

Ярославский Е. Новая Конституция и вопрос о религии // Антирелигиозник. 1936. № 4. С. 4, 6.

239

Доклад И. В. Сталина о проекте Конституции Союза ССР // Правда. 1936, 26 ноября.

240

Дорожкина Я. Б. Избирательные кампании по выборам в верховные и местные советы в Западной Сибири: 1937–1941 гг.: Дис… канд. ист. наук. Новосибирск, 2004. С. 93.

241

Токарев С. В. Повседневная жизнь провинции в период обсуждения, принятия и реализации Конституции СССР 1936 года. Курск, 2002. С. 3.

242

Обезвреженная конституция: основной «закон» СССР. Берлин, 1958. С. 6, 9.

243

Федосеев П. Подготовка к выборам в Советы и антирелигиозная пропаганда // Антирелигиозник. 1937. № 8. С. 10.

244

Амосов Н. Антирелигиозная пропаганда летом // Безбожник. 1937. № 6. С. 3.

245

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: 1917–1941: Документы и материалы. М., 1996. С. 277.

246

Предвыборные маневры церковников // Безбожник. 1938. № 6. С. 3–4.

247

Токарев С. В. Указ. соч. С. 19.

248

Олещук Ф. За большевистский размах предвыборной агитации // Антирелигиозник. 1937. № 9. С. 3.

249

Токарев С. В. Указ. соч. С. 13–14.

250

Как строить лекцию на тему «Выборы в Советы и антирелигиозная пропаганда» //Антирелигиозник. 1939. № 9. С. 47; Федосеев П. Указ. соч. С. 10.

251

Ефимов П. Выборы в Советы и разоблачение церковников // Антирелигиозник. 1938. № 5. С. 15.

252

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. М., 1937. С. 22–24.

253

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 277.

254

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 9.

255

Там же. Л. 9–12.

256

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 62. Л. 69.

257

Принято 9 июля 1937 г.

258

ГАРФ. Ф. 5407. Оп. 1. Д. 107. Л. 27; Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. С. 22; Ефимов П. Указ. соч. С. 14.

259

Ефимов П. Указ. соч. С. 14–15.

260

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. С. 18, 30–31; Ефимов П. Указ. соч. С. 15–16.

261

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 7–8, 14; Там же. Д. 48. Л. 5–6.

262

Токарев С. В. Указ. соч. С. 15.

263

Шестакова М. Трудящиеся СССР о предоставлении права голоса служителям культа // Антирелигиозник. 1936. № 5. С. 30.

264

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 46. Л. 59, 67.

265

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 62. Л. 69.

266

ГАРФ. Ф. 5407. Оп. 1. Д. 106. С. 97.

267

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. М., 1937. С. 23.

268

Ефимов П. Указ. соч. С. 16.

269

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. С. 14.

270

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 9–12; Там же. Ф. 5407. Оп. 1. Д. 106. С. 97.

271

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 317.

272

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. С. 14; Шестакова М. Трудящиеся СССР о предоставлении права голоса служителям культа. С. 30; Как строить лекцию на тему «Выборы в Советы и антирелигиозная пропаганда». С. 47; Безбожник. 1937. № 5. С. 17.

273

Власть и оппозиция: Российский политический процесс XX столетия. М., 1995. С. 165.

274

Доклад И. В. Сталина о проекте Конституции Союза ССР // Правда. 1936, 26 ноября.

275

Ярославский Е. Новая Конституция и вопрос о религии. С. 7–8.

276

Фоминов Н. Указ. соч. С. 42.

277

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 61. Л. 2.

278

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 18.

279

См.: Периодическая печать СССР. 1917–1949. Библиографический указатель. Выпуск первый. М., 1958. С. 85–87; Газеты СССР. 1917–1960. Библиографический справочник. Т. 1. М., 1970. С. 110–111, 133, 140; Там же. Т. 2. М., 1976. С. 40, 126.

280

ГАРФ. Ф. 5407. Оп. 1. Д. 105. Л. 14.

281

Ярославский Е. Надо ли давать избирательные права служителям культов // Безбожник. 1937. № 8. С. 6; Он же. О задачах профсоюзов на антирелигиозном фронте // Антирелигиозник. 1937. № 6. С. 3–4.

282

Страна обсуждает проект Сталинской Конституции // Безбожник. 1936. № 9. С. 5–7.

283

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 32. Л. 13.

284

Рябцовский А. В. Снимаю сан // Безбожник. 1937. № 3. С. 19.

285

Амосов Н. Терпеливо разъяснять вред религии // Безбожник. 1936. № 9. С. 8.

286

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 96.

287

Всесоюзная перепись населения 1937 года: Сборник документов и материалов. М., 2007. С. 40–41, 118–119.

288

Всесоюзная перепись населения в 1937 году // Безбожник. 1937. № 2. С. 15.

289

Ярославский Ем. О задачах профсоюзов на религиозном фронте. С. 4, 9.

290

Фоминов Н. Против благодушия и беспечности в антирелигиозной работе // Большевик. 1937. № 20. С. 36.

291

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 72. Л. 5.

292

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 49. Л. 85.

293

Там же. Д. 32. Л. 13.

294

Крапивин М. Ю. Непридуманная церковная история: Власть и церковь в Советской России (октябрь 1917 — конец 1930-х годов). Волгоград, 1997. С. 237.

295

Обезвреженная конституция: основной «закон» СССР. С. 11.

296

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. С. 17, 18, 26, 27, 30; Олещук Ф. За большевистский размах предвыборной агитации. С. 4; Ефимов П. Указ. соч. С. 14–16; Предвыборные маневры церковников // Безбожник. 1938. № 6. С. 3–4.

297

Токарев С. В. Указ. соч. С. 13–14.

298

Федосеев П. Подготовка к выборам в Советы и антирелигиозная пропаганда. С. 11–12.

299

Путинцев Ф. Выборы в Советы и разоблачение поповщины. С. 19.

300

По ленинскому пути // Безбожник. 1938. № 1. С. 3.

301

Федосеев П. Подготовка к выборам в Советы и антирелигиозная пропаганда. С. 11–12.

302

Олещук Ф. За большевистский размах предвыборной агитации. С. 4.

303

Амосов Н. Антирелигиозная пропаганда летом. С. 3; Шестакова М. Церковники и сектанты на службе фашистских разведок // Антирелигиозник. 1938. № 3. С. 10.

304

Ефимов П. Указ. соч. С. 16.

305

Там же. С. 18.

306

Там же. С. 14.

307

Токарев С. В. Указ. соч. С. 15.

308

По ленинскому пути // Безбожник. 1938. № 1. С. 3; Шестакова М. Церковники и сектанты на службе фашистских разведок. С. 9.

309

Предвыборные маневры церковников // Безбожник. 1938. № 6. С. 3–4.

310

Как строить лекцию на тему «Выборы в Советы и антирелигиозная пропаганда». С. 47

311

Шестакова М. Церковники и сектанты на службе фашистских разведок. С. 10.

312

Токарев С. В. Указ. соч. С. 19.

313

РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 62. Л. 69.

314

К итогам всесоюзного совещания работников СВБ // Антирелигиозник. 1938. № 1. С. 15; Ярославский Ем. Почему церковников не следует выбирать в Советы // Антирелигиозник. 1938. № 3. С. 5; Лучших людей — в Верховный Совет СССР // Безбожник. 1937. № 11. С. 3.

315

Калистратова Я. Б. Выборы 1937 г. в Верховный Совет СССР: выдвижение кандидатов (по материалам Новосибирской области) // Вопросы истории Сибири XX века. Новосибирск, 1993. С. 121–122.

316

Лучших людей — в Верховный Совет СССР // Безбожник.

1937. № 11. С. 3; Шестакова М. Церковники и сектанты на службе фашистских разведок. С. 10; Стецкий А. И. Поднять новые кадры агитаторов-безбожников //Антирелигиозник. 1938. № 1. С. 11; Ярославский Ем. Почему церковников не следует выбирать в Советы. С. 5; Выборы в Советы и антирелигиозная пропаганда // Антирелигиозник. 1939. № 9. С. 2.

317

История Советской Конституции. С. 746.

318

Фоминов Н. Указ. соч. С. 40; Шестакова М. Церковники и сектанты на службе фашистских разведок. С. 10.

319

Итоги выборов в Верховный Совет и задачи антирелигиозной пропаганды //Антирелигиозник. 1938. № 1. С. 8; Первая сессия Советского парламента // Безбожник. 1938. № 2. С. 3; Знать врага // Антирелигиозник. 1939. № 6. С. 3; Олещук Ф. Коммунистическое воспитание масс и преодоление религиозных предрассудков // Большевик. 1939. № 9. С. 47.

320

См.: О контрреволюционной деятельности религиозных мракобесов. М., 1938; Кандидов Б. Попы — шпионы // Безбожник. 1937. № 7. С. 6–7; Шпионы и диверсанты в рясах // Безбожник. 1937. № 11. С. 6–7; Церковники и сектанты на службе фашистских разведок // Безбожник. 1938. № 1. С. 8–9.

321

Шестакова М. Церковники и сектанты на службе фашистских разведок. С. 10.

322

Цыпин В., прот. История Русской Православной Церкви. Синодальный и новейший периоды (1700–2005). М., 2007. С. 445–446.

323

Яковлев А. И. По мощам и елей. М., 1995. С. 94–95.

324

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви. 1917–1945. М., 1996. С. 504.

325

ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 45. Л. 84.

326

Стецкий А. И. Указ. соч. С. 11; Блестящая победа // Безбожник. 1938. № 7. С. 2–3.

327

См.: Яковлев А. И. Указ. соч. С. 94–95.

328

См.: Православная энциклопедия. Т. 4. С. 444.

329

Ярославский Ем. Терпеливо разъяснять вред религиозных предрассудков //Антирелигиозник. 1938. № 2. С. 6; См. также: Олещук Ф. Коммунистическое воспитание масс и преодоление религиозных предрассудков // Большевик. 1939. № 9. С. 38–48.

330

Последний номер вышел в июне 1941 г.

331

Последний номер вышел 20 июля 1941 г.

332

Последний номер вышел 28 июня 1941 г.

333

Последний номер вышел в мае 1941 г.

334

Последний номер вышел в июне 1941 г.

335

Периодическая печать СССР. 1917–1949. Библиографический указатель. Выпуск первый. М., 1958. С. 85–87; Газеты СССР.

1917–1960. Библиографический справочник. Т. 1. М., 1970. С. 11, 139, 195, 210.

336

Основан в 1931 г., когда вышло 6 номеров, в 1932–1934 гг. выходило по 3 номера, в 1935 г. — 1.

337

Умело и терпеливо разоблачать церковников. С. 1.

338

Майнер С. М. Указ. соч. С. 25.

339

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 5. Д. 76. Л. 39.

340

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство… С. 298.

341

Дамаскин (Орловский), игумен. Русская Православная Церковь в 1922–1965 годах (по документам Архива Президента Российской Федерации) // Церковь в истории России. М., 2007. Сборник 7. С. 348–387.

342

Лысенко А. Е. Указ. соч. С. 44.

343

Львовский Г. Униатская церковь в борьбе с украинским народом // Безбожник (газета). 1941, 18 мая.

344

Михайлов В. Глава униатов // Безбожник (газета). 1940, 11 апреля. С. 2.

345

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 610.

346

Олещук Ф. Играло ли христианство прогрессивную роль в истории человечества //Антирелигиозник. 1940. № 12. С. 27–28.

347

Лекция на тему «Церковь и государство в СССР» // Антирелигиозник. 1939. № 6. С. 41. С. 27–28.

348

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 2. Л. 24–28.

349

Вестник АН СССР. 1940. № 10. С. 89.

350

Евстратов А. Патриотизм и религия // Безбожник. 1941. № 6. С. 2–3; Журнал подписан к печати 11 июня 1941 г.

351

Шейнман М. Религия и фашизм // Безбожник. 1938. № 5. С. 12.

352

Олещук Ф. Играло ли христианство прогрессивную роль в истории человечества. С. 28–29.

353

Умело и терпеливо разоблачать церковников // Безбожник. 1940, 11 июля. С. 1.

354

Люцик. Союз фашистов с муллами // Безбожник. 1936. № 4. С. 14.

355

Яковлев А. Н. По мощам и елей. С. 94–95.

356

Традиционно к «лимитрофной зоне» относят государства, образовавшиеся из окраин бывшей Российской империи, главным образом из западных губерний — т. е. Финляндию, Польшу и страны Прибалтики. Однако, на наш взгляд, в состав «лимитрофной зоны» можно включить также Бессарабию.

357

Макарнук В. С. Государственно-территориальный статус западноукраинских земель в период Второй мировой войны: Историкоправовое исследование. М., 2010. С. 140–143 и др.

358

Фирсов Ф. И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР… С. 19.

359

СССР — Германия… С. 87, 89.

360

Правда. 1939, 14 сентября; 18 сентября.

361

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 47.

362

Яковлева Е. В. Польша против СССР, 1939–1950 гг. М., 2007. С. 28–29, 32, 110–111, 115.

363

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 47.

364

Пономарев М. В., Смирнова С. Ю. Новая и новейшая история стран Европы и Америки. Т. 3. М., 2000. С. 174–175.

365

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 47.

366

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 45, 49.

367

Мин Д. Западная Украина. М., 1939. С. 4.

368

Историк-марксист. 1941. Т. 2. С. 140.

369

Мин Д. Указ. соч. С. 44; Бриль М. Освобожденная Западная Украина. М., 1940. С. 3.

370

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 41, 43.

371

Каммари М. Указ. соч. С. 31.

372

Молотов В. М. 22-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. С. 12.

373

Бриль М. Указ. соч. С. 25.

374

Невежин В. А. Польша в советской пропаганде 1939–1941 гг. С. 86.

375

Мельтюхов М. И. Советско-польские войны. С. 451–453.

376

Мин Д. Указ. соч. С. 38–39.

377

Бриль М. Указ. соч. С. 8.

378

Бракель А. Межнациональные конфликты как следствие национальной политики советской и немецкой властей (1939–1944) // Беларусь i Германии псторыя i сучаснасць. Минск, 2004. С. 77.

379

Западная Белоруссия (Статистический справочник). Минск, 1939. С. 136.

380

Яковлева Е. В. Указ. соч. С. 22–23, 25.

381

Майнер С. М. Указ. соч. С. 67.

382

Невежин В. А. Синдром наступательной войны. С. 100.

383

«Организация украинских националистов» была основана в 1929 г. на Западной Украине. Первый руководитель — Е. Коновалец (1891–1938).

384

Помогаев В. В. Указ. соч. С. 6.

385

Василакий В. П. Путь к правде // Известия. 1962, 2 сентября. С. 5.

386

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1032. Л. 76.

387

Стецько Я. Українська визвольна концепція // Он же. Твори. Т. 1. Мюнхен, 1987. С. И.

388

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 531. Л. 10.

389

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956): Сб. док. М., 2008. С. 13.

390

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Т. 1. М., 2012. С. 11.

391

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 5. Л. И.

392

РГВА. Ф. 501. Оп. 1. Д. 497. Л. 7, 11; «Украинский союз» — укр. «Украшська спшка».

393

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 13. Л. 42.

394

Бриль М. Указ. соч. С. 26.

395

Radziwiłł, Anna; Roszkowski, Wojciech. Historia 1871–1939. Podręcznik dla szkół srednich. Warszawa, 2001. S. 278.

396

Западная Белоруссия: Сб. ст. Книга 1-я. Минск, 1927. С. 153.

397

Яковлева Е. В. Указ. соч. С. 59.

398

Бракель А. Указ. соч. С. 78.

399

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 558.

400

Сталинские депортации. С. 791–792.

401

Перковский А. Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–1944 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. СПб., 1995. С. 53.

402

Имелось в виду создание автономного региона Подкарпатская Русь в составе Чехословакии в сентябре 1938 г.

403

Правда. 1939, 11 марта. С. 1.

404

Розанов Г. Л. Указ. соч. С. 112, 114.

405

Абрамов А., Венский К. Указ. соч. С. 45.

406

Пономарев М. В., Смирнова С. Ю. Указ. соч. С. 174–175.

407

Дрожжин С. Н. Третий рейх и «русский вопрос». М., 2010. С. 164.

408

Розанов Г. Л. Указ. соч. С. 115.

409

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 120; Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. С. 9.

410

Невежин В. А. Синдром наступательной войны. С. 100.

411

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 60. Л. 49об.

412

Kamenetsky, Ihor. Secret Nazi Plans for Eastern Europe: A Study of Lebensraum Policies. New York, 1961. P. 104; Тем не менее в будущем для Чехии нацистами планировалась аналогичная участь.

413

Дрожжин С. Н. Указ. соч. С. 140, 145–146, 149, 152–153, 156.

414

Грибов Г. Как выглядит «нейтралитет» Финляндии // Правда.

1938, 9 июля. С. 2.

415

Kolarz, Walter. Myths and Realities in the Eastern Europe. London, 1946. P. 160–161, 163–164.

416

Сенявская E. C. Противники России… С. 135.

417

Бакулин О. А. Создание органов «народной власти» на финской территории, занятой РККА в Зимней войне 1939–1940 гг. // Советско-финляндская война. 1939–1940 гг.: Материалы межд. науч. — практ. конф. Петрозаводск, 2002. С. 26.

418

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 389. Л. 34.

419

Ныне г. Зеленогорск Ленинградской обл.

420

Веригин С. Г. Образование Карело-Финской ССР и освоение «новых территорий» в 1940–1941 годах // ОИ. 2008. № 1. С. 152.

421

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 370. Л. 11.

422

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 1152. Л. 3.

423

Там же. Оп. 125. Д. 8. Л. 3.

424

Бакулин О. А. Указ. соч. С. 21.

425

Нееежин В. А. Синдром наступательной войны. С. 104.

426

Там же. С. 102–103.

427

Сенявская Е. С. Противники России… С. 136–137.

428

Барышников В. Н. Об идее русского эмигрантского правительства в Карелии в Советско-финляндской войне 1939–1940 гг. // Советско-финляндская война. 1939–1940 гг.: Материалы межд. науч. — практ. конф. Петрозаводск, 2002. С. 29–34.

429

VI сессия Верховного Совета СССР // Советское государство и право. 1940. № 3. С. 3–4.

430

Веригин С. Г. Указ. соч. С. 151.

431

Бакулин О. А. Указ. соч. С. 25.

432

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 317–318, 397.

433

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 31. Л. 1, 6–7.

434

Розанов Г. Л. Указ. соч. С. 130–131.

435

Бакулин О. А. Указ. соч. С. 26.

436

Новая величайшая победа советской государственности // Советское государство и право. 1940. № 8–9. С. 7.

437

Ильин И. А. Собрание сочинений: Гитлер и Сталин: Публицистика 1939–1945 годов. М., 2004. С. 39–41.

438

РГВА. Ф. 501. Оп. 1. Д. 159. Л. 6.

439

Прибалтика и геополитика, 1935–1945 гг.: Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации. М., 2009. С. 84.

440

Нееежин В. А. Синдром наступательной войны. С. 113.

441

Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 43.

442

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 44. Л. 59–60.

443

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 6. Л. 9–10.

444

Ильин И. А. Указ. соч. С. 41.

445

РГВА. Ф. 550к. Оп. 3. Д. 251. Л. 242.

446

Германские моторизированные военные или полицейские отряды.

447

РГВА. Ф. 501. Оп. 1. Д. 159. Л. 6–7.

448

Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 97.

449

Е(К ВКП(б) и национальный вопрос. С. 607.

450

Майнер С. М. Указ. соч. С. 65; «Tevijas sargs» — лат. «Страж отчизны», «Latvijas sargi» — лат. «Стражи Латвии».

451

«Литовский союз националистов» (лит. «Lietuviij tautininkij sqjunga») — политическая партия, создана в 1924 г.; «Tautininkas» — лит. «националист».

452

«Kaitseliit» — эст. «Союз обороны»; Добровольное военизированное формирование в Эстонии в 1918–1940 гг.

453

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 17, 22.

454

Майнер С. М. Указ. соч. С. 65.

455

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 18, 20, 22.

456

Чапенко А. А. Указ. соч. С. 109.

457

НА ПРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 7.

458

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.» (А. Гитлер, 31 июля 1940 года): Документы спецслужб СССР и Германии: 1937–1945 гг. М., 2008. С. 89, 91, 96.

459

Прибалтика и геополитика. С. 83.

460

Правда. 1938, 5 января. С. 5.

461

СССР — Германия… С. 39.

462

Полпреды сообщают…: Сборник документов об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией: Август 1939 — август 1940 г. М., 1990. С. 115–117.

463

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 533.

464

Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.: Бессарабская губерния. Б.м., 1905. С. XXI.

465

Буковина: Iсторичний нарис. Чернiвцi, 1998. С. 230.

466

5 районов бывшей Молдавской АССР были переданы УССР (вошли в состав Одесской области).

467

Нация и народность (Консультация) // Большевик. 1940. № 13. С. 62.

468

Мельтюхов М. И. Бессарабский вопрос… С. 380, 395–396.

469

Буковина: Iсторичний нарис. С. 255–259.

470

Сталинские депортации. С. 791.

471

Пасат В. И. Потери Республики Молдова в годы Второй мировой войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. С. 119.

472

Молотов В. М. Внешняя политика Советского Союза: Доклад Председателя СНК и Наркома иностранных дел // Правда. 1940, 2 августа. С. 1.

473

РГВА. Ф. 25871. Оп. 2. Д. 389. Л. 326.

474

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 3419. Л. 180.

475

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 26.

476

НА ПРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 16. Л. 1.

477

Сенявская Е. С. Психология солдата // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 215.

478

Молотов В. М. Выступление по радио // Известия. 1941, 23 июня.

479

Корнейчук А. Дружба и сплочение народов — великая сила в Отечественной войне // Известия. 1941, 2 июля. С. 2.

480

Эренбург И. Кто они? // Правда. 1941, 13 июля. С. 3.

481

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 10об., 12, 20–28.

482

Марьина В. В. Дневник Г. Димитрова // ВИ. 2000. № 7. С. 42.

483

Фирсов Ф. И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР… С. 34.

484

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 1335. Л. 3а–3в.

485

Сталин И. В. Выступление по радио 3 июля 1941 г. // Известия. 1941, 4 июля.

486

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 39. Л. 5–6.

487

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 7; Красная Армия — детище советского народа // Правда. 1941, 25 июня; Тарле Е. В. Война отечественная, война освободительная // Известия. 1941, 6 июля.

488

Дадим сокрушительный отпор фашистским варварам! // Правда. 1941, 24 июля. С. 1.

489

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 8.

490

Возможно, под «Польшей» имелись в виду Западная Украина и Западная Белоруссия.

491

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 10. Л. 1.

492

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Р. 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 14.

493

Градосельский В. В. Комплектование Красной Армии в годы Великой Отечественной войны // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945). М., 2007. С. 66.

494

См.: Корнеев М. СССР — оплот дружбы между народами // ПЗМ. 1941. № 9–10. СС. 33–34; Заславский Д. Фашизм несет рабство народам // Большевик. 1941. № 11–12. С. 47.

495

Семья народов СССР — единый, нерушимый лагерь // Правда. 1941, 29 декабря.

496

За родину, за Сталина! // Большевик. 1941. № 11–12. С. 12–13.

497

Митинг представителей белорусского народа // Известия. 1942, 20 января.

498

Письмо узбекского народа к бойцам-узбекам // Известия. 1942, 31 октября.

499

Латвийский народ в боях за Советскую Родину // Правда. 1943, 21 июля.

500

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 856. Л. 12.

501

Ярославский Ем. Большевики — продолжатели лучших патриотических традиций русского народа // Правда. 1941, 27 декабря.

502

Александров Г. Гитлеровский план порабощения Европы // Правда. 1941, 5 августа.

503

Правда. 1941, 23 октября.

504

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1041. Л. 23, 69.

505

Правда. 1942, 21 мая. С. 1.

506

Москва военная: 1941–1945: Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 494.

507

Преподавание истории в условиях Великой Отечественной войны. Выпуск IV. История СССР. Ташкент, 1942. С. 4; Александров Г. Отечественная война советского народа и задачи общественных наук // Большевик. 1942. № 9. С. 32; Правда. 1942, 14 февраля.

508

Материалы к истории АН СССР за советские годы: 1917–1947. М., 1950. С. 250.

509

Героическое прошлое русского народа в художественной литературе. М.; Л., 1941; Найда С. Страницы из военного прошлого русского народа. М.; Л., 1942; Нечкина М. В. Исторические традиции русского военного героизма. М., 1942; Она же. Мужественный образ наших великих предков. М., 1942.

510

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 127. Л. 49.

511

Леонидов Н. Патриотическая идея в истории нашей Родины // Большевик. 1942. № 10. С. 27, 29, 32.

512

700-летию Ледового побоища // Правда. 1942, 5 февраля.

513

Сталин И. В. 23-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции // Известия. 1941, 7 ноября.

514

Сталин И. В. Речь на параде Красной Армии // Известия. 1941, 8 ноября.

515

Приказ Народного Комиссара Обороны 23 февраля 1942 г. // Известия. 1942, 23 февраля; Приказ Верховного Главнокомандующего 23 февраля 1943 г. // Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1947. С. 95–96; Приказ Верховного Главнокомандующего 23 февраля 1944 г. // Там же. С. 141.

516

Горинов М. М. Указ. соч. С. 21.

517

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1045. Л. 2.

518

Известия. 1942, 31 июля.

519

Подорожный Н. Михаил Кутузов // Правда. 1942, 31 июля.

520

РГАСПИ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 19. Л. 13.

521

Тарле Е. В. Александр Суворов // Правда. 1942, 2 августа.

522

Коробков Н Героическое прошлое русского народа // Большевик. 1943. № 18. С. 64.

523

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 216. Л. 155.

524

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 46.

525

Агитатор и пропагандист Красной Армии. 1943. № 23. С. 45.

526

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1398. Л. 164–165.

527

Новиков Н. Адмирал Ф. Ф. Ушаков // Правда. 1944, 7 марта.

528

Артемьев А. П. Братский боевой союз народов СССР в Великой Отечественной войне. М., 1975. С. 57–58; Жилин П., Артемьев А. Боевое содружество народов СССР в Великой Отечественной войне // Коммунист. 1972. № 13. С. 80.

529

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 980. Л. 3; Немов Н. Дружба народов СССР — залог нашей победы // Партийно-политическая работа в ВМФ. 1942. № 11. Июнь. С. 21; Герои советского народа // Правда. 1942, 23 июля.

530

Дружба народов на фронте // Правда. 1942, 14 октября.

531

Кукин Д. Дружба народов СССР в Отечественной войне. М., 1943. С. 68–69.

532

Еголин А. Величие русской литературы // Большевик. 1942. № 22. С. 21.

533

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. 15.

534

Фадеев А. А. О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР // Пропагандист. 1943. № 11. С. 3–4.

535

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. 2; Антифашистский митинг представителей народов Узбекской, Казахской, Туркменской, Киргизской и Таджикской Советских Республик // Известия. 1943, 21 февраля.

536

Корнеев М. Дружба народов СССР — залог нашей победы. М., 1942. С. 15–16.

537

Великие традиции русского народа // Красная звезда. 1943, 22 мая.

538

Эренбург И. Значение России // Правда. 1942, 12 ноября.

539

Кукин Д. Указ. соч. С. 68–69.

540

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 216. Л. 165.

541

Юдин 77. К 25-летию Советского государства // ПЗМ. 1942. № 10. С. 53.

542

Горкин А. Основы советского строя // Большевик. 1942. № 16. С. 22.

543

Левин И. 25 лет Социалистического многонационального государства // ПЗМ. 1942. № 8–9. С. 65.

544

Наказ народа: Письма народов СССР к бойцам-фронтовикам. М., 1943. С. 3.

545

Идеологическая работа КПСС в действующей армии, 1941–1945. М., 1985. С. 47–48.

546

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1045. Л. 55, 60.

547

КПСС о Вооруженных силах СССР. М., 1969. С. 298.

548

Военный комиссар // Большевик. 1941. № 13. С. 5.

549

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1047. Л. 66–67; Там же. Д. 1048. Л. 73–76; Там же. Ф. 386. Оп. 1. Д. 19. Л. 30–31.

550

Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1046. Л. 68.

551

История Великой Отечественной войны. Т. 3. С. 222–224.

552

Правда. 1943, 7 января.

553

Блокнот агитатора и пропагандиста Военно-морского флота.

1943. № 5. С. 9.

554

Рапопорт В. И., Геллер Ю. А. (Ю. Алексеев). Измена Родине (1977). М., 1995. С. 201–202.

555

Правда. 1943, 5 сентября, 25 сентября, 9 октября.

556

Великая Отечественная война. Энциклопедия. М., 1985. С. 694, 484.

557

Медведев Ж. От Советского Союза к Советской России: Сталин как русский националист // Независимая газета. 1997, 18 декабря. С. 8.

558

Повышение качества обучения и воспитания: Сборник руководящих материалов. Грозный, 1944. С. 1–2.

559

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 155. Л. 1.

560

Там же. Оп. 3. Д. 1046. Л. 36; Там же. Д. 1048. Л. 52–53, 60; Там же. Оп. 125. Д. 242. Л. 11; Куняев С. Post Scriptum I // Наш современник. 1995. № 10. С. 197.

561

Толстой А. И. Четверть века советской литературы // Новый мир. 1942. № 11–12. С. 208–210.

562

Эренбург И. Душа России // Красная звезда. 1943, 11 ноября.

563

Баранов В. И. Писатели и война // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 139.

564

Левин Е. Краткий курс истории «Русфильма» // Искусство кино. 1994. № 9. С. 131.

565

Базилевич К. Петр Великий // Большевик. 1943. № 15–16. С. 39.

566

Исторический журнал. 1942. № 10. С. 137–138.

567

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 1999. С. 478–479.

568

Литература и искусство. 1942, 30 мая.

569

Баранов В. И. Указ. соч. С. 148.

570

Власть и художественная интеллигенция. С. 486–487, 499–501.

571

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 153–154.

572

Сельвинский И. Кого баюкала Россия // Знамя. 1943. № 7–8. С. 111.

573

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 1340. Л. 99–104.

574

Фирсов Ф. И. Сталин и Коминтерн // ВИ. 1989. № 8. С.19.

575

Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. С. 269.

576

Фирсов Ф. И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР… С. 34.

577

Ватлин А. Смерть Коминтерна // Родина. 1991. № 6–7. С. 84.

578

Быков Ф. С. Крах // Наш современник. 1996. № 6. С. 209.

579

Ватлин А. Указ. соч. С. 84.

580

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 218. Л. 270.

581

Известия. 1944, 1 января.

582

Исраэлян В. Л. Советский Союз и страны Антигитлеровской коалиции в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1972. С. 25.

583

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 218. Л. 18, 20–161.

584

Кружков В. Гимн Советского Союза. М., 1944. С. 9–10.

585

Новый гимн Советского Союза // Правда. 1943, 22 декабря.

586

Правда. 1945, 27 июля.

587

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1049. Л. 272.

588

Там же. Оп. 125. Д. 235. Л. 60–61.

589

К 60-летию Победы в Великой Отечественной войне. С. 28.

590

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 12, 62; Там же. Д. 143. Л. 47–48об.

591

Корнеев М. СССР — оплот дружбы между народами // ПЗМ. 1941. № 9–10. С. 39.

592

ГЦМСИР. ГИК 33268/274, 34515/13, 37268/220.

593

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 15–15об, 35–35об, 39–39об; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Р. 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 46; Листовки партизанской войны в Ленинградской области. С. 25, 27, 39–41, 61, 63.

594

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 142. Л. 82–82об; Там же. Д. 143. Л. 29–29об.

595

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 3; Вишневский Вс. Что видел и знает старый Таллин // Он же. Собрание сочинений в 5 т. М., 1969. Т. 5. С. 153, 160.

596

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 145. Л. 20–20об; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 6, 10; ГПИБ. ОИК-1657.

597

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 6.

598

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 9. Л. 3; Там же. Раздел 2. Оп. 9/2. Д. 133. Л. 2–2об.

599

ГЦМСИР. ГИК 19509/3, 31130/13.

600

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 1а. Л. 6, 7об, 10об.

601

ГЦМСИР. ГИК 30476/1.

602

Там же. ГИК 28281/117в, 32821/234, 33268/595.

603

Футорянский Л. И. Партизаны и подпольщики Дона и Кубани. 1941–1942 гг. // ВИ. 2009. № 12. С. 131.

604

ГЦМСИР. ГИК 32307/13.

605

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 4, 11, 165, 221.

606

ГЦМСИР. ГИК 27480/228, 38750/365аб, 38750/373аб, 38750/375аб, 38750/388аб, 38750/393аб.

607

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 143. Л. 73–73об.

608

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 5–11; Там же. Д. 138. Л. 56; Там же. Д. 154. Л. 14.

609

Дюков А. Миф о геноциде. С. 81.

610

ГЦМСИР. ГИК 31276/149.

611

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 144–150.

612

Там же. Д. 146. Л. 1–2; Там же. Д. 143. Л. 47–47об.

613

ГЦМСИР. ГИК 27454/4, 23720/4.

614

Там же. ГИК 38750/339аб.

615

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об.

616

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 27.

617

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 4. Л. боб.

618

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 59.

619

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 135–136.

620

ГЦМСИР. ГИК 38750/405аб, 38750/406аб.

621

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

622

Мальгин А. В. Партизанское движение Крыма и «татарский вопрос»: 1941–1944 гг. Симферополь, 2008. С. 147–149, 151–152.

623

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 125. Л. 42.

624

Там же. Д. 136. Л. 8, 82; Там же. Д. 138. Л. 36.

625

Там же. Д. 138. Л. 10–10об.

626

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 17. Л. 2.

627

Горкин А. Единство и боевое содружество народов СССР. М., 1943. С. 44.

628

Генкина Э. Ленин о братстве и дружбе народов СССР // Большевик. 1943. № 1. С. 43.

629

Горкин А. В. И. Ленин и дружба народов СССР // Правда. 1944, 21 января.

630

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 5; Там же. Д. 146. Л. 80.

631

Там же. Ф. 386. Оп. 1. Д. 16. Л. 12.

632

Калинин М. И. Единая боевая семья // Партийное строительство. 1943. № 15. С. 11; Горкин А. Единство и боевое содружество народов СССР. С. 44.

633

Каротамм Н. Эстонский народ в борьбе с гитлеровскими захватчиками // Большевик. 1943. № 6. С. 44.

634

Богомолец А. Советская Украина и украинско-немецкие сепаратисты в Канаде // Известия. 1943, 13 мая.

635

Тычина П. Прочь грязные руки от Украины! // Известия. 1943, 14 мая.

636

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 31.

637

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 68.

638

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 15.

639

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 113об.

640

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 15; Там же. Ф. 1275. Оп. 2. Д. 379. Л. 2.

641

Очевидно, сотрудник организации «Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg» (нем. «Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга»), которая занималась грабежом ценностей на оккупированной территории СССР.

642

Был опубликован в № 5 нацистского журнала «Was uns bewegt» (нем. «Что нами движет») за 1943 г. (журнал издавался под грифом «Для служебного пользования»).

643

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 67, 74; Там же. Д. 168. Л. 40.

644

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 195.

645

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 90.

646

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 9.

647

Там же. Ф. 1363. Оп. 2. Д. 6. Л. 2.

648

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 119.

649

ГАРФ. Ф. 5761. Оп. 1. Д. 18. Л. 7.

650

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 5. П. 11. Д. 99. Л. 13.

651

Письмо И. М. Данишевского по поводу статьи В. Пескова «Отечество» // Политический дневник. Амстердам, 1972. С. 64–65.

652

Лерт Б. На том стою: Публикации самиздата. М., 1991. С. 251.

653

Письмо И. М. Данишевского по поводу статьи В. Пескова «Отечество». С. 65.

654

Сталин И. В. 23-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции // Известия. 1941, 7 ноября; Сталин И. В. Речь по радио 3 июля 1941 г. // Известия. 1941, 4 июля.

655

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. 1.

656

Фадеев А. О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР. С. 5.

657

Шедъко Н. Моральный фактор в современной войне // Большевик. 1943. № 15–16. С. 20.

658

См.: Великие традиции русского народа // Красная звезда. 1943, 22 мая.

659

Героическое прошлое русского народа. М., 1943. С. 4.

660

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 281. Л. 145.

661

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 856. Л. И.

662

Павленко П. Боевая дружба советских народов // Большевик. 1941. № 13. С. 34–36.

663

С новым годом! // Правда. 1942, 1 января.

664

Леонидов Н. Патриотическая идея в истории нашей Родины // Большевик. 1942. № 10. С. 44.

665

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 201; Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 868. Л. 10–11; Там же. Ф. 386. Оп. 1. Д. 19. Л. 12, 65.

666

Волин Б. Великая советская держава. М., 1943. С. 36–37.

667

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1041. Л. 23.

668

Безугольный А. Ю. Народы Кавказа и Красная Армия, 1918–1945 годы. М., 2007. С. 151–153.

669

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 6.

670

Бекирова Г. Крым и крымские татары в XIX–XX веках: Сб. ст. М., 2005. С. 35–36.

671

Дюков А. Миф о геноциде. С. 65.

672

Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 67.

673

Сенявская Е. С. Психология войны в XX веке. М., 1999. С. 157.

674

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 89–90; Скрытая правда войны. С. 264.

675

Скрытая правда войны. С. 270; Lyons, Eugene. Our Secret Allies: The Peoples of Russia. New York — Boston, 1953. P. 219.

676

Воинское формирование, созданное в Красной армии на основе бывшей Эстонской армии. На основе Латвийской и Литовской армий были созданы Латышский и Литовский территориальные корпусы РККА соответственно.

677

Семиряга М. И. Коллаборационизм. С. 525.

678

Иванов В. Е. Национальные воинские части в СССР. Екатеринбург, 1996. С. 47.

679

Петренко А. И. Прибалтика против фашизма: Советские прибалтийские дивизии в Великой Отечественной войне. М., 2005. С. 100.

680

Петренко А. И. Указ. соч. С. 9, 12, 69, 71, 95, 97, 99, 102–105.

681

Кирсанов Н. А. Национальные формирования Красной Армии в Великой Отечественной войне 1941–45 гг. // ОИ. 1995. № 4. С. 117, 120.

682

Иванов В. Е. Указ. соч. С. 34.

683

Кирсанов Н. А. Указ. соч. С. 122.

684

Безугольный А. Ю. Народы Кавказа и Красная Армия. С. 158–160.

685

Alexiev A. R., Wimbush S. E., ed. Ethnic Minorities in the Red Army: Asset or Liability? Boulder — London, 1988. P. 61.

686

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 60, 64–65; Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. 4.

687

Там же. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 1–2; Там же. Оп. 125. Д. 85. Л. 58, 66–67; Там же. Д. 104. Л. 200об; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 391. Л. 25–26; Там же. Д. 619. Л. 5, 24; Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. 11.

688

С 12 июня 1942 г. ГлавПУР РККА возглавил А. С. Щербаков.

689

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 44, 46, 49.

690

Русский архив: Великая Отечественная: Т. 17–6 (1–2): Главные политические органы ВС СССР в Великой Отечественной войне 1941_1945 гг. м., 1996. С. 173–174.

691

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 69, 77–77об.

692

Идеологическая работа КПСС в действующей армии. С. 57.

693

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 98. Л. 5–7; Имеющиеся в тексте документа сокращения развернуты.

694

Там же.

695

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. 13–15, 10.

696

Там же. Д. 941. Л. 1–2; Там же. Ф. 386. Оп. 1. Д. 19. Л. 65.

697

Корнейчук А. Е. Фронт. М., 1942. С. 60–78.

698

Идеологическая работа КПСС в действующей армии. С. 58.

699

Красная Армия — армия братства и дружбы народов СССР // Правда. 1942, 7 июня.

700

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 4, 17–72; Там же. Д. 138. Л. 35; ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 4. Д. 1. Л. 1–3; К братьям евреям во всем мире // Известия. 1941, 25 августа; Второй митинг представителей еврейского народа // Известия. 1942, 26 мая; Антифашистский митинг представителей народов Северного Кавказа // Известия. 1942, 1 сентября; Митинг представителей украинского народа // Известия. 1942, 5 сентября; Антифашистский митинг представителей народов Закавказья // Известия. 1942, 6 сентября.

701

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 980. Л. 3–5; Наказ народа. С. 132, 171; Письмо узбекского народа к бойцам-узбекам // Известия. 1942, 31 октября; Письмо татарского народа фронтовикам-татарам // Красная звезда. 1943, 5 марта; Письмо казахского народа фронтовикам-каза-хам // Красная звезда. 1943, 6 февраля; Письмо бойцам-армянам от армянского народа // Красная звезда. 1943, 27 февраля; Письмо бойцам-таджикам // Правда. 1943, 20 марта; Письмо азербайджанского народа бойцам-азербайджанцам // Красная звезда. 1943, 21 апреля; Письмо грузин-бойцов трудящимся Грузии // Красная звезда. 1943, 16 мая; Обращение воинов-белорусов к партизанам и партизанкам, всему белорусскому народу // Красная звезда. 1943, 8 августа.

702

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 190. Л. 25–27; Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 967. Л. 6.

703

Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 965. Л. И.

704

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел III. Оп. 5. Д. 2а. Л. боб.

705

Безугольный А. Ю. Народы Кавказа и Красная Армия. С. 184.

706

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1041. Л. 26.

707

Куманее Г. А. Эвакуация населения СССР: достигнутые результаты и потери // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. СПб., 1995. С. 139, 141–143.

708

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 120. Л. 38; Там же. Д. 132. Л. 14об; Там же. Оп. 125. Д. 104. Л. 109.

709

Баликоев Т. М., Медоев Е. О. Национальная политика Советского государства на Северном Кавказе в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Владикавказ, 2001. С. 125.

710

Куманее Г. А. Война и эвакуация. 1941–1942 годы // ННИ. 2006. № 6. С. 25.

711

ГАРФ. Ф. 327. Оп. 2. Д. 367. Л. 136; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 41. Л. 2; Потемкина М. Н. Единство тыла: миф или реальность? (Водораздел «наши-чужие» в Великой Отечественной войне) // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы междунар. науч. конф. СПб., 2001. С. 259.

712

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 120. Л. 64; Там же. Оп. 125. Д. 104. Л. 100.

713

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 30. Л. 1–2; Там же. Ф. 77. Оп. 1. Д. 936. Л. 11.

714

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 36–39, 210, 224, 289–290, 373.

715

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 286. Л. 23; Там же. Оп. 125. Д. 189. Л. 5.

716

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 45–46.

717

РГВА. Ф. 500k. Oh. 2. Д. 229. Л. 24, 60; Там же. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 17, 19–20; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 212; Яковлева Е. В. Указ. соч. С. 77, 81; Carrere d’Encausse, Helene. The Nationality Question in the Soviet Union and Russia. Oslo, 1995. P. 27–28.

718

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1048. Л. 3; Там же. Д. 253. Л. 113, 162; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 292, 373.

719

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 2; Криворотое В. И. Некоторые мысли к русской возрожденческой идее. Мадрид, 1975. С. 159.

720

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 35; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 248, 250.

721

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 61–62; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 46; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 26. Л. 2, 5; Мальгин А. В. Указ. соч. С. 25.

722

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 3–5; Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 68.

723

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 286. Л. 1-Зоб, 16–19, 22; ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 170. Л. 3; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 47–48, 108.

724

Кулик С. В. Советская печатная пропаганда в условиях немецко-фашистской оккупации 1941–1944 гг. (по материалам северо-запада РСФСР) // Россия и мир. Гуманитарные проблемы: Межвузовский сб. науч. трудов. Выпуск 8. СПб., 2004. С. 108.

725

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 368об.

726

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42, 79–80, 143, 191.

727

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 180; Там же. Д. 137. Л. 9; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об, 357об; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1об.

728

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 97. Л. 1–2.

729

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 3.

730

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 86об; Там же. Д. 167. Л. 20. Там же. Д. 173. Л. 26–27; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 619. Л. 11; Там же. Д. 1048. Л. 2.

731

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 195, 197.

732

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 13. Л. 3.

733

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 71.

734

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 27–27об.

735

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 104. Л. 318–319, 740–741.

736

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 48. Л. 3–3об; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 118.

737

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 86–87, 183, 283–284.

738

Там же. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 15–19.

739

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 191–192, 203, 240, 242.

740

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42, 209.

741

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 253. Л. 162.

742

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 191, 193; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 368об—369об, 371об; Там же. Оп. 11309. Д. 71. Л. 240; Сталинградская эпопея: Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000. С. 428; Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. М., 2002. Т. 1. С. 417.

743

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 39, 258.

744

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 170–171; Там же. Д. 253. Л. 26–27; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 5.

745

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 288. Л. 2об.

746

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 4.

747

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 251. Л. 67.

748

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. Зоб; Там же. Оп. 19. Д. 16. Л. 2, 8.

749

Там же. Оп. 14. Д. 2. Л. 3; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 143; Там же. Д. 61. Л. 156.

750

Майнер С. М. Указ. соч. С. 96.

751

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 8. Л. 2; Там же. Д. 7. Л. боб.

752

Там же. Раздел 6. Оп. 19. Д. 1а. Л. 3; «Gwardia Ludowa» — пол. «Народная гвардия».

753

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 268.

754

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 13. Л. 3.

755

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1048. Л. 39.

756

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

757

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 12. Л. 88об.

758

Ныне — Щебетовка, Генеральское, Земляничное.

759

Ныне — Солнечная долина.

760

Ныне — Поворотное, Хмели.

761

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 2–3; Там же. Раздел 2. Оп. 10. Д. 51а. Л. 13.

762

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 816.

763

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 3.

764

Имеется в виду вхождение Эстонии в состав СССР в 1940 г.

765

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 285, 308–309; Там же. Ф. 504. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

766

Bassler, Gerhard. The Collaborationist Agenda in Latvia 1941–1943 // The Baltic Countries Under Occupation: Soviet and Nazi Rule,

1939–1991. Stockholm, 2003. P. 79.

767

Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 53–54.

768

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5.

769

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 9. Л. 3.

770

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 4, 279–280, 308, 318.

771

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 173. Л. 27; Там же. Д. 168. Л. 31–32; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 605. Л. 43.

772

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 14; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 45.

773

Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

774

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 899.

775

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 172; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1059. Л. 154, 162–163; РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 1; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 246, 293; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 516. Л. 12; Там же. Раздел 6. Оп. 9. Д. 9. Л. 2; Князьков А. С. Оккупационный режим: Партизанское движение. М., 2004. С. 273; Максимов К. Н. Трагедия народа: Репрессии в Калмыкии: 1918–1940- е годы. М., 2004. С. 268.

776

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 605. Л. 23; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 111, 198–199; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 13. Д. 7. Л. 4об; Там же. Оп. 14. Там же. Д. 3. Л. 2; Там же. Д. 6. Л. 9, Юоб, 15; Там же. Д. 7. Л. боб; Там же. Д. 9. Л. 3, 6; Там же. Д. 15. Л. 2; Там же. Д. 16. Л. 1об; Лаар М., Валк X., Вахтре Л. Очерки истории эстонского народа. Таллин, 1992. С. 172.

777

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 11.

778

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 321; РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 244; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 516. Л. 13–15.

779

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 21, 10; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 8. Л. 430.

780

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 6–7.

781

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 4.

782

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об.

783

Там же. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об–11, 16об–16; Там же. Д. 8. Л. 4об; Там же. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 2.

784

РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 6. Л. 8об.

785

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 4. Л. 8об.

786

См.: Duffy, Peter. The Bielski Brothers: The True Story of Three Men Who Defied the Nazis, Built a Village in the Forest, and Saved 1,200 Jews. New York, 2004.

787

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 267.

788

Там же. Л. 27–28, 193; Ломагин Н. А. Указ. соч. С. 417.

789

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 388–389.

790

Цурганов Ю. Белоэмигранты и Вторая мировая война: Попытка реванша. 1939–1945. М., 2010. С. 107.

791

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 91–93.

792

Цурганов Ю. Указ. соч. С. 107.

793

Косик В. Україна i Нiмеччина у другiй свiтовой вiйни. Париж — Нью-Йорк — Львiв, 1993. С. 113, 115.

794

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand: The Conflicts of German Policy in Russia, 1939–1945. New York, 1960. P. 160.

795

Косик В. Указ. соч. С. 117–118.

796

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 599.

797

Сборник сообщений Чрезвычайной государственной комиссии о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков. М., 1946. С. 173.

798

Armstrong, John. Ukrainian Nationalism. Englewood, 1990. P. 77.

799

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 155. Л. 60; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 184.

800

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 43. Д. 2299. Л. 77об; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 9. Л. 2; Мартынов А. «Украинская вспомогательная полиция» в период немецко-фашистской оккупации Донбасса (1941–1943) // Вторая мировая война как проблема национальной памяти: Мат-лы междунар. науч. конф., 24–26 сентября 2009 г. СПб., 2010. С. 217, 219; Армстронг Дж. Украинский национализм: Факты и исследования. М., 2008. С. 315.

801

Мартынов А. Указ. соч. С. 217.

802

Коваль М. В. Україна в Другiй свiтовiй i Великiй Вiтчизнянiй вiйнах. Київ, 1999. С. 150.

803

Нiкольський В. М. Пiдпiлля ОУН(б) у Донбасi. Київ, 2001. С. 110; Армстронг Дж. Указ. соч. С. 304, 311.

804

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 72–73.

805

Нiкольський В. М. Указ. соч. С. 112–113.

806

«Armija Krajowa» — пол. «Отечественная армия».

807

Яковлева Е. В. Указ. соч. С. 76, 97, 99–101, 137.

808

Pick, Frederick Walter. The Baltic Nations: Estonia, Latvia and Lithuania. London, [1945]. P. 139–140.

809

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op cit. P. 46–48.

810

Лаар M., Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 170.

811

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 48–49.

812

В Прибалтике ждали фюрера… И фюрер пришел! (Публ. и комм. В. П. Ямпольского) // ВИЖ. 2001. № 6. С. 40.

813

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 9;

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 243–245.

814

O’Connor, Kevin. The History of the Baltic States. Westport; London, 2003. P. 121–122.

815

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 67.

816

Крысин М. Ю. Прибалтийский фашизм: История и современность. М., 2007. С. 462–463, 466.

817

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 67.

818

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 213;

Там же. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 19.

819

К. Улманис (1877–1942) — президент Латвии в 1936–1940 гг.

820

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 42, 79–80.

821

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 67.

822

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5.

823

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 46.

824

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

825

O’Connor, Kevin. Op. cit. P. 122.

826

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

827

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 21; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 143, 192, 203, 238, 280–281; Лаар М., Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 171–173, 175–176; Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68–69.

828

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 66.

829

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 55–56.

830

O’Connor, Kevin. Op. cit. P. 121.

831

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897.

832

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 61. Л. 11; Там же. Д. 63. Л. 2; Там же. Д. 56. Л. 2; Там же. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 14.

833

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 30–32; Там же. Д. 165. Л. 36; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 1, 8.

834

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 31. Л. 3.

835

Там же. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 16об—17.

836

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 65–66.

837

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5, 32; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 46.

838

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 5, 32; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 1–4; Там же. Д. 63. Л. 2; РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 6. Л. 6–6об, 9об–10; Там же. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 64; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 34; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 17; Там же. Оп. 15. Д. 2. Л. 14об–15; Там же. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1об; Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Т. 1. М., 1944. С. 146–148; Эстония: Кровавый след нацизма: 1941–1944 годы: Сб. архивных документов о преступлениях эстонских коллаборационистов в годы Второй мировой войны. М., 2006. С. 6; Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

839

Бугай Н. Ф., Гонов A. M. Указ. соч. С. 163–164.

840

Романько О. В. Мусульманские легионы Третьего рейха: Мусульманские добровольческие формирования в германских вооруженных силах (1939–1945). Симферополь, 2000. С. 77.

841

РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 14. Л. 5, 13об; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 63. Л. 1а.

842

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 17.

843

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 2.

844

Ныне — г. Картузы в Польше.

845

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 10–11.

846

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 899.

847

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1об.

848

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 243. Л. 26–26об, 29, 91, 93, 103.

849

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 49; РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 855. Л. 63; Там же. Д. 1032. Л. 75; РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 243. Л. 75, 89; Там же Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 193; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 13. Д. 6. Л. 12.

850

Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. М., 2007. С. 203.

851

РГВА. Ф. 500к. Оп. 2. Д. 229. Л. 32.

852

Прибалтика: Под знаком свастики (1941–1945): Сб. док. М., 2009. С. 176–177.

853

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 144.

854

Territorial Revisionism and the Allies of Germany in the Second World War: Goals, Expectations, Practices. / Ed. by Marina Cattaruzza, Stefan Dyroff, and Dieter Langewiesche. New York — Oxford, 2013. P. 10.

855

Шорников П. М. Сопротивление политике запрета русского языка в годы фашистской оккупации Молдавии (1941–1944 гг.) // История СССР. 1991. № 5. С. 167.

856

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 356об-357об.

857

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 899.

858

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 12. Л. 62–63.

859

Козлов Н. Д. Указ. соч. С. 102.

860

Werth, Alexander. Moscow War Diary. New York, 1942. P. 102.

861

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 3–4.

862

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 75.

863

Правда о религии в России. М., 1942. С. 15–17.

864

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 40.

865

Правда о религии в России. С. 147.

866

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М., 2001. С. 45.

867

Васильева О. Ю. Русская Православная церковь в 1927–1943 годах // ВИ. 1994. № 4. С. 42.

868

Лисавцев Э. Ночной прием в Кремле: Встреча двух семинаристов // Независимая газета. 1993, 10 сентября. С. 5.

869

Fletcher, William С. A Study in Survival: The Church in Russia, 1927–1943. New York, 1965. P. 101–102.

870

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995. С. 184.

871

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 11. Л. 4.

872

Чертков А. Б. Крах. М., 1968. С. 157.

873

Поповский М. Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга. М., 2001. С. 359.

874

Fletcher, William С. A Study in Survival. Р. 107.

875

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 62.

876

Поповский М. Указ. соч. С. 362.

877

Кашеваров А. Н. Государство и Церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви, 1917–1945. СПб., 1995. С. 124.

878

Цыпин В. История Русской Православной Церкви, 1917–90 гг. М., 1994. С. 120.

879

Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961. М., 1999. С. 94.

880

Чертков А. Б. Указ. соч. С. 159.

881

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 124.

882

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. London, 1962. P. 48.

883

Fletcher, William C. A Study in Survival. P. 108.

884

Чертков А. Б. Указ. соч. С. 157.

885

Логинов А. В. Указ. соч. С. 321.

886

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 82.

887

Логинов А. В. Указ. соч. С. 325.

888

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 82.

889

Логинов А. В. Указ. соч. С. 325.

890

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 425.

891

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 76.

892

Там же. Л. 75.

893

Reitlinger, Gerald. The SS: Alibi of a Nation. Melbourne — London — Toronto, 1957. P. 199.

894

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 75.

895

Там же. Д. 106. Л. 79–89.

896

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 427.

897

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 25. Д. 106. Л. 78.

898

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 427.

899

Аюпов Р. Г. Мечеть и церковь в Башкортостане в годы Великой Отечественной войны (по архивным документам НКВД) // Наше Отечество: Страницы истории. М., 2006. Вып. 3. С. 30.

900

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 13. Л. 140, 142–143, 153–155.

901

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 457.

902

К братьям евреям во всем мире // Известия. 1941, 25 августа.

903

Алов А. А., Владимиров Н. Г. Иудаизм в России. М… 1997. С. 73.

904

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 93. Л. 17–19.

905

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война: Сборник церковных документов. М., 1943. С. 13–23.

906

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 41–41об; Там же. Д. 188. Л. 1, 14.

907

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 28. Л. 6.

908

Там же. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 1–1об.

909

Fletcher, William С. A Study in Survival. Р. 108.

910

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 28. Л. 33.

911

Пленум Всеславянского Антифашистского комитета // Правда. 1943, 20 октября.

912

Сборник сообщений Чрезвычайной государственной комиссии… С. 29, 93, 157–158.

913

Известия. 1942, 10 ноября.

914

Известия. 1943, 5 января.

915

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 2.

916

Известия. 1943, 5 января.

917

Fletcher, William С. A Study in Survival. P. 110–111.

918

Известия. 1943, 5 января.

919

Правда. 1943, 15 января; Известия. 1943, 25 февраля.

920

Известия. 1943, 5 января; Правда. 1943, 15 января; Известия. 1943, 25 февраля.

921

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 544.

922

Якунин В. Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 2. С. 16.

923

Лысенко А. Е. Религия и церковь на Украине накануне и в годы Второй мировой войны // ВИ. 1998. № 4. С. 52.

924

Fletcher, William С. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. London, 1971. P. 164.

925

Кашеваров A. H. Указ. соч. С. 129.

926

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 49.

927

Там же. Д. 181. Л. 12–12об; Там же. Д. 188. Л. 13.

928

Известия. 1943, 5 сентября.

929

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. С. 106–107, 111.

930

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1043. Л. 70.

931

Правда о религии в России. М., 1942.

932

Якунин В. Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 10. С. 24.

933

Fletcher, William С. A Study in Survival. Р. 111.

934

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. С. 137.

935

Русская Православная Церковь и Великая Отечественная война. С. 77–79, 80–82, 83–86.

936

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 8.

937

Fletcher, William С. A Study in Survival. Р. 112.

938

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. С. 120.

939

Известия. 1943, 9 сентября.

940

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 2–4.

941

Логинов А. В. Указ. соч. С. 323.

942

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 17.

943

Курляндский И. А. О мнимом повороте Сталина к православной церкви // ВИ. 2008. № 9.

944

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 2, 11–12, 29.

945

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 55.

946

Чумаченко T. A. Указ. соч. С. 24.

947

Curtis, John S. The Russian Church and the Soviet State, 1917–1950. Boston, 1953. P. 293.

948

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. С. 130, 135.

949

Fletcher, William С. A Study in Survival. Р. 109.

950

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 26–27.

951

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. С. 120.

952

Якунин В. Н. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 9. С. 31.

953

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 104.

954

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 8.

955

ЖМП. 1944. № 3. C. 6–8.

956

KolarzWalter. Religion in the Soviet Union. P. 105.

957

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 4, 19–21.

958

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 9.

959

Чумаченко T. A. Указ. соч. С. 47.

960

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 1, 3; Там же. Д. 261. Л. 41.

961

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 15.

962

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 37.

963

Там же. Л. 1, 18, 46.

964

Логинов А. В. Указ. соч. С. 330.

965

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 188. Л. 22–34, 38.

966

Там же. Л. 43.

967

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 305–306.

968

Там же. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 1–3.

969

Якунин В. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 9, С. 35.

970

Сперанский А. В. Церковь и власть в годы Великой Отечественной войны: Возрождение религиозных традиций // Уральский исторический вестник. 2005. № 10/11. С. 146.

971

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 5, 24, 28.

972

Якунин В. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 9. С. 34.

973

Чумаченко Т. А. Указ. соч. С. 69.

974

Fletcher, William С. The Russian Orthodox Church Underground. P. 162.

975

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 8. Л. 27°6.

976

Там же. Д. 1. Л. 35–37, 55; Там же. Д. 4. Л. 48.

977

Curtis, John S. Op. cit. P. 294.

978

Лысенко A. E. Указ. соч. С. 52.

979

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. И. Л. 7.

980

Известия. 1944, 21 мая.

981

Поспеловский Д. В. Указ. соч. С. 187.

982

Кашеваров А. Н. Указ. соч. С. 123.

983

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 956. Л. 1–1об, 2–2об.

984

Известия. 1945, 20 мая.

985

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. И. Л. 11.

986

Известия. 1945, 20 мая.

987

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 59, Л. 63–64; Известия. 1944, 21 мая; Известия. 1944, 24 октября; Правда. 1945, 5 февраля; Правда. 1945, 17 февраля; ЖМП. 1945. № 5. С. 25–26.

988

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. И. Л. 8–9.

989

Curtis, John S. Op. cit. P. 296.

990

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 43, 46–52, 54–58; Там же. Д. 4. Л. 27.

991

Там же. Д. 32. Л. 1–3.

992

Правда. 1945, 5 февраля.

993

Там же. 1945, 5 февраля; 7 февраля.

994

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 29. Л. 2–10.

995

Известия. 1945, 11 апреля.

996

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 55–56.

997

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 35–37, 40.

998

Правда. 1945, 7 февраля.

999

ЖМП. 1945. № 5. С. 19–24; Там же. № 6. С. 18–35.

1000

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь и Советское государство в 1943–64 гг. СПб., 1995. С. 29–30.

1001

Curtis, John S. Op. cit. P. 299–300.

1002

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 16.

1003

См.: Обухов В. Г. Схватка шести империй. Битва за Синьцзян. М., 2007.

1004

Правда. 1945, 17 февраля.

1005

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 62; Там же. Д. 9. Л. 1–3.

1006

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 204–205.

1007

ЖМП. 1945. № 4. С. 7–8, 21; Там же. № 5. С. 46.

1008

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 221. Л. 7; Там же. Д. 242. Л. 63, 66; Там же. Д. 313. Л. 3–4, 16.

1009

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 175. Л. 11–13.

1010

Якунин В. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны // Московский журнал. 1995. № 9. С. 32.

1011

Чумаченко Т. А. Указ. соч. С. 96.

1012

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 68–69.

1013

ЖМП. 1945. № 4. С. 3–6.

1014

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 64.

1015

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 291–292.

1016

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 620. Л. И.

1017

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 68об.

1018

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 29; Там же. Оп. 125. Д. 242. Л. 10.

1019

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 39.

1020

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 10.

1021

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 3–3об, 38.

1022

Сулаев М. Х. Некоторые вопросы взаимоотношений мусульманского духовенства и государства (1928–1989 гг.) // Ислам на Северном Кавказе: история и современность. Махачкала, 2006. С. 560.

1023

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 12–13, 29–30.

1024

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 351. Л. 46, 49, 51; Там же. Оп. 125. Д. 242. Л. 5; Советская повседневность и массовое сознание, 1939–1945. М., 2003. С. 435–437.

1025

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 52–53.

1026

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 4. Л. 5.

1027

Чумаченко Т. А. Указ. соч. С. 47–48.

1028

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 1. Л. 1, 4, 10–12.

1029

Петрушко В. И. Греко-католическая Церковь и Советское государство в 1944–1945 годах // Вестник церковной истории. 2008. № 2 (10). С. 250–255.

1030

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872.

1031

Лысенко А. Е. Указ. соч. С. 54.

1032

Fletcher, William С. The Russian Orthodox Church Underground. P. 172.

1033

Чумаченко Т. А. Указ. соч. С. 51.

1034

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 3. Л. 60.

1035

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 313. Л. 4.

1036

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 160.

1037

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1051. Л. 4.

1038

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 94. Л. 329a-329r.

1039

Правда. 1945, 20 апреля.

1040

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 13. Л. 166–167.

1041

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 4. Д. 13. Л. 153–155, 166–167, 169.

1042

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 162.

1043

Ibid. P. 303.

1044

Лысенко А. Е. Указ. соч. С. 52.

1045

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 261. Л. 9–12, 24–26.

1046

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 26.

1047

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 428.

1048

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 261. Л. 27–33.

1049

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 1. Л. 45.

1050

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 313. Л. 2.

1051

Там же. Д. 261. Л. 1–8, 19, 23, 47–53; Там же. Д. 313. Л. 2.

1052

Там же. Л. 13–18.

1053

Логинов А. В. Указ. соч. С. 330.

1054

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 45–46.

1055

Carrere d’Encausse H. The Nationality Question in the Soviet Union and Russia. Oslo, 1995. P. 27–28.

1056

O’Connor, Kevin. Op. cit. P. 119.

1057

Efacam В. И. Потери Республики Молдова в годы Второй мировой войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. СПб., 1995. С. 120.

1058

Под «основной территорией СССР» понимается территория страны в границах на 1 сентября 1939 г., то есть до присоединения Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины.

1059

Зима В. Ф. Указ. соч. С. 113–114.

1060

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 7.

1061

Зима В. Ф. Указ. соч. С. 169–170.

1062

Fletcher, William С. The Russian Orthodox Church Underground. P. 159–162.

1063

Петров Б. Вооруженные формирования Прибалтики // Военно-исторический архив. 2000. № 10. С. 288.

1064

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 531. Л. 10; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 7..

1065

Armstrong, John. Op. cit. P. 53–54.

1066

O’Connor; Kevin. Op. cit. P. 119.

1067

Крысий М. Ю. Прибалтийский фашизм. С. 90–91; Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 46–47.

1068

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op cit. P. 48.

1069

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 8, 11, 71–72; Там же. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 531. Л. 4.

1070

Посчитано по: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 43. Л. 1.

1071

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 530. Л. 31–34; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 30. Л. 8, 11, 12, 19, 23, 39, 40–41, 66, 80; Там же. Д. 63. Л. 25–26, 28, 32–33, 46–47, 50–52.

1072

Цуциев А. А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). М., 2006. С. 77.

1073

Некрич А. Наказанные народы. Нью-Йорк, 1978. С. 87.

1074

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 8–10; Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 925. Л. 15–16.

1075

Галицкий В. П. «…Для активной подрывной деятельности в тылу у Красной Армии» // ВИЖ. 2001. № 1. С. 18.

1076

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 532. Л. 34; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 30. Л. 33, 58–59; Там же. Д. 63. Л. 23, 37–38, 67; РГВА. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 2об—4; Там же. Д. 128. Л. 11об; Кавказские орлы. С. 9, 12–13; Удары в спину Красной Армии // ВИЖ. 1997. № 1. С. 62.

1077

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 30. Л. 220об; Там же. Д. 43. Л. 1; Там же. Д. 63. Л. 38, 40–41, 62; Там же. Д. 469. Л. 72–73; РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 391. Л. 24; Там же. Д. 1048. Л. 3; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. 201об.

1078

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 38; Там же. Д. 469. Л. 74; Кавказские орлы. С. 16–17.

1079

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 925. Л. 19; РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 2; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 9, 23.

1080

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 925. Л. 19; РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 4, 9; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 7, 8об, 23; Там же. Ф. 38775. Оп. 1. Д. 13. Л. 303об.

1081

РГВА. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 23, 28–29.

1082

Ингуши. Депортация, возвращение, реабилитация: 1944–2004: Док., материалы, коммент. Магас, 2004. С. 16, 19, 31, 36–37, 47–49.

1083

РГВА. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 30.

1084

Ингуши. Депортация, возвращение, реабилитация. С. 21.

1085

Там же. С. 20.

1086

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 2; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 24; Там же. Ф. 38775. Оп. 1. Д. 13. Л. 303об.

1087

Ингуши. Депортация, возвращение, реабилитация. С. 38.

1088

РГВА. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 29. Л. 3об.

1089

Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 23.

1090

Ингуши. Депортация, возвращение, реабилитация. С. 46.

1091

РГВА. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 12.

1092

Там же. Л. 23, 31.

1093

Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 1–1об, 33, 71, 81.

1094

Там же. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 9об; Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 19; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 50. Л. 12; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 19. Л. 13; Там же. Ф. 38771. Оп. 1. Д. 16. Л. 47.

1095

Там же. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 12; Там же. Ф. 38775. Оп. 1. Д. 13. Л. 304.

1096

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 4, 16; Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 9–9об; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 1, 71; Сидоренко В. П. Войска НКВД на Кавказе в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2000. С. 281, 283.

1097

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 57–58.

1098

Там же. Д. 466. Л. 18; Там же. Д. 468. Л. 1.

1099

Пасат В. Депортации из Молдавии // Свободная мысль. 1993. № 3. С. 57.

1100

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 307. Л. 17–18, 20.

1101

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. КГБ: Спецоперации советской разведки. М., 2000. С. 249–250.

1102

Косик В. Указ. соч. С. 408–409.

1103

Armstrong, John. Op. cit. P. 115–116.

1104

Косик В. Указ. соч. С. 383.

1105

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 494, 477.

1106

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 18, 71–73.

1107

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 258.

1108

НА ПРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 2об-3.

1109

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 252–253.

1110

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1032. Л. 73.

1111

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 71–73.

1112

Armstrong, John. Op. cit. P. 136.

1113

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 199, 177.

1114

Лггопис УПА. Т. 1. Торонто, 1978. С. 205.

1115

Manning A. 20th Century Ukraine. New York, 1951. P. 148.

1116

Лiтопис УПА. T. 1. С. 46–47, 88–89, 99–102, 121–126, 153–154.

1117

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 252.

1118

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 870–871.

1119

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 71–73; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 77.

1120

Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 32–33; От «Україньска Головна Визвольна Рада».

1121

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 259.

1122

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 46–46об.

1123

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 599.

1124

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 278–279.

1125

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 855. Л. 63.

1126

Яковлева Е. В. Указ. соч. С. 216; Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию». С. 205.

1127

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 873.

1128

Armstrong, John. Op. cit. P. 112.

1129

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 18. Д. 2. Л. 2°6.

1130

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268.

1131

O’Connor; Kevin. Op. cit. P. 121.

1132

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 68.

1133

Крысин М. Ю. Прибалтийский фашизм. С. 462–463, 466.

1134

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 21–22.

1135

Лаар М., Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 173, 175–176.

1136

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 452. Л. 21.

1137

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 255–256.

1138

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 265–266, 268.

1139

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 18.

1140

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 871.

1141

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268.

1142

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 258, 260.

1143

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 6–7, 11, 18, 23, 62, 74–75, 91, 110–111, 118–125; Там же. Д. 2354. Л. 7; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 352. Л. 70.

1144

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872.

1145

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 1, 5.

1146

Гогун А. Между Гитлером и Сталиным: Украинские повстанцы. СПб., 2004. С. 314, 316.

1147

Помогаев В. В. Украинский национализм после Второй мировой войны: Маски и лицо. Тамбов, 2000. С. 7.

1148

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 72–73.

1149

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 5–6.

1150

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 924.

1151

РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 3, 6.

1152

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 68. Л. 59.

1153

Яковлева Е. В. Указ. соч. С. 186.

1154

Польский комитет национального освобождения — временное польское правительство просоветской ориентации, созданное 21 июля 1944 г.

1155

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1884. Л. 39–41.

1156

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 637. Л. 16.

1157

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11289. Д. 678. Л. 3, 5.

1158

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 66. Л. 124, 395–397; Там же. Д. 136. Л. 210–211.

1159

Крысин М. Ю. Прибалтийский фашизм. С. 443, 459, 458; 460–463, 466.

1160

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 445. Л. 164–165.

1161

Крысин М. Ю. Прибалтийский фашизм. С. 466.

1162

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 69–70; Там же. Д. 2351. Л. 12–13, 50–53; Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 66. Л. 126; Там же. Д. 96. Л. 306.

1163

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 2, 10–12, 15–23; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 89–90.

1164

Латышский легион С С был создан в 1943 г.

1165

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 25, 56–57.

1166

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 144об; Там же. Ф. 598. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–3.

1167

РГВА. Ф. 504к. Оп. 2. Д. 6. Л. 6–6об; Там же. Ф. 1363к. Оп. 1. Д. 82. Л. 64; РГВА. Ф. 504. Оп. 2. Д. 6. Л. 9об-10; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 17; Там же. Оп. 15. Д. 2. Л. 14об—15.

1168

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2351. Л. 82; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 47–48; РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 155. Л. 34; Там же. Ф. 598. Оп. 1. Д. 2. Л. 6.

1169

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 72.

1170

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 50; Там же. Ф. 600. Оп. 1. Д. 3. Л. 44–45.

1171

Лаар М., Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 183.

1172

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2355. Л. 5.

1173

Лаар М., Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 182.

1174

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2355. Л. 17; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 136.

1175

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 6, 11; Там же. Д. 543. Л. 15, 19.

1176

Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 83.

1177

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 12; Там же. Д. 543. Л. 19.

1178

Ныне — в составе Хмельницкой обл.

1179

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268–270.

1180

9 августа 1944 г. была переименована в Тернопольскую.

1181

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 871, 924.

1182

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 4–5, 14–17, 78, 84, 88, 103, 108, 112, 121; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 97–98.

1183

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 5, 14–17, 61, 69–70, 75, 78, 84, 88, 97, 103–108, 120–121; Там же. Д. 2350. Л. 2, 15–23; Там же. Д. 2351. Л. 4, 12–13; Там же. Д. 2355. Л. 5; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268–269.

1184

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 9, 47–48, 63–66, 69–70, 88, 96, 120, 122; Там же. Д. 2350. Л. 15–23; Там же. Д. 2351. Л. 5–6, 9, 12–13; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 117. Л. 49; Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 67. Л. 71; Помогаее В. В. Указ. соч. С. 7.

1185

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 69–70.

1186

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268; ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 69–70; Там же. Л. 75; Там же. Д. 2350. Л. 36; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872, 874.

1187

Ныне — Пыталовский район Псковской обл.

1188

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 6–7.

1189

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 59. Л. 363.

1190

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 8–9.

1191

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 78; Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 157; Там же. Д. 68. Л. 60.

1192

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 11–12; Там же. Д. 94. Л. 29–30, 94–96; Там же. Оп. 125. Д. 335. Л. 3–4.

1193

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 335. Л. 3–4; Там же. Оп. 122. Д. 93. Л. 10–12, 16–18; ЦКВКП(б) и национальный вопрос. С. 876.

1194

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 10–11, 16–18.

1195

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 10–12, 15–21; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 223. Л. 2об, 329; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872, 874; Антипартизанская война в 1941–1945 гг. М.; Минск, 2005. С. 258–260, 265.

1196

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 13, 15–17, 20; ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 10–12; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 445. Л. 211; Там же. Д. 352. Л. 71; Там же. Д. 450. Л. 6–7; Антипартизанская война в 1941–1945 гг. С. 258–260, 265, 267.

1197

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 57; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 43. Л. 1; Там же. Д. 274. Л. И; Там же. Д. 543. Л. 15, 19; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 42.

1198

Міхновський М. І. Самостійна Україна. Київ, 2002.

1199

Донцов Д. Націоналізм. Лондон — Торонто, 1966.

1200

Помогаев В. В. Указ. соч. С. 6.

1201

Е. М. Коновалец был убит в Роттердаме сотрудником НКВД П. А. Судоплатовым.

1202

См.: Грушевський М. С. Історія України-Русi. У 10 томах.

1203

По мнению ряда ученых, отдельным восточнославянским народом являются также русины (проживают в Закарпатской обл. Украины, Словакии, Сербии, Хорватии, Венгрии).

1204

Закарпатье было аннексировано Венгрией еще в XI в.

1205

http://www.rg.m/2011/11/02/rus.html.

1206

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1912. Т. 3. С. 1184–1185.

1207

О. А. Грабарь (1843–1930) — дочь карпаторусского политического деятеля А. И. Добрянского-Сачурова и мать известного живописца и искусствоведа И. Э. Грабаря (1871–1960).

1208

Лозинський М. Українство i москвофiльство серед українсько-руського народу в Галичинi. Стрий, 1994. (Репринтное издание книги 1909 г.). С. 8–9, 12–28.

1209

Противники этого проекта дали ему уничижительное название — «язычие».

1210

А также среди русинского населения Словакии, Сербии, Венгрии и др.

1211

http://www.segodnya.ua/blogs/olesbuzinablog/bloh- olecj a-buziny-nash-rucckij-shevchenko.html.

1212

На территории Галиции с октября 1918 г. по июль 1919 г. Вошла в состав Украинской народной республики. В Карпатской Руси также были образованы Украинская Гуцульская республика (ноябрь

1918 г. — июнь 1919 г.), Русская Краина (декабрь 1918 г. — май

1919 г.), Республика Команча (ноябрь 1918 г. — январь 1919 г.) и Русская народная республика лемков (декабрь 1918 г. — март 1920 г.).

1213

В декабре 1922 г. Украинская ССР вошла в состав Союза ССР.

1214

Принудительная «украинизация» затронула не только Украину, но и районы РСФСР, населенные украинцами.

1215

РГВА. Ф. 501к. Оп. 1. Д. 497. Л. 7.

1216

Rosenberg, Alfred. Der Zukunftsweg einer deutschen AuBenpolitik. München, 1927. S. 97.

1217

M. S. Ukraine und die Nationalitatenpolitik Moskaus. [USA], 1938. S. 102.

1218

Розанов Г. Л. Указ. соч. С. 112, 114.

1219

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. С. 8–9.

1220

НКВД — МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 13.

1221

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 90–91.

1222

Синицын Ф. Л. Национальный вопрос на оккупированной территории СССР, 1941–1944. Пермь, 2013.

1223

Дневники Йозефа Геббельса: Прелюдия «Барбароссы». М., 2005. С. 340–341.

1224

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 251. Л. 14.

1225

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 17об-18.

1226

Дрожжин С. Н. Указ. соч. С. 165, 179.

1227

Среди «власовцев», находившихся в СССР на спецпоселении по состоянию на март 1949 г., украинцы составляли 18,5 %: ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 489. Л. 39, 43; % посчитаны мной.

1228

Эти «армии» как цельные формирования не существовали, а состояли из разрозненных подразделений в составе вермахта.

1229

Косик В. Указ. соч. С. 435.

1230

Кирсанов Н. А., Дробязко С. И. Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Национальные добровольческие формирования по разные стороны фронта // ОИ. 2001. № 6. С. 68; Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных // ВИ. 1995. № 4. С. 22–23.

1231

Armstrong, John. Op. cit. P. 115–116.

1232

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 71–73.

1233

Посчитано по: Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил: Стат. исслед. М., 2001. С. 238; Население СССР в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 15; Матюшкин Н. Советская Армия — армия дружбы народов. М., 1952. С. 39.

1234

Посчитано по: Матюшкин Н. Указ. соч. С. 39.

1235

Наврузов Б. 14-я гренадерская дивизия СС «Галиция». М., 2010. С. 317–318; Курсив мой.

1236

Артемьев А. П. Из истории боевого содружества народов СССР в Великой Отечественной войне // Братское сотрудничество советских республик в хозяйственном и культурном строительстве. М., 1971. С. 58–59; Жилин П., Артемьев А. Указ. соч. С. 80.

1237

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 166. Л. 268.

1238

В рамках начавшейся в 1946 г. чекистской операции «Берлога» удалось выявить 14 окружных, 37 надрайонных и 120 районных отделений («проводов») ОУН. См.: Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 258, 260.

1239

Гогун А. Указ. соч. С. 314, 316.

1240

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872, 874.

1241

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 19–21.

1242

Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Указ. соч. С. 258.

1243

Armstrong, John. Op. cit. P. 79; Помогаев В. В. Указ. соч. С. 7.

1244

Действует в Закарпатской обл.

1245

См.: http://www.razumkov.org.ua/upload/prz_2011_Rlg_smll.pdf, http://www.cnewa.org/source-images/Roberson-eastcath-statistics/ eastcatholic-stat 13.pdf.

1246

Armstrong, John. Op. cit. P. 57–58.

1247

Лысенко A. E. Указ. соч. С. 49.

1248

Armstrong, John. Op. cit. P. 130–131.

1249

По результатам общеукраинского социологического опроса 2010 г.: 28,8 % совершеннолетних жителей Украины смогли четко указать свою принадлежность к одной из православных церквей, 35,3 % — не смогли указать свою четкую принадлежность к одной из конфессий, 29,2 % — атеисты или «неопределившиеся» в религиозном вопросе, 5,5 % — грекокатолики, 1,2 % — католики, протестанты, мусульмане, иудеи, буддисты. См.: http://www.razumkov.org.ua/ upload/prz_201 l_Rlg_smll.pdf.

1250

См.: http://noviny.narod.ru/smi-00001222.html; П. Е. Шелест (1908–1996) — первый секретать ЦК КП Украины в 1963–1972 гг.

1251

См.: http://www.gallup.com/poll/109228/Russian-Language-Enjoying-Boost-PostSoviet-States, aspx.

1252

Осадники — граждане Польши, в основном участники советско-польской войны 1920 г., получившие земельные наделы на территориях Западной Украины и Западной Белоруссии, отошедших Польше по Рижскому мирному договору (1921); «лесники» — работники Польской лесоохраны.

1253

Сталинские депортации. С. 790–792.

1254

НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 18, 20, 22.

1255

Бугай Н. Ф. Депортации народов // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 310–311.

1256

Вылцан М. А. Депортация народов в годы Великой Отечественной войны // Этнографическое обозрение. 1995. № 3. С. 33.

1257

Заседания Верховного Совета РСФСР: 20–25 июня 1946 г.: 7-я сессия. М., 1946. С. 361.

1258

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 115.

1259

Там же. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2350. Л. 7.

1260

Бугай Н. Ф. Л. Берия — И. Сталину: «Согласно Вашему указанию…» С. 226.

1261

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 1, 127, 161–163, 275; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 65, 81.

1262

Бердинских В. А. Спецпоселенцы: Политическая ссылка народов Советской России. М., 2005. С. 21.

1263

Вылцан М. А. Указ. соч. С. 28; Война и ислам на Северном Кавказе. М., 2000. С. 28; Полян П. Не по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001. С. 103.

1264

Майстренко И. Национальная политика КПСС в ее историческом развитии. Мюнхен, 1978. С. 148.

1265

Шутова Т. Указ. соч. С. 10.

1266

Otto Pohl, Jonathan. Ethnic Cleansing in the USSR, 1937–1949. Westport — London, 1999. P. 4.

1267

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 1–2; Там же. Ф. 598. Оп. 1. Д. 2. Л. 20.

1268

О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева XX съезду КПСС 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 152.

1269

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 336. Л. 52.

1270

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 170. Л. 11–12.

1271

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11302. Д. 109. Л. 31.

1272

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 898.

1273

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 137. Л. 135; РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 26об—27; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 52. Л. 102; Там же. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 29. Л. 7; Там же. Ф. 38775. Оп. 1. Д. 18. Л. 30; Левыкин КГ. Памятью сердца в минувшее… М., 2004. С. 447; Бердинских В. Указ. соч. С. 310; Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 272, 281, 283.

1274

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 160. Л. 59–59об.

1275

Там же. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 161; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 81.

1276

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 129. Л. 58, 60, 61; Там же. Ф. 38765. Оп. 1. Д. 87. Л. 64.

1277

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 289.

1278

РГВА. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 94; Там же. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 29. Л. 4.

1279

Там же. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 129. Л. 8; Там же. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 719. Л. 118; Там же. Ф. 38907. Оп. 1. Д. 4. Л. 22.

1280

Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 70, 98об; Там же. Ф. 38765. Оп. 1. Д. 198. Л. 13.

1281

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 98об; Там же. Ф. 38660. Оп. 1. Д. 3. Л. 80об; Там же. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 29. Л. 4.

1282

РГВА. Ф. 38765. Оп. 1. Д. 198. Л. 13–13об, 21.

1283

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 93; Там же. Ф. 38660. Оп. 1. Д. 3. Л. 80об.

1284

Войска НКВД были направлены в Чечено-Ингушетию после осуществления депортации калмыцкого народа.

1285

РГВА. Ф. 38775. Оп. 1. Д. 18. Л. 46.

1286

Там же. Ф. 38660. Оп. 1. Д. 3. Л. 48–48об.

1287

Там же. Л. 70.

1288

Там же. Л. 73.

1289

Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 54. Л. 156–156об. Стиль текста сохранен.

1290

Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 70; Там же. Ф. 38660. Оп. 1. Д. 3. Л. 80–80об.

1291

Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 50. Л. 7–8.

1292

РГВА. Ф. 38760. Оп. 1. Д. 28. Л. 91.

1293

Витковский А. Операция «Чечевица», или Семь дней чеченской зимы 1944 года // Служба безопасности. 1996. № 1–2. С. 17–18.

1294

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 98об.

1295

РГВА. Ф. 38660. Оп. 1. Д. 3. Л. 80об; Ф. 38663. Оп. 1. Д. 50. Л. 8.

1296

Витковский А. Операция «Чечевица», или Семь дней чеченской зимы 1944 года // Служба безопасности. 1996. № 1–2. С. 17–18.

1297

РГВА. Ф. 38760. Оп. 1. Д. 28. Л. 91.

1298

Левыкин К. Г. Указ. соч. С. 412.

1299

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 71; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 54. Л. 156.

1300

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 18об, 40, 93; Там же. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 719. Л. 57; Там же. Ф. 38765. Оп. 1. Д. 198. Л. 26.

1301

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 254; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 81; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1402. Л. 119.

1302

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 312.

1303

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 16–16об; Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 93; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 130.

1304

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 57–58.

1305

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 16; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 54. Л. 171; Там же. Ф. 38760. Оп. 1. Д. 30. Л. 63.

1306

РГВА. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 112об, 119–121, 141.

1307

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 303–304.

1308

См.: Кашурко С. Мстительница: О легендарной ингушке Лайсат Байсаровой // Дош. 2005. № 7.

1309

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 129. Л. Зоб, 5; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 54. Л. 222.

1310

Левыкин К. Г. Указ. соч. С. 455.

1311

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 27. Л. 11; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 126, 178, 200.

1312

Там же. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 128. Л. 30–30об.

1313

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 19об; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 20. Л. 19.

1314

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 304.

1315

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 129. Л. 9.

1316

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 129. Л. 71; Там же. Д. 130. Л. 1, 3, Юоб, 11об, 42; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 52. Л. 1; Там же. Д. 53. Л. 282.

1317

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 130. Л. 42; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 53. Л. 224.

1318

РГВА. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 52. Л. 30, 37; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 18. Л. 40.

1319

РГВА. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 52. Л. 115; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 20. Л. 200.

1320

Бывший Итум-Калинский район ЧИАССР.

1321

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 1157. Л. 34об; Там же. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 52. Л. 124об—125, 183; Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 21. Л. 30.

1322

Там же. Ф. 38769. Оп. 1. Д. 21. Л. 20, 31–32, 47.

1323

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 925. Л. 20.

1324

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 306, 316.

1325

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 26об, 33, 38об; РГВА. Ф. 38663. Оп. 1. Д. 50. Л. 26–32.

1326

Современное название — Навбахор.

1327

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 168. Л. 116; Там же. Д. 176. Л. 203–204.

1328

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 176. Л. 204–205.

1329

Там же. Л. 207.

1330

Современные названия — Шымкент и Састобе.

1331

Современное название — Теренозек.

1332

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 476. Л. 1, 29, 33, 36, 67–77.

1333

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 272.

1334

РГВА. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 3. Л. 102; Там же. Д. 27. Л. 28об; Там же. Д. 72. Л. 73; Там же. Ф. 38771. Оп. 1. Д. 94. Л. 1.

1335

Лееыкин К. Г. Памятью сердца в минувшее… М., 2004. С. 419.

1336

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 1157. Л. 35–36об, 44; Там же. Ф. 38654. Оп. 1. Д. 72. Л. 19об, 70–71, 93–94; Там же. Ф. 38672. Оп. 1. Д. 719. Л. 58об; Там же. Ф. 38765. Оп. 1. Д. 198. Л. 26;

1337

См.: Утверждение о наличии фактов убийств мирного населения и прочего неправомерного насилия — Гаев С., Хадисов М., Чагаева Т. Хайбах: следствие продолжается. Грозный, 1994; Катышева М. Уроки чеченского: Сборник материалов: Часть I. Мичуринск, 2006. С. 109–118, 127–131. Противоположное мнение — Пыхалов И. За что Сталин выселял народы? Сталинские депортации — преступный произвол или справедливое возмездие? М., 2008. С. 309–318.

1338

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 552. Л. 58–66; Там же. Д. 949. Л. 123–124.

1339

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 137. Л. 134; Там же. Д. 156. Л. 44; Там же. Д. 160. Л. 152; Там же. Д. 168. Л. 14.

1340

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 59. Л. 34; Там же. Д. 168. Л. 14; Там же. Д. 573. Л. 291; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 300. Л. 48.

1341

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 143об-144.

1342

Там же. Д. 176. Л. 36–37, 43–44.

1343

Там же. Д. 298. Л. 264.

1344

Там же. Д. 59. Л. 43, 45; Там же. Д. 156. Л. 254об; Там же. Д. 176. Л. 36–37, 159.

1345

Там же. Д. 157. Л. Юоб; Там же. Д. 176. Л. 36–37.

1346

Шабаев Д. В. Правда о выселении балкарцев. Нальчик, 1992. С. 138.

1347

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 472. Л. 123.

1348

Там же. Д. 176. Л. 37.

1349

Там же. Д. 160. Л. 126; Там же. Д. 169. Л. 217–218; Там же. Д. 183. Л. 1об—2об.

1350

Из истории немцев Казахстана: Сборник документов. Алматы — Москва, 1997. С. 108.

1351

Дрожжин С. Н. Указ. соч. С. 226.

1352

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 169. Л. 219; Там же. Д. 176. Л. 202; Там же. Д. 298. Л. 192.

1353

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 175. Л. 13.

1354

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 612. Л. 35.

1355

Там же. Д. 298. Л. 196–197, 232; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 175. Л. 13об.

1356

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 175. Л. 14.

1357

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 176. Л. 201об; Там же. Д. 183. Л. 1об—2, 240об; Из истории немцев Казахстана. С. 107.

1358

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 44. Л. 22, 33; Там же. Д. 136. Л. 45об; Там же. Д. 160. Л. 123об, 134; Там же. Д. 168. Л. 57, 120–129; Там же. Д. 217. Л. 184об.

1359

Там же. Д. 298. Л. 233.

1360

Шабаее Д. Указ. соч. С. 148.

1361

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 472. Л. 122.

1362

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 183. Л. 209–210; Там же. Д. 245. Л. 4, 17, 130–131; Там же. Д. 248. Л. 9; Там же. Д. 298. Л. 218, 233, 241, 259; Там же. Д. 471. Л. 286.

1363

Эстремальная ситуация (от лат. extremus — крайний) — внезапно возникшая ситуация, угрожающая или субъективно воспринимающаяся человеком как угрожающая жизни, здоровью, личностной целостности, благополучию. Кризисная ситуация (от грен. krisis — решение, поворотный пункт, исход) — это ситуация, требующая от человека значительного изменения представлений о мире и о себе за короткий промежуток времени. См.: Психология экстремальных ситуаций для спасателей и пожарных. / Под общей ред. Ю. С. Шойгу. М., 2007. С. 15, 20, 21.

1364

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 60. Л. 49об.

1365

Там же. Л. 49об, 92–93; Там же. Д. 74. Л. 207.

1366

Там же. Д. 59. Л. 20, 52–53, 156, 220; Там же. Д. 60. Л. 49об, 92–93, 202.

1367

Там же. Д. 74. Л. 30, 47, 207.

1368

Из истории немцев Казахстана. С. 103, 107–108, 110.

1369

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 25об-26, 32–32об, 154, 176–177, 224; Там же. Д. 176. Л. 194–194об, 195об; Там же. Д. 177. Л. 35об, 70; Там же. Д. 184. Л. 213; Там же. Д. 248. Л. 16.

1370

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 154, 178–179; Там же. Д. 183. Л. 64; Там же. Д. 248. Л. 16; Из истории немцев Казахстана. С. 103; Бердинских В. Указ. соч. С. 609.

1371

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 160. Л. 120–121; Там же. Д. 161. Л. 32; Там же. Д. 168. Л. 206; Там же. Д. 183. Л. 2—Зоб, 241; Там же. Д. 476. Л. 76; РГВА. Ф. 38660. Оп. 1. Д. 3. Л. 80об.

1372

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 156. Л. 165; Там же. Д. 184. Л. 212; Там же. Д. 248. Л. 314, 316.

1373

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 32, 36; Там же. Д. 248. Л. 314, 316.

1374

Бердинских В. Указ. соч. С. 603, 609.

1375

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 156. Л. 173, 220; Там же. Д. 161. Л. 32об, 36, 177–178; Там же. Д. 168. Л. 33, 152; Там же. Д. 176. Л. 195, 201об; Там же. Д. 177. Л. 37об, 91об, 135об—136об; Там же. Д. 183. Л. 64.

1376

Там же. Д. 160. Л. 112–113.

1377

Там же. Д. 169. Л. 85; Там же. Д. 248. Л. 16, 297.

1378

Там же. Д. 160. Л. 139–140; Там же. Д. 161. Л. 36; Там же. Д. 168. Л. 227.

1379

Там же. Д. 161. Л. 25–26, 33; Там же. Д. 168. Л. 245; Там же. Д. 183. Л. 2—Зоб, 64; Там же. Д. 265. Л. 127; Там же. Д. 547. Л. 206.

1380

Там же. Д. 156. Л. 346.

1381

Там же. Д. 547. Л. 212.

1382

Там же. Д. 298. Л. 198–199.

1383

Там же. Д. 248. Л. 290, 314.

1384

См.: Правда. 1946, 8 марта. С. 4; Известия. 1946, 8 марта. С. 3; Правда. 1946, 11 марта. С. 4; Комсомольская правда. 1946, 12 марта. С. 4; Правда. 1946, 14 марта. С. 1.

1385

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 217. Л. 293–295; Там же. Д. 248. Л. 16.

1386

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 217. Л. 295; Там же. Д. 248. Л. 297; Там же. Д. 265. Л. 69.

1387

Бердинских В. Указ. соч. С. 612–613.

1388

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 476. Л. 47.

1389

Там же. Д. 217. Л. 305–305об.

1390

Об утверждении Указов Президиума Верховного Совета РСФСР. Доклад Секретаря Президиума Верховного Совета РСФСР тов. П. В. Бахмурова // Известия. 1946, 26 июня. С. 2.

1391

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 265. Л. 84.

1392

Там же. Д. 455. Л. 297–299.

1393

Бердинских В. Указ. соч. С. 633–634.

1394

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 471. Л. 235, 287; Там же. Д. 472. Л. 123; Там же. Д. 476. Л. 204.

1395

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 248. Л. 316; Там же. Д. 476. Л. 74, 77.

1396

Там же. Д. 547. Л. 203, 213.

1397

Там же. Д. 547. Л. 215, 223–227, 243.

1398

Там же. Д. 547. Л. 11об—12, 25, 32–33, 112, 133, 162; Там же. Д. 552. Л. 63.

1399

Там же. Д. 547. Л. 215.

1400

Правда. 1950, 12 апреля. С. 2, 4; Там же. 1950, 13 апреля. С. 4; Там же. 1950, 15 апреля. С. 4.

1401

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 547. Л. 216, 224, 226.

1402

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 547. Л. 223–227, 244.

1403

Очевидно, имелась в виду ФРГ.

1404

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 547. Л. 201–202, 207, 214, 223–227.

1405

Там же. Д. 547. Л. 163, 169, 216, 250; Из истории немцев Казахстана. С. 180–181.

1406

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 547. Л. 124, 199, 215, 221, 243; Из истории немцев Казахстана. С. 181.

1407

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 160. Л. 109; Там же. Д. 176. Л. 149; Там же. Д. 834. Л. 248.

1408

Там же. Д. 547. Л. 38–39, 70, 72, 132, 193–194, 249.

1409

Там же. Д. 547. Л. 199, 220.

1410

Там же. Д. 834. Л. 68; Там же. Д. 950 (всё дело); Там же. Д. 949. Л. 11–12.

1411

Лиешин А. Я., Орлов И. Б. Пропаганда и политическая социализация // ОИ. 2008. № 1. С. 104.

1412

Раскулаченные крестьяне, сосланные в отдаленные районы страны на «трудпоселение».

1413

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 60. Л. 74, 173; Там же. Д. 74. Л. 30, 47; Там же. Д. 183. Л. 242.

1414

Спецконтингент «власовцы» включал в себя советских граждан, служивших в германских вооруженных формированиях, включая так называемую РОА (армия Власова), национальные легионы и полицию. Большая часть власовцев получила наказание в виде 6 лет ссылки.

1415

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 471. Л. 24–25.

1416

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 81.

1417

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 217. Л. 295; Д. 471. Л. 24–25; Там же. Д. 547. Л. 33.

1418

Лица, отправленные на спецпоселение согласно Указам Верховного Совета СССР от 21 февраля 1948 г. и 2 июня 1948 г. «О выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный паразитический образ жизни».

1419

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 472. Л. 17–18, 39, 107, 186.

1420

Там же. Д. 265. Л. 124.

1421

Безугольный А. Ю. Ни войны, ни мира: Положение на советско-турецкой границе и меры советского руководства по предотвращению турецкой угрозы в первый период Великой Отечественной войны // Военно-исторический архив. 2003. № 5. С. 58, 64–65.

1422

СССР и Турция. 1917–1979. М., 1981. С. 177, 182.

1423

Сенявская Е. С. Противники России… С. 48.

1424

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 547. Л. 212.

1425

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 36; Там же. Д. 168. Л. 85, 171, 245.

1426

См.: Дегоев В. В. Большая игра на Кавказе: история и современность. М., 2001. С. 313; Киняпина Н. С., Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России (вторая половина XVIII — 80-е годы XIX в.). М., 1984. С. 148, 153–158, 191–207.

1427

Катышева М. Уроки чеченского… Сборник материалов. Часть I. Мичуринск, 2006. С. 10.

1428

Ионг Л., де. Пятая колонна в Западной Европе. М., 2004. С. 166–167.

1429

Некрыч А. Наказанные народы // Родина. 1990. № 6. С. 32.

1430

Сабанчыев Х.-М. А. Возвращение на Родину: Восстановление автономии и национальное развитие балкарского народа (1957–2007 гг.). М., 2007. С. 7.

1431

Верт А. Россия в войне, 1941–1945. М., 2003. С. 114.

1432

Большевик (Энгельс). 1941, 30 августа. С. 1.

1433

Известия. 1946, 26 июня. С. 2.

1434

Ликвидированы: Калмыцкая АССР, Чечено-Ингушская АССР и Карачаевская АО; преобразованы: Кабардино-Балкарская АССР — в Кабардинскую АССР, Крымская АССР — в Крымскую область; изменились внешние границы РСФСР и Грузинской ССР, административные границы ряда регионов РСФСР, названия многих населенных пунктов в местах выселений.

1435

См.: Политическая карта СССР. М., Учпедгиз, 1945; Политико-административная карта СССР. М., ГУГК при СМ СССР, 1946; и др.

1436

Conquest R. The Nation Killers. London, 1970. P. 11.

1437

Некрыч А. Наказанные народы // Родина. 1990. № 6. С. 32.

1438

Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 205, 255.

1439

Канада до 1947 г. являлась британским доминионом.

1440

См.: Conrat М., Conrat R. Executive Order 9066: The Internment of 110,000 Japanese Americans. San Francisco, 1972; Robinson G. By Order of the President: FDR and the Internment of Japanese Americans. Harvard, 2001; Sunahara A. G. The Politics of Racism: The Uprooting of Japanese Canadians during the Second World War. Ottawa, 2000; Knight R., Koizumi M. A Man of Our Times: The Life-History of a Japanese-Canadian Fisherman. Vancouver, 1976.

1441

Сенявская Е. С. Противники России… С. 215.

1442

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 64. Л. 1.

1443

Полян П. Указ. соч. С. 120–121.

1444

Максимов К. Н. Великая Отечественная война: Калмыкия и калмыки. М., 2007. С. 351, 325.

1445

Максимов К. Н. Указ. соч. С. 315; Кирсанов Н. А., Дробязко С. И. Указ. соч. С. 68; Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных. С. 22–23.

1446

Максимов К. Н. Указ. соч. С. 228.

1447

По принятой в те годы терминологии, «бандпроявления» включали в себя нападения на офицерский, сержантский и рядовой состав Красной армии, сотрудников НКВД и совпартработников, а также нападения на государственные и колхозные учреждения, в том числе с целью ограбления.

1448

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 43. Л. 47, 60.

1449

Вылцан М. А. Депортация народов в годы Великой Отечественной войны // Этнографическое обозрение. 1995. № 3. С. 33.

1450

Сталин И. В. Собрание сочинений. М., 1947. Т. 5. С. 277–278.

1451

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 169. Л. 82.

1452

Бердинских В. А. Указ. соч. С. 59.

1453

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 160. Л. 126–127; Там же. Д. 161. Л. 180; Там же. Д. 177. Л. 119.

1454

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 160. Л. 126–127; Там же. Д. 161. Л. 143об, 173, 175, 180; Там же. Д. 176. Л. Зоб; Там же. Д. 177. Л. 19–20, 136об.

1455

Там же. Д. 161. Л. 176; Там же. Д. 176. Л. 7–7об, 43–44, 84об, 91об.

1456

Там же. Д. 160. Л. 143, 159; Там же. Д. 161. Л. 179; Там же. Д. 177. Л. 93, 104об, 152.

1457

Там же. Д. 177. Л. 3.

1458

Убушаев В. Б., Убушаев К. В. Калмыки: выселение, возвращение, возрождение. 1943–1959 гг. Элиста, 2007. С. 256.

1459

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 248. Л. 10, 15–16.

1460

Андраев Д. Л.-Г. Горькое прозрение наступило позже // В кн.: Бодаев П. О. Боль памяти. Элиста, 1999. С. 213–214.

1461

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 153–154, 174; Там же. Д. 169. Л. 82–83.

1462

Там же. Д. 161. Л. 154, 175; Там же. Д. 169. Л. 82–83.

1463

Там же. Д. 169. Л. 82.

1464

Там же. Л. 80–81, 83.

1465

Советская повседневность и массовое сознание. С. 420–421.

1466

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 169. Л. 83.

1467

Там же. Л. 83–84.

1468

Там же. Л. 84–85.

1469

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 216

1470

Сталинские депортации. С. 428–429.

1471

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 152–153; Там же. Д. 169. Л. 85.

1472

См.: Басхаев А. Н. Ойрат-калмыки: XII–XIX вв. (история и культура калмыцкого народа с древнейших времен до начала XIX века). Элиста, 2007.

1473

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 152, 176.

1474

Там же. Л. 152.

1475

Там же. Д. 161. Л. 153; Там же. Д. 169. Л. 83.

1476

Там же. Д. 161. Л. 153–154.

1477

Там же. Д. 161. Л. 152; Там же. Д. 177. Л. 158об.

1478

Там же. Д. 161. Л. 173–174.

1479

Там же. Д. 161. Л. 170, 180; Там же. Д. 176. Л. 136–137.

1480

Там же. Д. 161. Л. 192.

1481

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 214–215, 222.

1482

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 169. Л. 80–81; Там же. Д. 248. Л. 13–14.

1483

В тексте сделан пропуск — возможно, имеется в виду И. В. Сталин.

1484

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 161. Л. 159–160; Там же. Д. 248. Л. 14.

1485

Там же. Д. 248. Л. 14.

1486

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 222–223.

1487

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 248. Л. 14.

1488

Там же. Д. 161. Л. 154; Там же. Д. 169. Л. 85.

1489

Там же. Д. 298. Л. 199–200.

1490

Там же. Д. 248. Л. 295–296.

1491

См.: Известия. 1946, 14 февраля. С. 1–5.

1492

Там же. Д. 248. Л. 294, 297; Там же. Д. 298. Л. 196–197.

1493

Там же. Д. 248. Л. 294; Там же. Д. 298. Л. 194, 196–197.

1494

Там же. Д. 298. Л. 200.

1495

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 216–217.

1496

Там же. С. 217–219.

1497

Там же. С. 219.

1498

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 248. Л. 15.

1499

Известия. 1946, 26 июня. С. 2.

1500

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 265. Л. 68.

1501

Там же. Д. 265. Л. 68–69, 86–87.

1502

Там же. Д. 248. Л. 15.

1503

Там же. Д. 248. Л. 16; Там же. Д. 265. Л. 69.

1504

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 220–221.

1505

Годаев И. О. Борьба представителей калмыцкого народа за гражданские права народа в условиях депортации // Восстановление национальной государственности репрессированных народов России. Элиста, 2006. С. 233.

1506

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 220–221.

1507

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 245. Л. 4, 172об; Там же. Д. 434. Л. 22.

1508

Там же. Д. 455. Л. 46; Там же. Д. 547. Л. 198–199, 204, 210–212, 219, 222, 244.

1509

Там же. Д. 217. Л. 330; Там же. Д. 434. Л. 4–5; Там же. Д. 457. Л. 1–2; Там же. Д. 552. Л. 60; Там же. Д. 949. Л. 123.

1510

О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС И. С. Хрущева XX съезду КПСС 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 152.

1511

Годаев И. О. Борьба представителей калмыцкого народа за гражданские права народа в условиях депортации // Восстановление национальной государственности репрессированных народов России. Элиста, 2006. С. 234.

1512

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 221.

1513

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 612. Л. 49–50, 76; Там же. Д. 834. Л. 248, 252, 270, 272–274, 277, 290–291, 297.

1514

Там же. Д. 949. Л. 11.

1515

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 221–222.

1516

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 925. Л. 128–130; Там же. Д. 834. Л. 250–268, 275–285.

1517

Там же. Д. 925. Л. 125–127.

1518

Запариванный Р. И. Восстановление национальной автономии калмыцкого народа 1953–1958 гг.: Дис… канд. ист. наук. Элиста, 2006. С. 63–66, 85.

1519

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 217.

1520

Максимов К. Н. Указ. соч. С. 130–131, 138, 299.

1521

Андраев Д. Л.-Г. Указ. соч. С. 222.

1522

Сенявская Е. С. Противники России… С. 79.

1523

Дрожжин С. Н. Указ. соч. С. 165, 179.

1524

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 89–90, 94.

1525

Там же. С. 91, 96–97.

1526

Кринко Е. Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга // Кавказский сборник. Т. 3 (35). М., 2006. С. 108.

1527

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 97.

1528

Мюллер Н. Вермахт и оккупация: 1941–1944 гг. М., 1974. С. 258.

1529

Кринко Е. Ф. Кавказ в планах Альфреда Розенберга. С. 107–109.

1530

Дрожжин С. Н. Указ. соч. С. 165, 179.

1531

Kunz, Norbert. Die Krim unter deutscher Herrschaft (1941–1944): Germanisierungsutopie und Besatzungsrealitat. Darmstadt, 2005. S. 41–73.

1532

Пиори И. С. Крымская Готия (очерки этнической истории населения Крыма в позднеримский период и раннее средневековье). Киев, 1990.

1533

РГВА. Ф. 1363к. Оп. 1. Д. 68. Л. 242–242об.

1534

Риббентроп И. фон. Между Лондоном и Москвой: Воспоминания и последние записи. М., 1996. С. 180–183.

1535

«…Уничтожить Россию весной 1941 г.». С. 85.

1536

Сенявская Е. С. Противники России… С. 79.

1537

Дрожжин С. Н. Указ. соч. С. 186.

1538

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 92. Л. 100; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 744. Л. 96.

1539

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 75.

1540

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 30, 37.

1541

Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 5. Л. 348–350; Там же. Д. 54. Л. 446; Там же. Д. 56. Л. 373.

1542

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 96. Л. 168–169; Там же. Д. 167. Л. 17–18, 31, 33; Там же. Д. 310. Л. 20–24.

1543

От лат. «Ruthenia» — «Русь».

1544

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л.; Там же. Д. 136. Л. 75.

1545

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Там же. Д. 136. Л. 6, 75; Там же. Д. 167. Л. 15, 19–20; Там же. Д. 172. Л. 8; Там же. Д. 253. Л. ISO-181; РГВА. Ф. 1358. Оп. 1. Д. 13. Л. 19; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 309. Д. 71. Л. 241; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 15. Д. 2. Л. 15об; Там же. Д. 4. Л. 11–11об; Боголепов И. В отмщение за Мадрит. Б.м., 1977. С. 119.

1546

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284. Л. 16; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 13. Д. 13. Л. 3.

1547

Dawidowicz, Lucy. The War Against the Jews, 1933–1945. Bantam, 1986. P. 403.

1548

Деметер EL., Бессонов H., Кутенков В. История цыган — новый взгляд. Воронеж, 2000. С. 217.

1549

РГВА. Ф. 550к. Оп. 5. Д. 3. Л. 23а-23б.

1550

ГЦМСИР. ГИК 40018/23.

1551

Родионов В. Расовые мифы нацизма. М., 2010. С. 60.

1552

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 38. Л. 104, 109; Там же. Д. 95. Л. 154; ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 85. Л. 2–2об.

1553

Проблеме румынской оккупации посвящен отдельный параграф книги.

1554

От войны к миру: СССР и Финляндия. С. 303, 285.

1555

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 92. Л. 78.

1556

От войны к миру: СССР и Финляндия. С. 179.

1557

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 54; Там же. Оп. 125. Д. 167. Л. 14.

1558

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 61. Л. ЗбОоб.

1559

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 168. Л. 17.

1560

Сенявская Е. С. Противники России… С. 182.

1561

Романько О. В. Указ. соч. С. 61.

1562

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 86; РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 242об.

1563

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 95. Л. 45–46; Там же. Д. 136. Л. 73–74, 79; Там же. Д. 166. Л. 90об, 129; Там же. Д. 253. Л. 113об; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 104. Л. 11об.

1564

Ерин М. Е. Советское руководство в восприятии нацистской верхушки в годы Второй мировой войны // ВИ. 2011. № 2. С. 94.

1565

РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 268. Л. 8а.

1566

ГАРФ. Ф. 5759. Оп. 1. Д. 86. Л. 2–3.

1567

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 3, 36.

1568

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 14. Л. 20.

1569

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 90об, 128–129.

1570

Там же. Л. 128–129; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 14. Л. 20.

1571

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 130.

1572

Штрик-Штрикфельдт В. К. Против Сталина и Гитлера. Франк-фурт-на-Майне, 1975. С. 111–114.

1573

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 46–47.

1574

Крикунов П. Казаки: Между Гитлером и Сталиным: Крестовый поход против большевизма. М., 2006. С. 7.

1575

Мюллер Н. Указ. соч. С. 104.

1576

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 8; Там же. Ф. 1358. Оп. 3. Д. 53. Л. 1.

1577

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 251. Л. 67; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 309. Д. 170. Л. 181, 192; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 3. Л. 2–3.

1578

РГВА. Ф. 1358. Оп. 4. Д. 42. Л. 5; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 6. Л. 17; Там же. Д. 16. Л. 9.

1579

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 126.

1580

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. С. 360–364.

1581

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 309. Д. 170. Л. 428.

1582

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 32; Там же. Д. 94. Л. 54–56; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 47.

1583

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 194; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 104. Л. 11.

1584

Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: От британской к австро-баварской «расе господ». СПб., 2003. С. 189.

1585

Родионов В. Указ. соч. С. 22.

1586

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 91. Л. 207.

1587

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 130; РГВА. Ф. 1323. Оп. 2. Д. 264. Л. 11об; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 104. Л. 11об.

1588

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 249. Л. 11–12; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 109. Л. 64.

1589

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 44. Л. 9–42; Там же. Оп. 5. Д. 17. Л. 11–12, 16; Там же. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 562; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 19. Д. 6. Л. 1об—2.

1590

Штрик-Штрикфельдт В. К. Указ. соч. С. 333.

1591

Коренюк Н. Трудно жить с мифами: Генерал Власов и Русская освободительная армия // Огонек. 1990. № 46. С. 31.

1592

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 159, 160–171, 183.

1593

Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. Лондон, 1990. С. 89.

1594

Armstrong, John. Op. cit. P. 143.

1595

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 11.

1596

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 122; РГВА. Ф. 504. Оп. 1. Д. 14. Л. 4об—5; Там же. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 67–68.

1597

РГАСПИ. Оп. 125. Д. 166. Л. 89об-90об.

1598

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 17–18.

1599

Там же. Л. 17; Там же. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 235, 240об-241.

1600

«Daugavas Vestnesis» — лат. «Даугавский вестник».

1601

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 36–37.

1602

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 104. Л. 164.

1603

Там же. Д. 59. Л. 365.

1604

Шкаровский М. В. Крест и свастика: Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2007. С. 464.

1605

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 11; Там же. Д. 92. Л. 130; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 619. Л. 11; Там же. Д. 728. Л. 51; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 7. Л. 578, 615–616.

1606

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. 10.

1607

Шкаровский М. В. Крест и свастика… С. 465.

1608

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 167. Л. И; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 4.

1609

Лысенко А. Е. Указ. соч. С. 46.

1610

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 744. Л. 96.

1611

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 93. Л. 17.

1612

Armstrong, John. Op. cit. P. 57–58.

1613

НА ПРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 9. Д. 5. Л. 7°6–8.

1614

Armstrong, John. Op. cit. P. 57–58.

1615

Ibid. P. 153.

1616

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 618. Л. 19.

1617

Reitlinger, Gerald. The SS: Alibi of a Nation. P. 199.

1618

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства… С. 90.

1619

Обозный К. П. История Псковской православной миссии 1941_1944 гг. м., 2008. С. 414, 527.

1620

Политика Третьего рейха по отношению к Русской Православной Церкви в свете архивных материалов: Сб. док. М., 2003. С. 215, 313.

1621

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 2–3; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 309. Д. 170. Л. 190; Лысенко А. Е. Указ. соч. С. 46–47.

1622

Armstrong, John. Op. cit. P. 159.

1623

Петрушко В. И. Указ. соч. С. 249–250.

1624

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 2. Д. 36. Л. 4–6.

1625

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 47–48.

1626

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 3–4; Бакаева Э. П. Буддизм в Калмыкии. Историко-этнографические очерки. Элиста, 1994. С. 19.

1627

Шкаровский М. В. Крест и свастика… С. 479, 481.

1628

Кудряшов С. Предатели, «освободители» или жертвы войны?: Советский коллаборационизм (1941–1942) // Свободная мысль. 1993. № 14. С. 87.

1629

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 94. Л. 48.

1630

Романько О. В. Мусульманские легионы Третьего рейха. С. 41–43, 47.

1631

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии. 1933–1945 гг. М., 2002. С. 389, 390, 419.

1632

РГВА. Ф. 1275. Оп. 2. Д. 96а. Л. 59об.

1633

Там же. Л. 59.

1634

Дембицкий Н. П. Судьбы пленных // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 249.

1635

Романько О. В. Указ. соч. С. 65.

1636

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 76; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 309. Д. 169. Л. 262.

1637

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 48; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 143. Л. 216; Там же. Оп. 11 309. Д. 191. Л. 143–144.

1638

Гречко А. А. Указ. соч. С. 243.

1639

Решин Л. «Казаки» со свастикой // Родина. 1993. № 2. С. 71.

1640

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. М., 1984. С. 107.

1641

O’Connor, Kevin. Op. cit. P. 121.

1642

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 605. Л. 43; Там же. Д. 742. Л. 46; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 5; Там же. Д. 168. Л. 30–31.

1643

Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 213.

1644

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 37.

1645

Misiunas, Romuald; Taagepera, Rein. Op. cit. P. 57–58.

1646

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 69–70, 76; Там же. Д. 146. Л. 77; Там же. Д. 172. Л. 15;

1647

Там же. Д. 172. Л. 15об.

1648

Толмачева А. В. Боевой и численный состав и потери вооруженных сил противоборствующих сторон на советско-германском фронте в годы Великой Отечественной войны: 1941–1945 гг.: Дис… канд. ист. наук. Красноярск, 2006. С. 77, 87.

1649

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 146. Л. 52; ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 63. Л. 56; Иванов В. Е. Указ. соч. С. 54; Романько О. В. Указ. соч. С. 48.

1650

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 65–66.

1651

Крысин М. Ю. Кого в Прибалтике провозглашают героями // ВИЖ. 2001. № 5. С. 75.

1652

Эстония: Кровавый след нацизма. С. 6.

1653

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 126. Л. 6; Там же. Оп. 125. Д. 165. Л. 12–13, 32–34; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1045. Л. 51; РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 199; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 59. Л. 362об-363, 369об; Там же. Д. 61. Л. 163; Там же. Д. 104. Л. 604.

1654

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 71–75; Там же. Д. 172. Л. 16; Там же. Д. 173. Л. 27–28; Там же. Д. 253. Л. 24; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 19. Л. 39; Там же. Д. 448. Л. 39; Там же. Д. 450. Л. 62; Там же. Д. 721. Л. 35, 40; Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 12. Л. 88об; Там же. Д. 46. Л. 820; Там же. Д. 44. Л. 287; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 10. Д. 516. Л. 14; Романько О. В. Указ. соч. С. 49, 60.

1655

Дембицкий Н. П. Указ. соч. С. 250.

1656

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 165. Л. 32–34, 71–75; Катусев А. Ф., Оппоков В. Г. Движение, которого не было, или История власовского предательства // ВИЖ. 1991. № 4. С. 22.

1657

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 47; Там же. Д. 172. Л. 16; Там же. Д. 251. Л. 7; Там же. Оп. 88. Д. 135. Л. 28; Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 721. Л. 39; Там же. Д. 1048. Л. 12.

1658

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 54. Л. 9; Там же. Д. 9. Л. 108, 116.

1659

Мюллер Н. Указ. соч. С. 267.

1660

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 389, 390, 419.

1661

Романько О. В. Указ. соч. С. 68, 70.

1662

Трушноеич Я. А. Русские в Югославии и Германии в 1941–45 гг. // Новый часовой. 1994. № 2. С. 165.

1663

Материалы и документы ОДНР. Нью-Йорк, 1966. Т. 1. С. 44.

1664

РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 44. Л. 620–621.

1665

Косик В. Указ. соч. С. 435.

1666

Неотвратимое возмездие… С. 108–109.

1667

Armstrong, John. Op. cit. P. 143.

1668

Цит. по: Шаститко П. М. Обреченные догмы. М., 2002. С. 201.

1669

Соколов А. К. Методологические основы исчисления потерь населения СССР в годы Великой Отечественной войны // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб., 1995. С. 22.

1670

Россия и СССР в войнах XX века. С. 231.

1671

Первышин В. Г. Людские потери в Великой Отечественной войне // ВИ. 2000. № 7. С. 116.

1672

Соколов А. К. Указ. соч. С. 22.

1673

Reitlinger, Gerald. The House Built on Sand. P. 98.

1674

Сб. сообщений Чрезвычайной государственной комиссии… С. 429, 444–447.

1675

Новикова И. Н. «Национальный фактор» во внешней политике Германии в годы Первой мировой войны // Беларусь і Германія: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Мінск, 2004. С. 154, 156–158.

1676

Dallin, Alexander. Odessa, 1941–1944: A Case Study of Soviet Territory under Foreign Rule. Iaşi — Oxford — Portland, 1998. P. 56, 58.

1677

Савченко B. A., Филиппенко A. A. Оборона Одессы: 73 дня героической обороны города. М., 2011. С. 24.

1678

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 56.

1679

Левит И. Э. Политика фашистской диктатуры Антонеску на временно оккупированной территории СССР // История СССР. 1984. № 5. С. 128.

1680

Не считая марионеточной Словакии.

1681

Проживающие на юге Балканского полуострова романоязычные народы (аромуны, меглениты и пр.).

1682

Колкер Б. М., Левит И. Э. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения (сентябрь 1939 — июнь 1941). М., 1971. С. 181–183.

1683

Dobrinescu V. F. Batalia diplomatica pentru Basarabia: 1918–1940. Ia§i, 1991. P. 166–168; Idem. Basarabia in anii celui de al doilea razboi mondial: 1939–1947. Iaşi, 1995. P. 216–221.

1684

Dallin, Alexander.Op. cit. P. 58–59.

1685

Левит И. Э. Политика фашистской диктатуры Антонеску… С. 129.

1686

Новоселов А. Румынская оккупация Транснистрии: вопросы политического статуса // Забытый агрессор: Румынская оккупация Молдавии и Транснистрии: Сб. ст. М., 2010. С. 9, 16.

1687

Левит И. Э. Политика фашистской диктатуры Антонеску… С. 129.

1688

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 57, 61.

1689

Колкер Б. М., Левит И. Э. Указ. соч. С. 190–191.

1690

Левит И. Э. Политика фашистской диктатуры Антонеску… С. 129.

1691

Новоселов А. Указ. соч. С. 19.

1692

I Documenti Diplomatic! Italiani: Nona serie: 1939–1943: Volume VII (24 aprile — 11 dicembre 1941). Roma, 1987. P. 687.

1693

Ibid: Volume VIII (12 dicembre 1941–20 luglio 1942). Roma, 1988. P. 507.

1694

Новоселов А. Указ. соч. С. 11.

1695

Левченко Ю. Утвердження адміністративно-територіального поділу України під час окупації 1941–1942 рр. // Наукові записки Тернопільського національного педагогічного університету імені Володимира Гнатюка. Сер. Історія. 2013. Вип. 1. Ч. 2. С. 43.

1696

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 58–59, 61, 76, 82.

1697

НА ПРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 7. Л. 1, 3об.

1698

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 79–80, 88, 172.

1699

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 9.

1700

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 114.

1701

РГАСПИ. Ф. M-l. Оп. 6. Д. 214. Л. 24–26.

1702

Левит И. Э. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР: Истоки, планы, реализация. Кишинев, 1981. С. 288–293, 304, 311–315.

1703

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 86–87.

1704

Левит И. Э. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР. С. 295–296, 306.

1705

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 5. Л. 5; Там же. Д. 18. Л. 3об.

1706

Остащук B. I. Деякi аспекти историчної освiти та науки в перiод румунської окупацiї в Одесi (1941–1944 рр.) // Наукові праці: Iсторiя. Миколаїв, 2010. Вип. 108. Т. 121. С. 41.

1707

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 81.

1708

Крикун В. I. Освiта в перiод румунської окупацiї в Одесi в 1941–1944 роки // Інтелігенція і влада: Громадсько-політичний науковий збірник. Серія: Історія. Одеса, 2006. Вип. 6. С. 101.

1709

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 214. Л. 29–30.

1710

Там же. Л. 27.

1711

Остащук B. I. Указ. соч. С. 42.

1712

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 1, 3, 8.

1713

Там же. Д. 2. Л. 4.

1714

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 88.

1715

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 12.

1716

Савченко В. А., Филиппенко А. А. Оборона Одессы: 73 дня героической обороны города. М., 2011. С. 25.

1717

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 12; Там же. Д. 2. Л. 3.

1718

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 214. Л. 26; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 2. Л. 7; Там же. Д. 3. Л. 4; Там же. Д. 18. Л. 3об.

1719

Савченко В. А., Филиппенко А. А. Указ. соч. С. 26.

1720

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 88.

1721

Остащук В. I. Указ. соч. С. 41.

1722

Там же. С. 41, 43.

1723

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 3. Л. 3; Там же. Д. 18. Л. 6.

1724

Моторна I. B. Питання репатрiацiї румунiв у Транснiстрiю: до постановки проблеми // Одеський нацiональний унiверситет імені І.І. Мечникова. Записки Історичного факультету. Випуск 22. Одеса, 2011. С. 140–141.

1725

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 89–90.

1726

Моторна I. В. Указ. соч. С. 142–144.

1727

Левит И. Э. Политика фашистской диктатуры Антонеску… С. 132; Он же. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР. С. 272.

1728

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 89.

1729

Шорников П. М. Указ. соч. С. 166–167.

1730

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 199. Л. 13–14.

1731

Степанов В. П. Этническая политика Румынии в Бессарабии и левобережье Поднестровья, 1933–1944 гг. (на примере украинского населения) // Восточная политика Румынии в прошлом и настоящем (конец XIX — начало XXI вв.): Сб. докл. междунар. науч. конф. М., 2011. С. 189–190.

1732

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 176.

1733

РГАСПИ. Ф. M-l. Оп. 6. Д. 214. Л. 26.

1734

Михайлуца Н. Деятельность румынской православной миссии в губернаторстве «Транснистрия» (осень 1941 — весна 1944 годов) // Забытый агрессор: Румынская оккупация Молдавии и Транснистрии: Сб. ст. М., 2010. С. 100–101, 111.

1735

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 5. Л. 1об.

1736

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 89.

1737

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 17–18, 20; Там же. Д. 5. Л. 3об.

1738

Михайлуца Н. Указ. соч. С. 92–93.

1739

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 5. Л. 2.

1740

Михайлуца Н. Указ. соч. С. 98.

1741

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 20; Там же. Д. 2. Л. 2об; Там же. Д. 5. Л. 4; Там же. Д. 18. Л. 3об.

1742

Михайлуца Н. Указ. соч. С. 105, 109.

1743

Armstrong, John. Op. cit. P. 205.

1744

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 194.

1745

РГВА. Ф. 492к. Оп. 1. Д. 11. Л. 5–6, 38; Там же. Д. 12. Л. 56.

1746

Михайлуца M. I. Органiзацiя релiгiйного життя в губернаторствi Транснiстрiя (1941–1944 рр.) // Український історичний журнал. 2011. № 2. С. 82.

1747

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 214. Л. 27.

1748

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 193.

1749

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 10, 13–14.

1750

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 195.

1751

Степанов В. П. Указ. соч. С. 190–192.

1752

РГВА. Ф. 492к. Оп. 1. Д. 11. Л. 38.

1753

Остащук B. I. Указ. соч. С. 41.

1754

РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 214. Л. 27; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 10; Armstrong, John. Op. cit. P. 205–206.

1755

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 79–80, 83.

1756

Ibid. P. 197–198.

1757

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 2. Л. 4.

1758

РГАСПИ. Ф. M-l. Оп. 6. Д. 214. Л. 26.

1759

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 80–81.

1760

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 7. Л. 4.

1761

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 66.

1762

Новоселов А. Указ. соч. С. 16.

1763

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 2. Л. 3–4, 7; Там же. Д. 3. Л. 4; Dallin, Alexander. Op. cit. P. 197.

1764

Шорников П. М. Указ. соч. С. 166–170.

1765

Armstrong, John. Op. cit. P. 205–206.

1766

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 3. Л. 3.

1767

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 72, 74–75.

1768

РГАСПИ. Ф. M-l. Оп. 6. Д. 214. Л. 27.

1769

Territorial Revisionism and the Allies of Germany in the Second World War: Goals, Expectations, Practices. / Ed. by Marina Cattaruzza, Stefan Dyroff, and Dieter Langewiesche. New York — Oxford, 2013. P. 10.

1770

Шорников П. М. Указ. соч. С. 167.

1771

Dallin, Alexander. Op. cit. P. 243.

1772

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 7. Л. 4°6.

1773

Левит И. Э. Политика фашистской диктатуры Антонеску… С. 134.

1774

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 10; Там же. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 68. Л. 244.

1775

Mack Smith, Denis. Mussolini’s Roman Empire. London, 1976. P. 227.

1776

I Documenti Diplomatici Italiani: Nona serie: 1939–1943: Volume VII. P. 63–64.

1777

Филатов Г. С. Восточный поход Муссолини // Крестовый поход на Россию: Сб. ст. М., 2005. С. 20–21, 89.

1778

Армстронг Дж. Указ. соч. С. 316.

1779

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 1. Л. 4–9; Там же. Д. 3. Л. 5; Там же. Д. 15. Л. 1об.

1780

Mack Smith, Denis. Op. cit. P. 244.

1781

I Documenti Diplomatici Italiani: Nona serie: 1939–1943: Volume VII. P. 687.

1782

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 284.Л. 4–7, 10–11; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 172. Л. 95.

1783

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 99. Л. 19/41.

1784

Гилязов И. А. Легион «Идель-Урал». M., 2009. С. 14.

1785

СССР и Турция, 1917–1979. / Отв. ред. М. А. Гасратян, П. П. Моисеев. М., 1981. С. 170–174.

1786

Безугольный А. Ю. Ни войны, ни мира… С. 58, 64–65.

1787

АВП РФ. Ф. 08. Оп. 10. П. 32. Д. 173. Л. 94, 100; Там же. Ф. 100 «г». Оп. 1. П. 4. Д. 35. Л. 14; Архив ИВР РАН. Р. II. Оп. 1. Д. 373. Л. 26.

1788

Административный центр — г. Шэньян (Мукден).

1789

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 29. П. 195. Д. 62. Л. 4; Там же. Д. 68. Л. 27.

1790

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 587. Л. 226.

1791

Урсынович С. Религии туземных народностей Сибири. С. 69–70.

1792

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 152. Д. 29. Л. 42; Там же. Д. 116. Л. 66; Манжигинэ. Против пропаганды националистической идеологии в Бурят-Монголии и гнилого либерализма по отношению к ней // Революционный Восток. 1932. № 1–2 (13–14). С. 251–252.

1793

РГВА. Ф. 34232. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.

1794

Ростовцев А. Зашевелился… будда // Безбожник. 1932. № 15. С. 18.

1795

Ангаева С. П. Буддизм в Бурятии и Агван Доржиев. Улан-Удэ, 1999. С. 37–39.

1796

Подробнее об этом см.: Кузьмин С. Л. История барона Унгерна: Опыт реконструкции. М., 2011. Главы 14 и 15.

1797

Росов В. А. Николай Рерих: Вестник Звенигорода: Экспедиции Н. К. Рериха по окраинам пустыни Гоби. Книга I: Великий План. СПб.; М., 2002. С. 24.

1798

Жамаганова Д. В. Некоторые аспекты влияния политического фактора на формирование и трансформацию идеи панмонголизма // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии. Т. IV. История. Философия. Социология. Филология. Искусство. Мат. Межд. науч. конф. Улан-Удэ, 2000. С. 162.

1799

Росов В. А. Указ. соч. С. 25.

1800

Ринчино. К вопросу о национальном самоопределении Монголии в связи с задачами китайской революции // Революционный Восток. 1927. № 2. С. 74.

1801

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 29. П. 195. Д. 75. Л. 2; Там же. Ф. 08. Оп. 10. П. 32. Д. 173. Л. 94.

1802

Сб. директив Бурят-Монгольского обл. Комитета ВКП(б) по вопросам национально-культурного строительства. Верхнеудинск, 1932. С. 3.

1803

Мункин Д. Национально-культурное строительство Бурятии на новом этапе (К пленуму Обкома ВКП(б) // Вестник Института культуры. 1931. № 1. С. 10.

1804

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 579. Л. 69; Там же. Д. 1856. Л. 60–61.

1805

Панчен-лама — второй по рангу буддийский священнослужитель после далай-ламы в школе Гелуг тибетского буддизма. Панчен-лама IX — Тубден Чокьи Ньима (1883–1937).

1806

Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. СПб., 2006. С. 262.

1807

Ya Hanzhang. Biographies of the Tibetan Spiritual Leaders Panchen Erdenis. Beijing, 1994. P. 258–265.

1808

АВП РФ. Ф. 08. Оп. 9. П. 19. Д. 101. Л. 18.

1809

Андреев А. И. Указ. соч. С. 312–313, 298.

1810

Герасимова К. М. Обновленческое движение бурятского ламаистского духовенства (1917–1930 гг.). Улан-Удэ, 1964. С. 121.

1811

РГВА. Ф. 34232. Оп. 1. Д. 3. Л. 50.

1812

АВП РФ. Ф. 08. Оп. 9. П. 19. Д. 101. Л. 19–20.

1813

Росов В. А. Указ. соч. С. 49.

1814

Монгольская народно-революционная партия (МНРП) — просоветская партия, правившая в МНР с 1921 г.

1815

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 587. Л. 226; АВП РФ. Ф. 0111. Оп. 10. П. 131. Д. 24. Л. 6–7, 100.

1816

Росов В. А. Указ. соч. С. 51.

1817

РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 842. Л. 216–217; АВП РФ. Ф. 04. Оп. 29. П. 194а. Д. 56. Ч. V. Л. 40; Там же. П. 197а. Д. 105. Л. 14; Там же. Ф. 0111. Оп. 8. П. 123. Д. 68. Л. 24; РГВА. Ф. 25895. Оп. 1. Д. 842. Л. 146, 177, 219.

1818

Росов В. А. Указ. соч. С. 47.

1819

АВП РФ. Ф. 08. Оп. 9. П. 19. Д. 101. Л. 18–19.

1820

Росов В. А. Указ. соч. С. 51, 47.

1821

АВП РФ. Ф. 08. Оп. 12. П. 81. Д. 156. Л. 203.

1822

Там же. Д. 157. Л. 95.

1823

Ya Hanzhang. Op. cit. P. 271–272.

1824

Ныне — Хух-Хото (административный центр китайского региона Автономный Район Внутренняя Монголия).

1825

Ya Hanzhang. Op. cit. P. 273–274, 278, 280.

1826

Росов В. А. Указ. соч. С. 43.

1827

Лузянин С. Г. Россия — Монголия — Китай: Внешнеполитические отношения в 1911–1946 гг.: Дис… докт. ист. наук. М., 1997. С. 271.

1828

Росов В. А. Указ. соч. С. 46.

1829

АВП РФ. Ф. 08. Оп. 12. П. 81. Д. 156. Л. 190–191.

1830

ВКП(б), Коминтерн и Япония. С. 20.

1831

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 587. Л. 75.

1832

РГВА. Ф. 32114. Оп. 1. Д. 2. Л. 14.

1833

Там же.

1834

Религии Японии // Безбожник. 1928. № 3. С. 5–7.

1835

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 153. Д. 29. Л. 42.

1836

Переписка японских и сибирских церковников // Безбожник. 1934. № 10. С. 9.

1837

Долотое А. Ламаизм и война. Верхнеудинск, 1932. С. 4–6.

1838

Халудоров Т. В. Политические аспекты идеологии панмонголизма: Дис… канд. полит, наук. М., 2005. С. 121.

1839

Просуществовало до 1945 г.

1840

Халудоров Т. В. Указ. соч. С. 121.

1841

Там же. С. 118, 123, 125.

1842

Дашидондобэ О. Указ. соч. С. 26.

1843

Там же. С. 29.

1844

Кандидов Б. Религиозные организации как агентура японского империализма // Антирелигиозник. 1937. № 7. С. 30.

1845

Дашидондобэ О. Указ. соч. С. 21.

1846

Очир Э. Указ. соч. С. 96.

1847

Ербанов Е. М. Доклад о проекте Конституции Бурят-Монгольской АССР. Конституция (Основной Закон) Бурят-Монгольской Автономной Советской Социалистической Республики. Улан-Удэ, 1937. С. 12.

1848

Длинный шарф, один из буддийских ритуальных символов, демонстрирующих в том числе гостеприимство.

1849

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 15–16, 18–19.

1850

Сафронова Е. С. Буддизм в России. М., 1998. С. 78.

1851

Kolarz, Walter. Religion in the Soviet Union. P. 448–449.

1852

Бугаев Ю. Буддизм в Японии // Япония сегодня. 2008. № 2. С. 5.

1853

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 79–80.

1854

Бугаев Ю. Указ. соч. С. 5.

1855

Маннанов М. А. Япония в военно-политических планах СССР накануне и в годы Второй мировой войны // Россия и мир: вызовы времени. Материалы Междунар. науч. — практ. конф. «Вторая мировая война в зеркале современности». Ч. 1. Уфа, 2005. С. 132–133.

1856

Герасимова К. М. Указ. соч. С. 141.

1857

Халудоров Т. В. Указ. соч. С. 110.

1858

Ангаева С. П. Указ. соч. С. 38–39.

1859

Сенявская Е. С. Указ. соч. С. 43, 55.

1860

Савин А. И. Формирование концепции немецкой «пятой колонны» в СССР (середина 1920-х годов) // Вопросы германской истории: Сб. науч. тр. Днепропетровск, 2007. С. 1, 3–7, 10.

1861

Невежин В. Сталин о Германии, немцах и Гитлере // Россия и Германия в XX веке. Т. 3. М., 2010. С. 189.

1862

Мозговая О. С. Этнические немцы СССР как фактор советско-германских отношений: Автореф. дис… канд. ист. наук. Саратов, 2004. С. 19.

1863

Чеботарева В. Г. Государственная национальная политика в Республике немцев Поволжья, 1918–1941 гг. М., 1999. С. 311.

1864

Герман А. А., Курочкин А. Н. Немцы СССР в «Трудовой армии». М., 1998. С. 25.

1865

Плохотнюк Т. Н. Российские немцы на Северном Кавказе. М., 2001. С. 152.

1866

Савин А. И. Указ. соч. С. 10.

1867

Арнгольд Г. Д. Имя моё: Воспоминания, статьи, документы, выступления. М., 2008. С. 30, 29.

1868

Чирко Б. В. Немецкая национальная группа в Украине в контексте государственной этнополитики 20–30-х гг. XX ст. // Вопросы германской истории: Сборник научных трудов. Днепропетровск, 2007. С. 207–208.

1869

Бугай Н. Ф. Депортации народов // Война и общество, 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 308.

1870

Правда. 1938, 7 марта. С. 1; 10 марта. С. 2; 18 июня. С. 6; 22 июня. С. 5; 23 июня. С. 5; 24 июля. С. 5; 16 октября. С. 1; 20 октября. С. 1; 21 октября. С. 2; 30 октября. С. 1; 5 ноября. С. 1; 6 ноября. С. 5; 10 ноября. С. 1; 17 ноября. С. 1.

1871

Чеботарева В. Г. Указ. соч. С. 357–358, 404–405, 407.

1872

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 396.

1873

Исаков К 1941: Другие немцы: Была ли в Поволжье «пятая колонна» // Новое время. 1990. № 17. С. 37.

1874

«Если аресты будут продолжаться, то… не останется ни одного немца — члена партии»: Сталинские чистки немецкой политэмиграции в 1937–1938 годах // Исторический архив. 1992. № 1. С. 119.

1875

Кайкова О. К. Национальные районы и сельсоветы в РСФСР: Исторический опыт Советского государства в решении проблемы национальных меньшинств в 1920–1941 гг.: Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 2007. С. 18–19.

1876

«Псы-рыцари» — эпитет, употребляемый в отношении рыцарей Тевтонского ордена. Представляет собой ошибочный перевод с нем. Reitershunde (термин введен К. Марксом). Более корректный перевод этого термина — «рыцарский сброд», «конный сброд» или «конная свора».

1877

Правда. 1938, 23 мая. С. 4; 17 ноября. С. 2; 26 ноября. С. 3.

1878

Правда. 1938, 28 ноября. С. 1.

1879

Симонов К Ледовое побоище. С. 46.

1880

Шпанов Н. Первый удар: Повесть о будущей войне. М., 1939. С. 80.

1881

Правда. 1938, 31 января. С. 5; 11 апреля. С. 3; 23 июня. С. 5; 28 июля. С. 6; 2 сентября. С. 5; 6 сентября. С. 2; 13 сентября. С. 5; 19 октября. С. 5; 23 ноября. С. 1; 2 декабря. С. 5; Тихоокеанская звезда. 1939, 29 июля. С. 2.

1882

Перковский А. Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–1944 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны. СПб., 1995. С. 53; Пасат В. И. Потери Республики Молдова в годы Второй мировой войны // Там же. С. 119.

1883

Алиев И. И. Этнические репрессии. М., 2008. С. 120–121.

1884

Кринко Е. Ф. Образы противника в массовом сознании советского общества в 1941–1945 годах // РИ. 2010. № 5. С. 75.

1885

«Если аресты будут продолжаться…». С. 120.

1886

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы. М., 2007. С. 76; Так в тексте («Заволжьи»), правильно — «Республики немцев Поволжья».

1887

Герман А. А. Немецкая автономия на Волге. 1918–1941. Ч. 2: Автономная республика. 1924–1941. Саратов, 1994. С. 274–275, 279–280.

1888

Алиев И. И. Указ. соч. С. 123.

1889

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 70. Л. 9.

1890

Бугай Н. Ф. Депортации народов. С. 309.

1891

Полян И Указ. соч. С. 105–106.

1892

Большевик (Энгельс). 1941, 30 августа. С. 1.

1893

Из истории немцев Казахстана. С. 102.

1894

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1042. Л. 17, 20.

1895

Бугай Н. Ф. Депортации народов. С. 310–311.

1896

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 8. Л. 171–172; Д. 12. Л. 42–43, 62–63, 176, 195–196.

1897

Из истории немцев Казахстана. С. 114.

1898

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 573. Л. 286.

1899

История российских немцев в документах (1763–1992 гг.). М., 1993. С. 175.

1900

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 19. Л. 49; Там же. Д. 61. Л. 138–140.

1901

Семиряга М. Приказы, о которых мы не знали: Сталин хотел вывезти из Германии в СССР всех трудоспособных немцев // Новое время. 1994. № 15. С. 56.

1902

Невежин В. «Если завтра в поход…» С. 315.

1903

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 9.

1904

Сталин И. В. Речь на параде Красной Армии // Известия. 1941, 8 ноября; Александров Г. Текущий момент Отечественной войны и задачи агитаторов // Большевик. 1942. № 13. С. 42.

1905

Леонидов И. Когда и как русский народ бил германских захватчиков // Большевик. 1941. № 11–12. С. 84; Правда. 1941, 26 июня.

1906

Известия. 1941, 7 ноября, 8 ноября.

1907

Русский архив: Великая Отечественная: Главные политические органы… С. 91, 96.

1908

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 80.

1909

Толстой А. Н. Поли. собр. соч. Т. 14. М., 1950. С. 101–102.

1910

Симонов К. Убей его! Презрение к смерти. М., 1942. С. 3–5.

1911

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 104. Л. И, 16.

1912

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 410, 467.

1913

Плюкфельдер В. В. Чужой среди своих. Ч. 1. М., 2008. С. 89.

1914

Василевская В. Ненависть // Красная звезда. 1942, 1 января. С. 3.

1915

Книпович Е. Ф. Логика истории и логика литературы // Литература и искусство. 1942. № 21. С. 2.

1916

Костырченко Г. В. Советская цензура в 1941–1952 годах // ВИ. 1996. № 11–12. С. 91.

1917

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 138. Л. 12–12об, 62–62об; Там же. Д. 142. Л. 10–10об.

1918

ГЦМСИР. ГИК 31508/3.

1919

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 139. Л. 5–5об, 18–18об, 29–29об, 59–59об; Там же. Д. 143. Л. 29–29об, 35–35об, 47.

1920

Там же. Л. 39–39об, 47об; Там же. Д. 136. Л. 7–8.

1921

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 63. Л. 43.

1922

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 2. Оп. 14. Д. 8. Л. 4об; Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 199. Л. 3.

1923

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 221.

1924

РГВА. Ф. 1370. Оп. 1. Д. 56. Л. 15.

1925

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 137.

1926

«Юрьева ночь» — восстание эстонцев против немцев и датчан в 1343–1345 гг.

1927

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 37–42.

1928

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 309. Д. 97. Л. 3.

1929

ГПИБ. ОИК-1678.

1930

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 143. Л. 235.

1931

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 46.

1932

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 59. Л. 201.

1933

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 52–53.

1934

Эренбург И. Оправдание ненависти // Правда. 1943, 24 июля.

1935

РГАСПИ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 19. Л. 66.

1936

Эренбург И. Скоты // Красная звезда. 1943, 21 августа; Он же. Война. М., 1943. С. 18.

1937

Фрезинский Б. Илья Эренбург и Германия // Россия и Германия в XX веке. Т. 2. М., 2010. С. 251.

1938

Эренбург И. Убей! // Красная звезда. 1942, 24 июля.

1939

Эренбург И. Война. М., 1943. С. 39, 49, 145; Он же. Суд скорый и правый // Красная звезда. 1942, 22 сентября.

1940

Сенявская Е. С. Противники России… С. 83, 85.

1941

Вольтер Г. Зона полного покоя: Российские немцы в годы войны и после неё. М., 1998. С. 100.

1942

Цфасман А. Б. Антифашистская публицистика Ильи Оренбурга: 1941–1945 гг. // Германия в судьбе историка: Сборник статей, посвященных 90-летию Я. С. Драбкина. М., 2008. С. 188.

1943

Никитинский И., Софинов П. Немецкий шпионаж во время войны 1914–1918 гг. М., 1942. С. 25.

1944

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 238. Л. 37, 42.

1945

Объект НКВД по строительству Богословского алюминиевого завода (г. Краснотурьинск, Свердловская область).

1946

Вольтер Г. Указ. соч. С. 101.

1947

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 252–253.

1948

Пономарев А. Н. Александр Щербаков: страницы биографии. М., 2004. С. 217.

1949

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 93. Л. 334–335.

1950

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 322. Л. 120; Там же. Д. 319. Л. 53.

1951

Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 183.

1952

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 142. Л. 13.

1953

Калинин М. И. Война Отечественная и война тотальная. Киров, 1943. С. 3.

1954

Известия. 1943, 12 мая.

1955

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 154. Л. 137, 221; Там же. Д. 171. Л. 32–43; Там же. Оп. 3. Д. 1049. Л. 76.

1956

Цфасман А. Б. Указ. соч. С. 188.

1957

Козлов Н. Д. Указ. соч. С. 15.

1958

Баранов В. И. Указ. соч. С. 137.

1959

Сенявская Е. С. Противники России… С. 88.

1960

Сомов В. А. Образ врага в сознании гражданского населения в годы Великой Отечественной войны // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании: Материалы междунар. науч. конф. СПб., 2001. С. 265.

1961

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 161.

1962

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 281. Л. 10, 37–38.

1963

Эренбург И. Хватит! // Красная звезда. 1945, 11 апреля.

1964

Александров Г. Товарищ Эренбург упрощает // Правда. 1945, 14 апреля. С. 2.

1965

Фрезинский Б. Указ. соч. С. 254.

1966

Сенявская Е. С. Противники России… С. 89.

1967

Решин Л. «Товарищ Эренбург упрощает»: Подлинная история знаменитой статьи «Правды» // Новое время. 1994. № 8. С. 50–51.

1968

Сенявская Е. С. Противники России… С. 91.

1969

Семиряга М. Приказы, о которых мы не знали… С. 56–57.

1970

Сенявская Е. С. Противники России… С. 92–93.

1971

Семиряга М. Приказы, о которых мы не знали… С. 56–57.

1972

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 261.

1973

О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала XIX вв. // Большевик. 1944. № 7–8. С. 14–19.

1974

Правда. 1945, 7 мая. С. 4.

1975

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 213, 205.

1976

Костяшов Ю. В. Калининградская область в 1947–1948 гг. и планы ее развития // ВИ. 2008. № 4. С. 107, 109.

1977

Алиев И. И. Указ. соч. С. 136–137.

1978

Русский фольклор Великой Отечественной войны. М.; Л., 1964. С. 297.

1979

Сенявская Е. С. Психология солдата // Война и общество. М., 2004. Кн. 2. С. 216–217.

1980

Партизанские пословицы и поговорки. Курск, 1958. С. 44–45.

1981

Олейников Д. От рыцарства до презрения. Влияние Первой мировой войны на отношение к немцам // Россия и Германия в XX веке. Т. 1. М., 2010. С. 161.

1982

Берт А. Указ. соч. С. 143, 188, 190.

1983

Пушкарев Л. Н. Словесные источники для изучения ментальности советского народа в годы Великой Отечественной войны // ВИ. 2001. № 4. С. 129.

1984

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 143. Л. 47–47об.

1985

Hosking, Geoffrey. Op. cit. P. 193.

1986

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 135. Л. 22, 21, 23.

1987

Герман A. A., Курочкин A. H. Указ. соч. С. 122–124.

1988

Из истории немцев Казахстана. С. 108.

1989

Герман А. А. Указ. соч. С. 310.

1990

Немцы о русских: Сборник. М., 1995. С. 82.

1991

Кринко Е. Ф. Образы противника в массовом сознании советского общества в 1941–1945 годах. С. 82.

1992

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 298. Л. 200.

1993

Алиев ИИ. Указ. соч. С. 138.

1994

История политических репрессий в СССР в 1930–1950-е годы: Материалы Всерос. научной конференции студентов и аспирантов. Сыктывкар, 2006. С. 125, 128.

1995

Рычков С. М., Куликов Ю. Н. Образ врага в сознании советских людей в годы Великой Отечественной войны // «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании. СПб., 2001. С. 252.

1996

Сенявская Е. С. Противники России… С. 106–107.

1997

Олейников Д. Указ. соч. С. 161.

1998

Они сражались за Родину: Представители репрессированных народов на фронтах Великой Отечественной войны: Книга-хроника. М., 2005. С. 231.

1999

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 39.

2000

Там же. С. 80.

2001

Они сражались за Родину… С. 233, 235.

2002

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 75, 120–121.

2003

Вольтер Г. Указ. соч. С. 103, 98.

2004

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 161.

2005

Они сражались за Родину… С. 238.

2006

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 85.

2007

Вольтер Г. Указ. соч. С. 103.

2008

Помнить вечно. М., 1995. С. 43–44.

2009

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 126.

2010

Вольтер Г. Указ. соч. С. 103.

2011

Они сражались за Родину… С. 233.

2012

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 126, 70, 100–101.

2013

Они сражались за Родину… С. 235–236.

2014

Вольтер Г. Указ. соч. С. 98.

2015

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 60, 104, 98–99.

2016

Там же. С. 58, 213.

2017

Козлов Н. Д. Указ. соч. С. 19–20.

2018

Вольтер Г. Указ. соч. С. 98.

2019

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 161.

2020

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 248. Л. 305.

2021

Они сражались за Родину… С. 236.

2022

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 43.

2023

Кара-Мурза С. Г. «Совок» вспоминает. М., 2002. С. 36.

2024

Герман А. А., Курочкин А. Н. Указ. соч. С. 124.

2025

Плюкфельдер Р. В. Указ. соч. С. 164.

2026

Герман А. А., Курочкин А. Н. Указ. соч. С. 124–125.

2027

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 135. Л. 11, 123.

2028

Медведев Р. Русские и немцы // Кентавр. 1995. № 1. С. 12.

2029

Конасов В. Б. Судьбы немецких военнопленных в СССР: дипломатические, правовые и политические аспекты проблемы: Очерки и документы. Вологда, 1996. С. 56.

2030

Кузьминых А. Л. Иностранные военнопленные и советские женщины // ОИ. 2008. С. 115–118.

2031

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 65. Л. 395; Там же. Д. 66. Л. 229.

2032

Горяева Т. М. «Мы предчувствовали полыханье…»: Образ противника в советской пропаганде в годы Великой Отечественной войны // Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945). М., 2007. С. 112.

2033

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 66. Л. 230.

2034

Русский фольклор Великой Отечественной войны. С. 141.

2035

Козлов Н. Д. Указ. соч. С. 24, 22.

2036

Сенявская Е. С. Противники России… С. 94–95.

2037

Они сражались за Родину… С. 233.

2038

Вольтер Г. Указ. соч. С. 98–99.

2039

Герман А. А., Курочкин А. Н. Указ. соч. С. 125.

2040

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 688.

2041

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 261.

2042

Бугай Н. Ф. 40-е годы: «Автономию немцев Поволжья ликвидировать» // История СССР. 1991. № 2. С. 174.

2043

Они сражались за Родину… С. 194–198, 201–202, 213.

2044

Герман А. А., Курочкин А. Н. Указ. соч. С. 136.

2045

Герман А., Шульга И. «Не бывать фашистской свинье в нашем советском огороде»: Советские немцы на фронте и в тылу врага // Родина. 2010. № 5. С. 31.

2046

Арнгольд ГД. Указ. соч. С. 38.

2047

См.: Большевик (Энгельс). 22 июня — 29 августа 1941 г.

2048

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 70. Л. 5, 8.

2049

Правда. 1941, 15 июля. С. 2.

2050

Герман А. Л. Указ. соч. С. 266–267, 273.

2051

И. Сталин — Л. Берия: «Их надо депортировать». М., 1992. С. 38.

2052

Алиев И. И. Указ. соч. С. 125.

2053

Герман А. Л. Указ. соч. С. 265–266.

2054

Арнгольд Г. Д. Указ. соч. С. 38.

2055

Сидоренко В. П. Указ. соч. С. 268.

2056

Герман АЛ. Указ. соч. С. 294.

2057

Сталинские депортации. С. 606.

2058

Мозговая О. С. Указ. соч. С. 20.

2059

Чеботарева В. Г. Указ. соч. С. 412.

2060

Мартыненко В. Л. Политика командования вермахта в отношении этнических немцев на территории военной зоны Украины (1941–1943 гг.) // Этнические немцы России: Исторический феномен «народа в пути». М., 2009. С. 443, 445.

2061

Соловьев А. В. Фольксдойче и их взаимоотношения с нацистскими организациями в рейхскомиссариате Украина // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Саратов, 2005. Вып. 6. С. 140–141.

2062

Bergen, Doris. The Nazi Concept of ‘Volksdeutsche’ and the Exacerbation of Anti-Semitism in Eastern Europe, 1939–45 // Journal of Contemporary History. Yol. 29 (1994). P. 570–571, 573.

2063

Gaunt D. Swedes of Ukraina as ‘Volksdeutsche’ — the Experience of World War II// Вопросы германской истории. Сб. научных трудов. Днепропетровск, 2007. С. 239–250.

2064

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 2. Л. 2.

2065

Оккупированная Румынией в годы Великой Отечественной войны Бессарабия была непосредственно включена в состав Румынии не в качестве «оккупационной зоны».

2066

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 14. Д. 2. Л. 4.

2067

Мартыненко В. Л. Указ. соч. С. 445.

2068

Ионг Л., де. Пятая колонна в Западной Европе. М., 2004. С. 270.

2069

Тугай В. В., Тугай С. М. «Фольксдойче» в Беларуси (1941–1944 гг.) // Беларусь і Германія: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Мінск, 2004. Вып. 3. С. 182–184.

2070

Чеботарева В. Г. Указ. соч. С. 411–412.

2071

Исаков К. 1941: Другие немцы… С. 37.

2072

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 154. Л. 70, 251.

2073

Герман АЛ. Указ. соч. С. 295.

2074

Бердинских В. Указ. соч. С. 309.

2075

Алиев И. И. Указ. соч. С. 138.

2076

Герман АЛ. Указ. соч. С. 293.

2077

Коваленя А. А. К проблеме изучения положения немецких меньшинств в европейских странах и СССР накануне Второй мировой войны // Беларусь і Германія: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы Міжнароднай навуковай канферэнцыі. Мінск, 2004. Вып. 3. С. 1 ll-lll.

2078

Соболев И. Г. Борьба с «немецким засильем» в России в годы Первой мировой войны. СПб., 2004. С. 7–8.

2079

Эйдук П. В. «Образ врага» и перспективы войны в русской периодической печати в 1914–1915 гг.: по материалам газеты «Утро России»: Автореф… канд. ист. наук. СПб., 2008. С. 24, 16–17.

2080

Нелипович С. Г. Проблема лояльности российских немцев в конфликтах XX века: историография и круг источников // Немцы России и СССР, 1901–1941 гг. М., 2000. С. 368, 377.

2081

Нелипович С. Г. Варшава: шпионские страсти Первой мировой войны (1914–1915 гг.) // Этнические немцы России: Исторический феномен «народа в пути». М., 2009. С. 547.

2082

Нелипович С. Г. Проблема лояльности… С. 377.

2083

Там же. С. 368.

2084

Вольтер Г. Указ. соч. С. 101.

2085

Соболев ИГ. Указ. соч. С. 42, 57, 61.

2086

Нелипович С. Г. Варшава: шпионские страсти… С. 551, 557.

2087

Народы и религии мира: Энциклопедия. / Гл. ред. В. А. Тишков. М., 1999. С. 373–374.

2088

Там же.

2089

Немцы Союза ССР: Драма великих потрясений 1922–1939 гг.: Архивные документы. Комментарии. М., 2009. С. 430–431.

2090

Шубина А. Н. Политика российского правительства по отношению к немецким колонистам во время Первой мировой войны // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2009. № 6. С. 75.

2091

Шульга И. И. Русско-японская война и немцы Поволжья // Этнические немцы России: Исторический феномен «народа в пути»: Материалы XII междунар. научн. конф. (Москва. 18–20 сентября 2008 г.). М., 2009. С. 334.

2092

Вашкау Н. Э. Культурные связи Немецкой автономии на Волге с Германией в 1918–1933 гг. // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Философия. Волгоград, 1997. Вып. 2. С. 55–63.

2093

Из истории немцев Казахстана. С. 88.

2094

Город в АССР Немцев Поволжья (ныне Маркс).

2095

Немцы Союза ССР… С. 432–433.

2096

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 156. Л. 216.

2097

Нот Л., де. Указ. соч. С. 270.

2098

Мартыненко В. Л. Указ. соч. С. 445.

2099

Ионг Л., де. Указ. соч. С. 270.

2100

Fleischhauer, Ingeborg. Das Dritte Reich und die Deutschen in der Sowjetunion. Stuttgart, 1983. S. 237; Вартеланд — провинция Третьего рейха, образованная в 1939 г. на территории Западной Польши с административным центром в г. Позен (Познань).

2101

Bergen, Doris. Op. Cit. P. 573.

2102

Fleischhauer, Ingeborg. Op. cit. S. 165.

2103

Очир Э. Внешнее положение Монгольской народной республики и политика Японии и Китая // Жизнь Бурятии. 1930. № 2–3. С. 95.

2104

Дашидондобэ О. Об одной вреднейшей антимарксистской теории (о панмонголизме) // Вестник Института культуры. 1931. № 1. С. 26.

2105

Война в Маньчжурии и религия // Безбожник. 1932. № 1. С. 10–11.

2106

ВКП(б), Коминтерн и Япония, 1917–1941 гг. М., 2001. С. 16–19.

2107

Правда. 1938, 23 февраля. С. 8; Там же. 1938, 6 июля. С. 6.

2108

Там же. 1938, 2 января. С. 2; Там же. 1938, 5 сентября. С. 5; Там же. 1938, 4 января. С. 5; Там же. 1938, 2 марта. С. 2; Там же. 1938, 9 апреля. С. 4.

2109

ВКП(б), Коминтерн и Япония. С. 21.

2110

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 579. Л. 37–38.

2111

Шалман В. Не вышло и никогда не выйдет! Процесс контрреволюционной антисоветской организации в Еравне // Бурят-Монгольская правда. 1939, 18 апреля.

2112

Вампилов Б. Об антирелигиозной работе в Бурят-Монголии // Антирелигиозник. 1938. № 8–9. С. 29.

2113

Шалман В. Указ. соч.

2114

Лекция на тему «Религия на службе японского империализма» // Антирелигиозник. 1939. № 6. С. 53.

2115

ВКП(б), Коминтерн и Япония. С. 20–21.

2116

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 5618. Л. 131.

2117

До 1945 г. занимала территорию Северного Сахалина с центром в г. Александровск-Сахалинский.

2118

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 5618. Л. 48, 104–105.

2119

Там же. Ф. 17. Оп. 21. Д. 5618. Л. 70.

2120

ВКП(б), Коминтерн и Япония. С. 20–21.

2121

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 579. Л. 40.

2122

Сенявская Е. С. Противники России… С. 43.

2123

Тихоокеанская звезда. 1938, 23 июля. С. 1; Там же. 1938, 1 августа. С. 1; Там же. 1938, 2 августа. С. 1; Там же. 4 августа. С. 1; 1938, 5 августа. С. 1; Правда. 1938, 30 августа. С. 4; Там же. 1938, 2 августа. С. 1.

2124

Шкадов И. Н. Озеро Хасан: Год 1938. М., 1988. С. 27.

2125

Тихоокеанская звезда. 1939, 6 августа. С. 1; Там же. 1939, 8 августа. С. 1.

2126

Борисова И. Д. Россия и Монголия: Очерки истории российско-монгольских и советско-монгольских отношений (1911–1940 гг.). Владимир, 1997. С. 95–96.

2127

Тихоокеанская звезда. 1939, 28 июля. С. 1; Там же. 1939, 4 июля. С. 2; Там же. 1939, 8 июля. С. 1.

2128

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 22. Д. 370. Л. 3.

2129

Сенявская Е. С. Противники России… С. 43, 55.

2130

Тихоокеанская звезда. 1938, 9 августа. С. 1–2; Там же. 1939, 12 августа. С. 3; Правда. 1938, 1938, 4 апреля. С. 2; Там же. 1938, 15 июля. С. 5; Там же. 21 сентября. С. 5; Там же. 1938, 2 декабря. С. 4–5; Там же. 1938, 11 декабря. С. 4; Там же. 1938, 17 декабря. С. 5.

2131

Правда. 1938, 6 июля. С. 4; Тихоокеанская звезда. 1939, 5 июля. С. 1.

2132

Филоненко С. И. Начало операции «Блау»: венгры и японцы в степях Придонья летом 1942 г. // Последняя точка Второй мировой: Материалы междунар. научно-практ. конф. М., 2009. С. 116.

2133

Известия. 1945, 7 апреля. С. 1; Правда. 1945, 1945, 7 апреля. С. 4; Там же. 1945, 8 апреля. С. 4.

2134

Тревога. 1945, 29 мая. С. 2–3; Там же. 1945, 30 мая. С. 3; Там же. 1945, 23 июня. С. 3; Там же. 1945, 4 июля. С. 3; Там же. 1945, 7 июля. С. 1; Там же. 1945, 12 июля. С. 1.

2135

Правда. 1945, 13 апреля. С. 4; Тревога. 1945, 8 июля. С. 4.

2136

Тревога. 1945, 1945, 1 июня. С. 4; Там же. 1945, 5 июня. С. 1; Там же. 1945, 14 июня. С. 2; Там же. 1945, 7 июля. С. 4; Там же. 1945, 10 июля. С. 2; Там же. 1945, 11 июля. С. 3; Там же. 1945, 12 июля. С. 3; Там же. 1945, 14 июля. С. 4; Тихоокеанская звезда. 1945, 20 мая. С. 1; Там же. 1945, 22 июля. С. 1, 3.

2137

Тихоокеанская звезда. 1945, 9 августа. С. 1–2; Там же. 1945, 10 августа. С. 1–3; Там же. 1945, 14 августа. С. 1; Правда. 1945, 10 августа. С. 2.

2138

Правда. 1945, 9 августа. С. 1; Там же. 1945, 10 августа. С. 2; Тихоокеанская звезда. 1945, 12 августа. С. 2; Там же. 1945, 12 сентября. С. 3.

2139

Правда. 1945, 9 августа. С. 1; Там же. 1945, 12 августа. С. 2; Там же. 1945, 25 августа. С. 3–4.

2140

Тихоокеанская звезда. 1945, 9 августа. С. 2; Там же. 1945, 10 августа. С. 1–3.

2141

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 68.

2142

Правда. 1945, 11 августа. С. 2; Там же. 1945, 25 августа. С. 3–4; Там же. 1945, 26 августа. С. 2.

2143

Правда. 1945, 15 августа. С. 1; Тихоокеанская звезда. 1945, 4 сентября. С. 2.

2144

Ныне Холмск.

2145

Правда. 1945, 25 августа. С. 3–4; Там же. 1945, 14 сентября. С. 1; Тихоокеанская звезда. 1945, 1945, 15 мая. С. 4; Там же. 1945, 4 сентября. С. 4; Там же. 1945, 12 сентября. С. 4; Там же. 1945, 22 сентября. С. 4.

2146

Правда. 1945, 26 августа. С. 2; Там же. 1945, 10 сентября. С. 3.

2147

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 5447. Л. 207.

2148

Меклер Г. К. Война на Дальнем Востоке глазами спецпропагандиста и человека // Трагедия войны — трагедия плена. Материалы междунар. научно-практ. конф. М., 1999. С. 270–271.

2149

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 238. Л. 208–209; Там же. Д. 319. Л. 52, 60, 64.

2150

Ныне Холмск.

2151

Русский архив: Великая Отечественная: Т. 18 (7–2): Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30–40-е годы. Документы и материалы. М., 2000. С. 96–97.

2152

Зимонин В. П. Последний очаг Второй мировой. М., 2002. С. 374, 376.

2153

Русский архив: Великая Отечественная: Т. 18 (7–2). С. 73–74.

2154

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 65, 67–68.

2155

Тихоокеанская звезда. 1945, 14 августа. С. 2; Там же. 1945, 23 августа. С. 2; Правда. 1945, 22 августа. С. 3.

2156

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 61.

2157

Зимонин В. П. Указ. соч. С. 373–374.

2158

Правда. 1945, 22 августа. С. 3; Там же. 1945, 24 августа. С. 3.

2159

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 66–67.

2160

Там же. Л. 14, 47, 61, 64.

2161

Там же. Л. 15–16, 19, 32.

2162

Там же. Д. 319. Л. 24; Там же. Оп. 3. Д. 1053. Л. 73; Там же. Д. 1054. Л. 5; Там же. Д. 1059. Л. 67; Там же. Оп. 121. Д. 401. Л. 59–60.

2163

Там же. Оп. 3. Д. 1059. Л. 23; Там же. Оп. 121. Д. 430. Л. 117, 119–120; Там же. Оп. 122. Д. 136. Л. 166, 205–206.

2164

Самарин И. А. Буддизм на Южном Сахалине в период губернаторства Карафуто (1905–1945 гг.): история и архитектура // Вестник Сахалинского музея. № 14. Южно-Сахалинск, 2007. С. 206.

2165

Савельева Е. И. Общественно-политическая жизнь на Южном Сахалине в послевоенный период (1945–1950 гг.) // Сахалин и Курилы в войнах XX века: Материалы науч. конф. Южно-Сахалинск, 2005. С. 247–248, 252.

2166

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 136. Л. 206–207; Там же. Оп. 125. Д. 873. Л. 14.

2167

Владимиров Д. А. Японские военнопленные в Приморье: новые подходы к решению старых проблем // Последняя точка Второй мировой: Материалы междунар. научно-практ. конф. М., 2009. С. 144.

2168

Спиридонов М. Н. Японские военнопленные в Красноярском крае (1945–1948 гг.): проблемы размещения, содержания и трудового использования. Красноярск, 2003. С. 170–175.

2169

Драгунова Л. В. Японские военнопленные на Сахалине: история и судьбы // Сахалин и Курилы в войнах XX века: Материалы науч. конф. Южно-Сахалинск, 2005. С. 185.

2170

Базаров О. Д. Японские военнопленные в Бурятии (1945–1948 гг.): Автореф. дис… канд. ист. наук. Иркутск, 1997. С. 13–15.

2171

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 549. Л. 2–3.

2172

Всеволодов В. А. Японские военнопленные в СССР. Общее и особенное // Трагедия войны — трагедия плена: Материалы междунар. научно-практ. конф. М., 1999. С. 109.

2173

Спиридонов М. Н. Указ. соч. С. 153.

2174

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 319. Л. 31, 87, 90–91.

2175

Там же. Л. 4, 17, 23; Там же. Д. 426. Л. 13; Там же. Оп. 3. Д. 1054. Л. 25–26.

2176

Сенявская Е. С. Противники России… С. 57.

2177

Petrone, Karen. Masculinity and Heroism in Imperial and Soviet Military-Patriotic Cultures // Russian Masculinities in History and Culture. Houndmills — New York, 2002. P. 182–183.

2178

Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 146.

2179

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 221. Л. 30.

2180

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 270. Л. 14, 23, 26–56.

2181

Косыгин А. Н. Выступление на V сессии Верховного Совета РСФСР // Известия. 1944, 5 марта.

2182

25 лет Советской Башкирии // Правда. 1944, 23 марта; Али-Заде А. 25 лет Советскому Азербайджану // Правда. 1945, 5 мая; Письмо азербайджанского народа великому вождю народов товарищу Сталину // Правда. 1945, 17 мая.

2183

Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1990. С. 186.

2184

Латышев А. «Суворов»: на взгляд полководца // Искусство кино. 1990. № 5. С. 6.

2185

Тарле Е. В. Кутузов // Правда. 1944, 15 марта.

2186

Ильичев А. Пьеса А. Толстого «Иван Грозный» в Малом театре // Правда. 1944, 27 октября.

2187

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 211. Л. 63.

2188

Вишневский Вс. Фильм «Иван Грозный» // Правда. 1945, 28 января.

2189

Известия. 1945, 25 мая.

2190

Лебедев В. Великий русский народ — выдающаяся нация и руководящая сила Советского Союза // Пропагандист. 1945. № 16. С. 7.

2191

Кардашов И. Ленин и Сталин о советском патриотизме // Агитатор и пропагандист Красной армии. 1944 г. № 19–20. С. 15.

2192

Великая заслуга советского народа перед историей человечества // Правда. 1945, 17 мая.

2193

См.: Панкратова А. Великое прошлое советского народа. М., 1949.

2194

Великая Русь // Правда. 1944, 11 ноября.

2195

Александров Г. По ленинскому пути. Под водительством Сталина // Правда. 1945, 22 января.

2196

Отечество героев // Правда. 1945, 13 апреля.

2197

Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1996. С. 84.

2198

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // ВИ. 1996. № 5–6. С. 10.

2199

История Казахской ССР / Под ред. М. Абдыкалыкова и А. Панкратовой. Алма-Ата, 1943.

2200

Обсуждение в редакции «Исторического журнала» книги «История Казахской ССР» // Исторический журнал. 1943. № 11–12. С. 88–89.

2201

Докладная записка УПиА «О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков», 18 мая 1944 г. // ВИ. 1991. № 1. С. 202–204.

2202

Новые документы о совещании историков в ЦК ВКП(б) летом 1944 года // ВИ. 1988. № И. С. 60.

2203

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 224. Л. 1, 75об.

2204

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 226. Л. 1–4.

2205

Там же. Д. 221. Л. 71–72.

2206

ВИ. 1991. № 1. С. 190–204.

2207

Каганович Б. С. Указ. соч. С. 84.

2208

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 222. Л. 2–3, 5–7, 12, 26, 30, 36.

2209

Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // ВИ. 1996. № 2. С. 51.

2210

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 340. Л. 66–67.

2211

Лившин А. Я., Орлов И. Б. Указ. соч. С. 101.

2212

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 221. Л. 18.

2213

Об идеологической работе парторганизаций // Партийное строительство. 1944. № 15–16. С. 4–8.

2214

Панкратова А. Великий русский народ и его роль в истории. М., 1946. С. 7.

2215

Майстренко И. Национальная политика КПСС в ее историческом развитии. Мюнхен, 1978. С. 147.

2216

Чуковский К. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 214.

2217

Субоцкий Л. Заметки о теме и герое // Литературная газета. 1945, 22 апреля. С. 3.

2218

Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Биография. М., 1997. С. 593.

2219

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 352. Л. 118–119.

2220

Там же. Оп. 122. Д. 94. Л. 28; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 109. Л. 31; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 874.

2221

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 104. Л. 335–336.

2222

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 129. Л. 2–4; Там же. Оп. 125. Д. 221. Л. 49–50; Там же. Д. 270. Л. 99; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 769; Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 675.

2223

Вишневский Вс. Крах «Остланда» // Правда. 1944, 2 декабря.

2224

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 35; Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 175–176.

2225

Там же. Оп. 117. Д. 432. Л. 167–168; Там же. Оп. 125. Д. 290. Л. 1, 4, 6, 7–8.

2226

Там же. Оп. 116. Д. 199. Л. 28.

2227

Тихонов Н. Советская литература в 1941–45 гг. // Литературная газета. 1945, 17 мая. С. 2.

2228

Калинин М. И. Единая боевая семья. С. 14.

2229

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 311. Л. 27.

2230

Там же. Оп. 88. Д. 351. Л. 40–41; Дружба народов СССР — могучий фактор победы над врагом // Большевик. 1944. № 23–24. С. 6–7; Правда. 1944, 10 февраля; Там же. 1944, 2 марта. С. 2.

2231

Красная звезда. 1943, 11 и 12 октября; Правда. 1945, 4 июля. С. 2.

2232

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 3–4, 159–160; Власть и художественная интеллигенция. С. 499; Правда. 1943, 16 апреля; Красная звезда. 1943, 21 апреля; Фадеев А. А. О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР. С. 3–4.

2233

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 65; Власть и художественная интеллигенция. С. 525; Сталин И. В. Об антиленинских ошибках и националистических извращениях киноповести Довженко «Украина в огне». Публикация и вступительная статья А. Латышева // Искусство кино. 1990. № 4. С. 91.

2234

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 877–879, 881.

2235

Правда. 1944, 2 марта. С. 2.

2236

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 24, 43; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 875–877.

2237

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 875–877.

2238

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 223. Л. 5об-6; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 891.

2239

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 113–114, 116; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 927.

2240

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 198. Л. 27–31; КПСС в резолюциях… С. 506–512.

2241

Зубкова Е. Н. Указ. соч. С. 224.

2242

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 94. Л. 36, 38–39, 41–42.

2243

Там же. Оп. 3. Д. 1051. Л. 36–37, 58; Там же. Оп. 116. Д. 196. Л. 59–60.

2244

Там же. Оп. 122. Д. 94. Л. 29–30, 46, 94–96.

2245

Зубкова Е. Ю. Указ. соч. С. 162.

2246

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 893.

2247

РГАСПИ. Оп. 116. Д. 155. Л. 5–9; Там же. Оп. 163. Д. 1437. Л. 53–54.

2248

Артемьев А. П. Братский боевой союз народов СССР в Великой Отечественной войне. М., 1975. С. 58, 89.

2249

Кривошеев Г. Ф. Об итогах статистических исследований потерь Вооруженных Сил СССР в Великой Отечественной войне // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст.: [Материалы конф., 14–15 марта 1995 г.]. СПб., 1995. С. 79.

2250

Артемьев А. П. Братский боевой союз народов СССР в Великой Отечественной войне. С. 58–59; Жилин П., Артемьев А. Указ, соч. С. 80.

2251

ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 223. Л. 8, 25–26, 39.

2252

Там же. Л. 2–2об, 4об, 329.

2253

Там же. Л. 179–180, 182–183, 190, 328об.

2254

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 16–17; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 99; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 223. Л. 4–4об, 7, 183–184.

2255

Пономарев А. Н. Указ. соч. С. 195.

2256

РГАСПИ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 24. Л. 11.

2257

Палецкис Ю. Литовский народ борется и мстит // Правда. 1944, 3 июня.

2258

Правда. 1944, 15 апреля.

2259

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 637. Л. 14; Там же. Д. 242. Л. 2, 4.

2260

Мицкевич А. Избранное. М., 1943. С. 7.

2261

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 212. Л. 67–68, 175–176.

2262

Митин М. Победа идеологии дружбы народов над идеологией звериного национализма фашистов // Большевик. 1944. № 21. С. 32.

2263

РГАСПИ. Ф. 386. Оп. 1. Д. 24. Л. 12об-13; Там же. Д. 25. Л. 4об—5.

2264

Зима В. Ф. Указ. соч. С. 186, 162.

2265

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 200; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 314. Л. 21.

2266

Синявский А. Русский национализм // Синтаксис. 1989. № 26. С. 96.

2267

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 432. Л. 169; Там же. Оп. 125. Д. 212. Л. 173–174; Там же. Д. 221. Л. 81.

2268

О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала XIX вв. // Большевик. 1944. № 7–8. С. 14–19.

2269

Заславский Д. Русская наука и мировая культура // Правда. 1944, 7 июня.

2270

Балтийский Н. О патриотизме // Новое время. 1945. № 1. С. 5.

2271

Лившин А. Я., Орлов И. Б. Указ. соч. С. 104.

2272

Известия. 1944, 3 февраля.

2273

Важнейшие законы и постановления Советского государства во время Великой Отечественной войны. М., 1946. С. 22–23.

2274

Молотов В. М. Доклад на X сессии Верховного Совета СССР // Известия. 1944, 2 февраля.

2275

Трайнин И. П. Новая ступень в развитии советского государства // Агитатор и пропагандист Красной армии. 1944. № 5. С. 15.

2276

Васецкий Г. Новый шаг вперед в разрешении национального вопроса в СССР // ПЗМ. 1944. № 2–3. С. 11.

2277

Трайнин И. П. Развитие советского многонационального государства // Агитатор. 1944. № 7. С. 37.

2278

Трайнин И. П. Проблема суверенитета в советской федерации // Известия АН СССР. Отделение экономики и права. 1945. № 3. С. 16.

2279

Трайнин И. П. Развитие советского многонационального государства // Агитатор. 1944. № 7. С. 37.

2280

Кошелев Ф. Победа ленинско-сталинской национальной политики // Пограничник. 1945. № 1. С. 17–18.

2281

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 11.

2282

Безугольный А. Ю. Народы Кавказа и Красная армия. С. 189.

2283

Кочеткова Т. Ю. Вопросы создания ООН и современная дипломатия // ОИ. 1995. № 1. С. 35.

2284

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 5. П. 17. Д. 166. Л. 34, 40; Доминионы Великобритании — Австралия, Индия, Ирландия, Канада, Новая Зеландия, Ньюфаундленд, Южно-Африканский Союз.

2285

Кирсанов Н. А. Указ. соч. С. 124.

2286

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1445. Л. 170.

2287

Simon, Gerhard. Nationalism and Policy Toward the Nationalities of the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder — San Francisco — Oxford, 1991. P. 190.

2288

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1055. Л. 14; Там же. Оп. 122. Д. 93. Л. 65–66, 74; Там же. Ф. 386. Оп. 2. Д. 5. Л. 3–5; Правда. 1945, 1 июля. С. 1, 3.

2289

РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 92. Л. 25.

2290

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 322. Л. 39, 50–61, 72.

2291

Новые документы о совещании историков в ЦК ВКП(б) летом 1944 года // ВИ. 1988. № 11. С. 80.

2292

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 919. Л. 2.

2293

Попович Н. Советская политика по укреплению русского патриотизма и самосознания (1935–1945) // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 474.

2294

Костырченко Г. В плену у «красного фараона». С. 22–23.

2295

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 919. Л. 2; Там же. Оп. 125. Д. 340. Л. 78–84.

2296

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 637. Л. 11–12; Там же. Оп. 122. Д. 66. Л. 8, 18–19.

2297

Там же. Оп. 125. Д. 340. Л. 21–23.

2298

Там же. Оп. 122. Д. 93. Л. 67, 73–74.

2299

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897–899.

2300

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 143об; ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 5.

2301

Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 73.

2302

Ныне — в Новгородской обл.

2303

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 10; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 61. Л. 16; Там же. Д. 109. Л. 31, 39.

2304

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 13–15; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 109. Л. 48.

2305

Петровский Н. Воссоединение украинского народа в едином украинском советском государстве. М., 1944. С. 86.

2306

Джилас М. Указ. соч. С. 41.

2307

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 96–98; ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 119; РГВА. Ф. 500к. Оп. 4. Д. 140а. Л. 1, 5; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 872.

2308

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 637. Л. 16; Там же. Оп. 122. Д. 66. Л. 10–12, 18–19.

2309

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 10–11; НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел 6. Оп. 20. Д. 33. Л. 2; Там же. Д. 34. Л. 2об—3; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 897–899.

2310

Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 70.

2311

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 2351. Л. 82.

2312

Misiunas, Romuald, Taagepera, Rein. Op. cit. P. 72.

2313

РГАСПИ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 3. Л. 50.

2314

Лаар M., Валк X., Вахтре Л. Указ. соч. С. 179–181.

2315

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 93. Л. 48–49.

2316

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 16–17; Там же. Д. 1884. Л. 39–41; Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 274. Л. 5; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 235. Л. 97–99.

2317

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 17.

2318

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 242. Л. 14; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 109. Л. 43–44, 47.

2319

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 875–876.

2320

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 66. Л. 8, 11, 13.

2321

ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 1791. Л. 125; ЦАМО. Ф. 32. Оп. 11 302. Д. 223. Л. 329об; ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 873.

2322

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 63;

Там же. Оп. 125. Д. 310. Л. 45, 47–49, 60;

Там же. Ф. 600. Оп. 1. Д. 3. Л. 30;

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 822–823, 899;

Государственный антисемитизм в СССР. С. 32–34;

Горинов М. М. Указ. соч. С. 19, 17;

Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М., 2003. С. 156;

Люкс Л. Указ. соч. С. 43;

Шварц С. М. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1952. С. 190.

2323

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 119. Л. 24; Там же. Д. 132. Л. 52; Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 850. Л. 45.

2324

Шварц С. М. Указ. соч. С. 187.

2325

Государственный антисемитизм в СССР. С. 40–41, 45.

2326

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 216. Л. 101–104; Государственный антисемитизм в СССР. С. 27, 36; Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 2. С. 441.

2327

Костырченко Г. В плену у «красного фараона». С. 161; Блюм А. В. Еврейский вопрос под советской цензурой. 1917–1991. СПб., 1996. С. 66.

2328

Медведев Р. Они окружали Сталина // Юность. 1989. № 9. С. 73.

2329

Письмо И. Данишевского по поводу статьи В. Пескова «Отечество». С. 73.

2330

Батыгин Г. С., Девятко И. Ф. Указ. соч. С. 65.

2331

Государственный антисемитизм в СССР. С. 35.

2332

Бадаев А. Красная армия — детище своего народа // Большевик. 1943. № 2. С. 38.

2333

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 127. Л. 145.

2334

Кукин Д. Указ. соч. С. 32.

2335

Костырченко Г. В плену у «красного фараона». С. 17.

2336

См.: Сб. сообщений Чрезвычайной государственной комиссии…; Гроссман В. Украина // Красная звезда. 1943, 12 октября; Эренбург И. Люди, годы, жизнь. М., 1990. Т. 2. С. 441.

2337

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. С. 322.

2338

Батыгин Г. С., Девятко И. Ф. Указ. соч. С. 70.

2339

Костырченко Г. В плену у «красного фараона». С. 76.

2340

Шварц С. М. Указ соч. С. 186.

2341

Абрамович А. В решающей войне: Участие и роль евреев СССР в войне против нацизма. СПб., 1999. С. 8.

2342

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 39. Л. 2; Там же. Оп. 125. Д. 44. Л. 69–73; Там же. Д. 58. Л. 93; Козлов НД. Указ. соч. С. 65.

2343

Русский фольклор Великой Отечественной войны. С. 295–296.

2344

Кузнецов А. Бабий яр: Роман-документ. М., 1991. С. 213–215.

2345

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 51; Там же. Д. 173. Л. 25.

2346

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 247. Л. 29; Там же. Оп. 125. Д. 136. Л. 61; Там же. Д. 181. Л. 1; Власть и художественная интеллигенция. С. 490, 495.

2347

Денхов М. Заметки к биографии // Независимая газета. 1997, 7 августа. С. 3.

2348

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 2, 4; Власть и художественная интеллигенция. С. 489.

2349

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 166. Л. 75.

2350

Устрялов М. В. Повседневная жизнь калужан в годы войны: Дневник врача 1941–1944 гг. Калуга, 2010. С. 32.

2351

Барбер Дж. Роль патриотизма в Великой Отечественной войне // Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 449.

2352

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 5;

Там же. Оп. 88. Д. 336. Л. 23;

Власть и художественная интеллигенция. С. 490–491.

2353

Зима В. Ф. Указ. соч. С. 186, 162.

2354

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 27–28;

Там же. Оп. 88. Д. 336. Л. 51.

2355

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 122. Л. 27–28; ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 177. Л. 136;

ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. С. 831;

Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны. С. 718.

2356

Россия и СССР в войнах XX века. С. 245.

2357

Соколов А. К. Указ. соч. С. 19, 23.

2358

Россия и СССР в войнах XX века. С. 237.

2359

Артемьев А. П. Из истории боевого содружества народов СССР в Великой Отечественной войне // Братское сотрудничество советских республик в хозяйственном и культурном строительстве. М., 1971. С. 85, 87;

Жилин П., Артемьев А. Указ. соч. С. 80;

Солженицын А. И. Двести лет вместе. М., 2002. Ч. II. С. 363;

Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование. М., 1993. С. 340;

Данные по другим народам СССР в источнике не представлены.

2360

Подпрятов Н. В. Национальные воинские формирования народов Советского Союза в СССР и в фашистской Германии в годы Второй мировой войны. Пермь, 2006. С. 228.

2361

Бугай Н. Ф. Этнические меньшинства: участие в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов // Судьба на фоне времени: Сб. статей, посвященных 70-летию со дня рождения А. С. Схакумидова. Майкоп, 2004;

Горохов С. Н. Героизм сынов Севера на фронтах Великой Отечественной войны. СПб., 2005;

Серазетдинов Б. У. Сургутский север в военное лихолетье 1941–1945. Тюмень; Сургут, 2006; и др.

2362

Полян И Указ. соч. С. 103–104.

2363

Соколов А. К. Указ. соч. С. 19, 23.

2364

Ямковой А. А. Вклад Украины в разгром нацистской Германии // Вторая мировая война и преодоление тоталитаризма. М., 1997. С. 28.

2365

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 21, 10;

Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 449. Л. 5;

Там же. Д. 516. Л. 14;

Там же. Д. 605. Л. 29;

Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 8. Л. 7, 430.

2366

Посчитано по: Соколов А. К. Указ. соч. С. 19;

Ковшаров Н. Д. Партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. Минск, 1980. С. 83;

Национальный состав мобилизованных на выполнение ратного долга перед Отечеством // Солженицын А. И. Двести лет вместе. М., 2002. Ч. II. С. 363.

2367

Посчитано по: Eidintas, Alfonsas, Zalys, Vytautas, Tuskenis, Ed-vardas, Senn, Alfred Erich. Lithuania in European Politics: The Years of the First Republic, 1918–1940. London, 1999. P. 45; История Литовской ССР. Вильнюс, 1978. С. 472.

2368

Посчитано по: Петренко А. И. Указ. соч. С. 65; Latvijas statistika gada gramata 1936. Riga, 1937. L. 8–11.

2369

Петренко А. И. Указ. соч. С. 137, 139.

2370

Решин Л. Указ. соч. С. 24.

2371

Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных. С. 22;

Наринский М. М. Великая Отечественная война // Союзники в войне 1941–1945 гг. м., 1995. С. 293;

Кудряшов С. Указ. соч. С. 90–91.

2372

Штрик-Штрикфельдт В. К. Указ. соч. С. 61;

Трушнович Я. А. Указ. соч. С. 155;

Андреева Е. Указ. соч. С. 20.

2373

Кирсанов Н. А., Дробязко С. И. Указ. соч. С. 68.

2374

Толмачева А. В. Боевой и численный состав и потери вооруженных сил противоборствующих сторон на советско-германском фронте в годы Великой Отечественной войны: 1941–1945 гг.: Дис… канд. ист. наук. Красноярск, 2006. С. 106.

2375

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 389–390, 419.

2376

Дембицкий Н. П. Указ. соч. С. 250.

2377

Посчитано по: Первышин В. Г. Указ. соч. С. 116; Соколов А. К. Указ. соч. С. 22.

2378

См.: Соколов А. К. Указ. соч. С. 19.

2379

См.: Партизанское движение в Великой Отечественной войне // Советская военная энциклопедия. Т. 6. М., 1978. С. 231.

2380

Андреева Е. Указ. соч. С. 11; Штрик-Штрикфельдт В. К. Указ, соч. С. 38.

2381

Толмачева А. В. Указ. соч. С. 106.

2382

Дембицкий Н. П. Указ. соч. С. 250.

2383

Соколов А. К. Указ. соч. С. 19, 23.

2384

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 394. Л. 89.

2385

РГАНИ. Ф. 89. Пер. 40. Д. 5. Л. 2–3;

АВП РФ. Ф. 082. Оп. 32. П. 178. Д. 2. Л. 24.

2386

Земсков В. Н. Проблема советских перемещенных лиц // Россия в XX веке: Война 1941–1945 годов: Современные подходы. М., 2005. С. 514–515, 524.

2387

O’Connor, Kevin. Op. cit. P. 122.

2388

РГВА. Ф. 1363. Оп. 1. Д. 82. Л. 65.

2389

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 464. Л. 3, 5–6.

2390

Турвич И. С. К вопросу о влиянии Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. на ход этнических процессов в СССР // Советская этнография. 1976. № 1. С. 44–45, 48.

2391

Другая война. С. 299.

2392

Юрков Д. В. Жизнь казачества в 20–30-е годы XX века и его участие в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов // Россия: цивилизация, патриотизм, культура. М., 2003. С. 451.

2393

Земсков В. Н. Указ. соч. С. 514–515.

2394

Горяева Т. М. Указ. соч. С. 111.

Content

Федор Синицын
СОВЕТСКАЯ НАЦИЯ И ВОЙНА
Национальный вопрос в СССР
1933–1945

Предисловие

Глава 1 Советское великодержавие: подготовка к войне

Новая национальная политика

«Верующих у нас еще много миллионов»: колебания советской религиозной политики

«Польские фашисты угнетают украинцев, белорусов»: присоединение Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики и Бессарабии

Глава 2 Великая Отечественная война

«Здоровый, правильно понятый национализм»: укрепление великодержавия

Советская нация — испытание на прочность войной

Власть и религия

Глава 3 Борьба с антисоветским бандитизмом

Разгром бандповстанчества на основной территории страны

«Гражданская война» на западе СССР

«Соборная Украина от Карпат до Кавказа»: идеология украинского национализма

Глава 4 Депортации народов: конфликт власти и этносов

Выселение и сопротивление

Политические настроения спецпоселенцев

«Мы ни в чем не виноваты»: инициативная группа калмыцкого руководства в борьбе за освобождение народа из ссылки

Глава 5 Иностранная агрессия против СССР: национальный аспект

Германская политика на оккупированной территории СССР

«Враждебный славянский восток»: румынская оккупация Северного Причерноморья

«Японцы объединяют Азию против СССР»: положение на Дальнем Востоке

Глава 6 Ответ на агрессию

«Гитлеры приходят и уходят»: политика по отношению к Германии и немцам

«Дальневосточные гитлеровцы»: антияпонская пропаганда в СССР

Глава 7 Национальная политика в конце войны

Возврат к советскому патриотизму

Война и политика в массовом сознании

Заключение

Список принятых сокращений

Библиография

Источники

Источники историографического и публицистического характера

Периодическая печать СССР 1941–1945 гг.

Источники личного характера

Литература

Иллюстрации

Примечания