Александр Устинов

NEXT-2

Следующий

Книга 2

Империя

Глава 1

Уезжать с насиженного места Санчо было еще грустнее, чем самому хозяину особняка. Загружая последние чемоданы в багажник автомобиля, Мошкин еще раз с тоской обернулся на так и недостроенное здание. В последнее время верный соратник Лавра стал до неприличия сентиментален. Казалось, еще секунда-другая, и он расплачется. Может, так все и произошло бы, но в самый ответственный момент от грустных мыслей Александра отвлек женский голос, ставший уже таким родным.

— Уснул, что ли, Санчик? — Клава положила ему на плечо свою широкую ладонь. — Надо будет ограничить твои ночные сексуальные поползновения до минимума, а то ты потом целый день носом клюешь, как я посмотрю.

— Ну что ты, Клава? — мгновенно стушевался тот, опасаясь, что женщина действительно осуществит свои угрозы. — Я просто задумался.

— О чем же?

— Ну… Переезд… И все такое… Ты ж сама подумай, сколько всего мы тут с Лавром пережили. — Санчо даже причмокнул языком. — Вспомнить страшно.

— Вот именно, что страшно, — в тон подхватила Розгина.

— Брось, Клава. — Мошкин наконец-то склонился над багажником и запихнул в него очередной увесистый чемодан. — Здесь и с тобой мы первый раз встретились. На лестнице. Помнишь?

Она ничего не ответила и решительно зашагала в сторону парадного крыльца. Санчо проводил ее долгим взглядом и тяжело вздохнул. Потом запрокинул голову и грустно посмотрел на небо, отслеживая витиеватое движение облаков. День сегодня выдался явно не солнечным. Александр призадумался.

Сколько же всего изменилось в его, казалось бы, степенном существовании за последний год. С того памятного дня, как Дюбель едва не отправил на небеса Лавра, но в результате сам ушел в лучший из миров. Не без помощи Санчо, конечно. А потом, в результате снятия короны с Федора Павловича, все пошло наперекосяк. Разбежалось близкое окружение, изменился сам Лавр, серьезным каким-то стал, напыщенным, что ли. Впрочем, у него этого и раньше хватало. А вот теперь им приходится расставаться с прежним местом жительства и перебираться на новое. Нет, имелись, конечно, и существенные плюсы. Например, у Александра была Клава. За тот год, что они прожили вместе, их отношения, как казалось самому Мошкину, еще более упрочились. И дача, на которую они теперь намеревались перебазироваться, целиком будет находиться в ведении Розгиной. Наверное, пора и о свадьбе подумать.

К машине вернулась Клавдия с новым баулом, поставила его на землю и облегченно перевела дух. Волосы женщины растрепались, но Санчо находил в этом что-то удивительно симпатичное.

— Уф! — Розгина отерла рукой выступившие на лбу капельки пота. — Это последний. Грузи.

Санчо беспрекословно подхватил баул и, не отыскав для него подходящего места в багажнике, отнес в салон. Клавдия обогнула корпус автомобиля с противоположной стороны и грузно разместилась на переднем сиденье. Мошкин занял место за рулем.

— Нет, вот ты мне скажи, — уже в который раз за последние пару часов подняла старую тему Розгина. — Почему мы с тобой вдвоем должны заниматься перевозкой этого барахла? А этим двум здоровым лбам и дела ни до чего никакого нет. Что один, что другой. Верно говорят, яблоко от яблоньки… Можно подумать, у нас проблем нет. У меня, между прочим, тоже работа имеется. Не хуже некоторых. Ну ладно — Федечка. Сегодня у него действительно уважительная причина. Экзамен. Благо дело, последний. А этот где?

Клавдия неопределенно мотнула головой в сторону особняка, оставшегося за их спинами. Мошкин прекрасно понял, что под определением «этот» скрывается не кто иной, как Лавр. Что ж, Александру было не впервой вставать на защиту Федора Павловича от нападок его родственницы.

— Ты же знаешь, Клава, у него тоже сегодня день ответственный.

— А у меня, стало быть, нет? — тут же вскинулась она.

Санчо завел мотор и осторожно тронул нагруженную машину с места. Колеса плавно зашуршали по гравийной дорожке. Он бросил взгляд в зеркальце заднего обзора и еще раз мысленно попрощался с особняком. Затем полностью переключил свое внимание на дорогу.

— И потом, человек еще после болезни не оправился, — вернулся он к ненадолго прерванному разговору. — Ему же тяжелое поднимать никак нельзя.

— Тяжелое никому поднимать нельзя, — нравоучительно заметила Розгина. — Но приходится.

Никаких дополнительных возражений и контраргументов Мошкин приводить не стал. Спорить с любимой женщиной не хотелось. Да и какой в этом смысл? Переубедить Клаву в собственной правоте все равно невозможно. Куда приятнее просто сидеть с ней в машине бок о бок.

Заезжать в город им не требовалось. От бывшей обители Лавра до той, которую ему и его домочадцам предстояло занять уже сегодня к вечеру, можно было добраться по Кольцевой дороге. Оно и быстрее и приятнее. Совершая уже за сегодняшний день не первый рейс, Санчо прекрасно знал маршрут, и теперь ему не требовалось никаких уточнений со стороны Клавдии. Он искоса бросил взгляд на свою пассию. Может, прямо сегодня и заговорить с ней о браке? А вдруг ей эта затея придется не по душе? Рискованно.

Мысли же самой Розгиной были далеки от тех, что роились в огромной тыквообразной голове Александра. Они были более бытовыми, если так можно выразиться. Клавдию волновал вопрос, как успеть к вечеру привести дачу хотя бы в относительный порядок, приемлемый для человеческого проживания. Сколько бы она ни ворчала и ни выражала свое недовольство поступками окружающих, женские обязанности всегда выполняла неукоснительно. Знал об этом и Лавр, а потому тоже редко вступал с Клавдией в перебранку, интуитивно осознавая, что за последний год женщина-БТР, как он окрестил ее когда-то, превратилась в его доме в полноценную хозяйку. Розгиной удалось сбить гонор с некогда могущественного воротилы криминального мира.

Минут через тридцать пять или даже меньше их автомобиль свернул с основной магистрали и, виляя по кривенькой тропинке, достаточно быстро достиг конечного пункта назначения. Санчо заглушил двигатель. Покидать уютный салон он не торопился, зная на собственном опыте, что Клава сейчас скроется внутри строения, а ему, бедолаге, ничего не останется, как возиться с мешками и чемоданами.

— Санчо! — сурово окликнула его женщина, уже ступившая на твердую почву. Для пущей уверенности она похлопала ладонью по лобовому стеклу.

— Иду-иду, Клавонька, — нараспев произнес Александр и, покрякивая, выкорчевал свое объемное тело из металлического транспортного чрева.

— Белье тащи на второй этаж, все остальное складывай в предбаннике, — отдала последнее указание Клавдия и направилась к дому.

— Клава! — осторожно окликнул ее бойфренд, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, чего тебе?

— Перекусить бы чего-нибудь. — Он забавно пожал широкими плечами. — Проголодался я. А?

— Не заработал еще, Санчик, — последовал было хмурый ответ, но, обернувшись и заметив сконфуженную мордашку Александра, Клава не выдержала и от души рассмеялась. — Ладно уж. Сейчас что-нибудь придумаю. Горе ты мое луковое.

Мошкин враз повеселел.

Вот уже несколько дней Федечка был с головой погружен в сдачу экзаменов. Пожалуй, он был единственным человеком в семье, которого меньше всего сейчас волновал переезд с одного места жительства на другое. Честно говоря, в последний месяц он и не очень-то следил за делами отца, хотя, как человек здравомыслящий, не мог не понимать, какой ответственный шаг предпринимает его родитель. Летняя сессия, уже, соответственно, вторая на его счету, поглотила сознание юноши. Первую, зимнюю, Розгин сдал на «отлично» по всем предметам, чем еще больше укрепил мнение окружающих, и в частности домочадцев, относительно своих уникальных способностей. Но волнение перед каждым экзаменом, присущее каждому молодому человеку, все-таки было. От этого уж никуда не денешься.

— Берите билет, юноша, — сухо и подчеркнуто официально предложил ему пожилой, седовласый профессор в громоздких очках на узкой переносице и в идеально подогнанном по фигуре однотонном костюме.

Федечка решительно протянул руку и взял со стола первый попавшийся листок.

— Номер?..

— Семнадцатый, — известил он профессора, еще не успев ознакомиться с вопросами.

— Идите готовьтесь, — напутствовал его экзаменатор.

Розгин вернулся за стол. Радовало то обстоятельство, что сегодняшний экзамен был последним. Причем надо заметить, что Федечка, в отличие от своих сокурсников, сдавал всего два предмета. Химию и историю. По всем остальным он получил зачет автоматом. Остались только эти два общеобразовательных. Химию он свалил с плеч еще на прошлой неделе с отметкой «пять», вопрос с историей будет решен сегодня.

«Политика Коммунистической партии на рубеже шестидесятых-семидесятых годов» — гласил первый вопрос выбранного билета. Розгин поморщился. Эта тема в принципе была ему чужда. Нет, не то чтобы он не знал ее, но говорить на такие темы явно не хотелось. Вот уж кто лучше всего дал бы исчерпывающий ответ по данной теме, так это его отец. Кому, как не Лавру, было знать политику партии во времена взлета его криминальной карьеры. Эта политика напрямую коснулась и его.

Глубоко вздохнув, Федечка взял ручку и, склонившись над столом, стремительно стал набрасывать на лист все свои познания в интересующей экзаменатора области мелким, убористым почерком. Прическа молодого человека теперь была вполне приличной. На голове уже не было многочисленных косичек, но и назвать стрижку слишком короткой, какой она была год назад, при посещении Лавра в больнице, тоже было нельзя. Скорее это была стильная модельная прическа, благодаря которой голова Розгина смотрелась не столь вызывающе, как при попытке самостоятельного поступления в вуз до знакомства с отцом.

Федечка не обратил внимания, сколько времени у него ушло на предварительную подготовку. Вслед за первым вопросом последовал второй, затем третий, и по всем этим темам юноша сделал свои наброски для предстоящего ответа экзаменатору.

— Вы готовы? — окликнул его седовласый профессор.

Розгин еще раз пробежался глазами по листу, проверяя, не упустил ли он что-либо существенное, и порывисто поднялся из-за стола.

— Да. Готов.

Профессор ему был незнаком. По каким-то причинам экзамен принимал не тот педагог, который вел у Федечки и его группы историю в течение всего семестра. Соответственно, и старец видел Розгина впервые. Что ж, может быть, это и к лучшему. Мнение и оценка не будут предвзятыми.

Профессор принял билет из рук молодого человека и сдвинул очки к кончику носа, вглядываясь в написанное.

— Ну-с. — Суровый педагог позволил себе доброжелательную улыбку. — Приступим.

— Давайте приступим, — бодро согласился с ним Федечка.

Внешность у старика была презабавная, как машинально отметил парень. Это придало ему раскованности.

— Итак, слушаю вас, юноша. — Профессор откинулся на спинку стула. — Первый вопрос…

— Ну, как тут наши успехи? — прямо с порога пророкотал Санчо, попутно приглаживая на голове свою реденькую шевелюру.

Стоящий возле окна Лавр оторвался от созерцания пешеходного перекрестка с неработающим светофором, благодаря чему в самом центре города образовалась внушительная пробка, и развернулся лицом к нежданно-негаданно пожаловавшему соратнику.

— Наши? — скептически переспросил он. — Я думал, ты самоустранился. По семейным обстоятельствам.

— Вам всем что, доставляет удовольствие меня изводить? — насупился Мошкин и без приглашения вольготно расположился в просторном кресле. Пару месяцев назад Федор Павлович самолично заказал это кресло себе в кабинет, специально для помощника. От обычных оно отличалось тем, что имело вместимость в два раза больше стандартной. — Сперва Клава, теперь ты. Давайте, пинайте меня, пейте мою кровь стаканами.

— Да кому нужна твоя кровь, — отмахнулся Лавр. — К слову сказать, я не заставлял тебя жениться.

— Так я еще и не женился, Лавруша, — пробурчал Санчо скорее себе под нос, нежели обращаясь к оппоненту.

— Вот-вот. — Лавриков отошел от окна, вернулся к столу и взял новенькую пачку сигарет. Принялся неспешно распечатывать ее, избавляясь от целлофана. Попытки бросить курить у него так и не увенчались успехом. — То ли еще будет, Санчо. Здесь, брат, не от тебя все зависит.

— А от кого?

— От нее, — просветил соратника в столь очевидной и элементарной истине Федор Павлович. — От Клавдии, конечно. Если уж захочет тебя женить на себе, стало быть, женишься. Отвертеться тут не получится. А нет — считай повезло.

— Почему — повезло? — выразил крайнее несогласие с такой точкой зрения Мошкин. — Я, между прочим, и сам мечтаю о браке с Клавдией. Вот только не знаю, как подступиться к этому вопросу. Может, посоветуешь чего?

— Я в этом деле не советчик, — открестился Лавриков. Он прикурил сигарету и расположился за своим рабочим столом, свободной рукой коротко провел по седым волосам. — В брак никогда не вступал. Один раз в жизни собирался, и то ты меня с этой дорожки свернул. А сейчас уже не до этого. Других забот хватает. Полон рот.

Он демонстративным жестом обвел рукой свой кабинет, который как бы являлся символом всех существующих на данный момент глобальных вопросов. На некоторое время в разговоре между бывшим вором в законе и его преданным «дворецким» повисла гнетущая пауза. Санчо подался всем корпусом вперед и внимательно вгляделся в лицо Федора Павловича. Тот затянулся сигаретой, прищурив один глаз, выпустил дым и слегка склонил голову набок.

— Что?

Санчо нервно сглотнул.

— Так ты помнишь, Лавр? — с каким-то священным ужасом произнес он, переходя зачем-то на шепот.

— Помню?.. Что именно? — Лавриков расправил свой модный галстук.

— Ее. Катю.

В кабинете вновь повисла мертвая тишина.

— Помню, — честно признался разжалованный авторитет. — Я всегда все помню, Санчо. Вот только виду стараюсь не показывать. Все какую-то марку держу. Даже перед самим собой. А зачем? Зачем, спрашивается? Кого я этим обмануть хочу? Если только себя. Больше некого.

— Ешеньки! — совсем стушевался Мошкин. — Я не знал этого, Лавр. Прости.

— Ничего. — Федор Павлович вновь окутался дымом, — Я не злопамятен. Да и потом, сам посмотри, в итоге все вернулось на круги своя. Как и должно было быть. По закону. Я имею в виду человеческий закон, — добавил с глумливой улыбкой. — А что касается самой Кати… — Лавр пожал плечами. — Значит, не судьба.

Александр молчал, тупо уставившись на носки своих лакированных туфель. Сказать ему в этот момент было абсолютно нечего. Он тоже помнил ту историю восемнадцатилетней давности. Пусть не всю и не во всех подробностях, но он помнил главное. Что та живая и веселая девчушка в Сочи была родной сестрой его Клавы. Иногда Санчо с ужасом рисовал себе перспективы, которые неизбежно возникнут, если Розгина узнает, кто в свое время повлиял на решение Лаврикова. Совесть, что ли, проснулась у него на старости лет? Не слишком ли поздно? От очередных невеселых дум Александра оторвал Лавриков.

— Ну ладно о грустном, — громко произнес он, будто подводя невидимую черту. — То дело прошлое уже. Что там с вещами и с переездом?

— Все в порядке. — Мошкин был рад соскочить с неприятной темы и как-то весь сразу подобрался. — Перевозку всю завершили. Сегодня ночевка на новом месте.

— Ну вот и ладушки. — Лавр загасил окурок в пепельнице и удовлетворенно потер руки. — А то уже как-то затянулась эта волокита. Самому надоело. И главное, навалилось все как-то сразу. Переезд, выборы, у Федечки сессия.

— Так что там с выборами? — вернулся Санчо к тому разговору, который и начал было, едва появился в рабочих апартаментах Лавра. — Тебя уже можно поздравить с депутатским креслом? Ты теперь народный избранник? Или как?

— Или как, — улыбнулся Федор Павлович и, поднявшись из-за стола, вновь продефилировал к окну. Пробка на улице заметно рассосалась благодаря прибытию на место работников ГИБДД, но до конца порядок движения восстановлен еще не был. — Идет подсчет голосов. Сам сижу как на иголках в ожидании результата. Сказали бы сразу: да — да, нет — нет, и я бы отправился домой.

— А чего же они так долго тянут? — изумился Мошкин.

— Ты меня спрашиваешь? Вопрос явно не по адресу. Взял бы и смотался на разведку.

— Нет, я не могу. — Санчо протестующе замотал своей большой головой. — Ты что?

— А что такое?

— Боязно мне.

Федор Павлович рассмеялся.

— Смотри, оказывается, какой ты у нас боязливый стал, — сыронизировал он.

— Так это же политика, — аргументировал Санчо.

— А как же ты, Санчо, собираешься стать помощником депутата в случае успеха нашего безнадежного дела?.. — не отставал с нападками Лавриков. — Работать в политике и бояться ее…

— Так то помощником, — бестактно перебил его Мошкин. — За тобой мне ничего не страшно, Лавр. Как за каменной стеной.

Желаемый эффект был благополучно достигнут. Последние слова соратника приятно польстили Федору Павловичу, и он, наконец, к полному облегчению Санчо, отвязался от старого друга. Им оставалось покорно ждать результатов подсчета голосов. Все зависело теперь исключительно от электората. Надо же, слово-то какое приятное!

— Сдал?..

— Сдал.

— А отметка какая?

— Пять! — Федечка гордо вскинул кверху растопыренную пятерню, видимо, для того, чтобы произнесенное слово прозвучало более убедительно.

— А кто ж сомневался, — живо откликнулась Клавдия. — Я вот, например, ни капельки.

Розгина встретила племянника перед зданием университета, как они заранее и договаривались. Федечка назвал приблизительное время окончания экзамена, но тетка, естественно, прибыла на место заранее. Где-то около часа ей пришлось потомиться в ожидании. Клавдия хотела первой поздравить юношу с окончанием первого курса и самолично отвезти на дачу, куда их семейство и перебралось на постоянное проживание. На работу она сегодня все равно не попала, так посвятит время близким.

Они прошли к машине, и Розгина, сняв ее с сигнализации, расположилась на водительском месте. Федечка обошел транспортное средство по периметру и распахнул противоположную дверцу.

— Потрясно смотришься, тетя! — с чувством выдал он.

— В каком смысле? — не поняла Клавдия.

— В смысле — за рулем. Мне нравится.

Розгина только пару недель назад сдала экзамен по вождению и получила права. Водить машину было ее давней заветной мечтой, на осуществление которой она наконец-то и решилась. Санчо, правда, был здорово против этих благих стремлений, но уж его-то уговорить для Клавдии раз плюнуть. Достаточно разок пригрозить, что, мол, брошу, — и все. Мошкин как шелковый становится. За что в общем-то и любим.

Клавдия повернула ключ в замке зажигания, привела автомобиль в боевую готовность и уже секунду спустя грамотно вырулила со стояки, расположенной перед зданием университета. Федечка опустил боковое стекло, и приятный теплый ветерок облизал его улыбающееся лицо.

— И каково себя чувствовать студентом второго курса? — Клавдия чуть повернула голову в сторону племянника и задорно подмигнула ему.

— Ничего, — нарочито небрежно бросил парень. — Знаешь, прибавляет веса в собственных глазах. — Он помолчал непродолжительное время и обратился к тетке со встречными вопросами: — А что там у отца? Не освободился еще? Результаты есть?

Розгина неопределенно пожала плечами.

— Санчо звонил мне около часа тому назад, — сообщила она. — Насколько я поняла, на тот момент еще ничего не было известно. Ожидали результатов подсчета голосов. Как только весь процесс завершится, они прибудут на дачу. Он так сказал мне.

Федечке весьма импонировала идея отца переключиться с криминала на политику. Конечно, он знал, что в этом вопросе не обошлось без подключения старых лавровских связей и, соответственно, интереса некоторых отдельно взятых лиц с сомнительным прошлым, но родитель твердо обещал ему не нарушать букву закона без существенных на то причин, как он добавил при этом. В последнее время Лавриков пребывал не в очень хорошем настроении, на что, без сомнения, повлияли события годичной давности, шлейф от которых периодически дотягивался до былого законника. Нет, в кругу семьи, и особенно в присутствии родного сына, Лавр был на седьмом небе от счастья, а вот оставаясь наедине с самим собой… Он не знал, куда себя деть от безделья. Ему как воздух нужна была бурная деятельность. И Федечка это понимал.

— Он справится, — решительно произнес парень вслух, и Клавдия подозрительно покосилась на него. — Я в этом уверен.

— Главное, чтоб дружки его старые не достали, — резонно заметила женщина, выводя автомобиль за черту города и здесь уже чувствуя себя за рулем более расслабленно. — А то слетятся, как мухи… на мед.

Розгин открыто улыбнулся. За окном в этот момент проносились зеленеющие поля, настолько огромные по площади, что некоторые из них скрывались за горизонтом. Летнее солнышко на мгновение вынырнуло из-за облаков, ласково пощекотало поверхность травяного покрова и снова скрылось. Погода была просто чудесной. И вроде лето, тепло, птицы щебечут, и в то же время пока еще нет той назойливой духоты, которая наверняка даст о себе знать чуть позже, к середине июля.

— Если слетятся, мы их разгоним, — беспечно заявил юноша. — Посмотрим еще, кто мухи, а кто мед.

В силу того, что они добирались до дачи не от бывшего особняка Лавра, а из центра города, управляемый Клавдией автомобиль подъехал к заветной тропинке с противоположной стороны магистрали. Федечка посредством своего мягкого места сразу ощутил, что по незаасфальтированной дороге тетушка водит машину еще не столь уверенно. Благо скачки по колдобинам были недолгими.

— Мой руки, отличник, — едва остановив машину возле гаража, распорядилась Розгина. — Буду тебя потчевать.

— Я пока не хочу, тетя, — вежливо отказался Федечка. — Давай подождем остальных. А я пока, если ты не против, вздремну часок. Устал что-то. От умственного перенапряжения.

Возражать Клавдия не стала. Машину благополучно, без происшествий загнали в гараж и отправились в дом. Федечка сразу поднялся наверх и, как был, прямо в одежде растянулся во весь рост на кровати. Сон сморил юношу быстро.

— Я предлагаю тост за нового великого политика в истории Российского государства, — вовсю раздухарился Санчо, размахивая над столом высоким хрустальным фужером, в результате чего из него выплеснулась-таки искристая жидкость, и несколько внушительных капелек упали на белоснежную скатерть. К счастью, никто этого не заметил. Даже бдительная Клавдия. — За тебя, Лавр!

Емкости с шампанским сошлись в мелодичном звоне, после чего все участники скромного семейного застолья опорожнили их до дна. Розгина фыркнула, когда многочисленные пузырьки ударили ей в нос. Лавр едва заметно улыбнулся.

— Я думаю, ты весьма преувеличиваешь, Санчо, — спокойно ответил он на пламенное обращение соратника. — Мое сегодняшнее избрание в депутаты, слава богу оказавшееся успешным, еще не означает, что я собираюсь переустраивать мир. Нет, я, конечно, мечтаю о некоторых преобразованиях и намерен приложить все усилия, дабы воплотить их в жизнь, но называть эти преобразования грандиозными и великими я бы, пожалуй, воздержался.

— Не скромничай, папа, — задорно поддел его Федечка, уже успевший не только отоспаться к возвращению Лаврикова и его помощника, но и переодеться в домашнее. Сейчас он был облачен в яркую, броскую майку и легкие просторные шорты.

— Не перебивай отца, — в шутку осадил его Лавр, погрозив в воздухе пальцем. — Мал еще, чтобы перечить мне.

Федор Павлович и Мошкин прибыли на дачу что-то около получаса тому назад. Им все же удалось дождаться результатов подсчета голосов, и, лишь когда вполне официально было объявлено об избрании Лавра депутатом Госдумы по одному из округов, они покинули административное здание в центре столицы. Александр в связи с победой на выборах ликовал, пожалуй, больше, чем сам виновник торжества. Он, против обыкновения, тараторил без умолку, как из пулемета, всю дорогу и в результате настоял на том, чтобы купить шампанского и отметить знаменательный день. Лавр согласился. В глубине души он тоже был доволен оглашенными результатами. Просто не мог не быть довольным. Так что плохого, если они посидят сегодня вечером на даче за накрытым столом и злоупотребят немножко спиртными напитками. Увлекаться, конечно, не стоило, учитывая тот факт, что бывший криминальный авторитет по-прежнему находился на строгой диете, но небольшое отступление от нее пойдет только на пользу. Тем более, что и Санчо ничего не имел против. А это огромная редкость, и не использовать ее было бы непростительным грехом.

Клавдия встретила мужчин радушно. По телефону Александр уже известил свою возлюбленную о счастливом событии в их общей жизни. Стол был накрыт, сон уставшего студента безжалостно прерван, о чем тот в общем-то и не слишком сожалел, и компании не потребовалось много времени, чтобы начать семейную пирушку.

— А какие у тебя все-таки планы, Лавр? — вроде как ненавязчиво, но с явным интересом подключилась к беседе Розгина. Она сидела рядом со своим кавалером на противоположной от двух Федоров стороне стола. — Уже что-то задумал или пока только в поисках?..

Лавриков откинулся на спинку стула и интригующим взглядом окинул собравшихся в столовой троих близких ему людей. Хитро прищурил глаза.

— Задумки у меня есть, — поведал он после непродолжительной паузы. — И как мне самому кажется, задумки интересные. Однако… — Федор Павлович вновь помолчал, и губы его разъехались в загадочной чарующей улыбке. — Пока мне не хотелось бы говорить об этом вслух. Информация закрытая.

— Что, даже от нас? — Клава нахмурилась.

Санчо поспешно накрыл ее округлую широкую коленку своей не менее внушительной по объему ладонью. Прикосновение было нежным и успокаивающим.

— Пойми, Клава, — театральным шепотом молвил Александр. — Господин депутат опасается, что мы воспользуемся его болтливостью и продадим гениальную задумку конкурентам.

Он пытался направить разговор в шутейное русло, но наивная Клавдия Розгина, как это часто случалось, приняла все его слова за чистую монету. Глаза ее округлились, и, развернувшись лицом к Санчо, она вполне искренне вопросила:

— А что, разве же такое случается?

— О! — Мошкин закатил глаза. — Сплошь и рядом. Едва ли не каждый день. Ляпнет депутат лишнего в кругу близких друзей — и все. Считай, сожрали. Слопали его, болезного. Информация продана, а болтун остался с носом.

Краем глаза Санчо заметил улыбки на лицах Лавра и Федечки. Этот факт еще больше ввел его в состояние безудержного куража. Он смело и открыто взирал на изумленную Клавдию. Та тоже смотрела на него.

— И много дают? — поинтересовалась она.

— Чего дают? — не понял Мошкин.

— Ну, денег, спрашиваю, много дают за такую информацию?

— Во! — Александр лихо чиркнул по горлу ребром правой ладони. — На всю жизнь хватит, Клавочка!

Федечка с отцом уже не в силах были удержаться и одновременно прыснули от смеха. Не совладал с собой и Санчо, улыбка осветила его лицо. Розгина резко повернулась к покатывающимся от хохота племяннику и Лавру, затем зыркнула на Санчо, снова на них. Догадаться о том, что ее жестоко разыграли, было уже не сложно.

— Ах ты! — Она недолго думая отвесила Мошкину подзатыльник. — Доиграешься ты у меня, Санчо. Ой, доиграешься! Отправлю на ночь спать к твоему любимому депутату. Сразу охота пошутить исчезнет.

— Ну, Клава… — Он попытался миролюбиво обнять ее за талию, но женщина решительно отбросила руки ухажера и поднялась во весь рост. — Ты что, обиделась? Я же не со зла. Клава!

Она отошла к плите, и незадачливый проштрафившийся кавалер покорно двинулся следом за ней, продолжая на ходу бубнить какие-то слова извинений. Выяснение отношений между Санчо и Розгиной в последнее время для всех стало явлением привычным, и, не желая наблюдать еще одну сцену, Лавр встал из-за стола.

— Пойду покурю! — проинформировал он домочадцев и направился к выходу.

Еще накануне переезда Клавдия поставила жесткое условие бывшему законнику: никакого курева в помещении. «Нравится тебе травить свой организм — пожалуйста, — сказала она. — Но трави его на улице. Без причинения вреда окружающим». Федор Павлович был вынужден согласиться. И вот сегодня такой момент настал. Теперь ему, как школьнику, придется выбегать на свежий воздух всякий раз, когда организм затребует порцию никотина.

Лавриков вышел на крыльцо. Сумерки уже полностью окутали окрестности, и здесь, за городом, вдали от цивилизации, они казались еще гуще. Новоиспеченный депутат спустился на тропинку и углубился в сад. В результате недолгих поисков он облюбовал себе симпатичную беседочку, расположенную под раскидистой листвой яблони. Ветки плодового дерева свисали настолько низко, что, находясь внутри беседки, можно было быть уверенным на сто процентов в собственном уединении. Узреть находящегося здесь человека невозможно было ни с садовой тропинки, ни с общей дороги за территорией дачи. Лавр сел на скамеечку и закурил. Прохладный летний вечер пьянил похлеще любого шампанского. Пуская к куполообразному потолку беседки кольца дыма, Лавр призадумался.

С сегодняшнего дня он вступал на новый жизненный путь. Незнакомый ему путь, не изведанный прежде. Но страха перед будущим не было. Федор Павлович уже вообще давно забыл, что такое страх. Он был уверен в том, что политика по сравнению с пережитым в прошлом всего лишь семечки. Главное заключалось в том, что он, Лавр, должен был остаться верен самому себе. Вот это первостепенно. А с остальными трудностями и проблемами разберемся по ходу движения.

— Лавруша! — донесся голос Мошкина откуда-то из-за листвы и безжалостно прервал плавное течение мыслей Федора Павловича. — Лавр, ты где?

— Я здесь, Санчо, — откликнулся бывший криминальный авторитет.

Александр зашел в беседку и молча пристроился на скамеечке рядом с соратником. Вид у него был явно как у побитой собаки. Лавр улыбнулся, но заметить этого в окутавшей беседку темноте Санчо не смог.

— Выгнали тебя на улицу, жених ты наш? — саркастически поинтересовался Федор Павлович.

— Ага. — Мошкин по привычке шмыгнул носом. — Выгнали. Но она меня любит, Лавр.

— Не сомневаюсь.

Глава 2

Владимир Кирсанов, относительно молодой человек с копной густых темных волос, причесанных на косой пробор, и острой бородкой клинышком, резко распахнул большие карие глаза, обретая чувство реальности. Он и сам не заметил, как заснул в шезлонге на огромном пустом балконе двухэтажного дома. Подобное случалось с ним не часто, если не сказать большего. Подсознательно Кирсанов чувствовал, что с ним или вокруг него творится что-то не то. Владимир поднялся на ноги и, перегнувшись через резные перила, внимательным взглядом окинул спокойную водную гладь реки, вид на которую являлся одной из приятных достопримечательностей жилого комплекса «Алые паруса». На небольшом лбу Кирсанова выступила холодная испарина, которую он и поспешил смахнуть тыльной стороной ладони.

Владимир обернулся и вздрогнул от неожиданности, заметив в распахнутом дверном проеме гостиной Ольгу. На фоне невесомой белой портьеры, развевавшейся от легкого дуновения ветерка, жена в темном мужском халате выглядела уж как-то слишком зловеще. Так, во всяком случае, показалось Кирсанову. Или это до сих пор на нем сказывались пагубные последствия непонятно-пугающего сна?

Оля шагнула вперед, и предрассветные лучи восходящего солнца упали на ее миловидное, приятное личико. Даже без косметики госпожа Кирсанова выглядела прекрасно. Голубые, как два бездонных озера, глаза, рельефно очерченные брови, чуть вздернутый кверху носик и едва заметные ямочки на щеках. В таких, как Ольга, мужчины влюблялись безоглядно и впоследствии готовы были идти на любые геройства ради их прекрасных глаз и милой улыбки. Сейчас же озабоченный взгляд красавицы внимательно изучал неестественно бледное лицо супруга.

— Открыла глаза, халат валяется, а тебя нет, — заговорила она приятным бархатным голосом, от звуков которого Владимир почувствовал себя немного лучше. — Почему-то стало жутко страшно. Всего на несколько секунд…

— Была бессонница, — признался Кирсанов, нежно обнимая жену за плечи и привлекая ее к своей густо заросшей волосами груди. — Я выбрался сюда и… задремал. Ванюшка приснился. Трехлетний, когда еще костюмчик матросский носил…

— Как именно приснился? — перебила его Оля, поднимая глаза.

Признаваться жене в увиденном Владимиру не хотелось, даже если бы это был просто ничего не значащий сон. Но по его мнению, в сновидении было что-то магическое и пугающее. Ольга слегка отстранилась и испытующе заглянула в карие очи супруга, выжидая ответа на поставленный вопрос. Деваться Кирсанову было некуда.

— Он шел через высокую колючую траву и оказался у обрыва берега…

— Плохой сон, — тут же резюмировала Оля, и ее слова откликнулись в душе Кирсанова еще большей болью. — Надо ему позвонить… Прямо по Селинджеру.

— По кому? — Владимир не сумел уловить смысл ее последних слов.

— Роман есть такой, — пояснила супруга. — «Над пропастью во ржи».

— Извини, не читал.

Оля отошла в сторону и облокотилась о резные перила просторного балкона, задумчиво уставилась вдаль. Она старательно осмысливала то, что услышала из уст мужа, и пыталась понять, что этот дурной сон мог означать в действительности.

— Володя, а ты был во сне? — спросила она не оборачиваясь.

— Был.

— И что-нибудь сделал?

Вопрос прозвучал как на допросе с пристрастием. Нет, Оля не повышала голос, не пыталась давить на супруга и вообще держалась вполне обыкновенно, но от ее последних слов Владимиру и вовсе сделалось не по себе. Что-то необъяснимое происходило в глубине его души. Кирсанов закусил губу и наморщил лоб, старательно припоминая увиденные им во сне события. Образы уже были нечеткими, размытыми. Сновидение постепенно стиралось из памяти, как это происходит всегда.

— Я ничего не сделал, — в итоге вынужден был признать он и, когда жена повернулась к нему лицом, добавил с виноватой улыбкой на устах: — Я утонул…

Она порывисто шагнула к нему и вновь прижалась к волосатой груди. Сердце женщины бешено колотилось.

— Нельзя тонуть, пока тебя любят, — произнесла она как можно ровнее и естественнее. — Даже в дурацких сновидениях.

— Постараюсь. — Он крепко обнял ее за плечи и тут же мягко отстранился назад. — Пусти, поеду.

— Куда в такую рань? — удивилась Ольга.

Ей очень не хотелось оставаться этим утром одной. Куда приятнее и спокойнее было бы провести время до обеда с Владимиром. В последнее время они не часто бывали наедине. Или муж отсутствовал вовсе, или постоянно рядом был кто-то третий. Друзья, партнеры по бизнесу. Они сменяли друг друга с завидным постоянством, и конца этой череды не было видно. А душа требовала покоя, семейного уюта. Неужели Володя этого не понимает? Неужели для него померкло все в этом мире, кроме постоянно требующего внимания бизнеса?

— Чтобы что-нибудь сделать. — Он обезоруживающе улыбнулся, и Оля не решилась высказать ему вслух все то, что только что вихрем пронеслось у нее в голове.

— Например? — только и уточнила она для проформы.

— Разбужу, например, любимого банкира.

— Ха! — Ольга изящно уткнула маленькие кулачки себе в поясницу и приосанилась. — Твой любимый банкир еще и не ложился.

— Дрыхнет, дрыхнет, — не согласился с женой Владимир. — Чем богаче он становится, тем трепетней бережет себя. — Он наклонился вперед, и сухие мужские уста жадно впились в Олины коралловые губы. — Тебе к лицу мой халат.

— Мне к лицу ты, — засмеялась Кирсанова, и супруг тут же получил ответный поцелуй.

Как парочка молодоженов, они в обнимку покинули балкон, и уже в богатой, со вкусом обставленной гостиной Ольга избавилась от мужниного халата, представ перед его восхищенным взором во всей наготе. Одеяние свалилось к ее точеным ножкам, но Владимир не стал подбирать его. Мысли его непроизвольно скатились совсем в иное русло. В сознании даже перестал существовать так и неразбуженный любимый банкир. Наверное, Олин настрой мысленно передался ее супругу.

Худощавый двенадцатилетний мальчик со светлыми волосами и пропорционально правильными чертами лица, сидя в своей личной комнате школы-пансиона за компьютерным столиком, самоотверженно водил ручкой по клетчатому тетрадному листу бумаги. Голубые, кристально-чистые глаза, еще не омраченные никакой жизненной печалью или душевными переживаниями, отражали в себе яркий свет настольной лампы, прикрепленной с помощью зажима к левому краю стола. На тонких губах мальчугана то и дело появлялась робкая, по-детски непринужденная улыбка. Совершая свое действо, он, несмотря на то что в комнате никого больше не было, медленно произносил вслух каждое занесенное на бумагу слово.

— «…Вот и вся моя жизнь за последний месяц, дорогие отец и мамочка… Чуть не забыл: один пацан из Бомбея предлагал вашему наследнику пожевать специальную траву, от которой быстрее начинают расти усы и борода, но я отказался. На фиг мне эта растительность? И вообще, я начинаю понимать намного больше, чем хотелось бы…»

Иван Кирсанов, а именно он и был тем самым двенадцатилетним мальчиком, занятым составлением письма своим родителям, обучался в престижной школе, расположенной в предместье Лондона. В силу этого обстоятельства ему нечасто удавалось не то что увидеть отца и мать, но и просто услышать их голоса по телефону. Общение чаще всего происходило именно через письма. Но мальчик не чувствовал себя ущемленным. Невзирая на свой еще юный возраст, он прекрасно осознавал всю необходимость собственного пребывания в этом пансионе. Родители планировали дать ему блестящее образование, от которого зависело будущее. Ване было немного грустно и тоскливо, но не обидно. Отец научил его быть мужественным и решительным.

— «…Сначала я обижался, а теперь понял, — бубнил себе под нос Кирсанов-младший, продолжая старательно выводить ручкой ровные буквы на листе бумаги. — Вы правильно сделали, что закинули меня в этот далекий-предалекий пригород Лондона, далеко-предалеко от себя… Я привыкаю быть взрослым и самостоятельным и даже не хочу больше всплакнуть по вечерам, как было сначала. Извините, что пишу от руки и по-русски. Компьютер и английский надоели до чертиков. Так что придется вам попотеть, расшифровывая эти каракули. Да и сами вы, пожалуйста, не только звоните, но иногда черкните что-нибудь, потому что разговор по телефону исчезает, а письма получать радостно, и их можно сберечь… — Иван на мгновение оторвался от процесса и задумчивым взором уставился за оконное стекло. — Обнимаю вас и Лизу, крепко целую. Кирсанов Иван или, как звала Лиза, ваш любящий «младшенький».

Завершив таким образом свое письмо, мальчик лукаво хмыкнул, отодвинул лист в сторону и щелкнул большим пальцем по носу пушистому маленькому Винни-Пуху, стоящему возле погашенного экрана монитора. Винни, почему-то увенчанный пластмассовой короной, опрокинулся брюшком вверх и смешно задрал к потолку все четыре лапки. Видимо, он не ожидал нападения и как раз из-за собственной беспечности потерпел столь позорное поражение в стремительной схватке с неприятелем.

— Простите, сэр. — Ваня бережно поставил игрушку на прежнее место и ласково дунул ей в лицо. Не в меру длинные волоски звериной мордашки раздвинулись, и из-под них показался розовый носик. — Я не планировал нокаутировать вас.

После этого он пружинисто поднялся со стула и со всего размаху плюхнулся на широкую полутораспальную кровать, безжалостно сминая клетчатое покрывало.

— …И сменить поставщиков, да? — негодующе воскликнул Кирсанов, нервно расхаживая взад-вперед по огромной гостиной роскошно обставленного загородного дома.

— Почему нет?

Его собеседник Андрей Семирядин, хозяин владений, говорил значительно тише. Он искренне надеялся переубедить компаньона. Андрей был немного старше Владимира и уже основательно начинал полнеть. К тому же высокий лоб Семирядина украшали две внушительные залысины, и этот факт внешне накидывал к его возрасту еще лет пять-шесть. Черты лица господина Семирядина также оставляли желать лучшего. Его пагубное пристрастие к спиртным напиткам, особенно прочно укрепившееся в последнее время, сыграло во всем этом не последнюю роль. Отечность и припухлости век лишь еще больше прикрывали его и без того маленькие поросячьи глазки, нос торчал картошкой, толстые губы слегка выпирали вперед. Одним словом, охарактеризовать Андрея как красавца было бы в высшей мере грешно. Если не сказать кощунственно.

— Они беременны сотнями тысяч тонн мясных продуктов, — с напором продолжал меж тем Семирядин, плотнее запахивая на груди свой домашний шелковый халат. Глаза Семирядина неотступно следили за хаотично перемещавшимся по комнате Кирсановым с предельным вниманием. От сегодняшней беседы зависело если не все, то уж достаточно многое. Андрей это прекрасно осознавал. — Они на сносях! Стонут от тяжести!

— Как все правильно! — ехидно заметил Владимир, останавливаясь напротив компаньона и испепеляя его гневным взором. — И как ловко!

— Что ловко-то? — На этот раз и его собеседник перешел на повышенные тона. Нервы не успевшего похмелиться с утра Андрея все-таки сдали.

— Сотни тысяч тонн взялись, скорее всего, после нескольких европейских эпидемий у скота? — высказал свое ехидное предположение Кирсанов.

Семирядин тяжело вздохнул. Он изначально знал, что простой беседы с Владимиром не получится. Переубедить такого упрямца почти невозможно. Но надо постараться, Андрюша. Ой как надо. Будь человеком, напрягись.

— Мы-то уже будем ни при чем, — как можно терпеливее продолжил он свои увещевания.

— Так может говорить человек, который сам болен коровьим бешенством! — парировал Кирсанов.

— Смешно. — Семирядин и впрямь попытался изобразить некое подобие кривой ухмылки в надежде на то, что ему удастся таким образом разрядить обстановку.

Не тут-то было. Владимира, что называется, несло.

— Смешно ложиться под перемороженные туши! — со злостью выплюнул Кирсанов и решительно направился к выходу. — Отвратно! Им лишь бы зацепиться, пролезть в готовую сеть. Потом — размажут! Неужели ты не понимаешь?! — обернулся он через плечо, уже положив пальцы на дверную ручку.

— Да, я понимаю. — Семирядин уронил голову на грудь и энергично поскреб всей пятерней у себя в затылке. Ситуация явно выбивалась из-под его контроля. А что он мог изменить? Перед ним ведь не сопливый пацан стоял, а сам Владимир Кирсанов. Император, в рот ему дышло. — Но за какие деньги? За такие деньги не грешно и лечь, Володенька. Вообще умыть руки. И ничего больше не делать! Плюнуть на все и наслаждаться жизнью! Конец унижениям перед таможенниками, перед налоговиками, крышами, подвалами!..

— Замолчи, Андрей! — резко перебил компаньона Кирсанов, и его карие глаза под широкими бровями недобро блеснули. — Ты не смел вести переговоры втихую. Близко к ним подходить не смел! Я так не хочу. — Он помолчал всего пару секунд и веско добавил: — И так не будет! Никаких варягов. Точка.

С этими словами Владимир повернул ручку двери и стремительно вышел на просторную террасу дома. Внешний вид Кирсанова не указывал на то, что это был перспективный и успешный бизнесмен. Он не любил броской одежды и преимущественно облачался в простой вязаный свитер и джинсы. Именно так он был одет и сегодня. На ногах предпринимателя аккуратно сидели белоснежные кроссовки. Единственное, что указывало на его достойное материальное положение, так это дорогие часы, выглядывавшие из-под левого рукава.

Кирсанов огляделся по сторонам и заметил Олю в некотором отдалении от дома за садовым столиком. Перед женщиной стояло одно-единственное широкое блюдо, до отказа наполненное аппетитными грушами и розовощекими персиками. Узрев столь умиротворяющую картину, достойную кисти великого художника-натуралиста, Владимир заметно смягчился и даже позволил себе слегка раздвинуть губы в улыбке.

— Оля! — позвал он супругу, проворно спрыгивая с дощатого крыльца.

Она неспешно обернулась на его зов. И тут же вопросительное выражение на ее лице смешалось с удивлением.

— Ольга, мы уезжаем!

Вслед за Кирсановым на террасу вышел и Семирядин. В свете солнечных лучей, падавших на его одутловатое лицо, внешний вид его оставлял желать лучшего. Упомянутые уже мешки под глазами переливали едва ли не всеми цветами радуги, широкие скулы рельефно очертились, и в результате всего этого Семирядин совсем стал похож на старого разжиревшего борова. Но не эти вопросы волновали сейчас Андрея.

— Оленька, хоть ты останови своего! — выкрикнул он, обращаясь к идущей по садовой дорожке женщине. — Ну, невозможно просто ни о чем с человеком поговорить. Или, прошу прощения, ты ему в утехах любовных отказываешь и он звереет? — усмехнулся Семирядин.

— Прекрати, Андрей! — еще более свирепо осадил его Кирсанов.

Он уже остановился возле своей спортивной машины бирюзового цвета и распахнул водительскую дверцу. Уже ничто было не в силах остановить отъезд Кирсановых. Слишком импульсивен для этого был Владимир.

— Это ты прекрати! — буркнул Андрей. — Хотели до конца недели, по-человечески… Володя, в самом-то деле! Я угли приготовил, мясо маринуется…

— Мясо из холодильника твоих новых дружков? — язвительно заметил Кирсанов, уверенно забираясь в салон автомобиля.

— Дурак, — огрызнулся раздосадованный компаньон. — Ольга!

Кирсанова остановилась возле призывно заурчавшей иномарки мужа.

— Садись, Оля, — обратился к ней Владимир, распахивая дверцу. — Извини. Нам надо. Не могу видеть эту физиономию лживого фавна!

— Кто такой фавн? — вскинулся Семирядин.

— Любитель мясистой жизни на копытах, — пояснил Кирсанов.

— Где ты видишь копыта?

Ольга быстро приблизилась к стоящему на крыльце Андрею, приподнялась на цыпочки и дружески чмокнула его в круглую, плохо выбритую щеку.

— Андрюша, я тебя люблю, но… — начала было она.

— Не, ты только послушай, из-за чего весь сыр-бор, — не унимался Семирядин, но Ольга ласково перебила его:

— Не буду, Андрюша. Все равно я ничего не пойму.

— Но он выпил! — Это был последний веский аргумент в запасе Андрея. — Ему нельзя за руль! Нельзя, Володя!

— Пятьдесят грамм, — небрежно отмахнулся Кирсанов. — Это ерунда. Все, поехали!

На этот раз Оля послушно забралась в салон спортивного авто, нежно накрыла руку супруга своей теплой бархатной ладонью, желая умерить его разбушевавшийся пыл.

— Там сумка с купальником и мелочью всякой… — ласково проворковала она, но Владимир был сам не свой, и ничто уже на него не действовало.

— Плевать! — С этими словами он уверенно выжал сцепление и, прежде чем выехать к раскрытым воротам, сдал немного назад. Повернул голову к Семирядину: — И до вторника-среды не попадайся мне на глаза, дай остыть! Лучше вообще в отпуск уйди!

— Это не просто дурак, — покачал головой Андрей. — А тиранствующий самодур! — Он сделал несколько шагов вперед и прищурил глаза, глядя против закатного солнца. — Еще сейчас все можно поправить! Еще сейчас… Можно… — Автомобиль компаньона резво выкатился за территорию, и оставшийся в одиночестве хозяин владений сокрушенно развел руками: — Уже нельзя…

Андрей распахнул свой широкий халат, выставив под прохладный вечерний ветерок объемистое пивное брюшко, и решительно направился к ближайшему кустарнику, развернулся спиной к воротам. Секунду спустя к птичьему щебетанию добавился еще и звук журчащей струи. Семирядин шумно выпустил воздух из легких и запрокинул голову вверх. Хоть какое-то облегчение за сегодняшнее утро.

Совершая один из естественных человеческих процессов, он, как бы оправдываясь перед кем-то невидимым, но прекрасно воображаемым, заговорил вполголоса:

— Но, господа… Господа! Когда вопрос стоит о жизни и смерти, даже я, не прибивший ни единой божьей коровки, отвечу однозначно. Ведь действительно…

Его тирада была безжалостно прервана телефонным звонком. Андрей на мгновение замер, а его слащавая улыбка на круглом одутловатом лице превратилась в звериный оскал. Правая рука скользнула в боковой карман распахнутого халата и извлекла оттуда компактный мобильный телефон. Андрей нажал зелененькую кнопку и приложил аппарат к уху.

— Он отказался, — жестко произнес Семирядин, обращаясь к кому-то, но тут же осекся, услышав голос собеседника. — Погоди, это ты, мама? Я не тебе сказал. Не важно, кто отказался и от чего. — В голосе засквозило ничем не прикрытое недовольство. — Есть какие-то реальные проблемы? Тогда извини, мамочка, я крайне занят. Отдыхай!

Он с яростью вдавил пальцем кнопку отключения связи и небрежно бросил мобильник обратно в карман, передернулся всем телом и поправил шелковый халат. На лицо вернулась прежняя улыбка.

— Действительно… Как просто… облегчиться. — Андрей засмеялся, подобно беззаботному школьнику. — Как просто!

Широкое многополосное шоссе тянулось через сосновый лес. Разгоряченный состоявшейся с партнером по бизнесу беседой, Кирсанов, резво выскочив на трассу, прибавил скорости. Спортивный автомобиль радостно помчался в заданном направлении, как застоявшийся в загоне скакун. За окнами мелькали остающиеся позади деревья, резвый легкий ветерок с шумом врывался в раскрытые боковые окна салона.

Оля первой нарушила установившееся на длительное время молчание.

— Я уважаю твое право казнить, миловать, ссориться, мириться, — мягко произнесла она, полуобернувшись к супругу. — Однако плевать на мою сумочку — это, пожалуй, уже слишком. — Кирсанова выдержала многозначительную паузу. — Это как бы не в твоей юрисдикции, дорогой.

Владимир виновато покачал головой, после чего проворно выудил из кармана пачку «Мальборо» и, взяв из нее одну сигарету, неспешно пристроил ее во рту.

— Да, конечно, — тихо произнес он, прикуривая. — Прости, Оленька… Он пришлет с кем-нибудь, не волнуйся. — Тоненькая струйка табачного дыма плавно выскользнула в раскрытое окно. — Но ты представляешь, что этот гад мне предложил?!

— Семирядин не гад, а твой партнер, — парировала Ольга, надеясь настроить разнервничавшегося мужа на иной, более благоприятный лад. Беседы на повышенных тонах не прибавляли ей радушного настроения. Владимир снова перестал быть примерным семьянином, превратившись в жестокого и беспринципного дельца. — Со столетним стажем. Пошло устраивать такие сцены. И непрактично.

— Что значит — непрактично? — Кирсанов после энергичной затяжки выпустил дым через ноздри. — Он мне…

— Не знаю уж, что он тебе, — бестактно перебила его жена, давно взявшая себе за правило не совать нос в производственные и финансовые дела Владимира. — Но лично я рассчитывала на вкусный стол, который, согласись, Андрюша умеет собрать. А в результате — фьють — осталась голодной, как птичка в зимнюю стужу.

Ее последние слова все же достигли необходимого результата. Атмосфера в салоне спортивного автомобиля разрядилась. Кирсанов улыбнулся и даже рискнул оторвать правую руку от руля и нежно обнять Олю за плечи. Благо дело, интенсивного транспортного потока на загородной трассе не было.

— Бедная ты моя птичка, — ласково произнес Владимир. — Только ведь есть еще и Лиза.

— Ну. Есть Лиза, — не стала спорить с ним супруга. — Дальше что?

Кирсанов засмеялся и вернул руку на баранку. Сигарета все еще находилась у него в зубах, и струйка дыма извилистой змейкой уходила под низкий потолок. Он вынул ее изо рта и зажал между средним и указательным пальцами правой руки. Руль теперь контролировался только одной свободной рукой.

— И Лиза придумает что-нибудь получше губчатого энцефалита от Андрея Семирядина, — ответил Владимир.

— Елизавета Михайловна нас не ждет, — выразила несогласие с его доводами Ольга. — Мы уехали до понедельника.

— Елизавета Михайловна, — в унисон супруге произнес Кирсанов, — начнет ждать нас через одну минуту. Это ее любимое занятие — ждать.

С этими словами он выбросил за окно наполовину выкуренную сигарету и взял в руки мобильный телефон. Быстро набрал номер, но вместо того, чтобы приложить трубку к уху, нацепил на него специальный наушник с микрофоном. Аппарат остался лежать на кожаном сиденье рядом с владельцем. Таким образом, Кирсанова ничто не отвлекало от руля, и в то же время он мог спокойно вести любые переговоры с невидимыми оппонентами. Благо дело, современная технология предусматривала любые жизненные ситуации. Так сказать, для блага и удобства населения.

— Лизонька, — ласково произнес Владимир уже через мгновение.

Оля молча наблюдала за тем, как муж давал верной и преданной домработнице необходимые указания по телефону. Переговоры на эту тему не заняли слишком много времени. Владимир был прав. Ждать было излюбленным занятием Лизы. Она поняла хозяина с полуслова, и Ольга не сомневалась, что едва их бесценная помощница положит телефонную трубку на аппарат, как начнется немедленное приготовление достойного во всех отношениях ужина.

Кирсанов стянул наушник и выключил телефон, с радостной улыбкой повернул голову к жене.

— Она побожилась сотворить нечто такое, чего ты еще никогда не вкушала, — оповестил он Ольгу.

— Откуда ей знать, что я вкушала, а чего — нет? — искренне изумилась Кирсанова.

Владимир пожал широкими, как у атлета, плечами. Вопрос показался ему странным и необоснованным.

— Достаточно приготовить то, что никто никогда не готовил, — такова была его версия относительно кулинарных изысков.

Оля с удовольствием отметила, что настроение супруга кардинально переменилось. В нем уже не было нервозности и импульсивности, не говоря уж об агрессии. Безусловно, таким он нравился жене больше. Но удержаться от сарказма женщина все-таки не сумела.

— Я вижу, ты оттаял в предвкушении, — ехидно произнесла она. — А бедный Андрюша остался один.

— Лучше не напоминай! — враз помрачнел Кирсанов, и его широкие брови сурово сошлись на переносице.

— Так в чем он провинился? — Вопрос был задан чисто для проформы. Оля видела, что ее спутнику жизни просто необходимо выпустить накопившийся пар.

Владимир скрипнул зубами:

— Пытался за моей спиной привлечь в «Империю» какую-то стремную забугорную фирму. Сволочь! — Рука мужчины энергично хлопнула по перетянутой кожей баранке.

— Остынь, будь добр.

Оля успела пожалеть, что по собственной инициативе вернула разговор в изначальное русло. Но Кирсанов, казалось, не слышал ее слов успокоения.

— Это Андрюша остынет, когда поймет, что я всю документацию изъял из офиса и счет перевел в далеком-предалеком направлении, — вымолвил он с усмешкой.

— Зачем?

— Затем, что интуиция. — Владимир прищурил оба глаза, а пальцы снова потянулись к пачке сигарет. — Я ей верил, верю и выстоял благодаря интуиции во всей былой чехарде. А Семирядину — больше нет, не верю. Сидел человек на подхвате всю жизнь, так ему мало показалось. Сольную партию подавайте! Такие — самые страшные. Да еще с мешком чужих денег.

— Когда-то ты был рад любому инвестору, — напомнила мужу Ольга. — Теперь возгордился. И десяток магазинов пышно называешь «Империей».

— Действующих супермаркетов! — ненавязчиво поправил ее Кирсанов. — Плюс девять еще строятся. И филиалы по России, собственные наши поставщики, производство… И пустить в этот уже выращенный собственными руками огород каких-то козлов-проходимцев? Чтобы они отравой прилавки завалили, а через полгода трясли контрольным пакетом акций и таскали меня по судам? — Не в меру раздухарившись, он энергично сломал двумя пальцами выуженную из пачки сигарету и швырнул ее себе под ноги на резиновый коврик. — Хрен им, а не капуста!

— Володя! — строго осадила его спутница.

— Скорее я выгоню Андрея, чем пойду на подобное! — бушевал Кирсанов.

— Он — не твой служащий, — мягко напомнила Оля.

— Все можно сделать, — резко произнес бизнесмен, но тут же осекся. — Не все, конечно, но…

Оля с удивлением уставилась на орлиный профиль супруга. Он же, напротив, замолчал и уткнул взор в бегущую навстречу их автомобилю дорожную полосу. В атмосфере салона появилось что-то новое, нежелательное. Ощущение некой отчужденности. И каждый из супругов в полной мере прочувствовал это. Но слова уже были произнесены, вырвались наружу из уст Владимира. Их обратно не спрячешь.

Черный как смоль «бьюик» выпуска шестидесятых годов с угловатой решеткой радиатора неспешно припарковался возле площадки для торговли пиломатериалами. Место было выбрано очень удачно. На схождении автомобильной трассы с железной дорогой. С высоко поднятой платформы прекрасно просматривалась вся магистраль. Не заметить стремительно приближающийся к площадке спортивный автомобиль Кирсанова мог только абсолютно слепой человек.

Конечно, трудно было сказать, сидел ли таковой за рулем «бьюика», ибо тонированные стекла старомодного автомобиля не позволяли постороннему взору разглядеть, находился ли вообще кто-нибудь в салоне.

Но сидящий внутри человек слепцом не был. Об этом можно было судить уже только по тому, что едва спорящие в машине Владимир и Ольга пронеслись на своем авто мимо упомянутой платформы, «бьюик», дважды моргнув круглыми фарами, тронулся с места. Он медленно развернулся под острым углом и направился за бирюзовой иномаркой.

— Последнее твое заявление — «все можно» — напоминает… — с усилием произнесла Ольга, и, как заметил супруг, лицо ее при этом уже не было таким доброжелательным, как прежде.

Опасаясь продолжения неприятной фразы, Кирсанов поспешил резко перебить ее на полуслове:

— Нет. — Во взгляде Владимира промелькнуло нечто похожее на упрек. — Не надо воспоминаний! — Он наклонился вперед и включил радиоприемник. — Хочешь музыку? — Сейчас была к месту любая попытка сгладить ситуацию. — Какую тебе? Миллион всяких FMов, я в них путаюсь.

Но Оля не оценила его благородного порыва. Нахмурившись, она отвернулась. На душе обозначился неприятный осадок, и избавиться от него было не так-то просто.

— Не надо воспоминаний — не надо и музыки никакой, — жестко заявила она.

Кирсанов равнодушно пожал плечами. Дескать, хозяин барин.

— Хорошо, — миролюбиво произнес он, но Оля прекрасно знала, что накопившееся в нем раздражение никуда не делось. Просто затаилось до поры до времени. — Тогда помолчим. Надвигается плохое. Я чувствую. — Владимир выключил приемник. — Больше месяца сосет внутри червячок… Будем ждать молча…

Плотно стиснув и без того узкие губы, Кирсанов еще больше прибавил скорости. Оля отстегнула ремень безопасности и небрежно отбросила его в сторону. Она потянулась к лежащей на приборной панели пачке «Мальборо», выудила одну сигарету. Владимир покосился на супругу, недавно завязавшую с этой пагубной привычкой, и вновь вернул взор на дорогу. По встречной полосе стремительно несся крупногабаритный «КамАЗ».

Кирсанов уверенно забрал немного вправо, но тут произошло нечто непредвиденное. «КамАЗ» ослепил его дальним светом, а сам энергично вырулил влево. Огромный автомобиль, за рулем которого, по всему видать, сидел не вполне трезвый водитель, намеренно шел на стопроцентное столкновение. Голубые глаза Ольги широко распахнулись лишь на мгновение, но уже в следующую секунду испуганно зажмурились.

Владимир среагировал молниеносно. Автомобильные шины взвизгнули на сухом асфальте, руль стремительно завращался в уверенных мужских руках, и столкновения удалось избежать. Однако неизвестный Кирсановым недоброжелатель рассчитал все до мелочей. Спортивная иномарка пошла юзом, вылетела на обочину и, ткнувшись передним бампером в придорожную колею, перевернулась в воздухе. За первым сальто последовало второе, затем третье, и машина угомонилась лишь в тот момент, когда со всего размаху впечаталась в огромную массивную сосну.

Не пристегнутую ремнем безопасности Ольгу выбросило через разбитое лобовое стекло. Уже будучи в бессознательном состоянии, она пролетела несколько метров вперед и без движения распласталась на земле среди окрашенной в желтые и багровые тона опавшей листвы. Грохнул взрыв, и модная спортивная машина Владимира Кирсанова превратилась в полыхающий факел, в самом центре которого оказался ее владелец. Языки пламени облизали и высокое, уходящее под небеса дерево.

Вся эта ужасная картина во всей красе отразилась в тонированных стеклах проезжавшего мимо «бьюика». Черный старенький автомобиль лишь на мгновение притормозил возле места трагедии и, прибавив скорости, помчался дальше. «КамАЗ» также успел благополучно скрыться в дали автомагистрали. Он уже вернулся на свою законную полосу движения и сменил дальний слепящий свет фар на более мягкий ближний.

Через несколько минут тишину нарушили звуки сирен спешащих к месту аварии пожарных машин. Иномарка уже сгорела дотла, а пламя вовсю забавлялось с кронами близстоящих деревьев. На пустынной дороге, то ли по иронии судьбы, то ли благодаря хорошо и грамотно спланированной акции, не обнаружилось ни одного свидетеля произошедшего.

Глава 3

Кирсанов-младший, облаченный в форму жокея, которая идеально гармонировала с его светлыми волосами и голубыми, как небесный купол, глазами, поднялся по специальной металлической подставке, дабы усесться в седло покорно ждущей своего седока лошади. Обучение верховой езде было одним из любимых занятий Ивана. Когда он скакал по манежу рысью или галопом, он чувствовал, как его тело и тело находящегося под ним скакуна становились единым целым. Это и было самым упоительным, если не считать, конечно, ощущение скорости, грации. Но сегодня, как это ни странно, Ванечка Кирсанов не чувствовал никакого упоения. Его поглотили какая-то опустошенность и безотчетный страх. Этому не было логического объяснения, но легче на душе от этого не становилось. С ним что-то происходило, и он усиленно пытался понять, что именно. Долговязый и нескладный на первый взгляд тренер с широкими, вполлица усищами, закрученными на гусарский манер, что-то подсказывал мальчику на английском языке, а тот понятливо кивал в ответ. Но голос тренера был далеким и неестественным.

Сумерки уже полностью окутали предместье Лондона, и площадку манежа при школе-пансионе освещали лишь лампы дневного света.

— Взяли уздечку, — инструктировал Кирсанова усатый тренер на идеально чистом английском без малейшего акцента. — Правую ногу — в стремя… Корпус резко вверх…

Ваня уже закинул ногу и готов был уверенно поставить ее в стремя, но по какой-то непонятной причине нерешительно опустил ее обратно на подставку. В груди произошел безосновательный толчок, будто укол в сердце. Организм Ивана бунтовал против любых действий. Уздечка выскользнула из пальцев, а мальчик растерянно уставился на стоящего рядом с ним тренера.

— Не бойтесь, — подбодрил Кирсанова мужчина и открыто улыбнулся при этом. Работа с детьми научила его спокойно относиться к любым неординарным поступкам. — В прошлый раз все было отлично.

— Я не боюсь… — Детские пухлые губы Ивана нервно задрожали. — Я… я просто не могу.

— Что случилось? — удивленно уставился на него тренер. Суровости или чрезмерной требовательности в голосе не было. Чисто элементарное человеческое любопытство.

— Лошадь меня не послушается, — огорошил его своим ответом воспитанник.

Усатый мужчина улыбнулся еще шире и дружески потрепал умное животное по загривку.

— Олди знает, что вы — ребенок, — успокоил он двенадцатилетнего мальчика. — Олди не позволит себе никаких фокусов.

— В следующий раз, — упрямо заявил Иван. — Не сегодня.

— Но почему?

Кирсанов растерянно пожал щупленькими плечиками. Что он мог ответить на это? Для начала бы неплохо было отыскать этот ответ в себе самом, но его не было. Лишь какое-то странное наитие. Может, интуиция?..

— Не могу объяснить, сэр, — постарался ответить Иван как можно спокойнее. — Мне вдруг хочется плакать. Лошадь не будет слушать всадника, который плачет внутри.

— Разве вы плачете? — недоверчиво прищурился тренер.

— Да. — Это коротенькое слово вырвалось из уст Ивана на русском языке, и он тут же поспешил исправить эту допущенную им оплошность. — Простите, — сказал он по-английски.

Тело мальчика забилось в мелком ознобе, и он невольно опустился на верхнюю ступеньку подставки. Лошадь, не понимая заминки, повернула к нему морду и влажным, чуть шальным взглядом уставилась на оробевшего седока. Долговязый тренер сложился пополам и заглянул в лицо Ивана. Кирсанов быстро отвернулся, но мужчина успел заметить, что глаза его воспитанника действительно наполнились слезами. Мужчина присел рядом на корточки.

— Успокойтесь, мистер Кирсанов. — Тяжелая от природы рука мягко легла на маленькое детское плечико. — Я позвоню дежурному доктору. — Тренер слегка встряхнул Ивана и помог ему подняться на ноги, поднимаясь вместе с ним. — Давайте покинем манеж, и я позвоню…

Завершить начатую фразу он так и не успел. Пальцы Кирсанова судорожно стиснули запястье мужчины, и ребенок стал медленно оседать на землю. Голова пошла кругом, в глазах потемнело, а опора стремительно начала уходить из-под ног. Тренер с широкими роскошными усами лихо подхватил мальчика на руки, не позволив ему свалиться. Глаза Ивана закатились. Он и сам в этот момент не мог объяснить причину своего дурного самочувствия.

Определить число комнат в квартире Кирсановых не представлялось возможным. Да их здесь и не было, как таковых. Владимир в свое время сам создавал планировку собственной обители и, будучи человеком, не признававшим никаких видимых и невидимых преград, отобразил в доме свой собственный стиль. Это было похоже на некое подобие хаотично пересекавшихся пространств на двухъярусном уровне. На нижнем ярусе располагалась просторная гостиная, плавно перетекающая в столовую, чуть левее — кухня, а в глубине — две комнаты для гостей, как называла их Оля. Наверху, почти сразу у лестницы, находился кабинет Владимира. Далее — продолговатый холл, спальня супругов и комната Кирсанова-младшего, пустующая по причине длительного отсутствия ее обитателя.

Домработница Лиза, женщина в возрасте, одетая строго и аккуратно, что выдавало в ней строгую учительницу старой формации, величественно пересекла кухню, совмещенную со столовой, и приблизилась к столу, уже накрытому на две персоны. В очередной раз она поправила лежащие на скатерти приборы и повернулась лицом к негромко работающему телевизору. Очередной бандитский сериал не поглощал целиком внимание женщины. Она смотрела его только потому, что программа прочих каналов была еще более скучной и невостребованной. К тому же это отвлекало ее от затянувшегося ожидания хозяев. Нет, Лиза не волновалась, что Владимир и Ольга долго едут. Она привыкла к тому, что супружеская пара, это бывало не раз, могла изменить свои планы на вечер и объявиться дома на пару часов позже. В этом не было ничего страшного или из ряда вон выходящего.

Елизавета Михайловна обладала правильными чертами лица. У нее были зеленые, как у кошки, миндалевидные глаза, пикантный нос, тонкие губы и рельефно очерченные скулы на слегка высохшем лице. Невысокого роста и не склонная к полноте, в момент работы она напоминала эдакую великовозрастную Золушку, так и не встретившую в молодости своего долгожданного принца. Впрочем, Лиза и не относилась к людям, ждущим какой-то милости со стороны. Не говоря уже о чуде. Она прекрасно знала свое дело, идеально справлялась с возложенными на нее обязанностями, и женщину вполне устраивало положение домработницы при Кирсановых. Лиза давно уже считала себя неотъемлемым членом семьи, хотя и никогда не высказывала подобной мысли вслух.

Мелодичная трель телефонного аппарата, расположенного на низеньком журнальном столике, выполненном из стекла, заставила женщину непроизвольно вздрогнуть. Владимир и Ольга уже звонили и сейчас, по расчетам Елизаветы Михайловны, должны были находиться где-нибудь в непосредственной близости от дома, а ни от кого больше звонка не ожидалось. Но, как уже говорилось, в планах хозяев могло что-то измениться.

Женщина решительно прошла к столику и сняла перламутровую трубку радиотелефона. Машинально протерла ее находящейся в руках салфеткой, избавляясь от пыли и возможных жирных пятен, и только после этого приложила аппарат к уху.

— Квартира Кирсановых, — по-деловому заявила Лиза, но уже первые услышанные слова выбили ее из привычной колеи. — Какая милиция? В связи с чем милиция?.. Да, они вот-вот должны появиться. Владимир Леонидович и Ольга Сергеевна… Да, это их машина. — Голос женщины с каждой секундой становился все тише и нерешительнее. — Почему не появятся?.. Я понимаю… Я понимаю… — дважды повторила она, как находящийся под глубоким гипнозом человек. — То есть я не понимаю!..

Поверить в то, что сообщал ей невидимый собеседник по телефону, было крайне тяжело и трудно. На мгновение Елизавете Михайловне показалось, что все происходящее с ней в эту минуту — не более чем дурной сон. Или, на худой конец, чья-то идиотская и абсолютно несмешная шутка. Однако это была реальность. И реальность суровая. Лиза встрепенулась и повысила осипший голос:

— Пожалуйста, запишите телефон их страховой компании!.. — Пот выступил на лбу домработницы, и она промокнула его все той же салфеткой, зажатой между пальцев. — Дело не в страховке, молодой человек! Просто «скорая помощь» будет знать, куда везти!.. Я диктую!..

Перед глазами немолодой уже женщины все поплыло, и очертания квартирного интерьера стали выглядеть размытыми. Лизе с трудом удалось завершить этот тягостный разговор с блюстителем порядка.

— Володя? — безумным голосом закричал в трубку радиотелефона Семирядин. — И Ольга?.. С Ольгой что?! О господи!.. — Андрей машинально покосился на настенные часы и после этого зажмурился. — Господи боже мой!..

Абсолютно искренние рыдания подступили к горлу Андрея. Он бездумно плюхнулся на смятую постель, с которой его и поднял полуночный звонок, и принялся монотонно раскачивать головой из стороны в сторону, как заведенная механическая игрушка.

— Да! Я… — Он лихорадочно сглотнул. — Я сейчас же выезжаю… Одеваюсь и выезжаю!

Семирядин отключил связь и бросил трубку радиотелефона прямо на пол себе под ноги. Некоторое время он все еще продолжал сидеть, раскачиваясь и обхватив голову обеими руками. Потом схватил с журнального столика початую бутылку вина и сделал два внушительных глотка прямо из горлышка.

— Какой кошмар, — пробормотал он себе под нос и, посчитав, что этого причитания будет маловато, повторил еще раз: — Какой кошмар…

Затем Андрей быстро и пружинисто поднялся на ноги, шагнул к окну и тихо прошептал совсем в иной тональности, цинично и холодно:

— Она-то зачем осталась?..

Цепкий взгляд Семирядина выхватил в зыбком лунном свете черный силуэт «бьюика». Таинственный автомобиль выкатился как будто из небытия и остановился возле ворот загородного дома Андрея прямо напротив окон его спальни. Глаза хозяина сверкнули стальным блеском.

Мужчина проворно подхватил свой шелковый халат с высокой спинки стула, просунул руки в рукава и, на ходу запахивая свое домашнее одеяние, торопливо направился к выходу. У самого порога Андрей остановился. Воровато оглянулся через плечо, не больше секунды пребывая в глубокомысленном раздумье, затем уже без колебаний вернулся назад и вновь взял бутылку со столика. Теперь уже одним-единым глотком Семирядин прикончил содержимое стеклянной емкости. В голове сразу прояснилось. Бутылка полетела на пол, в общество радиотелефона, а захмелевший Андрей заторопился на улицу.

Навстречу хозяину владений из «бьюика» вышла стройная, подтянутая женщина в сером брючном костюме. Своим внешним видом она напоминала хищную насытившуюся птицу. Короткая прямая стрижка русых волос, стального оттенка маленькие глазки, заостренные черты лица. Она захлопнула водительскую дверцу «бьюика» и шагнула в направлении крыльца. Семирядин вышел на свежий воздух, при этом луч комнатного света упал на лицо пожаловавшей с поздним визитом женщины. Впрочем, Андрей еще по машине узнал Ангелину Виннер. Она шагнула на первую, самую нижнюю ступеньку и снизу вверх спокойно уставилась на хозяина дачи. На мгновение их взгляды пересеклись в ночном пространстве, и Семирядин первым опустил глаза в пол.

— Пора бы уточнить детали, — сухо произнесла госпожа Виннер, и ее голос уже не в первый раз напомнил Андрею неприятное карканье вороны.

— Не сейчас, Ангелина! — Он зачем-то начал снова перевязывать пояс своего халата и избегал вновь встречаться с женщиной взглядами. — Не могу сейчас. Мне надо ехать. — Он неопределенно мотнул головой. — Хотите — оставайтесь здесь до утра, а я поеду… Детали — завтра.

— Я не бездомная, чтобы ночевать по чужим углам, — язвительно заметила Ангелина, презрительно ощупывая взором похмельное, небритое лицо собеседника. Сказать, что она не питала к Семирядину теплых чувств, значит не сказать ничего. Этот опустившийся мужчина казался ей самым отвратительным созданием на земле. Но волею судьбы так уж случилось, что их мирские интересы пересеклись. Партнеры по воле обстоятельств, так сказать. От этого уже никуда не денешься. — И раз уж вы такая нежно организованная личность — хорошо. Детали — завтра. Тем более, — госпожа Виннер усмехнулась, — ваши ночные метания будут смотреться весьма убедительно.

С этими словами она, так и не удосужившись подняться на просторную террасу, развернулась и направилась прочь от дачи к своему старомодному черному «бьюику». Женщина держалась с огромным достоинством и, как показалось Андрею, с пренебрежением по отношению к нему. Это было не очень приятное ощущение. Мужчине хотелось хоть немного уважения к собственной персоне. А эта стерва слишком много мнила о себе. Не лишним будет поставить на место эту зарвавшуюся бабу.

— Уцелела жена, — веско бросил ей в спину Семирядин, как бы давая понять, что не у него одного случаются производственные накладки и проколы в работе.

Госпожа Виннер остановилась в двух шагах от своего автомобиля, но головы в сторону собеседника не повернула. Ее худая и гладкая рука плавно скользнула вдоль бедра и скрылась в кармане брюк. Андрей весь подобрался, но его тревога оказалась ложной. Женщина достала сигареты и неторопливо прикурила от миниатюрной зажигалки, способной остаться незамеченной в ладони ее обладательницы. Струйка сизого дыма взвилась над ее головой и растворилась в воздухе.

— Будем считать, что не уцелела, — опровергла она незаслуженные обвинения в свой адрес.

— Сын, — не сдавался Семирядин.

— Не думаю, что мальчик составит проблему.

Она по-прежнему стояла к собеседнику спиной. Будто и разговаривала вовсе не с ним, а сама с собой или с кем-то, кто был недоступен взору Андрея. Он даже невольно вгляделся в ночную мглу впереди женщины, пытаясь отыскать несуществующего свидетеля их диалога.

Выбить почву из-под ног этой властной и решительной женщины оказалось не таким уж простым делом, как рассчитывал пару секунд назад Андрей Матвеевич. Про таких, как она, обычно говорили, что эти люди вылиты из бронзы или из какого-то другого стойкого и несгибаемого металла. Андрей и сам зашарил по карманам халата в поисках сигарет, но, к сожалению, таковых не обнаружил. Зато он заметил, что его руки слегка подрагивают от волнения. Нет, так не годится. Нужно внутренне собраться. А еще лучше принять на грудь чего-нибудь горячительного. Побольше, чем полбутылки не самого крепкого вина. Например, водки. Граммов двести. Или лучше двести пятьдесят. В последнее время спиртное выполняло для Семирядина функции успокоительного средства. Нередко и помогало.

— Но юридически… — все же произнес он, но уже менее уверенно.

Ангелина громко хмыкнула и решительно взялась за дверную ручку «бьюика», потянула ее на себя. Салон вспыхнул внутренней подсветкой.

— Юридически это ничтожно, — презрительно произнесла она и на прощание все-таки одарила собеседника испепеляющим взором через плечо.

Андрей почувствовал себя крайне неуютно и вздохнул с облегчением лишь тогда, когда женщина скрылась в салоне автомобиля, а черная как смоль дверца с тонированным стеклом скрыла ее от посторонних глаз.

«Бьюик» тронулся с места. Семирядин выжидал до тех пор, пока за поворотом не скрылись и задние фары автомобиля.

— Думаю, здесь нет никакой инфекции, мистер Кайл, — обратился к директору школы-пансиона тучный кучерявый врач, одетый в модный светлый костюм с поперечными полосами. — Температура совершенно нормальная.

Оба мужчины, так же как и сухощавая, невысокого роста медсестра в белом халате, склонились над кроватью Вани Кирсанова. Мальчик лежал лицом вверх с закрытыми глазами и тяжело дышал. Тело его было накрыто одеялом, подушка слегка приподнята для большего удобства. Медсестра осторожно забирала у него кровь на анализ из среднего пальца левой руки. Удивительным было уже то, что ребенок никак не реагировал на данную экзекуцию. Лишь в тот момент, как представительница медицинского персонала сделала прокол, мальчик еле заметно вздрогнул. И больше ничего. Впрочем, такое действие на организм Кирсанова могли оказать и успокоительные препараты.

Директор пансиона Бенджамин Кайл, еще нестарый мужчина с забавной козлиной бородкой и огромными рыбьими глазами навыкате, озадаченно поскреб пальцами в затылке. Он с удивлением взирал на ребенка, ради которого ему пришлось побеспокоить доктора, и пытался понять, что же такое приключилось с учеником. Объективного объяснения случившемуся в голову так и не пришло. Непонятная какая-то ситуация, непонятные симптомы.

— Я сам видел, как его трясло, — честно проинформировал он кучерявого эскулапа.

Доктор лишь неопределенно пожал плечами и указательным пальцем поправил на переносице свои широкие очки в роговой оправе. Ему и самому все это казалось крайне удивительным, но виду он не подавал. Нельзя было допустить, чтобы пошатнулось его профессиональное реноме.

— Вероятен нервный стресс, — предположил он не слишком уверенно. — Мало ли что еще вероятно. В таком возрасте организм может реагировать парадоксально…

— Но пот… — не собирался прекращать свои вопросы обеспокоенный директор.

— Что пот?

— Он потеет… — Мистер Кайл кивнул в сторону своего воспитанника, обращая на него внимание и медицинских работников.

Медсестра, завершив свои манипуляции с забором крови, убрала все в прямоугольный чемоданчик с красным крестом и осторожно коснулась ладонью Ваниного лба. На нем действительно высыпали мелкие капельки пота.

— Лоб влажный, но холодный, — проинформировала она мужчин и тут же добавила со знанием дела: — Не будем гадать. Через полчаса все покажут анализы.

В этот момент веки Ивана дрогнули, а чуть позже он, тяжело застонав, широко распахнул свои голубые глаза, затем резко приподнялся на койке. Взгляд мальчика сфокусировался на людях, столпившихся возле его кровати, и пару минут Иван пытался определить, где именно он находится. Определив, что он все еще в своей комнате при школе-пансионе, Кирсанов облегченно вздохнул и откинулся на подушку.

— Проснулся? — с улыбкой обратился к нему доктор, выступая вперед, а затем и вовсе опускаясь на край постели, откинув в сторону легкое одеяло. — Тогда скажи мне, пожалуйста, что тебя беспокоит, малыш?

— Ничего, — тихо произнес Кирсанов, тоже приветливо улыбаясь мужчине в светлом полосатом костюме. Ребенок выглядел вполне здоровым. Он даже не был так бледен, как прежде. Возможно, что это отдых пошел ему на пользу. Переутомление организма? В таком возрасте? Маловероятно. Но других объяснений не было вовсе. — Плохой сон.

— Плохие сны всегда кончаются, — с неоспоримой уверенностью произнес доктор, ласково проводя рукой по светлым волосам мальчика.

— Я надеюсь, — честно ответил Иван.

Однако на душе у Кирсанова-младшего по какой-то непонятной ему причине было неспокойно. Он не мог точно сказать, что это был за сон, который он наблюдал всего несколько минут назад, но то, что ничего хорошего в этом сне не было, он знал на сто процентов. Иван снова закрыл глаза и четко представил себе лица родителей. Сначала мамино, затем папино. Голова опять пошла кругом.

Глава 4

Облачившись в идеально чистый отутюженный костюм темно-зеленого цвета, Лиза, с болтающимся на руке ридикюлем, на лифте спустилась в просторный холл жилого комплекса «Алые паруса» и, миновав его, решительно направилась к гаражу. За то время, что прошло с момента получения известия об автокатастрофе на одной из загородных столичных дорог, женщина успела взять себя в руки. Нельзя сказать, что она полностью успокоилась и вела себя так, будто ничего не случилось. Напротив, Елизавета Михайловна прекрасно осознавала тот факт, что Владимира Кирсанова уже нет в живых, а Ольга находится между жизнью и смертью, как об этом принято говорить. Однако экономка пострадавших супругов поставила на свое сознание нечто вроде морального блокиратора, она старалась не думать о произошедшем. Сейчас Лизе, как никогда, требовалось быть сильной.

Ее верный «фольксваген-жук» бог знает какого года выпуска сиротливо притулился между двух массивных внедорожников. Однако женщину нисколько не смутило это обстоятельство, и она уверенно забралась в тесный салон, повернула ключ зажигания. Автомобиль не сразу подчинился ее желаниям. Вяленько потарахтев, мотор все же завелся с четвертой попытки, и у Елизаветы Михайловны появилась реальная возможность покинуть мрачный подвальный гараж.

Чихая и кашляя, как законченный туберкулезник, «жук» выкатился на открытое пространство и под скептическим взором ухмыляющегося гаражного охранника направил свои колеса в сторону центра города.

Лиза редко выходила на улицу. Исключительно по хозяйственным делам, да и то в пределах микрорайона, прилегающего к жилому комплексу «Алые паруса». С ужасом женщина осознала, что ориентируется в многолюдной столице уже не так свободно и непринужденно, как в былые годы. Многое успело стереться из памяти, многое видоизменилось за столь внушительный срок. Так или иначе, пришлось изрядно поплутать по улицам мегаполиса, прежде чем она отыскала искомые ориентиры. Одним словом, до больницы Лиза добралась минут за двадцать, если не больше. Припарковала «фольксваген» на стоянке и энергично вошла в помещение.

С первого взгляда чувствовалось, что отделение, куда поместили находящуюся в коматозном состоянии Ольгу Кирсанову, — не для всякого смертного. Ковровые дорожки, мягкая удобная мебель в холлах, малое количество больных. Одним словом, медицинское обслуживание по высшему разряду. Для тех, кто имел деньги и связи. Страховой полис Кирсановой позволил рассчитывать на достойное положение и качественное оказание жизненно важной помощи.

Лиза приблизилась к молодой медсестре, склонившейся над какими-то бумагами, аккуратно разложенными на четыре стопки на ее дежурном столе.

— К Кирсановой, — лаконично известила женщина стройную блондинку в белом халатике.

Девушка подняла взор на Елизавету Михайловну и понятливо кивнула.

— Там, кажется, ее сестра с мужем, — проинформировала она визитершу, выбираясь из-за стола. Халат на изящной медсестре был не в меру короткий, что позволяло без труда лицезреть ее точеные упругие ножки. — Еще какой-то дядька лысый ночью всех торчком поставил, орал на всех. А чего орать? Что будет, то и будет, — философски заметила она и, спохватившись, вспомнила о своих прямых обязанностях: — Вы, простите, кем являетесь?

Девушка окинула Лизу долгим пристальным взглядом с головы до ног и подозрительно прищурилась при этом. Теперь она уже не торопилась показывать гостье дорогу к палате Ольги. Терять место медсестры в престижной клинике города ей вовсе не хотелось.

— Я?.. — Домработница Кирсановых на мгновение растерялась, но уже через секунду твердо и четко произнесла: — Я являюсь Голощаповой Елизаветой Михайловной.

— Нет, в смысле родства. — Подобный ответ не убедил и не обескуражил девушку.

— В смысле родства — близким человеком. — Лиза опустила глаза на свои старомодные, но до сих пор находящиеся в приличном состоянии туфли.

— Просто человеком? — В голосе собеседницы зазвучал неприкрытый скептицизм.

Судя по всему, объяснение не удовлетворило медсестру, и она, остановившись по центру комфортабельного стерильного холла больницы, явно раздумала показывать посетительнице дорогу. Подобное отношение пришлось Лизе не по душе.

— А что, этого недостаточно? — обиженно, но с некоторой долей внутреннего апломба спросила она.

— В комнате для родственников имеют право находиться только родственники, — безапелляционно проинформировала Елизавету Михайловну стройная длинноногая девушка в белом халате. — Здесь — частная клиника, женщина. И у нас свои правила.

— Детка, — женщина заставила себя улыбнуться через силу, — уже восемь лет я живу с Ольгой Сергеевной и являюсь ее… экономкой.

— Боюсь, вам придется вернуться, — стояла на своем медсестра и даже подбоченилась для солидности.

Но Лиза уже приняла свое собственное решение, и в ее планы никак не входило идти на попятную. Дикие и неприемлемые, на ее взгляд, правила не смогут помешать ей навестить свою хозяйку, которой женщина многим была обязана.

— А ты не бойся, — решительно заявила она. — И позволь мне самой решать, что придется, а что не придется.

С этими словами обогнув растерянную медсестру, Лиза шагнула вперед. По ее расчетам выходило, что отыскать палату Ольги Кирсановой в этой небольшой клинике будет несложно. Тем более, учитывая тот факт, что где-то в коридоре перед нужной дверью находятся сестра пострадавшей со своим супругом. Однако на всякий случай женщина обернулась через плечо и сухо обратилась к застывшей в нелепой позе блондинке:

— Куда дальше?

— Я позову службу безопасности, — вместо ответа, угрожающе процедила сквозь зубы девушка.

— Это глупо, — беспечно произнесла Елизавета Михайловна. В этот момент она уже положила руку на лестничные перила, а ногу прочно поставила на нижнюю ступень. — Ты уже привела меня почти до места. И тебя выгонят вместе со мной.

Медсестра лихорадочно проглотила застрявший в горле ком и, адекватно оценив ситуацию, согласно кивнула. Уверенная в себе и своих поступках посетительница безусловно исполнит обещанную угрозу. С нее станется.

— Если что, вы представились мамой, — коротко проинструктировала она женщину, после чего вполголоса назвала номер необходимой палаты.

— Конечно, детка. — Лиза развернулась и уверенно зашагала вверх по лестнице. — Я представилась именно так.

Девушка некоторое время молча созерцала ее удаляющуюся спину, затем тяжело вздохнула и вернулась в конец холла к дежурному столу. Внимание медсестры вновь сосредоточилось на четырех небольших стопках отпечатанных листов.

Голощапова поднялась на третий этаж здания и оказалась в уютной комнате ожидания для родственников. Медсестра не обманула ее. Старшая сестра Ольги, Наталья Сергеевна, располневшая дама, одетая неуместно броско, в какой-то шляпе на непричесанной голове, сидела с одного края дивана, а ее законный супруг, массивный, атлетически сложенный мужчина Олег Борисович Кухарин, облаченный в помятый официальный костюм и галстук, с другого. Кроме них, в светлой, залитой утренними солнечными лучами комнате никого не было.

Наталья Сергеевна подняла на вошедшую Лизу свои серые, глубоко посаженные глаза, и, как показалось домработнице Кирсановых, от них повеяло настоящим арктическим холодом. Олег Кухарин, напротив, даже не повернул головы, продолжая хмуро созерцать свои толстые сарделькообразные пальцы, мирно покоившиеся на круглых коленях.

— Здравствуйте, Наталья Сергеевна, — достаточно отчужденно произнесла Голощапова, скромно усаживаясь на краешек ближайшего к выходу кресла. — Здравствуйте, Олег Борисович.

Сухие морщинистые руки Елизаветы Михайловны картинно сложились на допотопном ридикюле. Кухарин поднял, наконец, взор на обратившуюся к нему с приветствием женщину, и ноздри Олега Борисовича свирепо раздулись, как у сказочного огнедышащего дракона.

— О каком здравии, черт побери, ты говоришь? — проворчал он вполголоса.

— О вашем, — вполне безобидно ответила Лиза.

— Не до нашего теперь, — не унимался мужчина, но Голощапова сочла излишним выслушивать его бессмысленные нравоучения.

— Наталья Сергеевна, как Оленька? — обратилась она к супруге Кухарина.

— Была операция. — Наталья Сергеевна аккуратно и неторопливо промокнула носовым платочком краешки глаз, затем шумно высморкалась в него и спрятала атрибут скорби в свое вызывающе открытое декольте. — Ребра, множественные травмы черепа… Она жива, но в коме. Говорят, Володя сел за руль выпивши. — Глаза Кухариной снова увлажнились. — Как он мог?

— Кто говорит? — насторожилась Елизавета Михайловна.

Следователь, разговаривавший с ней по телефону, ничего не упоминал о данном обстоятельстве. Значит, за то время, что прошло с момента звонка до нынешней секунды, стало известно что-то новое. Или это только слухи, основанные на чьих-то нелепых выводах? Наталья Сергеевна собиралась ответить, но не успела. В дискуссию опять грубо и бестактно вмешался Олег Борисович.

— Чего ты перед ней распинаешься, — зашипел он и даже вскочил при этом со своего края дивана. — Помолчи! Сидишь, и сиди.

— Я сижу.

— Вот и сиди!

Сам же Кухарин, напротив, высказав свою личную точку зрения, стал стремительно мерить шагами просторную комнату. Под взглядами двух женщин он дефилировал между окном и светлым кожаным диваном. Совершив три или четыре таких рейда, Олег Борисович остановился, демонстративно повернулся спиной к экономке. В этот момент в комнату энергично и бодро вошел небритый Андрей Семирядин с глазами воспаленными то ли от бессонной ночи, то ли от алкоголя. Во всяком случае, видок у него был не ахти какой. Окинув хмурым взором присутствующих, Семирядин откашлялся в кулак и поскреб пальцами щетину у себя на подбородке.

— Зачем вы все здесь сидите, господа? — нервно бросил он через секунду, даже не стараясь скрыть раздражение в голосе. — Что нового высидеть намерены? Володя в морге, в другом корпусе. Похороны мы сами организуем. Чего еще? Ждать, пока Оля выйдет из комы или умрет? Так это может произойти и через час, и через неделю, и через пять лет. — Холодные глаза снова обвели каждого из трех посетителей. — Шли бы вы, родные, по домам!

— Андрей, тебе никто права хамить и командовать не давал! — мгновенно взвился Кухарин.

Он вообще был от природы человеком несдержанным. Об этом все знали. Но такие люди, как, например, Семирядин, относились к Олегу Борисовичу и его нападкам с непомерной долей иронии. Или вообще откровенно наплевательски.

— Да пошел ты!.. — на этот раз небрежно отмахнулся от него Андрей, как от назойливой мухи.

При этом он резко развернулся и собирался было покинуть комнату, в которой находились неприятные ему люди, но поднявшаяся на ноги Елизавета Михайловна решительно преградила ему дорогу.

— Андрей Матвеевич, как быть с мальчиком? — спросила она.

— С каким мальчиком? — сразу не врубился в тему разговора Семирядин.

— Я говорю о Кирсанове-младшем, — пояснила Голощапова. — О Ванечке. Надо же вызвать его.

Андрей строго нахмурился и навис над сухощавой маленькой женщиной грозным беркутом. Выпитый за сегодняшнее утро алкоголь придавал ему смелости и нахальства.

— Не вздумай, Лиза, — произнес он с нажимом.

— То есть… — Домработница Кирсановых откровенно растерялась.

— То и есть! — оборвал ее Семирядин. — Нечего трепать ребенку психику! Она у него и так…

— У Ивана нормальная психика. — Елизавета Михайловна быстро взяла себя в руки и теперь заговорила с собеседником на равных. — А скрывать от него факт гибели отца и болезнь матери — это как-то не по-людски. Это не по-человечески!..

Пристальный взор компаньона покойного Владимира уткнулся женщине в переносицу, но Елизавета Михайловна с честью выдержала это молчаливое испытание. При этом она без труда заметила, как на полной шее Семирядина рельефно вздулись вены, а и без того красный мясистый нос побагровел еще больше. Праведный гнев закипал в душе Андрея Матвеевича.

— Кто ты такая, старая? — злобно вымолвил он. — Мать Тереза? Ты чего лезешь не в свои дела? Зачем ты здесь вообще?!

Лиза криво усмехнулась. Нездоровые подозрения относительно личности этого мужчины зародились у нее в голове. Поведение Семирядина казалось ей в высшей мере странным и неадекватным.

— Затем, чтобы напомнить о Ване Кирсанове, — монотонно и холодно произнесла она.

— Когда все прояснится, — сбавил обороты Семирядин, но вены у него на шее продолжали пульсировать, — с Олей хоть какая-то определенность будет, к пацану вылетит специалист, психолог. Поняла?

— Нет. — Вопреки ожиданиям Андрея экономка его почившего партнера по бизнесу оказалась на редкость упрямой. — Вы употребляете глаголы в будущем времени. Но есть сегодня, сейчас…

— Отойди в сторону! — Семирядин грубо толкнул женщину в плечо и, ухватившись за ручку двери, провернул ее вокруг оси.

— Да что с вами, Андрей? — бросила ему уже в спину Голощапова. — Я всегда считала вас достаточно интеллигентным человеком.

Семирядин повернул голову. На губах его играла презрительная усмешка. Прежде Лиза никогда не видела у него подобного выражения.

— Я тоже считал себя достаточно… человеком! — хмыкнул Андрей. — Ан нате вам!

Не вдаваясь больше в дискуссии, Семирядин вышел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью. Правая рука уже выудила из нагрудного кармана рубашки мобильный телефон. Направляясь по длинному коридору в сторону лестницы, Андрей на ходу набрал какой-то номер и приложил аппарат к уху. Больше всего на свете ему хотелось сейчас выпить. И не просто для запаха, как говорится, а до полной отключки.

Из высокой светлой двери с табличкой «Заведующий отделением» в больничный коридор неторопливо выплыл молодой врач с большими карими глазами и густой, зачесанной назад шевелюрой. Именно выплыл. Другого определения подобрать было просто невозможно. Все движения этого относительно юного эскулапа были вальяжными и неспешными. Как будто он знал цену своему времени и профессионализму.

Андрей Семирядин, стоящий возле широкой беломраморной лестницы и только что завершивший свои телефонные переговоры по мобильнику, заметил молодого человека в белом халате и, убрав аппарат в карман рубашки, поспешно приблизился к заведующему, лихо подхватил его под руку и зашагал рядом.

— Скажите, любезнейший, — вежливо обратился Андрей к собеседнику. — У вас есть какое-нибудь… э-э… ну, дочернее, что ли, похоронное бюро?

Врач осторожно высвободил свою руку. Остановился по центру коридора и повернулся лицом к Семирядину. На лице эскулапа читалось явное неудовольствие, вызванное бестактным поведением посетителя, к тому же не имевшего стерильного халата.

Правила клиники писаны для всех, и если эти крутые денежные тузы сами считают себя стоящими выше обычных смертных, то это еще не факт. К тому же от обратившегося к нему с вопросом нувориша разило алкоголем за версту. Доктор обернулся через плечо, затем вновь обратил взор на явно нетрезвую физиономию Семирядина.

— У нас бюро никакого нет и быть не может, — тем не менее произнес он как можно благожелательнее. — Но порекомендовать могу солидную фирму ритуальных услуг.

— Солидную, да? — Семирядин засунул в левое ухо мизинец и энергично потряс им, прочищая ушную раковину.

— Но не дешевую, хочу предупредить, — тут же поспешил проинформировать его заведующий отделением.

Однако его слова прошли мимо внимания Андрея Матвеевича. То ли он не обратил на это никакого внимания, то ли дал понять собеседнику, что вынужденные расходы его нисколько не беспокоят, как вполне солидного и состоятельного человека.

— Вы сами тогда распорядитесь. Пусть они забирают то, что осталось от Кирсанова, — стал излагать он свои соображения на этот счет. — И сегодня же кремируют. Потом со мной свяжутся — я заранее условия принимаю. А куда и во сколько доставить — это мы по телефону обсудим. К вечеру чтоб захоронить. — Рука Семирядина проворно нырнула во внутренний карман легкого клетчатого пиджака и выудила на свет божий пухлый запечатанный конверт. Андрей небрежно вложил его в раскрытую ладонь светила медицины. — Тут вам… — неопределенно произнес он, прекрасно понимая, что добавлять что-то на словах не имеет смысла. — И номер мобильного написан.

Возражений со стороны заведующего не последовало. Напротив, глаза его засияли, а врученный Семирядиным конверт уже успел скрыться в просторном левом кармане белоснежного халата. Деньги, как известно, способны изменить взгляды на жизнь любого человека. Портят они или облагораживают — это еще вопрос спорный, полностью зависящий от отдельно взятого индивидуума, но то, что денежные средства еще никогда и ни для кого не были лишними, — это неоспоримая истина. Как гласит русская поговорка: дают— бери, бьют — беги.

— Думаю, проблем не будет, — заверил врач посетителя, который уже не казался ему бестактным и беспардонным. А обращать внимание на отсутствие белого халата и немного нетрезвый внешний вид и вовсе не стоило. Мало ли какие у джентльмена могли быть уважительные причины.

— Вот и замечательно. — Андрей Матвеевич не стал больше терять драгоценного времени на решение данного вопроса и уже стремительно зашагал обратно к лестнице. Лишь преодолев несколько шагов, он обернулся через плечо и добавил: — Да! Урна чтоб была… Достойная урна.

— Не волнуйтесь, — отмел его опасения эскулап. — Это опытные ребята…

Семирядин кивнул и, развернувшись, затопал вниз по лестнице. Ему предстояло решить еще не один щепетильный вопрос. Причем не только за сегодняшний день, но и вообще в самое ближайшее время.

— Подымайся, Наталья. — Кухарин подхватил жену за руку и заставил ее покинуть насиженное на диване место. — Торчать здесь и впрямь бессмысленно. Кажется, этот тип все хочет взять на себя. — Он мотнул головой в сторону двери, через которую покинул комнату Семирядин. — И все — себе. Нам понадобится хороший юрист.

— У тебя же есть. — Наталья Сергеевна не стала противиться желаниям супруга и послушно поднялась на ноги.

— У меня есть, — не стал отрицать Олег Борисович.

Поправляя на ходу тугой узел своего пестрого галстука, Кухарин направился к выходу. Амбиции, взыгравшие в Олеге Борисовиче, более не позволяли ему тупо сидеть на месте и бездействовать. По выражению лица Андрея Матвеевича, по его поведению и по тем словам, что бросил вскользь компаньон покойного Владимира Кирсанова, Кухарин понял, какую бурную деятельность тот собирается развернуть. Но родственник угодивших в аварию супругов не мог допустить, чтобы какой-то там выскочка в лице Семирядина оставил его с носом. Кухарин рассчитывал на свою долю оставшегося без присмотра пирога.

Наталья двинулась следом, но на мгновение притормозила возле молчаливо сидящей Елизаветы. Секунду помедлила, подыскивая в уме подходящие слова, не способные вызвать у собеседницы раздражения.

— Лиза, Семирядин, конечно, ведет себя мерзко, — негромко произнесла она. — Но в одном он прав. Ванечка здесь неуместен. Пусть он пока остается в неведении.

— А если позвонит? — Голощапова вскинула голову, и ее глаза встретились с глазами сестры хозяйки.

Наталья неопределенно пожала плечами. На этот вопрос ответа у нее не было.

— Придумай что-нибудь с отъездом родителей, — подкинула она все же свое собственное предложение.

— С отъездом в мир иной, — не замедлил вмешаться в беседу Кухарин с горькой усмешкой на устах.

Лиза бросила на него осуждающий взгляд. Недовольно покосилась на супруга и Наталья Сергеевна. Олег Борисович уже переходил все мыслимые и немыслимые рамки дозволенного.

— Олег, успокойся, — строго осадила она мужчину. — Даст бог, Ольга выкарабкается. Кстати… — Взор Кухариной вновь переместился на Голощапову. — Нам бы хорошо иметь комплект ключей от квартиры. — Заметив, что экономка никак не реагирует на ее последние слова, Наталья легонько потрепала женщину за плечо. — Слышишь, Лиза? Есть лишний комплект?

Елизавета Михайловна вздрогнула, как бы вырываясь из состояния прострации, и поднялась во весь рост перед ближайшими родственниками Кирсановых. Ридикюль по-прежнему находился в ее морщинистых руках, и она нервно теребила его пальцами.

— Хозяйка не распоряжалась передавать кому-то ключи, — с достоинством заявила она.

— Лизавета! — Брови Натальи Сергеевны сурово сошлись над переносицей, и она слегка повысила голос. — Мы — не «кто-то». Я — ее родная сестра. И потом, хозяйка…

— Когда Ольга Сергеевна скажет сделать это, — упрямо перебила ее домработница, недовольным взором окинув броское и не в меру красочное одеяние Кухариной, — я это сделаю.

Спорить с Голощаповой было занятием явно бесполезным. Прекрасно осознала этот факт и Наталья Сергеевна. Она лишь выразила внутреннее недовольство вызывающим поведением прислуги и ее неприступностью, но произносить слова осуждения или грубости вслух воздержалась. Сегодняшний настрой Лизы не смог бы изменить никто. Так к чему тогда пытаться. Все равно что метать бисер перед свиньями.

— Ладно, — через силу вымолвила Кухарина, справляясь с нарастающим в душе раздражением. — Успеем еще вернуться к этой теме.

— Черт знает что! — грубо подхватил Олег Борисович.

Не прощаясь с Елизаветой, супружеская пара Кухариных покинула больничное помещение, именуемое комнатой ожидания, и направилась к лифту. Олег Борисович ненавидел ходить пешком, невзирая на то, с какого этажа ему предстоит спуститься, будь то второй или десятый. Суть оставалась прежней. Наталья же беспрекословно следовала чудачествам своего мужа.

— Да что ж это такое творится сегодня? — нервно воскликнул Кухарин, интенсивно щелкая кнопкой вызова лифта, но не получая от этого процесса никакого положительного результата. — Почему он не урчит, не едет?!

— Это служебный лифт, Олег, — осторожно произнесла его супруга, опасаясь вызвать новый приступ неконтролируемой агрессии и раздражения. — Видишь, тут скважина.

— Какая скважина? — ворчливо произнес Олег Борисович.

— Для служебного ключа, — пояснила Наталья, сопровождая свои слова указующим жестом перста. — Надо повернуть ключ, тогда кабина вызовется.

— Опять ключи! — Кухарин жестко ударил кулаком по двери кабины. — Везде ключи! — Его голос уже начинал срываться на истеричный крик, и жена с опаской огляделась по сторонам. Благо никто не видел пока этой сцены. — В дурдомах на каждую дверь положена скважина и ключ, а здесь же не дурдом!

— Здесь не дурдом, поэтому не ори на всю округу, — тактично заметила Наталья с робкой улыбкой на устах.

Кухарин ничего не ответил, но его истерика своевременно завершилась. В конце коридора появился молодой человек в белом халате и уверенно зашагал в направлении супружеской пары. Олег Борисович узнал заведующего отделением, развернулся и двинулся к лестнице. Покататься на служебном лифте ему не улыбнулось, что еще больше испортило мужчине настроение. Наталья спускалась следом, сокрушенно качая головой.

— Не затыкай меня, пожалуйста, — запоздало вымолвил Кухарин, не поворачивая головы.

— Кто кого постоянно затыкает? — огрызнулась супруга, но Олег не расслышал ее слов.

— Деньги, наверно, дерут несусветные, а сервиса для ближайших родственников — кот наплакал. — Он неожиданно остановился посреди лестницы и отер пот со лба тыльной стороной ладони. — Стой!

— Стою, — послушно замерла Наталья Сергеевна.

— Что получается? — Кухарин развернулся всем корпусом.

— Где?

— В принципе.

— Что в принципе получается? — никак не могла уловить ход его мыслей женщина.

— Получается, мы — единственные, кто может претендовать?.. — тихим свистящим шепотом произнес Олег Борисович. Рука его выхватила неизвестно откуда широкий носовой платок ярко-красного цвета, и Кухарин промокнул им лоб и шею.

— На что? — на всякий случай уточнила Наталья, хотя подсознательно она уже понимала, куда клонит ее благоверный.

— На все, Наташа. На все-все. Прикинь сама. Ведь действительно никого больше.

Глаза Олега Борисовича загорелись алчным блеском. Он никогда не был знаком с бухгалтерией, да и вообще смутно представлял, что это такое, но сейчас, похоже, Кухарин с ходу подсчитал вероятный размер возможного наследства. От этой мысли и потенциальной суммы в твердой валюте мужчину бросило в пот. В горле пересохло от волнения. Он энергично облизал нижнюю губу и зачем-то осторожно посмотрел по сторонам. Наверное, проверял, не подслушивает ли их кто, грешным делом.

— Не хорони живых, Олег, — нахмурилась женщина. — Очень тебя прошу.

— Да брось ты лицемерить! — снова заголосил Кухарин, но уже через секунду продолжил шепотом: — Наверняка ведь, как услышала про аварию, первая мысль была о том же. Столько лет не везло, — продолжил он, спускаясь по лестнице и обращаясь с монологом преимущественно к самому себе. — Женился сдуру молодым, когда все рывок карьерный делали. И дальше… Всегда не везло. И тут вдруг — шанс. — Олег Борисович приостановился и дождался, когда жена поравняется с ним. Подхватил ее за пухлый локоток. — Ну, согласись, Наташа. Согласись! Чего ты молчишь? Меня ведь никто не слышит.

— Я, — мрачно ответила Наталья Сергеевна.

— Что — ты?

— Я тебя слышу.

Кухарин демонстративно покрутил пальцем у виска.

— В данной ситуации мы — два сапога, как говорится, пара, — веско изрек он.

— Я не сапог, дорогой. — Наталья сокрушенно покачала головой. — И правда, слишком много лицемерю. Привыкла. Подстраивалась, подстраивалась и — подстроилась. А была-то совсем другой. Как Ольга. Красивой была. Свободной внутри. В театры ходила. А теперь… — Она с досадой махнула рукой и, выдернув локоть из мужниного плена, зашагала вниз по лестнице в гордом одиночестве.

Кухарин быстро догнал ее и свирепо прошипел в самое ухо:

— Дюймовочку только не надо из себя строить, а?.. Только не надо вот этого пафоса обвинительного типа «мама меня предупреждала»! Ты всегда завидовала сестричке! Люто завидовала!

— Потому что в сволочь превратилась, — без излишнего апломба, спокойно произнесла Наталья, как бы вынося самой себе окончательный диагноз. — И ты — сволочь отменная.

— Вот и хорошо! — Олег Борисович криво улыбнулся. Его подобные мелочи смутить не смогли. Слишком он был поглощен открывающимися неожиданно перспективами. — Есть общая платформа! Вот и будем сволочами, если ничего другого жизнь нам не оставила! — Он демонстративно громко фыркнул. — Все другое — красивая болтовня.

— Страшно так, Олег. — Кухарина шмыгнула носом. Того и гляди, расплачется. — И стыдно. Не по-божески.

— Кончай лабуду, Натусик, — строго осадил ее супруг. — Бога нет. Есть обстоятельства. — Олег Кухарин твердо верил в произносимые им слова.

Глава 5

— Я не дам вам ничего, женщина, — сурово заявил заведующий отделением, стремительно вышагивая по коридору в тесном обществе таких же, как и он, медиков. Группа врачей достигла лестничного пролета и двинулась вниз. — Никаких документов. Не имею права. Неужели не ясно?

— Не ясно, — не отставала от него назойливо семенящая рядом Елизавета Михайловна. Доктора взирали на нее с неприкрытой усмешкой и иронично качали головами. Но сейчас ей было не до чьей-то посторонней оценки. Существовали вопросы поважнее. — Почему?

Моложавый заведующий остановился на одной из ступенек, пропуская всю группу впереди себя и на некоторое время оставаясь с Голощаповой тет-а-тет. Приставшая к нему на этаже особа была крайне назойливой. Отделаться от нее оказалось занятием не из простых. Да и тратить на эту женщину чересчур много времени эскулап также не имел права. В конце концов, он находился на работе, и у него имелись самые прямые обязанности.

— Вы — посторонняя, женщина. — В его голосе уже засквозили нотки раздражения, хотя он искренне старался этого не показать. — Извините, у меня обход. Вам нельзя здесь находиться. Всех благ.

Эскулап продолжил свой путь, нагнал коллег на следующем лестничном марше, и весь консилиум повернул в коридор на втором этаже. Лиза осталась стоять на той же самой точке, где ее и оставил неприветливый и черствый, на ее взгляд, заведующий отделением. Уходить она не торопилась. Огорчение и явная беспомощность проступили на ее усталом лице. Лиза прекрасно понимала, что она должна была что-то предпринять. Какие-нибудь существенные шаги, которые могли бы реально помочь Ольге Кирсановой. Но какие, она не знала. Да и то, как встречались ее просьбы, направленные к людям, от усилий которых зависело Олино здоровье, не прибавляло ни малейшего оптимизма. Сзади неслышно приблизилась уже знакомая Голощаповой медсестра в коротком халатике, все это время наблюдавшая за женщиной со стороны, и бережно подхватила ее под локоть.

— Пойдем, бабуля, — ласково произнесла девушка.

— Куда? — Лиза растерянно обернулась, пытаясь сосредоточиться на невесть откуда взявшейся собеседнице.

— Я тебя провожу, пока совсем не обматерили. — Продолжая держать Елизавету Михайловну за руку, блондинка спустилась на пару ступеней. — Пойдем?

— Пойдем, — обреченно выдохнула домработница Кирсановых.

Выбора у нее не было. Она послушно спустилась вниз вместе с сопровождающей ее молоденькой медсестрой и уже спустя пару минут покинула здание клиники. Увидеться с Ольгой Сергеевной ей так и не позволили. Ей вообще ничего не позволили. Дескать, посторонний человек. А какой же она посторонний?

Сдерживая слезы, Лиза неторопливо спустилась в подземный переход и двинулась на противоположную сторону, где на автомобильной стоянке она припарковала свой старенький «фольксваген-жук». Звук во всю ширь растягивающего меха аккордеона оглушил Голощапову. Она подняла свою склоненную голову.

Прижавшись к кафелю стены, на аккордеоне вовсю наяривал не очень трезвый и далеко не чистый «музыкант». Перед ним, у самых ног, скромно притулился пластиковый пакет с мелочью, а рядом стояла маленькая раскладная скамейка. Но сидеть аккордеонист явно устал и сейчас предпочитал находиться в вертикальном положении, раскачиваясь, правда, при этом из стороны в сторону. Он самозабвенно горланил полублатную-полуфронтовую песню, но сказать, что нестерильный мужчина претендовал на идеальный слух и приятный, хорошо поставленный голос, было нельзя. Так, как пел он, пожалуй, сумел бы спеть каждый из нас за столом в момент дружеской вечеринки. Все лишь зависело от меры выпитого.

Елизавета Михайловна быстро прошла мимо, но затем, поддавшись какому-то внутреннему импульсу, резко остановилась, вернулась назад и встала напротив музыканта. Тот же, заметив потенциального слушателя в непосредственной близости, заголосил еще громче и принялся интенсивнее растягивать в разные стороны свой музыкальный инструмент. По прошествии трех минут, в течение которых Голощапова не подавала никаких признаков активности и желаний вознаградить певца, мужчина прервал свое исполнение и тоже уставился на странную женщину.

— Барышня, — хрипло произнес он с достоинством законченного алкоголика. — Вы или заплатите за концерт, или не платите, но тогда проваливайте. Для халявщиков я не солирую.

Лиза тут же очнулась от своего гипнотического состояния, поспешно расстегнула сумочку и, выудив из нее купюру, осторожно опустила деньги в пакет. Лицо солиста озарилось счастливой улыбкой. Вот это уже было другое дело! Никакой халявы. Вполне честные коммерческие отношения. Один поет, играет, другой за это платит. Все как за рубежом. Все как при капитализме.

— Можно я посижу? — грустно обратилась Голощапова к пьяному музыканту.

— Где? — не понял тот.

— Здесь. — Она кивнула в сторону низенькой скамеечки.

— Зачем?

Мужчина действительно недоумевал и не мог сообразить, чего именно от него хотят. Еще никто ни разу в жизни не изъявлял желание приземлиться рядом с ним. А тут вдруг женщина! Сама напрашивается. Не в себе, может быть, она?..

— Отдышаться надо. Решить, как жить дальше, — с улыбкой призналась Елизавета.

— Ха! — громко усмехнулся уличный музыкант. — Все наши решения давно предрешены, — философски заметил он. — Нострадамуса читали?

— Нет, — честно ответила Голощапова, поражаясь необычной эрудированности алкоголика.

— И я — нет, — успокоил он женщину и уже более доброжелательно указал рукой на свою скамейку. — Садитесь.

Елизавета Михайловна послушно уселась и почему-то почувствовала себя от этого значительно увереннее.

— А вы играйте, играйте, — милостиво разрешила она мужчине с аккордеоном.

— Это — пожалуйста. — Тот радостно ощерил гнилые желтые зубы в улыбке, и его музыкальный инструмент снова ожил под уверенными грязными пальцами.

Лиза расслабленно опустила руки вдоль тела, машинально вслушиваясь в звучащую рядом музыку и пение. Кончики пальцев случайно наткнулись на початую бутылку вина, стоящую здесь же, под скамеечкой. Пожилая экономка Кирсановых автоматически подхватила полулитровую емкость и отхлебнула прямо из горлышка. Поморщилась.

Музыкальное выступление алкоголика было снова прервано. Взгляд давно потухших глаз с. уважением сфокусировался на женщине. Она же истолковала его совсем не так.

— Я доплачу, — сконфуженно пробормотала Елизавета Михайловна.

Мужчина все с той же чарующей улыбкой на устах протестующе замотал головой, заметив движение женщины к сумочке.

— Дегустация — за счет заведения, мадам, — галантно произнес он. Простота и беспечность незнакомой дамы все больше и больше импонировали ему. Вот уж действительно, что называется, своя в доску.

— Благодарю. — Елизавета Михайловна улыбнулась в ответ.

Алкоголик затянул новый блатной шлягер, звучащий в его устах уж как-то слишком заунывно, а Голощапова под этот аккомпанемент вновь погрузилась в череду своих невеселых размышлений. Постепенно первоначальная растерянность отступила, и ей на смену пришло неожиданное решение. Через десять минут Лиза уже энергично поднялась на ноги и открыто улыбнулась музыканту. Она знала, к кому следует обратиться за советом.

Старенький «фольксваген» неопределенного цвета, больше смахивающего на горчичный или что-то в этом роде, мужественно закатился на стоянку перед «Палас-отелем». Нечасто это престижное место в городе баловали своим вниманием такие откровенные развалюхи. Здесь отдыхали преимущественно шикарные дорогостоящие иномарки, сверкавшие на солнце во всем своем металлическом величии.

Голощапова вынырнула из тесного салона и жестко захлопнула дверцу автомобиля, которая, к слову заметить, не всегда слушалась ее. Бывали случаи, что приходилось и наподдать непослушной дверце ногой. На этот раз, слава богу, обошлось без ногоприкладства. С гордо распрямленной спиной и ридикюлем в руке Елизавета Михайловна прошествовала к ближайшему переулку. Пара тучных швейцаров, больше напоминающих церберов, замерших перед входом, обалдело взирали на этот своеобразный демарш. На их взгляд, владелица «фольксвагена» была как раз под стать своему авто, такая же старомодная и далекая от внешнего лоска. Ребятки синхронно переглянулись, и один из них, тот, что был повыше и помассивнее в плечах, опомнившись после легкого шока, порывисто шагнул вперед, гулко припечатав кованый ботинок к гладко заасфальтированной мостовой.

— Э! Мадам! — небрежно окликнул он Голощапову.

Женщина медленно, как в покадровой съемке, повернула голову на странный призыв широкоплечего щвейцара и с внутренним достоинством, присущим ей от природы, ответствовала:

— «Э» не является обращением, молодой человек. И потом, я — своя, — огорошила она здоровенного детину под два метра ростом, уже приблизившегося на метр к неординарной особе из «жука». — Я — к Розгиной.

Елизавета Михайловна буднично кивнула на витрины с другой стороны переулка с таким видом, будто бывала здесь ежедневно и откровенно недоумевала по поводу того, что швейцары до сих пор не имели чести запомнить ее в лицо. Лиза отвернулась и, более не оглядываясь на беспардонных типов, пересекла проезжую часть.

Огромные, как два непоколебимых утеса на берегу бушующего океана, швейцары снова переглянулись, но никто из них не стал догонять странную даму с ридикюлем. Бог знает, действительно, кто она такая. Резонно предположив, что прерванная беседа о сауне и девочках предпочтительнее, чем выяснение личности пожилой леди, они вновь сосредоточились на прежней теме, закурили по сигаретке.

Голощапова же, пройдя через улочку и оказавшись возле интересующего ее здания, уверенно толкнула дверь в полуподвальный, но достаточно дорогой фирменный магазинчик, торгующий косметикой, посудой, химией и прочей мелочовкой для дома. На двери старомодно звякнул переливчатый колокольчик, извещавший хозяев магазина о прибытии очередного потенциального покупателя.

Пожилая домработница, миновав два торговых помещения с многочисленными стеллажами, на которых во всей красе была представлена предлагаемая продукция, остановилась возле обитой черной кожей двери с броской табличкой «Администрация». Постучав согнутыми костяшками пальцев и не дождавшись ответа из недр апартаментов, Елизавета Михайловна робко приоткрыла дверь в помещение.

Административный кабинет с большим количеством комнатных растений всевозможного вида был пуст. Обстановка данного помещения невольно вызвала у домработницы Кирсановых восхищение. Чистота и порядок в апартаментах директрисы соответствовали стандартам санэпидемстанции. Кабинет, что называется, был вылизан. Уютная домашняя обстановка проявлялась во всем, даже в самых, казалось бы, незначительных на первый взгляд деталях. Приятной расцветки мягкая мебель, симпатичный рабочий стол с расположенным на нем радиотелефоном, приветливые занавесочки на окнах, переливавшиеся на солнце всеми цветами радуги. Работать здесь хозяйке наверняка было приятно и, главное, в радость. В любимое дело необходимо вкладывать всю свою душу. Уж это-то Елизавета Михайловна знала непосредственно из личного опыта.

Однако переступать порог кабинета без разрешения его прямой владелицы женщина не осмелилась. Да и неприлично это. Лиза уже хотела было закрыть дверь и, вернувшись в торговые помещения, поинтересоваться у кого-нибудь из продавцов относительно местонахождения директрисы, но неожиданно прозвучавший у нее за спиной голос не позволил этого сделать.

— Вы ко мне?

Голощапова обернулась и на ее тонких старческих губах появилась приветливая улыбка. Перед ней действительно стояла ее старая подруга Клавдия Розгина, только вот здорово располневшая за то время, что Елизавета Михайловна ее не видела. И естественно, как и сама Лиза, прибавившая в годах. Женщины давно уже не виделись, погруженные в жизненную рутину, но узнать Клаву было все-таки несложно. Добродушные черты лица никуда не делись, так же как и ее озорные от природы глаза.

— К тебе, Клава, — просто ответила Голощапова, игриво подмигивая директрисе магазина.

— Фу-ты! — радостно воскликнула Клавдия и всплеснула при этом обеими руками. — Не узнала со спины. Заходи, Лизонька… Лицо у тебя почему черное?

— Потому что беда, Клава.

Женщины вошли в кабинет, и Розгина закрыла дверь на замок. Теперь уже никто не мог помешать их задушевной беседе. Обеспокоенная последним изречением подруги, Клавдия немедленно набросилась на нее с расспросами. Заставив себя снова погрузиться в былые переживания, Голощапова поведала ей все как на духу. И о своей работе в доме Кирсановых, и о позднем звонке Владимира, и о той ужасной трагедии, что произошла следом. И даже вкратце рассказала о сегодняшних событиях в клинике. Лиза старалась ничего не упустить, а Розгина при этом слушала ее не перебивая. Попутно она сервировала крохотный чайный столик возле яркого дивана, и к финалу Лизиного рассказа уже сидела рядом с подругой, грустно потягивая горячий, свежезаваренный напиток из пузатой чашки. Голощапова, напротив, чай не пила, а только механически размешивала серебряной ложечкой содержимое.

Наконец Елизавета Михайловна умолкла и все же позволила себе один несмелый глоток уже давно остывшего чая. Клава сокрушенно покачала головой, созерцая белую скатерть на столешнице. Ситуация, в которой оказалась ее подруга, была неприятной. Как и то, что произошло с Кирсановыми… Розгина подыскивала слова, но подходящих так и не нашлось. Молчание в кабинете директора магазина затягивалось. Женщины продолжали сидеть друг против друга и прислушиваться к звуку равномерно тикающих напольных часов в правом дальнем углу.

— Да уж, — наконец мрачно произнесла Розгина. — Дела. Ты только не теряйся, — тут же приободрила она подругу. — Ты всегда была для меня образцом стойкого оловянного солдатика. А сейчас в пустоту куда-то смотришь. Не надо, Лиза, очень прошу.

— Чего не надо? — не поняла Елизавета Михайловна. Мысли ее по-прежнему не обрели стройного течения. Прострация какая-то, да и только.

— В пустоту смотреть потерянно, — пояснила Клавдия.

Голощапова грустно улыбнулась. Даже голос близкой подруги, с которой они, правда, бог знает сколько лет не виделись, и то подействовал на Елизавету Михайловну отрезвляюще. В теле наконец-то появилась хоть какая-то бодрость.

— Не маленькая, чтоб потеряться, — опровергла она незаслуженные нападки в свой адрес со стороны Розгиной. — Это — так… Минутная слабость. Просто вроде жизнь наладилась… Как тебе объяснить? — на мгновение замялась женщина. — Появилось ощущение родной семьи. Ну, что я нужна по-настоящему кому-то. Большой кусок жизни с ними… Восемь лет. Осталось-то всего ничего. И вдруг — рушится все. — Лиза болезненно зажмурилась. — Страшно…

— Ну, ну, ну… — Клавдия отставила чашку в сторону и освободившейся рукой ласково и ободряюще похлопала Елизавету Михайловну по колену. — Не бойся. Работу для тебя я за десять минут найду, даже меньше. Такие, как ты, по нынешним временам дороже самого навороченного «мерседеса» ценятся. Только свистни.

— Речь не обо мне, Клава, — покачала головой Голощапова, с ходу отказываясь от дельного предложения. — Никуда я уйти не смогу, даже если и платить некому.

— Почему это? — удивилась Клавдия.

Некоторое время Лиза сосредоточенно молчала, мысленно подбирая необходимые слова. Объяснить свои ощущения непосвященному человеку, пусть даже и некогда близкой подруге, оказалось не так-то просто. Требовалось, чтобы Розгина не просто поняла ее, а искренне прониклась существующей проблемой. Но Елизавета Михайловна свято верила в то, что Клава сумеет это сделать, если ей грамотно и доходчиво разложить ситуацию на составляющие.

— Хозяйка беспомощная осталась, Оленька, — выдвинула Голощапова самый веский аргумент. — Кома называется, когда — ни жизнь, ни смерть, а бог знает что. Между… — подыскать подходящее слово ей не удалось. — И младшенький, Ванечка, в школе-пансионе загородном сидит и ничего не знает, и никто его здесь не хочет, не нужен он никому, чтоб под ногами не мешался, пока они делят. — На глазах экономки выступили незваные предательские слезы и плавно покатились по щекам.

— Есть что делить? — Столь незамысловатым способом Клавдия попыталась отвлечь подругу от невеселых мыслей.

— Много чего, — горестно признала Елизавета Михайловна. — Что воронье делит? Вот и слетелись. — Она снова выдержала непродолжительную паузу, сделала очередной глоток чаю и воздела очи к потолку, запрокинув голову со старомодной прической. — А Ванечки будто нет.

— Так давай сию секунду съездим и заберем мальчика, — внесла альтернативное предложение Розгина и даже, подтверждая свои слова действием, энергично поднялась на ноги. Взгляд ее горел неудержимой решимостью. — Чего, действительно, проблему-то создавать. Сели да поехали. И воронье все с носом останется. Ты на колесах?

— Да. Старенький «фольксваген», — сочла необходимым предупредить директрису Елизавета Михайловна, правда не понимая, к чему привязан ее последний вопрос.

— Нет, я в твой лимузин не помещусь, — покачала головой Розгина, похлопав себя по мясистым телесам. — Сейчас машину вызову попросторней. И сгоняем. Ты же лучше всех ребенку объяснить сможешь, учительствовала всю жизнь, найдешь слова.

Рука Клавдии ухватила с рабочего стола черную перламутровую трубку радиотелефона и принялась быстро набирать какой-то одной ей ведомый номер, тыкая пальцем в крохотные белые кнопки.

— Куда съездим-то, Клава? — окликнула ее Голощапова.

— Ну, в пансион этот школьный. — Номер уже был благополучно набран, и Розгина зафиксировала аппарат возле уха при помощи округлого массивного плеча. — Он же за городом где-то, сама говоришь.

— За городом Лондоном, — поспешила пояснить Елизавета. — В предместье.

Нелепо растянувшееся лицо Клавдии, отключившей трубку телефона и безвольно опустившей ее, вызвало у подруги невольную улыбку. Уж слишком ошарашенно выглядела в этот момент директриса магазина. Явно не ожидала такого поворота событий. Розгина сокрушенно покачала головой и снова подцепила указательным пальцем крошечную чашку с чаем. Заметив, что на дне остались всего лишь какие-то не стоящие внимания капли, она продефилировала в угол кабинета, где на подставке примостился электрический чайник, и привела последний в рабочий режим. Молча дождалась, пока вскипит вода. Налила себе новую порцию. Занятая невеселыми думами Клавдия не догадалась предложить подруге составить ей компанию.

— Нет, туда на машине не получится, — вынуждена была признать Розгина, возвращаясь на диванчик в общество Елизаветы Михайловны. Трубка радиотелефона все еще была зажата в свободной от чашки руке директрисы.

— Вызвать надо малыша, — обращаясь больше к самой себе, нежели к собеседнице, произнесла Голощапова.

— Вызвать? — переспросила Клавдия. — Так вызывай! Какие проблемы?

Ей, честно признаться, не пришло в голову, что существует возможность такого простого, самого элементарного решения. Впрочем, она и не очень-то разбиралась во всех этих делах с перемещениями по странам мира, вызовами, обучениями. Не сталкивалась никогда раньше, вот и не знала. Но раз Лиза говорит, что можно, значит, так оно и есть. Чего же огород городить? Но и на этот раз, как поняла Клавдия через минуту, все было не так-то просто, как казалось на первый взгляд. Существовали определенные бюрократические процедуры. Без них у нас никуда и шагу ступить невозможно.

— Мне медицинские документы не дают, — доверительно сообщила подруге Елизавета о самой главной и животрепещущей на данный момент проблеме. — Туда факсом надо документы, без документов не отпустят. А в больнице не дают! Как посторонней. — Женщина грустно усмехнулась, вспомнив свое нелегкое общение с медперсоналом. — Но какая ж я посторонняя? С четырех лет ребенок у меня на руках! Родной, считай, ребенок!

Прекратившийся было на мгновение слезный поток возобновился с новой силой. Причем на этот раз имели место не одинокие слезные дорожки. Тело Елизаветы Михайловны затряслось в настоящих рыданиях, она громко всхлипнула и полезла в сумочку за носовым платком. Голощапова не стыдилась этой своей слабости перед старой подругой. Если уж она не поймет, то никто не поймет. Но Клава воспримет все правильно и не осудит. Елизавета Михайловна не ошиблась в своих прогнозах.

Сердце Клавдии болезненно сжалось. Ей очень хотелось чем-то помочь Лизе помимо пустословных советов, но чем именно, она не знала. Решение пришло в голову Розгиной неожиданно. Она даже удивилась, как это такой простой выход не отыскался у нее в мозгу сразу.

— Тихо, Елизавета Михайловна, — решительно произнесла она, вновь поднимая трубку радиотелефона. — Уж с чем, с чем, а с отечественной медициной мы на три счета разберемся!

Набрать тут же номер директриса местного торгового заведения не успела. В дверь осторожно и деликатно постучали. Клава поднялась на ноги, шагнула к порогу и повернула ключ в замке. Миловидная девчушка лет двадцати смущенно переминалась с ноги на ногу. Это была одна из служащих магазина, которая находилась в непосредственном подчинении у Розгиной.

— Извините, Клавдия Алексеевна, — тихо произнесла она. — Там образцы принесли. Махровые полотенца восемьдесят на два двадцать. Египетские, фабричные вроде. Дешево просят за опт. Будете смотреть?

— Сертификаты есть? — деловито осведомилась Розгина, моментально переключаясь с душевной беседы на рабочий процесс.

— Ксерокопии, — ответила девушка.

Розгина презрительно фыркнула.

— «Ксерокопии»! Знаю я эти ксерокопии, — пренебрежительно заявила она, действительно основываясь на собственном опыте и на прошлых ошибках. — Вьетнамский самострок. Проводи махру эту развесистую, Тамара, не буду смотреть даже. И не отвлекай меня, пока сама не выйду!

Девушка по имени Тамара бесшумно удалилась. Клавдия снова закрыла дверь на ключ, дважды провернув его в замочной скважине, и вернулась в общество старой подруги.

— Суровой ты стала, — уважительно протянула Голощапова, промокая глаза ситцевым платочком бирюзового цвета. Она понемногу начинала справляться с нахлынувшими на нее вновь переживаниями.

— Не на барахолке торгую, — со смехом парировала Розгина.

Но уже в следующую секунду женщина стала предельно серьезной. Лизины проблемы не терпели отлагательств. Кто знает, как быстро успеют развернуться со своими крохоборными делами представители воронья, о которых упоминала подруга. Клавдия все же набрала на трубке радиотелефона необходимый номер и всего пару секунд ожидала соединения.

— Санчик, это я, — радушно произнесла Розгина в аппарат. — Куда едешь-то уже, когда дома обещал сидеть? Так ведь слышно — мотор тарахтит! — накинулась она на собеседника, но, тут же сбавив обороты, более миролюбиво продолжила: — Ладно, я не инспектирую, Санчик. Тут у меня подруга со школьных лет, Лиза, Елизавета Михайловна. Ей помочь надо срочно. Не поможешь — брошу, честное слово, — сурово предупредила женщина. — При чем здесь — занят шеф твой или нет? Я к тебе обращаюсь, или ты сам по себе слабенький? Вот я Лизе сейчас трубку дам, она все и объяснит. — Клава уверенно протянула аппарат подруге и подбодрила ее при этом: — На, говори как есть.

Елизавета Михайловна осторожно приняла трубку из рук директрисы, прикрыла ладонью микрофон и поманила Клавдию пальцем. Та послушно склонилась вперед.

— Зовут как? — прошептала Голощапова, едва заметно передвигая губами.

— Кого? — так же заговорщически переспросила ее Розгина.

— Санчика. — Лиза повела глазами в сторону сжимаемой в руке переносной трубки. Женщина чувствовала себя явно неловко, прекрасно сознавая, что невидимый оппонент ожидает продолжения разговора. К тому же раз неведомый Елизавете Михайловне Санчик в настоящий момент находился в автомобиле, значит, разговаривал по мобильному.

— Санчо и зовут, — обыденно сообщила Розгина, будто это имя было самым распространенным среди мужского контингента.

— А по отчеству? — не унималась Голощапова.

— Еще чего не хватало! — недовольно проворчала Клавдия и самолично сняла Лизину ладонь с микрофона. — По отчеству… Перебьется.

Елизавете Михайловне стало еще более неловко, но отступать было уже некуда. Подруга оказалась настроена очень решительно. Женщина поднесла трубку к уху.

— Добрый день, Санчо… э-э… — замялась она и с затаенной надеждой покосилась на Розгину. Никакой подсказки не последовало и на этот раз. — Простите, как вас по батюшке? — Вопрос был обращен уже напрямую к Александру Мошкину.

Глава 6

Отключив мобильник, Санчо расслабленно откинулся на спинку заднего сиденья «мерседеса». За окном стремительно проносился городской ландшафт, и одна достопримечательность столицы сменялась другой. Рядом с облаченным в тесный двубортный костюм синего цвета Мошкиным расположился Лавриков. От былой болезни у разжалованного в свое время на сходе авторитета не осталось и следа. Федор Павлович прекрасно себя чувствовал и с удовольствием вдыхал пьянящий осенний воздух, врывавшийся в раскрытое боковое окно автомобиля. Вместо привычного белого костюма на Лавре был строгий деловой стального оттенка. Галстук туго затянут под горлом.

Лавриков с усмешкой покосился на своего озаботившегося чьей-то проблемой соратника.

— Женщины? — иронично вопросил он.

— Ага. — Александр коротко кивнул, блеснув лысой головой. — Женщины.

— Отчаянный ты человек, Санчо, — продолжал изгаляться над ним Федор Павлович. — Стоит завести одну, и — конец нормальной, уравновешенной жизни.

Глаза Мошкина удивленно округлились. Он спрятал мобильник во внутренний карман пиджака и непонимающе уставился на Лавра.

— Какой же конец, Лавруша? — неторопливо произнес он. — Мы только-только начинаем. По-новому…

— И чего твоим женщинам вдруг понадобилось? — продолжил допрос с пристрастием Лавр, хмуро покосившись на бритый затылок впереди сидящего водителя.

Мошкин поскреб пальцами свой затылок и нацепил на лицо дежурную маску делового человека, озабоченного текущими проблемами.

— Знаешь, магазины такие есть, — принялся он не спеша вводить в курс дела Федора Павловича. — «Империя» называются или что-то в этом духе. Сеть целая.

— Ну. — Лавриков коротко кивнул. — То ли слышал, то ли видел краем глаза. Продукты вроде? — на всякий случай уточнил он.

— Продукты, — радостно подхватил Александр. Ему очень понравился тот факт, что Лавр угадал с первого раза. Не пришлось топтаться на месте, разжевывая боссу все в деталях. — Море вкуснятины всякой! Хозяин вчера погиб. Автокатастрофа. Жена его в отключке надолго. А пацаненка хозяйского зажать хотят, как бы кинуть.

Санчо выжидательно уставился на Федора Павловича, провоцируя реакцию собеседника или, на худой конец, встречный вопрос. Но за то недолгое время, что прошло с момента лавровского отречения от воровской короны, он здорово изменился. Мало что осталось в этом человеке от прежнего криминального авторитета. Разве только внешняя оболочка.

— При нашей законодательной базе в сфере наследования это немудрено, — совершенно равнодушно изрек Лавриков и демонстративно отвернулся к раскрытому боковому окну.

Высказанная вслух сентенция неприятно покоробила Мошкина. Впрочем, это часто случалось в последнее время. С тех пор как Федор Павлович добился места депутата Государственной думы, он любил изъясняться красивыми умными словечками. Видел в этом кардинально измененный уровень сознания в соответствии с занимаемым положением. Как говорится, кесарю — кесарево.

— «База», «сфера», — недовольно заворчал Александр, передразнивая собеседника. — Ты, Лавр, даже со мной начал разговаривать, как с трибуны Госдумы.

— Тренируюсь я, Санчо, — с улыбкой ответил Федор Павлович. — Иностранный язык без постоянной практики не выучить. — Но тут же, почувствовав, что его ближайший соратник не расположен к юмору, состроил вполне серьезную гримасу: — Так что от тебя хотят?

Мошкин беспечно пожал плечами и громко шмыгнул носом. Заметив недовольное лицо бывшего авторитета, он мгновенно выхватил из бокового кармана пиджака носовой платок и высморкался, потом пару секунд предавался сосредоточенному молчанию.

— Ерунду пока, — небрежно поморщился он в итоге. — Справки какие-то о смерти.

— Именно, что «пока», — веско заметил Лавр, тыча указательным пальцем в потолок салона.

— А потом — чего? Потом — никакого интереса. — Мошкин и сам догадывался, что таким пустяком дело не ограничится. Лавр, как всегда, смотрел в корень, но не признавать же этого вслух. Зазнается, начнет без перерыва читать нотации на тему жизненных ценностей и тому подобной белиберде.

— Интересы — это как грипп, Санчо. Вступил в контакт, заразился, — такое сравнение понравилось и самому Лаврикову. — Влезешь на мизинец — дальше расхлебывать на полную руку придется. Хоть «Империя» эта не нефтяная, но тоже кусочек торта с кремом. — Лавр закурил сигарету и слегка приспустил боковое стекло. — Оно тебе хочется?

— Не, не хочется, — честно признался Санчо. — Но тетя попросила.

— Конечно, — криво усмехнулся бывший вор в законе. — Тетя!

— Ну и что? — Александр смешно надул свои и без того пухлые губы. — Тетя. Вам, сударь, между прочим, тоже не посторонний человек. Чего ты ревнуешь?

— Кто ревнует? — моментально вскинулся Лавриков, и от его былой ленцы в голосе не осталось и следа. — Много-то о себе не думай! Ревную я! Ха! Нашелся повод для ревности. Дюймовочка. Ладно, — тем не менее сменил гнев на милость Федор Павлович. — Сейчас вылезу, а ты поезжай, сделай, что тетя велела. Я в этой нижней палате номер шесть сегодня без тебя обойдусь.

— Благодарю. — Если бы в этот момент на Санчо была широкополая шляпа, то он непременно снял бы ее театральным жестом. Уж что-что, а красиво язвить боссу Александр умел. — Какой щедрый и отзывчивый у нас криминал во власти!

Лавр недовольно прищурился. Иногда, как ему казалось, Санчо в своих в общем-то безобидных, по сути, уколах переходил все мыслимые границы. Так или иначе, в салоне служебного автомобиля они с помощником находились не одни. Имелся еще и водитель, который, правда, благоразумно помалкивал все это время, тупо созерцая дорогу впереди себя, но ведь был не глухой. Наверняка на ус мотал. Слова Санчо могли вызвать своего рода саботаж, уронить, так сказать, авторитет Лаврикова в глазах подчиненного. Да, в этом Федор Павлович остался прежним. До сих пор радел о своем реноме в глазах простого обывателя.

— Будешь язвить, — строго предупредил он соратника, — посажу на письма избирателей. — В салоне на некоторое время установилась тишина, а спустя секунду Лавр подначил Мошкина: — Вякни! Вякни еще словечко.

Но тот не поддался на дешевую провокацию. Санчо прекрасно осознавал, что Федору Павловичу вполне по силам осуществить высказанную вслух угрозу. Он воздел обе руки к низкому потолку «мерседеса», демонстрируя тем самым свою полную и безоговорочную капитуляцию.

Автомобиль под уверенным управлением бритоголового паренька лет двадцати четырех плавно затормозил возле здания Государственной думы. С некоторых пор именно здесь и находилось рабочее место Федора Павловича Лаврикова. Его старые друзья из криминальных структур не оставили соплеменника за бортом жизни. Воспользовавшись определенным блатом в определенных кругах, Лавр достаточно быстро и успешно баллотировался в народные избранники.

Задняя дверца распахнулась, и Федор Павлович, покинув общество Санчо, с тонким кожаным портфелем под мышкой покинул салон «мерседеса». Оглядевшись по сторонам, Лавриков решительно направился к административному зданию.

Мошкин, проводив его долгим взглядом, небрежно опустил руку на массивное плечо водителя.

— Поехали, Коля, — распорядился новоиспеченный помощник депутата.

«Мерседес» тронулся с места. Лавр обернулся, ступив на высокое крыльцо парадного входа. Затем его взгляд переместился на высокий фасад здания, для чего Федору Павловичу пришлось запрокинуть голову вверх. Кто-то призывно потянул депутата за рукав.

— Дай рубль, дядь! — прогнусавил детский голос.

Рядом с Лавриковым уже стоял бог весть откуда взявшийся мальчишка в длинном грязном пиджаке, полы которого полностью скрывали худощавые колени побирушки. Глаза бывшего криминального авторитета с интересом уставились на пацаненка.

— Чирик лучше, — тут же сориентировался в обстановке этот своеобразный бизнесмен и ощерил гнилые зубы в ужасающей улыбке. — Жалко, что ли?..

— А ключей от квартиры не надо? — саркастически переспросил Лавриков, памятуя о бессмертном афоризме Остапа Бендера.

При этом он продолжал мысленное изучение маленького оборвыша в длинном пиджаке, явно принадлежавшем когда-то человеку значительно старше, нежели его нынешний обладатель.

Выслушав реакцию модно одетого мужчины и столкнувшись с его пристальным взглядом, парнишка слегка испугался и поспешил быстренько ретироваться. Он сделал пару несмелых шагов назад, развернулся и уже собрался было припуститься во весь опор, но Лавр своевременно окликнул попрошайку.

— Да погоди ты! — На губах Федора Павловича появилась вполне добродушная улыбка.

Однако обернувшийся через плечо пацаненок воспринял ее совсем иначе. Не рискуя вновь приближаться к незнакомому мужчине, он задиристо выкрикнул:

— Я в койку не ложусь! Понял, козел голубой?!

Лавриков невесело усмехнулся. Возможно, полгода назад подобное обращение и вызвало бы в нем вспышку безудержного гнева, но только не сейчас. С недавних пор Федор Павлович ко многому стал относиться иначе. Спокойнее, без эмоций и даже с некоторым философским подходом. Ну что можно было взять с этого грязного мальчишки, чем-то напоминающего перепуганного воробья? Не заставлять же его брать обидные слова обратно и, топая ногами, требовать объяснения, с чего вдруг это юный собеседник принял мужчину за представителя сексуальных меньшинств. Теперь, пр мнению Лавра, такое поведение взрослого человека выглядело, как минимум, глупым ребячеством.

— Про козла, может, и верно, — медленно, с расстановкой произнес народный избранник. — Только с цветом — ошибочка…

Брови мальчишки удивленно поползли вверх. Он искренне силился понять, что стоит за этими туманными словами мужчины с портфелем, но не мог. Лавр же выудил из кармана банкнот среднего достоинства и призывно помахал им в воздухе. Оборвыш не спешил подходить вплотную к странному благодетелю. Депутат присел на корточки и осторожно положил деньги на крыльцо. Потом снова распрямился и, уже потеряв к парнишке всякий интерес, зашел в подъезд здания.

Мальчишка кинулся вперед, как коршун, подхватил оставленную купюру и вприпрыжку бросился прочь, хотя преследовать его никто и не думал. Лавр, уже миновав просторный холл первого этажа, приблизился к лифтовым кабинам. Нажал пальцем кнопку вызова и поудобнее перехватил свой кожаный портфель. Мысли депутата покатились в заданном рабочем направлении.

На стеклянных дверях магазина с крупной вывеской на крыше «Твоя империя» красовалась распечатанная на принтере табличка: «Извините, закрыто по техническим причинам». Водитель Женя, внешне сильно смахивающий на корейца и по цвету кожи и по разрезу глаз, развернулся всем корпусом к сидящему на заднем сиденье Семирядину. Андрей смотрел мрачнее тучи, и его кустистая небритость на подбородке и щеках выглядела еще более вызывающей.

— Закрыто почему-то… — растерянно произнес Женя.

— Почему-то! — едко усмехнулся Семирядин и небрежно сунул в рот сигарету. — Подгони к служебному.

Женя беспрекословно подчинился, и управляемый им темно-синий джип, обогнув здание магазина, остановился с противоположной стороны. Андрей закурил сигарету и неторопливо выбрался из салона, резко захлопнув за собой дверцу. Вступать в полемику с водителем Семирядин не стал. Попыхивая сизыми клубами табачного дыма, он пересек узкое пространство подворотни и скрылся в служебных дверях магазина. Походка Андрея Матвеевича была неспешной, усталой. Любому не посвященному в его мысли человеку могло бы показаться, что Семирядина настолько сильно подкосила гибель компаньона, что напрочь выбила из-под его ног привычную почву. В действительности же сказывалось недосыпание и чрезмерные дозы алкоголя. Навстречу Андрею уже проворно вынырнул из недр магазина молодой менеджер со светлой кудрявой шевелюрой и мясистым носом вполлица. Парень заметил прибытие компаньона покойного босса по монитору внешнего обзора и решил, так сказать, отдать должное ныне главенствующей персоне. Служащий был сама внимательность и излишне подчеркнутая предупредительность.

— Почему закрыто? — недовольно поинтересовался у молодого человека Семирядин, выпуская тонкую струю дыма прямо в лицо собеседнику.

— Так ведь… — Напор начальства заставил менеджера немного подрастеряться. — Все здесь собрались. В главном офисе. Вас ждут, Андрей Матвеевич.

— И кассирши ждут? — не унимался изрядно подвыпивший с утреца Андрей. — И фасовщицы?

— Нет, но… — Менеджер подобострастно улыбнулся.

— Идиотизм! — грубо бросил Семирядин и решительно зашагал к проходу в торговый зал. Ногой толкнул стеклянную дверь.

— В офисе все, — осторожно бросил ему в спину менеджер. — Наверху.

Андрей не обернулся:

— Скажи, сейчас буду.

Оставшись в одиночестве, предоставленный исключительно самому себе, Семирядин пересек пустой зал супермаркета, медленно продвигаясь между стеллажей, остановился возле противоположной стены и развернулся. Выпустил изо рта густой клуб дыма, стряхнул пепел прямо на кафельный пол. Никакого стеснения относительно столь дерзких поступков у него не было. А рискнул бы Семирядин вести себя так при жизни Владимира? Вряд ли. Трудно было угадать, о чем в этот момент думал совладелец «Империи». Вполне вероятно, что он и сам не мог выхватить нужную мысль из общего хаоса, царившего в похмельной голове. Андрей зашагал по параллельному ряду, и в общей тишине зала гулко и отчетливо отдавались эхом удары его подошв о кафель. Он снова остановился и развернулся. Затянулся сигаретой.

Его движения напоминали метания дезориентированной крысы, загнанной в пустой лабиринт. Наконец Семирядин замер перед высокой, уходящей практически под самый потолок стенкой, выстроенной из банок с каким-то экзотическим компотом. Андрей наклонился и выдернул одну из круглых емкостей почти у самого основания «пирамиды». Жестяные банки с грохотом обрушились на пол и раскатились в разные стороны. Андрей криво усмехнулся. Окурок шлепнулся на пол и был тут же растоптан в прах носком ботинка. Подцепив кольцо на крышке, Семирядин вскрыл банку, выудил пальцами половинку плавающего внутри персика и с неподдельным удовольствием отправил ее себе в рот. Причмокнул пухлыми потрескавшимися губами.

— Сладко, — обратился к самому себе Семирядин. — И абсурдно-то как, господи!

В этот момент он непроизвольно повернул голову вправо и заметил удивленно взирающего на него кучерявого менеджера, застывшего в дальнем конце прохода между стеллажами. Парень не отважился подать голос и тем самым обнаружить в торговом зале собственное присутствие. К тому же учитывая настроение босса. При таком раскладе недолго и на увольнение нарваться.

— Во рту привкус омерзительный был, — громко произнес Семирядин. — Медный привкус. Надо его перебить. Хочешь?

Молодой человек отрицательно покачал головой. Андрей, продолжая вылавливать из банки законсервированные фрукты, направился к сотруднику супермаркета.

— Где здесь секция мужской одежды? — небрежно спросил он, приближаясь. — Сорочка нужна моего размера, пиджак. Есть приличный итальянский пиджак?

— Найдем пиджак, — со знанием дела кивнул менеджер.

— И лезвие, — хмуро добавил Семирядин.

— Какое лезвие? — не понял его тонкой мысли служащий.

— Которое — чтобы бриться, а не вены вскрывать и глотки резать. — Андрей кровожадно осклабился. — Или это без разницы?

— Что?.. — Парню явно было непросто ухватить суть задаваемых руководством вопросов.

— Лезвия теперь унифицированы, спрашиваю? — Ноздри босса свирепо раздулись. — Или нет?

Менеджер ничего не ответил ему. Не нашел подходящего слова. Впрочем, Семирядину это уже было и необязательно. Зачем нужны дискуссии с бестолковым холопом, если все, что от него требуется, так это беспрекословное подчинение и выполнение распоряжений.

На то, чтобы принять надлежащий вид, Семирядину понадобилось не более двадцати минут. Именно через этот промежуток времени он вошел в главный офис «Империи» на втором этаже, тщательно выбритый, свежий и переодетый в дорогой итальянский костюм. Он на мгновение замер в распахнутом дверном проеме и коротко кивнул в знак приветствия, оглядывая собравшихся.

За длинным столом, выполненным из цельного дерева, в подавленном молчании расположились двенадцать человек. Все они были относительно молоды и облачены в официальные, черные по случаю траура, костюмы. Спиной к основному контингенту собрания возле окна находилась Ангелина Виннер. Ее немигающий взор бесстрастно фиксировал сплетение подворотен у подножия здания по ту сторону стекла. Андрей ощупал взглядом ее фигуру и, переступив порог помещения, стремительно двинулся к пустующему месту во главе стола, которое обычно на подобных собраниях занимал Владимир Кирсанов.

— Так, ребята, — быстро заговорил Семирядин, останавливаясь возле «руководящего кресла», но не рискуя опуститься в него под пристальными взорами собравшихся. — Дежурные сопли мотать не будем. Надеюсь, вспоминая Володю, каждый помолчал минутку-другую сам с собой. Мы это тоже пропустим, потому как общая картина дел соответствует похоронному настроению. — Андрей уткнулся кулаками в столешницу. — Значит, надо быстренько утвердить мое формальное назначение на место Кирсанова до завершения разборок со всякими там юридическими тонкостями и прочей волокитой… Ну, чтобы иметь возможность оперативно действовать, а не ждать, пока все рухнет, — поспешил добавить он и тут же мотнул подбородком в сторону развернувшейся лицом к остальным Ангелины. — Тут нам неоценимую помощь окажет новый главный юрист Ангелина Сергеевна Виннер.

Женщина слегка склонила голову. Ее короткие волосы на этот раз были аккуратно уложены при помощи фена, что придавало им немного пышности и форму. Брючный костюм салатового цвета, по всему видно, сшитый на заказ, плотно облегал сухощавую фигуру Ангелины и завидно подчеркивал ее талию. Что касается других женских прелестей, например, таких, как бюст, то их подчеркивать не было никакой нужды по причине полного отсутствия. Назвать госпожу Виннер хотя бы отдаленно женственной мог бы, пожалуй, лишь какой-нибудь извращенец или человек, длительное время пробывший в местах заключения или на антарктической зимовке.

— Рад представить, — продолжил Семирядин. — У госпожи Виннер богатый опыт работы здесь и за рубежом… — Он выдержал незначительную паузу и произнес резко и холодно: — Другие предложения по повестке нашего траурного собрания есть? Нет? У меня предложение. Сейчас же позвоните на свои точки, пусть все немедленно открываются. Страдать можем мы, но не клиенты. — В голосе Семирядина с каждым словом все больше и больше проступали металлические нотки. — Клиентов не волнует чья-то смерть. Они хотят кушать. Народ всегда хочет жрать. Тем и перебиваемся, мальчики.

Завершив эту деловую тираду, Андрей все-таки плюхнулся в кресло Кирсанова во главе стола и перевел дух. Разноголосое пиликанье мобильных телефонов в помещении головного офиса известило новоиспеченного хозяина о том, что совет директоров принял к сведению его устные приказания. Они передавали распоряжение Андрея по цепочке своим управляющим, и Семирядин не сомневался, что все закрытые было после гибели Владимира супермаркеты начнут работать в самое ближайшее время.

Госпожа Виннер, воспользовавшись наступившей паузой, самолично взяла свободный стул у стены и, приставив его к правому углу стола, уверенно расположилась рядом с Андреем. Семирядин перевел на нее хмурый взгляд.

— Плохая примета, — тихо произнес он.

Ангелина не сразу поняла, что именно имеет в виду ее собеседник. Лишь пару секунд спустя до нее дошло, что тот ведет речь лишь об остром угле офисного стола. Улыбка озарила хищное лицо дамы.

— Не боюсь примет, — с достоинством произнесла она и презрительно поморщилась при этом. — К тому же лимит замужеств исчерпан. — Ангелина выдержала небольшую паузу и уже обратилась к Семирядину по насущному вопросу, ради которого она и явилась сегодня в этот офис «Империи»: — Мне нужны основные исходные документы.

— Здесь.

Андрей качнул головой назад себе за спину. Госпожа Виннер неторопливо обернулась и внимательно осмотрела стоящий возле стены огромный современный сейф. Последний выглядел более чем внушительно и в то же время неприступно.

— За чем дело стало? — холодно поинтересовалась она, наводя свои маленькие глазки на лицо нового «императора».

Семирядин покосился на продолжавших вести телефонные переговоры сотрудников и понизил голос до свистящего шепота. Его пухлые губы едва передвигались.

— За слесарем от завода-изготовителя. Шифр известен, а единственный ключ… — Андрей нервно сглотнул. — Он — оплавился.

Ледяная усмешка пробежала по бледному лицу Ангелины. В ее глазах отразилось все саркастическое отношение иностранцев по отношению к соотечественникам сидящего рядом с ней человека.

— В этой стране и через тысячу лет будут ждать слесаря, — ехидно бросила эта вылитая из бронзы леди.

Однако ее слова задели Семирядина за живое. Он злобно прищурился и ответил со встречным пренебрежением:

— Но вы за каким-то хреном вернулись именно в эту страну?!

В устах такого человека, как компаньон ныне покойного Владимира Кирсанова, патриотические нотки прозвучали как-то уж слишком необычно. В глубине души это даже слегка смутило Ангелину Виннер.

— А сугубо диетического чего-нибудь? — Лавр с улыбкой повернулся лицом к застывшей рядом с ним молоденькой официантке.

Изучив предложенное ему в административной столовой меню, Федор Павлович так и не сумел найти в нем что-нибудь подходящее для своей диеты. Все блюда преимущественно были острыми, с характерными приправами. И несмотря на то что бдительного в этом отношении Санчо сегодня не было рядом с новым народным избранником, Лавриков решил не искушать судьбу и не наносить вред собственному здоровью.

Миловидная девушка в униформе официантки с длинными каштановыми волосами и кристально-голубыми очами, которую даже привередливый в этом плане Лавр мог бы назвать во всех отношениях симпатичной, виновато развела руками.

— Извините, кухня диетическое готовит, когда сессия, — откровенно призналась голубоглазка. — А теперь — каникулы. Спроса нет. Все пропадает.

— Ясно. — Лавриков обвел долгим взглядом полупустое помещение столовой, где кроме него находилось не более пяти человек таких же трудоголиков, и подавил в груди тяжелый вздох. — Тогда тарелочки, будьте добры, две.

— С чем?

В руках официантки мгновенно появился миниатюрный блокнотик с отрывными листами, а вслед за ним и карандаш. Девушка приготовилась принимать долгожданный заказ. Лишь благодаря немногочисленности посетителей она мысленно не сетовала на то, что Федор Павлович и без того задерживал ее внимание сверх всякой меры.

— Пустые тарелочки, — огорошил ее депутат. — Одну можно поглубже, вторая — плоская. Еще кипяточка крутого грамм триста. И компот, — без всякого стеснения оформил нехитрый заказ Лавриков. — Желательно из сухофруктов. — Он подумал еще мгновение и так же веско добавил: — Желательно в граненом стакане.

Огромные, густо растущие ресницы симпатичной особы растерянно захлопали, но принципиальных возражений со стороны официантки не последовало. Выбранная профессия научила ее терпеливо относиться к любым чудачествам клиентов. В конце концов, в этой столовой все они избранные. И, рассуждая глобально, девушка приходила к выводу, что от их настроения во многом зависит и ее личная судьба. Депутаты ведь трудятся на благо народа, не покладая рук своих. С подобной сентенцией можно было, конечно, и поспорить, но это уже частности, а девушка в силу своей молодости и некоторой неопытности смотрела в будущее весьма оптимистично.

— Сейчас принесу, — покорно произнесла она, склоняя голову в едва заметном поклоне.

— Постарайтесь, — приободрил девушку Лавр.

Голубоглазая неуверенно кивнула и засеменила в сторону кухни, откуда явственно доносился шум позвякивающей посуды. Федор Павлович еще раз огляделся по сторонам. Срок работы депутатом Государственной думы у него был еще небольшим. Всего три дня. Именно столько времени прошло с того памятного дня, как они с Санчо дождались-таки результатов подсчета голосов и, в полной мере осознав, какую победу сумели одержать, по-скромному, но все же отметили данное событие в кругу семьи. В местную столовую Лавр и подавно пожаловал впервые. Взор невольно остановился на совсем молодом священнике с едва наметившейся округлой бородкой, который расположился рядом с выходом из помещения и очень пристально наблюдал за сидящим в центре Лавриковым. Чем был вызван интерес к его персоне со стороны служителя церкви, Федор Павлович не знал. Возможно, тот просто узрел новое, прежде не встречавшееся здесь лицо. Лавр отвел взгляд.

Пальцы бывшего криминального авторитета выудили из внутреннего кармана пиджака пухлый бумажник и раскрыли его. В одном из кожаных отделений дожидались своего часа два пакетика каши быстрого приготовления. Лавр достал сразу оба, убрал отощавший бумажник на прежнее место и неспешно надорвал краешки упаковок. К этому моменту возле его столика вновь нарисовалась миловидная официантка с подносом и выставила перед клиентом заказанные тарелки. Рядом водрузила заварочный чайник, а в самую последнюю очередь сняла с круглого подноса граненый стакан компота из обещанных сухофруктов.

— Прошу, — произнесла она бархатным голоском и тут же пояснила: — В чайничке — кипяток.

— Фантастика. — Лавр оценил усердие и предупредительность девушки по достоинству. — Меня никогда так быстро не обслуживали.

С этими словами он под заинтересованным взглядом официантки, не спешившей уходить по своим делам, высыпал из обоих пакетиков в глубокую тарелку овсяные хлопья с кусочками яблока и залил содержимое кипятком из чайника. Сверху Федор Павлович водрузил плоскую тару. Все это он проделал с завидным старанием и терпеливостью. От усердия даже язык высунул, прикусив его зубами. По завершении процесса Лавр поднял глаза на заинтригованную официантку и с искоркой задора подмигнул девушке.

— Осталось подождать три минуты, строго по инструкции, — сказал он.

— Предусмотрительный вы человек, — искренне восхитилась голубоглазка.

— Жизнь научила. — Лавр снова потянулся во внутренний карман за бумажником. — Сколько с меня?

— Да нисколько. — Девушка беспечно махнула рукой и ловко подхватила со столика поднос. — Кушайте на здоровье.

— А компот?

— Компот новенькому — от заведения, — ласково проворковала она и, не добавив больше ни слова, упорхнула, как встревоженная первыми заморозками теплолюбивая птичка.

Лавр проводил ее завороженным взором, отдавая предпочтение плавно перекатывающимся при ходьбе ягодицам, и только после этого сверился со своими наручными часами, засекая положенное время.

— Пустяк, а приятно, — произнес он себе под нос, придвигая поближе стакан с компотом. — Хоть что-то — на халяву…

— Вы разрешите?.. — оторвал Федора Павловича от благодушных мыслей мягкий баритон.

Депутат повернул голову и встретился взглядом с добрыми карими глазами молодого священнослужителя, замеченного им ранее за столиком возле дверей. У батюшки были широкие, рельефно очерченные скулы, нос с едва заметной горбинкой и высокий открытый лоб. Внешне он производил вполне благоприятное впечатление.

— Пожалуйста, — машинально ответил Лавр, мысленно гадая, что заставило священника присоединиться к нему. Пустых столиков в административной столовой хватало с избытком.

Батюшка опустился на стул, расположенный напротив, при этом ни на секунду не сводя взора с бледного, осунувшегося лица народного избранника. Его глаза не просто изучали визави, они вроде как пытались проникнуть в самую душу и даже там рассмотреть все как следует. Однако не стоило исключать возможности, что таким умением разглядывать человека обладает каждый священнослужитель. Может быть, их этому учат.

— Добрый день, — произнес он с улыбкой.

— Добрый, — не стал беспочвенно оспаривать Лавриков высказанного собеседником вслух предположения.

— Я вижу, вы ждете, — продолжил меж тем священник, кивая на сооруженную Лавром самодельную кухню из двух разнокалиберных тарелок. — Ну и позволил себе побеспокоить… Федор Павлович, не так ли?

— Так. — Лаврикова слегка удивил тот факт, что о нем уже стало известно и в религиозных кругах. — А в чем дело?

Его прямой вопрос слегка смутил собеседника.

— Да, собственно, не дело даже… — замялся батюшка, но вышел из ситуации при помощи встречного обращения: — Вы православный, Федор Павлович?

— Крещен во младенчестве.

— Но — вне церкви? — не отставал молоденький священнослужитель.

— Когда как. — Лавр беспечно пожал плечами и покосился на наручные часы. Желудок уже настойчиво требовал законного пищеварительного процесса. — Бывает — захожу, постою, послушаю. Свечки ставлю.

Батюшка понимающе покачал головой. Подобные ответы уже не могли его удивить или вызвать приступ праведного негодования. Аналогичным образом отвечал практически каждый из тех, с кем ему приходилось вступать в беседу. Религия давно уже не занимала первостепенного места в жизни человечества. Печально, но факт.

— А духовника нет, простите? — последовал новый вопрос.

Его слова заставили Лавра едва ли не рассмеяться в глубине души. На протяжении всей своей жизни он окружал себя многочисленными людьми, выполнявшими многочисленные функции. Охрана, экономика, управление домашним хозяйством и так далее. Но все эти порывы были направлены на осуществление дел мирских. Подумать же о своей душе, как это делали некоторые люди в определенном возрасте и на определенном жизненном этапе, у Лавра вечно не хватало времени и сил.

— Вот кого нет, того нет, — честно признался он и, рассчитывая перевести нелегкую для него тему разговора в шутку, добавил: — Не по чину.

Но собеседник не принял юмора. Напротив, он был весьма серьезно настроен.

— Надо бы иметь духовника, — наставительно произнес молодой человек с едва заметными очертаниями бородки на лице.

— Знаете… э-э… батюшка. — Лавр решил взять инициативу разговора в свои руки и реально расставить все по своим местам. К чему долго ходить вокруг да около? — Я как-то напрямую привык свои вопросы решать. Без посредников. — Бывший вор в законе покачал головой. — Понимаю — гордыня, от лукавого… Вы, наверно, услугу хотите предложить? Правильно?

— Звучит как-то некрасиво, — поморщился молодой священник.

— А по сути?

— По сути… — Тот призадумался, решая, как бы ему поделикатнее и в то же время доходчиво ввести Лаврикова в курс дела. — Здесь во фракциях есть как бы прикрепленные священнослужители. Для удобства депутатов.

— Я пока — вне фракций, — с ходу отреагировал Федор Павлович. Беседа начинала его немного напрягать, и в глубине души Лавр сожалел, что не воспротивился пару минут назад навязанной ему компании. — Независимый пока. Проскочил на место выбывшего.

— Так и я как раз по независимым, — не остался в долгу батюшка. Создавалось впечатление, что он лишний раз в карман за словом не полезет. Для любой ситуации у него имелись домашние заготовки.

— Ага. Понял. Ваша сфера влияния? — усмехнулся народный избранник. — Духовного, в смысле…

— Получается так. Хотя понятие это ложное. Все мы — зависим.

Священник вздохнул и сокрушенно покачал головой. Уж слишком часто ему приходилось озвучивать непреложные истины. Мягко говоря, основы диалектики. Лавриков уловил в его интонациях натуральную и вроде бы ничуть не наигранную горечь.

— Разумеется, — в унисон ему ответил недавний криминальный авторитет. — На все воля Божья.

Священнослужитель при Госдуме склонился вперед, водрузил на столик свои ухоженные руки с длинными, как у пианиста, пальцами и уткнулся взором в туго затянутый узел галстука под горлом собеседника. Лавр от этого почему-то почувствовал себя крайне неуютно и даже заерзал на стуле.

— Я приземленней говорю, — с некоторой неохотой признался батюшка. — Раз уж вы избраны в Думу, значит, приняли на себя определенную миссию. — Он помолчал с полминуты, наверное. — И зависите от нее. Так?

Федор Павлович пожал плечами и, в очередной раз покосившись на наручные часы, снял верхнюю тарелку, выполнявшую функции крышки. Каша быстрого приготовления наполнила своим ароматом пространство над столиком. Лавр втянул воздух ноздрями, и рука изголодавшегося человека непроизвольно потянулась за ложкой.

— Может, и так, — не стал спорить он с собеседником, резонно полагая, что на этом их общение и прекратится. — Очень может быть. — Ложка плавно легла на приготовленное блюдо. — Хотите, овсянкой поделюсь, батюшка? Потрясающее изобретение человечества! Кипяточка плеснул и — извольте, кушать подано. Даже с яблочком зеленым. И никакого риска для желудка.

Священник прекрасно понял намек депутата. Злоупотреблять вниманием человека, готовившегося принимать пищу, грешно. Да и не получится при таком раскладе налаженного разговора, когда все помыслы собеседника направлены на ублажение собственного желудка.

— Спасибо, отобедал, — отказался он и, поднявшись из-за стола, отлаженным движением выудил откуда-то из-под рясы визитную карточку. — Возьмите на всякий случай. — Светлый прямоугольничек с отпечатанным на нем текстом плавно лег на стол рядом с Лавриковым. — Здесь я дважды в неделю бываю. Номер комнаты указан. И приходской адрес есть. Вдруг собеседник понадобится, или сомнения, или… Да просто так — мало ли… Будьте здоровы, Федор Павлович.

Лавр тоже приподнялся на месте, демонстрируя тем самым священнику, что и ему не чужды правила хорошего тона. От рукопожатия, правда, воздержался. И то только потому, что не знал, присуще ли слугам Божьим прощаться с кем-либо таким образом.

— Всего доброго. — Недавний именитый законник слегка склонил голову и нацепил на лицо дежурную улыбку цивилизованного человека. — Не обижайтесь.

— Да за что же? — Лицо батюшки осветилось. — Наоборот, приятно было познакомиться.

— Обоюдно.

Лавр дождался, когда уверенно зашагавший к выходу из столовой молодой священник покинет данное помещение, и только после этого вновь принял сидячее положение за столом. Брови Федора Павловича нахмурились, когда он вместе с тарелкой каши придвинул к себе поближе и оставленную батюшкой визитную карточку. Пальцы депутата ухватили картонный прямоугольник, и он прочел то, что было изложено на визитке.

— Хм… Миссия… — криво улыбнулся Лавриков, но все-таки бережно опустил координаты потенциального духовника в левый боковой карман пиджака. — Сплошные миссионеры вокруг.

Желудок депутата вновь напомнил о себе ненавязчивым урчанием. Пора было приниматься за чревоугодие.

Глава 7

Приглушенно работающий телевизор в квартире Кирсановых выдавал одну из бесконечных душещипательных латиноамериканских мыльных опер. Он любит ее, она любит его, вначале они не догадываются о чувствах друг друга. Затем неожиданно приходят к выводу, что являются близкими родственниками по папе. В результате глубоких душевных переживаний он теряет память, а она — незаконнорожденного ребенка, прижитого от заезжего мачо. Потом на протяжении нескольких месяцев мы наблюдаем за тем, как эти двое ищут свои потери, и в глубине души с ужасом молимся, чтобы он, обретя, наконец, память, не оказался этим самым ее потерянным ребенком. Вот такой вот закрученный сюжет в стиле Стивена Кинга.

Однако Елизавета Михайловна не замечала всего этого безобразия, творящегося на экране. Она давно оставила сериал без внимания и была занята в настоящий момент тем, что в полной растерянности наблюдала, как по квартире хаотично передвигались в суматошном ритме некой фантасмагории Наталья Сергеевна и Олег Борисович Кухарины. Что именно они искали и для чего явились в не принадлежащую им квартиру, для Голощаповой оставалось полной загадкой. Но пока родственники находящейся в коме Ольги ничего не взяли, Лиза не спешила встревать.

Супруги методично переходили от предмета к предмету, раздвигали книги на полках, открывали все, что имеет дверцы, и заглядывали всюду, куда можно заглянуть.

Наталья, оставив супруга, переключила все свое внимание на туалетную тумбу под зеркалом. Больше всего ее интересовало содержимое мельхиоровой шкатулки, в которой, как она знала, сестра хранила свои самые любимые украшения и драгоценности. Елизавета Михайловна пристально наблюдала за женщиной. Ей очень не нравилось то, что вытворяли незваные визитеры, но воспротивиться их действиям домработница не имела права. Опять же, конечно, до поры до времени.

Олег Борисович поднялся на второй уровень квартиры и уверенно толкнул от себя дверь в личный кабинет покойного Владимира. Поднявшаяся следом Голощапова, не упуская при этом из виду и Наталью, заметила, как Кухарин порывисто шагнул к большому письменному столу и попытался выдвинуть верхний ящик. Тот не поддался.

Этот поступок окончательно вывел Елизавету Михайловну из себя.

— Олег Борисович, — с трудом сдерживая негативные эмоции, обратилась к беспардонному мужчине пожилая экономка. — Я не понимаю, на каком основании вы устраиваете этот обыск?

Кухарин резко повернулся на каблуках. Он и так-то пребывал сейчас в крайней степени раздражительности и нервозности, а тут еще эта дотошная и упрямая домработница привязалась с дурацкими претензиями. Олег Борисович, если честно, и сам не знал, что именно пытался найти. Просто хотелось что-то делать. Показывать свое прямое участие. Иначе, стоит дать слабинку, не мельтешить перед глазами, и в два счета потеряешься в тени наглого Андрея Семирядина. Такова была политика Кухарина и его благоверной супруги.

— А я не понимаю, на каком основании ты мне в затылок сопишь, — недовольно буркнул мужчина, и глаза его при этом холодно сверкнули.

Голощапова подбоченилась, и ее острые локти раскинулись в разные стороны. Сдавать позиции без боя она тоже не собиралась. Не на ту напали.

— Ошибкой было открывать дверь и впускать вас сюда, — недовольно проворчала она, наблюдая за тем, как Наталья Сергеевна, прекратив свои самозабвенные манипуляции со шкатулкой, тоже устремилась вверх по лестнице, собираясь присоединиться к супругу.

Кухарин угрожающе шагнул в сторону местной домработницы.

— Но я не ошибусь, если позвоню в здешнее отделение милиции и попрошу опечатать квартиру, — злобно прошипел он, брызгая слюной прямо в морщинистое, растерянное лицо Голощаповой.

— Что вам угодно? — вскинулась Елизавета.

На помощь супругу все-таки подоспела и Наталья. Она встала за спиной экономки и веско проинформировала ее:

— Лиза, мы вправе убедиться в сохранности вещей и ценностей. — Женщина старалась говорить немного мягче, чем закипавший от праведного гнева Кухарин, и сгладить неверное впечатление об их супружеской паре, которое могло сложиться у Голощаповой. — И получить дубликаты ключей от дома. Я и впредь намерена следить за состоянием…

— То есть не стащу ли я чего-нибудь? — перебила ее Елизавета Михайловна. — Это имеется в виду?

— А почему бы и впрямь не стащить? — усмехнулся Олег Борисович. Его несло. — Ты человек бедный. Здесь куча всего…

— Побойтесь бога, Олег Борисович! — испуганно замахала на него руками экономка и даже отступила на пару шагов назад. Еще ни разу в жизни никто не обвинял ее ни в чем подобном. — Вы меня знаете столько лет…

— Чужая душа — потемки. — Кухарин, почувствовав слабинку, допущенную со стороны домработницы Кирсановых, решил дожать ее. — Машину ты хозяйскую оттяпала? Оттяпала!

На глазах Елизаветы Михайловны выступили слезы. Слова стоящего напротив нее мужчины обидели даму до глубины души. Она хотела ответить, но сделать это сразу не получилось. Помешал застрявший в горле предательский ком. Голощапова жадно ловила ртом воздух, пытаясь совладать с обуревавшими ее эмоциями. Процесс этот дался ей не так-то просто.

— Да ее Владимир Леонидович выкинуть хотел пять лет назад, — вымолвила, наконец, она в свое оправдание. — А Ольга меня на курсы записала, чтоб по магазинам удобней было… — Уже несдерживаемые слезы покатились по щекам. — Да как же не стыдно-то?!

— Кому? — Олег Борисович злорадствовал.

— Здорово, браток. — Санчо уверенно и достаточно развязно шагнул в направлении парадно одетого швейцара, картинно замершего возле широкой лестницы, расположенной справа от лифта. Под мышкой у Александра была стильная розовая папочка, из которой небрежно топорщились листы бумаги. — Мне в двести девятнадцатую надо. Там тетечка должна быть, домработница, Лизавета Михайловна Голощапова.

— Вас ждут? — сухо отреагировал тот.

Панибратское обращение Мошкина и его беспечный тон не произвели должного впечатления на этого, по всему видать, явного солдафона. У парня имелись строго определенные инструкции, нарушение которых повлекло бы за собой нежелательные последствия. А учитывая тот факт, что амбал работал здесь уже далеко не первый месяц, посетителей он навидался разных. В том числе и таких, как этот. Рассчитывающих на то, что им удастся заморочить мозги швейцару своей развязностью и якобы беспечностью.

— Ждут с нетерпением, — усмехнулся Санчо и окинул взором просторный холл, где и полы, и лестница, и прилегающие к ней колонны были искусно выполнены из белого мрамора.

— Одну минуту. — Швейцар чинно прошествовал направо, остановился возле черного офисного стола и, ухватив руками переносную трубку радиотелефона, быстро набрал на ней какой-то трехзначный номер.

— Как можно жить в таком Манхэттене — не представляю. — В голосе продолжавшего озираться по сторонам Санчо явственно проступало откровенное неодобрение. — Сквозняки, наверно. И опасно.

— Что опасно? — подозрительно прищурился швейцар и пристальным взором окинул Мошкина с головы до ног. — Абсолютная безопасность.

Александр криво усмехнулся и, перехватив розовую папку в левую руку, освободившейся правой энергично почесал свое отвисающее чуть ли не до колен брюшко. Заехать домой, чтобы переодеться, Мошкин так и не успел, а потому чувствовал себя крайне неуютно в официальной тесной рубашке белого цвета. Куда с большим удовольствием он облачился бы сейчас во что-нибудь более просторное. В любимую футболку, например.

— Абсолютной даже в хранилище Центробанка нет, — со знанием дела изрек Санчо, возвращаясь к завязанной со швейцаром беседе. — А здесь… Если шлюзы в канале прорвет, это ж все затопится.

— Не затопится, — хмуро заверил его собеседник.

— Не знаю, не знаю… — Мошкин покачал головой.

Наконец в двести девятнадцатой квартире ответили на телефонный звонок, и все внимание швейцара переключилось на невидимую собеседницу. Связь была достаточно громкой, и Мошкин мог слышать голос Елизаветы Михайловны. Он поближе подошел к стойке.

— Да? — спросила Голощапова в телефонную трубку, и Александру не понравились ее грустные интонации. Будто она плакала секунду назад.

— К вам пришли, — доложил местный цербер и бросил короткий взгляд на визитера. — Как представить?..

— Представь — Санчо, — с улыбкой ответил тот.

— К вам пришел господин Санчо. — Швейцар тактично откашлялся, понимая, что произносит явную глупость. Женщина сейчас просто пошлет куда подальше, и всего делов. Тоже мне шуточки. — Он может подняться?

— Конечно. — Голос Елизаветы заметно оживился, а страж местного порядка с заметным облегчением вздохнул. — Будьте добры, пропустите.

Швейцар выключил телефонную связь и положил трубку на место. Сам же вернулся на исходное место между лестницей и лифтовыми кабинами. Принял привычную позу мраморного изваяния.

— Прямо к лифтам. Семнадцатый этаж, — проинформировал он Санчо бесстрастным голосом, едва размыкая при этом уголки губ.

— Ага, я вижу. — Мошкин зашагал в указанном направлении, но почти у самой цели остановился, повернулся вокруг своей объемной оси и вновь обратился к парадно одетому мужчине: — И потом, такая площадь пустует… Простаивает фактически… Мини-пекарню бы здесь открыли. Или пирожки жарить — класс! Вытяжку одну наружу — и всех делов. Если шлюзы, конечно, не прорвет.

Швейцар, уже потеряв всякий интерес к Александру, ничего не ответил на эти деловые предложения знающего человека. Он вообще никак не отреагировал на обращение гостя. Его постная физиономия не выражала никаких эмоций. Казалось, молодой человек заснул с открытыми глазами. Годами выработанный рефлекс, как догадался Мошкин.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами помощник депутата. — Мое дело — предложить…

Хромированная кабина гостеприимно раскрылась перед Александром, и он шагнул внутрь экстравагантного помещения. Со всех сторон Санчо окружило его собственное зеркальное отображение.

— Ешеньки! — с неподдельным восхищением в голосе воскликнул Александр, оглядываясь по сторонам. — Как много пузатых!

Двери лифта закрылись, и кабина стремительно потащила тучное тело Санчо наверх, на семнадцатый этаж. Настроение у лавровского соратника было приподнятым. Он насвистывал себе под нос какую-то любимую мелодию из итальянской классики, но в связи с полным отсутствием природного слуха исполнение получалось отнюдь не качественным и далеким от оригинала.

Скоростной лифт достаточно быстро доставил Санчо по назначению.

— Какой еще Санчо в чужой квартире? — набросился на несчастную домработницу Кухарин, едва та положила трубку на аппарат. Он тоже прекрасно слышал как ответы женщины, так и предварительные вопросы швейцара. Какое-то нехорошее чувство на подсознательном уровне закралось в душу Олега Борисовича. Некий неприятный холодок с элементами животного страха. До сего момента мужчина считал, что опасаться в предстоящей бескомпромиссной борьбе стоит только Семирядина, а как видно, и у Елизаветы Михайловны имелись свои виды на имущество. А теперь выходило, что у нее были и сообщники. Санчо? Интересно. Очень интересно.

Боль от незаслуженной обиды у Голощаповой уже прошла. Достаточно было узнать, что знакомый ее старой подруги Розгиной прибыл, как и обещал, точно по расписанию. Сразу видно, человек слова и дела. Не то что некоторые. Теперь уже все пойдет совсем по иному руслу. Медицинские документы, добытые благодаря нужным людям, в корне изменят ситуацию, и законные родственнички, компаньоны будут с этим считаться. Скорее всего, у них и выбора-то иного не останется. Елизавета Михайловна промокнула платочком влажные веки, спрятала его в рукав платья и уверенной походкой двинулась в прихожую. Олег Борисович семенил рядом с женщиной, не отставая. На его рыхлом лице проносилась целая гамма эмоций, от беспричинного гнева до поселившегося в душе неизвестно откуда взявшегося беспокойства, уже упоминаемого выше.

— Это представитель охранной фирмы, с которой у Владимира Леонидовича был договор, — спокойно ответила экономка, отпирая дверной замок.

— Наталья! — визгливо окликнул Кухарин супругу, оборачиваясь через плечо. — Поехали! Есть смысл вернуться сюда с юристом, чтобы он составил опись по всей форме, как полагается.

— А как полагается?

На этот раз на Наталье Сергеевне не было ее излюбленного платья с вызывающе открытым декольте. Напротив, сегодня она была облачена в достаточно строгое одеяние с высокой стойкой под горлом. Кухарина еще раз с вожделением покосилась на мельхиоровую шкатулку сестры, где она чуть раньше обнаружила столько приятных и радующих глаз ценностей, что теперь ее мысли не могли уже быть обращены ни на что другое. Женщина даже непроизвольно облизала пересохшие губы. Однако обстоятельства заставили ее оторвать взор от шкатулки и приблизиться к заторопившемуся так некстати муженьку.

— Я не знаю, — честно ответил Олег Борисович, презрительно поморщившись при этом. — Юрист знает.

— Тогда надо было сразу его и брать, — недовольно проворчала Наталья Сергеевна. — Целый день таскаешься туда-сюда, талдычишь «Надо юриста, надо юриста», и целый день — без юриста!

— Еще что-нибудь мудрое скажешь? — огрызнулся Кухарин, и его маленькие отечные глазки недобро блеснули в свете падавших из окна солнечных лучей.

— Ай, ну тебя…

Но вступить в очередную семейную перепалку супруги не успели. Дверь в квартиру распахнулась после предупредительного, но непродолжительного стука, и на порог с добродушной и открытой улыбкой на устах шагнул жизнерадостный Александр Мошкин. Санчо практически нос к носу столкнулся в прихожей со сходным по комплекции Олегом Борисовичем. Взгляды мужчин встретились, и с минуту, наверное, они молча разглядывали друг друга. При виде гостя беспокойство в душе Кухарина только усилилось. Что-то было в глазах Александра такое, что заставляло насторожиться. Взгляд маленьких глаз был колючим и не в меру решительным, и даже улыбка не скрадывала этого впечатления. Во всяком случае, именно так казалось Олегу Борисовичу. Он лихорадочно сглотнул набежавший в горло ком и первым опустил глаза в пол. Наталья Сергеевна и подавно не стала играть в гляделки. Проигнорировав приход визитера и не удостоив его ни единым приветственным словом, она обогнула тучную фигуру Александра и вышла за пределы квартиры. Пропуская ее, Санчо слегка посторонился.

Олег Борисович, сохраняя хорошую мину при плохой игре, демонстративно громко фыркнул и поспешно присоединился к супруге. Мошкин деликатно закрыл за ним дверь и уже с прежней улыбкой повернулся к замершей в дверном проеме Голощаповой. Елизавета тоже с интересом разглядывала объемную фигуру рекомендованного подругой специалиста по урегулированию щепетильных моментов. Кажется, именно так выразилась Клавдия.

— Елизавета Михайловна? — тактично и в то же время с интонацией делового человека осведомился Санчо.

— Да, это я, — не стала отрицать экономка. Почему-то появившийся в квартире Кирсановых мужчина заставлял ее немного смущаться. — И простите сразу за причиненное беспокойство.

Мошкин не менее смущенно пожал своими широкими, крупногабаритными плечами. Дескать, он все понимает и не таит за душой ни малейшей обиды.

— Не было никакого беспокойства, что вы! — небрежно отмахнулся он. — Все быстренько выписали, сделали английский перевод, заверили его и послали на остров.

— Куда, извините? — не поняла Елизавета Михайловна.

— Ну, в Великобританию, в смысле. Куда надо. — Санчо поспешно протянул женщине розовую папку с документами, сглаживая тем самым возникшую в разговоре неловкость. — Здесь оригиналы. И пропуск там на посещение больной. Врачи сказали — в любое время, не стесняйтесь, всегда будут рады вас видеть.

Голощапова не могла поверить собственным ушам. Выходит, Клавдия знала, о чем говорила. Действительно, специалист. Причем самого высокого класса. И встречаются же такие люди. Елизавета осторожно перехватила папку, будто в ней содержалось что-то взрывоопасное. Бережно прижала к бедру.

— Спасибо, — тихо произнесла она. — Вы… просто сказочный персонаж.

— Да бросьте! — Ее последние слова разрядили наконец обстановку, и Александр от души расхохотался. — Какой персонаж? Сказочными бывают только взятки, а все остальное — суровая правда реальности. Да?

— Наверно, — неуверенно произнесла женщина, но смех собеседника заставил и ее невольно улыбнуться.

В разговоре повисла непродолжительная пауза, и Санчо счел для себя необходимым ретироваться. Он отступил на один шаг назад по направлению к двери, но не задать засевший в его лысой голове тревожный вопрос не смог. Снова обернулся к женщине и уже хмуро поинтересовался:

— А эти… — Мошкин указал большим пальцем правой руки себе за спину. — Кто?

Голощапова мгновенно помрачнела. Догадаться, о ком ее спрашивал знакомый Клавдии, было несложно. В квартире Кирсановых все еще незримо витал дух супругов Кухариных. И дух этот, надо признаться, вызывал у Лизы не очень приятные ощущения. Если не сказать большего.

— Эти — так, — неохотно ответила она. — Родственники.

Санчо понимающе покачал головой. Никаких словесных дополнений к сказанному, на его взгляд, больше и не требовалось. Он осторожно подергал тесный ворот рубашки.

— Я сразу почувствовал, что эти — так, — подхватил Мошкин интонации собеседницы, но тут же веско и серьезно добавил: — Поэтому в случае чего сразу Клавдии звоните. Вы, значит, со школы с ней знакомы?

— С первого класса, — призналась Елизавета Михайловна.

Мошкин мечтательно закатил глаза к высокому потолку и даже причмокнул языком от нахлынувших на него эмоций. Перед глазами послушно всплыл образ Розгиной. Такой милый и по-настоящему родной. Санчо закусил губу.

— Убейте меня, не могу представить Клаву первоклассницей! — произнес он с придыханием безумно влюбленного человека. — С косичками?

— Одна косичка, — ответила Голощапова. — И бантик.

— И бантик, — машинально повторил вслед за ней Александр. Ему потребовалось не больше минуты на осмысление представшего перед глазами идеального образа. Затем Мошкин взял себя в руки и вернулся в реальное измерение с реальной Клавой, которая и сейчас виделась ему самой прекрасной и желанной женщиной на планете. — Значит, пока все. Я побегу. Служба еще государственная ждет. У нас в Думе хоть и каникулы летние, а работы — конь не валялся. — Придание значимости собственной персоне показалось Санчо моментом немаловажным. А то подумает еще Клавдина подруга о нем как о бездельнике. И Розгиной намекнет на это. Невзначай. — И пашем, и пашем. А толку?

— Так вы — депутат Госдумы? — с уважением протянула Голощапова.

— Бог миловал, — поспешно открестился Санчо, уже решительно направляясь к выходу из помещения. — Зачем мне это надо? Я только помощник депутата… Всего доброго, Лизавета Михайловна. Запирайтесь покрепче. А чуть что — не стесняйтесь… — В завершение он при помощи пантомимы изобразил, как следует набирать номер телефона. Причем в результате его актерских потуг получился только старый дисковый аппарат, но и этого для Лизы было достаточно. Мошкин снова улыбнулся.

Елизавета не успела и попрощаться с оказавшим ей неоценимую услугу мужчиной, как тот быстро и проворно для своей комплекции покинул квартиру и захлопнул за собой дверь. Домработница осталась в гордом одиночестве, но розовая заветная папочка в руках теперь заставляла ее чувствовать себя значительно увереннее.

Скрипнув несмазанными, уже насквозь проржавевшими петлями, кладбищенские ворота распахнулись ровно настолько, чтобы пропустить на территорию темно-синий джип последней модели. Сторож отошел в сторону, дабы не мешать движению, и после того, как автомобиль проехал, вновь закрыл металлические створки ворот. На лице его блуждало поистине скучающее выражение, которое, по его мнению, и должно было иметься в наличии у человека с подобным местом работы. Вполне возможно, что таким незамысловатым образом сторож выражал скорбь по ушедшим в мир иной.

Тем временем темно-синий джип с Женей за рулем и Андреем Семирядиным на заднем сиденье выехал на центральную аллею и остановился. Пассажир выглянул из окна и, убедившись в том, что машина от ритуальной фирмы, с которой у Семирядина имелся договор, прибыла на место раньше них и в настоящий момент покорно ожидала на обочине появления заказчика, легонько хлопнул водителя по плечу. Женя продолжил движение следом за тронувшимся катафалком. Вскоре обе машины припарковались на стоянке перед административным зданием загородного кладбища. Семирядин с трудом выбрался из салона и неспешно направился к крыльцу. Кореец Женя, засмолив сигарету, остался на своем рабочем месте. То есть за рулем джипа.

Из здания навстречу пожаловавшим визитерам вышел явно не рядовой служащий. Мужчина выглядел весьма вальяжно, в соответствии со своим значимым и высоким положением на вверенной ему территории. Жизнерадостная физиономия, в отличие от лица сторожа, встреченного Андреем ранее, источала радушие и положительный заряд энергии. Он приблизился к Семирядину и энергично встряхнул руку гостя.

— Господин Семирядин? — на всякий пожарный случай осведомился директор кладбища, или кем он там был в действительности.

— Да, я, — не стал отпираться от очевидного Андрей и хотел было продолжить наметившийся диалог, однако ему не позволил этого сделать мобильный телефон, зазвонивший переливчатой трелью в правом боковом кармане. Семирядин нецензурно выругался и, тут же бросив вальяжному мужчине «Виноват…», извлек трубку. Негромкий сигнал соединения, и Андрей приложил аппарат к левому уху. — Слушаю… — Лицо исказила болезненная гримаса. Бизнесмен развернулся к представителю кладбищенского руководства вполоборота. — Мам, ты можешь позднее?.. Какая катастрофа?.. Погоди, это шарнирный кран, мама. Там нет никаких вентилей. — Семирядин тяжело вздохнул. — Там одна рукоятка. Выше-ниже — напор регулируешь, в стороны — горячая-холодная… Вызови тогда сантехника, в этом доме всегда есть дежурный, он тебе растолкует. А меня, Христа ради, больше не дергай!..

Он со злостью вдавил на панели красную кнопку, отключая мобильник. С трудом перевел дыхание и, вернув на лицо приличествующую положению дежурную улыбку, вновь обратился лицом к недавнему собеседнику. Глаза мужчин встретились, и Семирядин пожал плечами, как бы оправдываясь.

— Старики и новая техника — это что-то… — небрежно произнес он.

— Да, это весело, — согласился с ним служащий и тут же переключился на более насущные вопросы: — У нас все готово, господин Семирядин. Землекоп ждет. Вам показать, где расположен участок?

Андрей покачал головой.

— Спасибо, я знаю. — Немного болезненные воспоминания безжалостно ворвались в голову и отозвались болью в сердце. В горле сразу пересохло от желания чего-нибудь выпить. Желательно покрепче. На большое количество градусов, так сказать. — Мы вместе покупали его несколько лет назад.

— Сейчас это обошлось бы значительно дороже, — не преминул заметить собеседник Андрея. — Участок большой, расположенный весьма удачно, вблизи центральной аллеи, но и не на самой толкучке…

Семирядин жестоко оборвал эти словоизлияния на полуслове. Разворачивать данную тему вовсе не хотелось. Настроение было неподобающим.

— Он был предусмотрительным человеком.

— Рад за него… — кивнул мужчина, неверно истолковав мысли и чувства бизнесмена. — Я вам далее не нужен?

— Нет. — Андрей ехидно усмехнулся, отчего его пухлые губы, казалось, заслонили половину лица, а едва заметный из-за отечности нерв под правым глазом бешено задергался. — Далее — тишина…

После этих слов он вернулся к машине и опять забрался на заднее сиденье. Автомобиль с прахом Владимира Кирсанова тронулся еще раньше, и теперь Жене пришлось нагонять его по кладбищенской аллее. Семирядин молча взирал прямо перед собой пустым бессмысленным взглядом. Водитель успел обратить внимание на такое странное, заторможенное состояние шефа, а потому с расспросами и разговорами не по существу не приставал. Кто, как не он, за долгие годы досконально изучил настроение и повадки Андрея Матвеевича?

Кортеж остановился. Двое молодых сотрудников из фирмы ритуальных услуг, облаченные в одинаковые униформы и даже, как показалось Семирядину, чем-то похожи внешне, спрыгнули на асфальт, проворно распахнули задние дверцы катафалка и извлекли из него некое подобие носилок с крышей, под которой была прочно установлена тяжелая мраморная урна. На горловине урны повязана узлом с бантиком черная веревка, концы которой, упав с носилок, волочились за ними по земле. Вот таким образом и выглядел сейчас Владимир Кирсанов, или, вернее, то, что от него, прежнего, осталось. Семирядин первым направился по относительно широкой тропинке к месту захоронения компаньона. За ним осторожно ступали широкоплечие молодцы с прахом, а замыкал эту немногочисленную процессию водитель Андрея — кореец Женя. Он, согласно распоряжению Семирядина, нес в руках венок из веток сосны, обвитый траурной лентой без какой-либо надписи на ней.

Андрей остановился на пустом участке, пока еще не обнесенном оградой. Руки его заметно дрожали. Он вытащил из кармана пачку сигарет. Временный владелец «Империи» был уверен в том, что дрожь в руках вызвана не внутренним волнением его черствой души, а желанием поскорее завершить все эти неприятные процедуры и выпить, как минимум, стакан водки. Он заглянул в свежевыкопанную могилу, которой куда больше бы подошло скромное определение «ямка» сантиметров пятьдесят на пятьдесят, и прикурил-таки свою сигарету. Затем обернулся и отыскал взглядом землекопа, присевшего здесь же, на одной из соседних запущенных могил. Моложавый паренек был занят тем же процессом, к которому секунду назад присоединился и Андрей Матвеевич. То есть со спокойным, безразличным выражением лица потягивал сигаретку. Вот только курево у него было не чета семирядинскому. Обычная помятая «Астра» без фильтра.

— Кончай перекур, командир, — недовольно окликнул его Андрей и тут же поинтересовался скорее для проформы: — Глубина-то нормальная?

Землекоп нехотя поднялся на ноги, отбросил в сторону свой замусоленный окурок и, поплевав для солидности на руки, взялся за штыковую лопату.

— Стандартная глубина, — вполголоса ответил он. — Что урна, что гроб — одинаковая. По санитарной норме.

Семирядин не стал с ним спорить. Стандартная, так стандартная. С санитарными нормами, как известно, не поспоришь. Он коротко кивнул, и двое ребят из фирмы тут же сняли с поставленных на землю носилок урну и поднесли ее к яме. Свободными руками они лихо и профессионально подхватили концы веревки. Дело свое парни явно знали и, вероятнее всего, занимались этим едва ли не каждый день.

— Прощальные слова будут? — Один из ритуальщиков вопросительно взглянул на Андрея, ожидая ответа.

Семирядин на мгновение растерялся. К такому повороту событий он себя заблаговременно не подготовил. Что еще за слова такие прощальные? Как они должны выглядеть на практике? Черт его знает. Он сделал еще пару энергичных затяжек, выбросил сигарету и облизал пересохшие губы.

— Зачем? — Подсознательно он понимал, что его вопрос прозвучал в высшей мере глупо.

Парень недоуменно пожал покатыми плечами:

— От оркестра вы отказались. И говорить не будете?

Его назойливость начинала раздражать Семирядина. Ну, казалось бы, кому какое дело. «Такое ощущение, что это они мне деньги платят, а не я им». Однако, секунду поразмыслив, Андрей пришел к единственно верному, на его взгляд, решению. Присел на корточки и тихо процитировал, мрачно глядя на урну, с горьковатой улыбкой:

— «…Что золото твое? Что — серебро?.. В моей руке — лишь горстка пепла…»

После этого он вновь поднялся на ноги и перевел взор на двух работников ритуальных услуг. Те же молча взирали на самого Андрея.

— Все, ребята! — раздраженно бросил Семирядин, отступая на шаг назад. — Я все сказал! В поэтической форме… Опускайте!

Веревка медленно и плавно заскользила в руках ритуальных служащих, и урна стала погружаться в квадратную яму. Вскоре она и вовсе скрылась из вида, к немалому облегчению заказчика похорон. С каждой минутой Семирядин чувствовал себя все хуже и хуже. Как будто в ступор какой-то входил. Наконец и веревка, при помощи которой производилось захоронение, полетела следом за урной. Андрей машинально шагнул к могиле и еще раз заглянул в темноту, куда канул прах, замурованный в мрамор. Это был финал. Финал Владимира Кирсанова. А ведь все могло быть и по-другому.

— Раз «все», так посторонись… — грубо окликнул Семирядина землекоп, уже успевший зачерпнуть лопатой первую горсть земли.

Андрей отошел в сторону. Земля бесшумно обрушилась в яму. Похороны подошли к своей завершающей стадии. Семирядин закрыл глаза. И в эту секунду какая-то неведомая внутренняя сила заставила его обернуться назад, в сторону центральной аллеи, откуда они только что пришли. И он обернулся. Сквозь стволы деревьев и листву дикорастущего кустарника он заметил двигающийся по кладбищу черный «бьюик» шестидесятых годов выпуска. Точно такой же, на каком раскатывала Ангелина Виннер. Только на этот раз в салоне автомобиля никого не было. Даже водителя. Никого. К тому же все четыре дверцы машины были распахнуты и плавно покачивались на ветру. Наваждение какое-то, черт бы его побрал. Андрей энергично растер руками виски, переносицу, несколько раз моргнул и снова уставился на аллею.

«Бьюика» не было. Наваждение. Семирядин торопливо, как умел, перекрестился и прикрыл ладонью глаза. Сквозь кроны кладбищенских деревьев пробивались низкие слепящие лучи закатного солнца.

«Выпить! — решил для себя Андрей. — И срочно!»

Ангелина Виннер целеустремленно продвигалась по темным больничным коридорам, уже погруженным в вечерний полумрак, и никто из случайных встречных или ходячих больных не сомневался в том, что перед ними доктор. На женщине был белоснежный длинный халат, глаза скрывались под темными стеклами тонированных очков, а волосы были полностью спрятаны под накрахмаленной шапочкой. Даже если что-то и пойдет не так, вряд ли кто-либо сможет узнать госпожу Виннер при следующей встрече, произойди таковая при иных обстоятельствах.

Ангелина достаточно быстро достигла отделения реанимации с немногочисленными просторными палатами для больных и уверенно приблизилась к сидящей за столом постовой медсестре. Держалась знакомая Семирядина уверенно, решительно и с полагающимся при данных обстоятельствах достоинством.

— Больная Кирсанова в какой палате? — холодно и безапелляционно обратилась к пышногрудой брюнетке госпожа Виннер, намеренно буравя взором узкую переносицу собеседницы.

— В третьей, — неуверенно произнесла медсестра.

Суровый и непререкаемый тон неизвестного доктора заставил женщину на мгновение растеряться. Ответ на поставленный вопрос прозвучал машинально, на автомате. Медсестра хотела добавить еще что-то, но Ангелина уже потеряла к ней всякий интерес. Развернувшись, сообщница Андрея Семирядина устремилась к необходимой двери.

— Простите… — Брюнетка поднялась из-за стола и переборола обуявшую ее минутную робость. — Но Игорь Карпыч не разрешал никому… Только по специальному пропуску.

Ангелина небрежно обернулась через плечо. Железный взор буквально придавил бдительную медсестру, и она замерла на месте, не решаясь двинуться ни вправо, ни влево. Виннер догадывалась, что она в некоторой степени обладает искусством гипноза. Этот дар уже не единожды выручал ее в неординарных ситуациях.

— Игорь Карпович пять минут назад сам позвонил к нам в кардиологию и попросил дать заключение, — парировала она все тем же официальным тоном. — Не мешайте, женщина. И позаботьтесь, чтобы никто другой не мешал…

Госпожа Виннер решительно толкнула дверь и зашла в палату реанимации. Хищный взгляд иностранки мгновенно зафиксировал Ольгу Кирсанову, неподвижно лежащую на высоко поднятой кровати под капельницей. На лбу щеке и подбородке находящейся в коме Оли красовались аккуратные наклейки пластыря, скрывающие незначительные порезы. Многочисленные змейки проводов извилисто тянулись под простыню и покрывало, к телу Ольги. Беспокойное жужжание, пощелкивание, редкие электронные писки, блики дисплеев и контрольных лампочек — все это свидетельствовала о работе подключенной аппаратуры и о том, что Ольга не желала идти на поправку, но и хуже, слава богу, ей не становилось. Как принято говорить у врачей, положение продолжало оставаться стабильным.

Тусклые лучи ночного светильника освещали бледное, неподвижное лицо Кирсановой. Даже в этом состоянии жена покойного Владимира была необычайно красива. Картину увиденного Ангелиной завершала укрепленная над кроватью, под необычно высоким потолком, дуга с пластиковой занавеской, которая, немного сдвинувшись в сторону, чем-то напоминала старинный полог.

Госпожа Виннер едва заметно усмехнулась из-за неожиданно возникших у нее в голове ассоциаций.

— Спящая принцесса, — прошептала она с откровенной завистью. — Даже теперь.

Не растрачивая более понапрасну драгоценного времени, женщина стремительно приблизилась к штативу с физраствором и извлекла из бокового кармана халата небольшой флакон. Положила его на покрывало кровати и уже собиралась было извлечь из штатива точно такой же, от которого тянулась прозрачная трубка питания, но не успела. В этот момент в дверном проеме возникла все та же неугомонная постовая медсестра.

— Простите, доктор, но в нашей больнице нет кардиологического отделения… — Заметив странные манипуляции незнакомки, женщина осеклась на полуслове. — Что вы делаете?!

Бросив больничный флакон и подхватив с покрывала свой, Ангелина стремительно развернулась и, не скрывая досады, направилась прочь из палаты. Задуманная на сегодня акция была безнадежно провалена. Спасти ее теперь уже ничто не может, а вот самой госпоже Виннер следовало убираться с места несостоявшегося преступления как можно скорее.

— Я просила не мешать! — злобно бросила она, обогнув медсестру и оказавшись в коридоре больницы. — И буду вынуждена доложить!

В душе проштрафившейся женщины-киллера клокотала злоба. Удача сегодня явно была не на ее стороне, а смириться с данным фактом оказалось делом непростым.

Медсестра тем временем приблизилась к кровати Кирсановой и в недоумении приподняла болтающийся на трубке флакон с физраствором. Вернула его на прежнее место и развернулась всем корпусом к захлопнувшейся двери.

— Нет, это я должна сообщить, — приняла необходимое решение брюнетка.

Глава 8

Сгустившийся мрак позднего осеннего вечера полностью окутал город. Пешеходные и автомобильные потоки уже не были такими плотными, как пару часов назад. Улицы освещались при помощи фонарных столбов и рекламной иллюминации. Эффектные девчонки в коротких юбках и с вызывающим макияжем на лице оккупировали придорожные тротуары и дефилировали взад-вперед с таким достоинством, будто являлись не представительницами древнейшей профессии, а по меньшей мере женами крупных банкиров.

В пустом холле на одном из этажей здания Государственной думы негромко работал оставленный без внимания телевизор, по которому транслировался примитивный голливудский ужастик. То и дело в гнетущей тишине, лишь слегка разбавленной душераздирающими музыкальными фрагментами, повторялся один и тот же вопрос: «Есть кто-нибудь в доме?» После четвертой или пятой по счету попытки достучаться до невидимых хозяев особняка раздались приглушенные визги и хрипы героев фильма, которым, судя по всему, согласно динамичному сюжету, рвет кишки нечто страшное.

Пожилая уборщица невысокого роста с забранными на затылке в конский хвост седеющими волосами, миновав холл с телевизором, замерла возле одного из кабинетов с приоткрытой на пару сантиметров дверью. Остановив влекомый ею пылесос на колесиках, женщина коротко и решительно постучала.

— Санчо? — донесся из-за двери уставший тихий голос.

Уборщица просунула одну только голову в дверной проем и насмешливо ответила на странный приветственный вопрос хозяина апартаментов:

— Нет. Дульсинея.

Сидящий за столом Лавриков, кропотливо разбиравшийся с какими-то рабочими документами и абсолютно не замечавший планомерного течения времени, оторвался от бумаг и неспешно перевел взор на возникшую в дверях незваную визитершу. Все освещение кабинета трудолюбивого народного избранника составляла старомодная лампа с зеленым плафоном, расположившаяся у Федора Павловича почти под носом. Все остальное пространство данной обители погрузилось во мрак. Лавр и сам, наверное, вряд ли осознавал, что в огромном пустом здании, и в частности на этом этаже, он выглядел, как притаившееся в сумерках привидение. Когда Лавр развернулся лицом к уборщице, свет лампы упал ему на затылок, отчего лицо стало выглядеть безликим темным пятном. Это только усилило эффект иллюзии связи Федора Павловича с потусторонним миром.

— Образованный техперсонал попался, — с улыбкой отреагировал Лавр на последнее изречение женщины.

— Так ведь не в нужнике на трех вокзалах подтираю, — с достоинством парировала уборщица, уже более решительно переступая порог депутатского кабинета. — Порядок у вас когда можно навести, Федор Павлович?

Лавриков тяжело и протяжно выпустил воздух из легких, растер руками седые виски. Хотел было подняться со стула в полный рост, но передумал. То ли сил у него на это никаких не осталось, то ли просто посчитал, что еще не все дела на сегодня завершены.

— Ох, не скоро, Дуся, — медленно произнес он. — Сам пытаюсь, да ничего не получается.

Женщина энергично кивнула в знак согласия. Ей уже не раз по долгу службы приходилось сталкиваться с начинающими карьеру депутатами.

— Сноровка ко второму, а то и к третьему сроку приходит, уж поверьте, — со знанием дела заявила она. — Как на зоне.

— Что ты говоришь? — Федор Павлович не поверил собственным ушам.

— Точно. У меня дружок был, — доверительно сообщила уборщица, проникнувшись искренней симпатией к собеседнику. — Первая отсидка — кошмар. Второй раз спокойно пошел. И сейчас прямо ждет не дождется третьей ходки… А вы тут без году неделя. Вот и торчите. Ничего, скоро надоест. В пять часов будете — фьють — и на ранчо укатили… Я позднее тогда приберусь, — завершила она свою жизненную тираду и, покинув кабинет Лаврикова, прикрыла за собой дверь.

Федор Павлович криво усмехнулся. Затем неспешно снял с переносицы очки, дыхнул на них и протер стекла замшевой тряпицей. Вернул ставший в последнее время неизменным атрибут на прежнее место. Он решительно пододвинул к себе сброшюрованную распечатку страниц на пятнадцать. На титуле отчетливо бросилась в глаза резолюция, написанная от руки неразборчивым почерком.

— Чего? — Лавр склонился вперед всем корпусом и внимательно вгляделся в каракули. — «Категорически против. Вы… носить на комиссию нет смысла… Зам…» А подпись-то! — презрительно фыркнул Федор Павлович. — Подпись — как у директора казначейства на банкноте в миллион. Вот дятел!

Новое неприятное открытие вносило существенные коррективы в нынешнюю деятельность Лавра. Нужно было срочно предпринимать спасательные действия. Рука депутата подхватила со стола телефонную трубку. Он набрал какой-то короткий номер и прислушался к ответным гудкам. Щелчок соединения не заставил себя ждать.

— Добрый вечер, справочная, — бодро и весело произнес Лавр. — Роднуля, ты не подскажешь, как заму позвонить комиссии по правовой реформе, или как там она называется? Кекшиеву, правильно… В телефонной книге больно циферки маленькие и много их. У меня диоптрий не хватает. — Он старательно записал все, что сообщила ему невидимая оппонентка. — Спасибо, красавица.

Лавриков лишь на мгновение опустил трубку на аппарат и тут же снова поднял ее. Сверяясь с запиской перед глазами, набрал интересующий его номер. На этот раз подождать пришлось немного дольше. Наверняка Кекшиев был еще на своем рабочем месте, но надеялся на то, что звонивший придет к прямо противоположному выводу и оставит слугу народа в покое. К сожалению, Лавр не относился к категории подобных людей. Он ждал до победного, и вызываемый абонент все же ответил.

— Геннадий Церенович? — на всякий случай уточнил Лавр, хотя и так прекрасно узнал собеседника по голосу. — Лавриков беспокоит. Я по поводу вашей высочайшей резолюции на проекте по несовершеннолетним… Зачем завтра? — выразил он явное непонимание, и прозвучало это вполне естественно. — Завтра, по-моему, выходные начинаются… Ничего, успеете. Мне три минуты надо. Нет, по телефону плохо. Разговаривать надо глядя в глаза, такая вот вредная у меня привычка. — Лавр замолчал, выслушивая ответ. На губах его играла злорадная усмешка. — Это на каком этаже? А то я пока плохо ориентируюсь в коридорах законодательной власти… Хорошо. — Он кивнул, но Кекшиев, естественно, не мог этого увидеть по телефону. — Я уже в пути.

Бывший вор в законе, верный своему слову, не обманул коллегу. Едва повесив трубку, он поднялся из-за стола и без лишних задержек покинул свой рабочий кабинет. Депутат Государственной думы уверенно двинулся по пустынным коридорам здания, которые напоминали в этот поздний час вымершее пространство заброшенного давным-давно города. Даже тусклое освещение холлов смахивало на зловещий лунный свет. Ко всему перечисленному очень органично добавлялись вопли и бульканье очередной тележертвы где-то за спиной Федора Павловича. Ему оставалось только громко вопросить в пустое пространство: «Есть кто-нибудь дома?»

Кабинет заместителя председателя комиссии Лавр отыскал минут за десять. Это очень быстро, учитывая тот факт, что рабочие апартаменты Кекшиева располагались на другом этаже. Федор Павлович перешагнул порог, разделявший большой кабинет с помпезной мебелью и так называемый «предбанник» для секретаря. Правда, сейчас последнего не было на боевом посту, и соответствующее кожаное кресло зияло черной пустотой.

Геннадий Церенович был на месте. Звонок Лаврикова застал его практически перед самым уходом, но, уважив просьбу коллеги, Кекшиев любезно дождался его. Вот только поведение его, как показалось Лавру, было уж слишком нарочитым. Заместитель председателя демонстративно засовывал в портфель какие-то бумажки и поглядывал при этом на визитера со снисходительной улыбкой.

Кекшиев был невысоким, упитанным мужчиной, что называется, в самом расцвете сил ибо, как нам известно из шведской сказки Астрид Линдгрен, этот расцвет бывает в любом возрасте. Было бы желание обладателя годов. Круглое лицо восточного типа с узкими глазами под тонкой линией бровей уже успело залосниться от жира, а две большие залысины на маленько голове решительно прокладывали себе законную тропу по направлению к затылку.

— Думаете, плохая резолюция? — саркастически обратился к Федору Павловичу хозяин кабинета, не прерывая процесса расфасовки документов в портфеле.

Лавра нисколько не смутило поведение Геннадия Цереновича, и он, оставив ненужные формальности с этикетом, без приглашения расположился в уютном глубоком кресле напротив хозяйского стола. Мол, и мы, господин государственный чиновник, не лыком шиты. Тоже умеем марку держать в случае необходимости. Поведение Федора Павловича было направлено на то, чтобы снобизм собеседника немного поугас. Вроде тот домой уходить собирался и демонстрировал свое нежелание задерживаться на рабочем посту, а мы этого будто бы не заметили. У нас времени навалом. Торопиться некуда. Так что извольте выслушать, Геннадий Церенович.

— Не думаю, — спокойно ответил Лавр, забрасывая ногу на ногу. — Знаю — плохая.

— И я знаю про вас, Федор Павлович. — Кекшиев не нашел лучшего выхода, как перейти в вынужденную контратаку и ударить противника по уязвимому месту. При этом заместитель председателя комиссии продолжал миролюбиво улыбаться, но взгляд его восточных глаз сделался колючим.

— Что же?

— Да все знаю. — Кекшиев загадочно прищурился.

Но и это заявление не смогло выбить Лаврикова из седла. Он продолжал оставаться бесстрастным и уверенным в себе человеком. В голосе и движениях бывшего криминального авторитета сквозила нескрываемая ленца и эдакая вальяжность.

— А я про себя — нет, — с печалью в голосе вымолвил Федор Павлович. — Далеко не все. Как указывал один бандитствующий поэт, «я знаю все, но только не себя».

— Фамилия бандитствующего поэта? — живо поинтересовался Кекшиев.

К этому моменту он уже завершил свои сборы и, оставив портфель в покое, уперся кулаками в столешницу, чуть наклонившись вперед. Ни дать ни взять бывший чекист едва ли не из самого ближайшего окружения Железного Феликса. Вот только комплекция подкачала. Ну да это возрастное, наверное. В молодости господин Кекшиев, без сомнения, мог и самому Дзержинскому фору дать по части телосложения. Нынче, как известно, времена другие. Не такой голодный век, как прежде.

— Франсуа Вийон, — любезно продемонстрировал Лавр свои литературные познания.

— Это, наверно, по линии Интерпола. — Геннадий Церенович продолжал иронизировать по поводу и без повода.

— Скорее всего, — не стал вступать с ним в дискуссию по этому вопросу Лавриков и вернулся к прерванной теме разговора: — И выходит, комиссия ваша каждого доизбранного депутата под микроскопом изучает?

— Нет, — опротестовал это ошибочное мнение Кекшиев. — По своей былой работе досье листал. В Генеральной прокуратуре. — Кекшиев распрямился. — Хотите рюмашку коньяку?

Хозяин кабинета отошел назад и раскрыл створки встроенного в стену бара. Лавр невольно отметил, что в наличии имеется самый настоящий арсенал всевозможных горячительных напитков. Не в каждом баре или ночном клубе найдется такой ассортимент, как здесь, в личных запасах уважаемого Геннадия Цереновича. Мысленно Федор Павлович отметил и тот факт, что не совсем ошибся в своих прогнозах насчет биографии собеседника. Пусть чекистом он и не был никогда, но Генпрокуратура — это тоже огромный и достойный показатель. Выбранная профессия во многом определяет сущность человека, хотим мы того или нет.

— Спасибо. — Лавриков отрицательно покачал головой, заметив, что вместе с пузатой бутылкой дорогого коньяка, наверняка настоящего, Кекшиев достает и две миниатюрные рюмочки. — Не пью с прокурорскими… И к сожалению, ни разу там не бывал.

Удар был, что называется, не в бровь, а в глаз. Мало кто не знает, что одним из неписаных воровских законов является железное правило: никогда и ни при каких обстоятельствах не пить за одним столом с ментами. Нарушение этого устава уже само по себе считается западлом для тех, кто его нарушил, и, что самое главное, влечет за собой неминуемое наказание. И Лавр дал понять своему собеседнику, что, кем бы они ни являлись в настоящий момент, каждый из них все равно остается тем, кем был прежде. Правда, заместитель председателя комиссии постарался не подать виду, не показать, что Лавр успешно поддел его, однако рука с бутылкой предательски дрогнула. Слегка, но заметно.

— Не зарекайтесь, — прищурился Кекшиев, возвращая одну из рюмок обратно в бар, а вторую выставляя вместе с коньяком на свой рабочий стол. — Вдруг да придется побывать.

— Обязательно, господин Кекшиев. — Лавриков намеренно выводил собеседника из себя. — И в Минюсте, и в прокуратуре. Дело того требует, проект изменения процессуального кодекса в части содержания под стражей несовершеннолетних. Прикрыть бы надо эти уголовные университеты, Геннадий Церенович. Жалко дурачков неприкаянных.

Мужчина с восточной внешностью аккуратно набулькал любимого напитка в маленькую рюмку, а затем вернул на прежнее место в баре и пузатую бутылку. Садиться за стол не стал. Поднял хрупкую тару до уровня подбородка и резко опрокинул содержимое в рот. Не скривился, не поморщился, и в голову ему даже не пришла безумная идея закусывать коньяк, как и требовали того законы распития этого благородного напитка. Выпивать Геннадий Церенович, судя по всему, умел. И выпивать грамотно. Рюмочка плавно вернулась на гладкую столешницу, а взгляд заместителя председателя устремился на сидящего в кресле Лавра.

— Я с вашими жалостями ознакомился, — нехотя молвил Кекшиев. — Написал: абсолютно бесперспективная, непроходимая затея. Извините, любительщина какая-то. Дилетантизм новичка. — Теперь уже он старался наступить Лаврикову на любимую мозоль. — Что вы предлагаете? Их и так — толпы кружат. В любой подъезд зайти страшно. А вам хочется, чтоб малолетняя преступность вообще города захлестнула? И чтоб мизинцем их не тронуть?

— Правые фракции считают иначе и готовы поддержать, — с достоинством в голосе заметил Федор Павлович, выдержав тяжелый взгляд оппонента.

Кекшиев расплылся в слащавой улыбке. Спор доставлял ему некоторое удовольствие. В этот момент он, скорее всего, чувствовал себя великим гуру, наставляющим на путь истинный слабого в определенных вопросах последователя учений.

— Федор Павлович, ты сам признался, что плохо ориентируешься в коридорах власти…

— Ничего, — перебил его обращение Лавриков. — Где север, где юг — я по мху определяю.

— Врет мох, — безапелляционно отреагировал Геннадий Церенович. — Тут не только коридоры, но и дорожки в этих коридорах, коврики в холлах. И под ними — под дорожками и ковриками — совсем неведомые течения. Омуты. Затопленный лес. Нельзя нырять в незнакомый водоем. — В голосе Кекшиева появились металлические нотки. — Расшибаются люди. Тонут. Тебя же не для того сюда… э-э… направили, чтобы с ходу шею сломать? Наверно, с другой задачей, а?

Лавр спокойно, поверх так и не снятых им очков, оценил самодовольное улыбчивое лицо собеседника и, сменив позу, подался корпусом вперед. Ноги юного в плане выбранной профессии депутата опустились на пол. В зубах, как по мановению волшебной палочки, появилась сигарета. А что? Хозяин позволил себе злоупотребить выпивкой на рабочем месте, а мы, дескать, продемонстрируем вам табакокурение. К черту приличия и условности.

— Раз мы на «ты» перешли, — медленно, с расстановкой произнес Лавр, выпуская над головой струйку дыма. — Кончай-ка эти византийские кружева, Кекшиев! Я тоже намекать умею. И не только намекать…

Взгляд некогда могущественного и именитого вора в законе при этом был более чем выразительным. О многом говорил такой взгляд.

— Угрожать, да? — Улыбка стерлась с холеного лица Кекшиева, а брови стремительно съехались к переносице.

— Да брось, взрослый уже дядя.

— Я… — начал было новую тираду хозяин кабинета, но Лавриков не дал ему высказаться.

— И послушай, — сказал он.

Затем, выдержав трехсекундную паузу, Федор Павлович, отбивая пальцами ритм по кожаному подлокотнику кресла, вдруг совсем неуместно затянул блатную жалостливую пацанскую песню с душещипательными сюжетами про ждущую маму, бросившую девчонку, стук колес зэковского вагона и прочими сентиментальными атрибутами. Кекшиев ошарашенно взирал на него со стороны, но перебить почему-то не решался. Лавр же входил в роль. Пение депутата продолжалось около минуты, после чего он так же резко и неожиданно, как начал свое исполнение блатного шлягера, осекся. Прямо, холодно и не моргая заглянул в раскосые глаза заместителя председателя комиссии.

— Эффектно, — саркастически произнес тот и щелкнул замками своего туго набитого документами портфеля. — Только слишком надрывно.

— Мы этот надрыв растим, гражданин начальник. — Федор Павлович все еще был в давно забытом образе. Однако уже через секунду он заговорил как серьезный деловой человек. — Молоденькая душа неумело, наивно кричит, как может. Но ведь кричит до поры. Молит. А после того, как через нее переступают, как ее пнут раз-другой сапогом, окунут и подержат в параше, она смолкает. Уже навсегда. От нашей глухоты. И тогда человечек уже не струны рвет. Он глотки рвет. На все уже готов с замолкшей душой человечек. Резать, душить из-за пары сережек или ста рублей. Просто мстить. Дико, немотивированно… Это не акт наживы. Акт мести. Или самоутверждение: я живее, потому что вы, с мигалками на лбу, — мертвее. Или будете мертвы.

Лавриков замолчал. Что еще можно было добавить к сказанному? Кекшиев же действительно остался глух к этой его пламенной речи. Он подхватил со стола портфель и уже без всяких обиняков направился к выходу из кабинета.

— Содержательная у нас беседа получилась, — произнес он, огибая кресло, на котором расположился коллега. — С песнями… Но безрезультатная.

Федор Павлович поднялся на ноги, развернулся и мрачно бросил в спину переваливающемуся при ходьбе с боку на бок Геннадию Цереновичу:

— Это потому, что танцев не было. Пока.

Он стремительно обогнал зампредседателя: первым вышел из кабинета в тускло освещенный коридор.

— Вы их приберегаете для пленарного заседания, надо полагать? — хмыкнул Кекшиев.

— А это как получится. — Лавриков остановился и повернул голову к застывшему в дверном проеме Геннадию Цереновичу. — По оперативной обстановке…

Оппонент уже без всякой идиотской и самодовольной улыбки покачал головой и поднял вверх указательный палец. Дескать, не стоит шалить, новичок. Реакция Лавра не заставила себя ждать. В противовес Кекшиеву он поднял на уровне своего лица средний палец, а остальные собрал в кучу. По-мальчишески продемонстрировав эту известную практически каждому человеку фигуру, депутат одернул пиджак своего делового костюма и зашагал прочь.

— Пузатого куда дел, Коля? — с улыбкой обратился Лавриков к водителю «мерседеса», удобно располагаясь в комфортабельном мягком салоне и устало откидываясь на спинку заднего сиденья.

Невероятно длинный, можно сказать, бесконечный рабочий день наконец-то завершился, и Федор Павлович позволил себе расслабиться. Как физически, так и морально. Водитель, работавший на Лавра, понимающе улыбнулся, сразу определив, про кого именно спрашивает шеф.

— Сначала он бумажки какие-то мертвецкие оформлял, отвозил, — проинформировал босса Николай, созерцая собеседника в зеркальце заднего обзора. — Потом к тетечке в шоп попросился.

— Слон в посудной лавке, — ухмыльнулся Федор Павлович. — А он что, уволился уже со службы? — продолжил депутат как ни в чем не бывало. — Хотя бы через тебя прошение об отставке подал.

Водитель беспечно пожал массивными, атлетическими плечами, давая понять, что его дело маленькое. Никто никаких прошений не подавал, ни о чем его в известность не ставил, стало быть — и спроса с него никакого. А в остальном пусть между собой сами разбираются.

— Вы ему сами вольную подписали на сегодня, — все-таки деликатно напомнил он народному избраннику.

— Это когда такое было? — насторожился Лавр.

— С утра. Я — свидетель.

— Ни черта не помню. — Рутинная работа, которой Федор Павлович посвятил сегодня целый день, и финальный разговор под вечер с Кекшиевым окончательно измотали его.

— Записывайте, — посоветовал Николай и позволил себе при этом дружескую улыбочку.

— А ты не хами! — осадил его Лавр. — Взял моду панибратствовать с депутатом Государственной думы! Выгоню и возьму шофера из управления делами.

— Он на вас стучать будет, Федор Павлович, — последовало резонное предостережение.

— А пусть! — небрежно отмахнулся Лавриков. — Чего стучать на новорожденного? Газы, икота, запас подгузников… Ничего остросюжетного. Нет! — Он сладко потянулся во весь рост. — В предыдущей жизни, Коля, у меня порядка куда как больше было! А тут — водила хамит, на склероз намекает, какой-то зам тоже хамит, улыбаясь при этом! Да еще пальчиком делает… Помощник по теткам мотается на старости лет! Желудок в спазмах корчится от здешнего буфета с ценами как в богадельне! Напомни завтра, чтоб я настоящую, разваренную кашу в термосе взял.

— Завтра — выходной, — ввел его в курс календарных данных водитель.

— Да? — Лавр давно уже не обращал внимания на смену суток. Числа еще куда ни шло, а вот дни недели слились воедино. — Тогда напомни, чтоб не брал разваренную кашу. — Он слегка поерзал на сиденье и закрыл глаза. — Дома наконец-то отъемся…

Гробовое молчание в салоне «мерседеса», стремительно пересекшего город и выскочившего за Московскую кольцевую дорогу, не продлилось и пяти минут. Ничем не заполненную паузу нарушил словоохотливый от природы Николай. В основном он старался сохранять молчание только в присутствии Санчо, прекрасно понимая, что у шефа в противовес ему имеется более достойный собеседник. А когда Мошкина рядом не было и Федор Павлович пребывал в гордом одиночестве, отчего языком не потрепать?

— Федор Павлович, — обратился он к боссу, не спуская глаз с бегущего из-под колес темного асфальта. — А если серьезно… Вас убить могут?

— Всех убить могут, — философски заметил депутат Госдумы.

— Не, я конкретно спрашиваю, — не унимался водитель. — Ну, по старым каким-то делам. Или чтоб не сболтнул.

Веки Федора Павловича распахнулись.

— Чтоб кто не сболтнул?

— Да вы.

— А чего я сболтнуть могу? — Сами вопросы и уж тем более их суть были Лавру совершенно непонятны.

— Тайны какие-то криминальные, — высказал объективное, как ему казалось, предположение Николай. — Связи какие-то.

— Какие к черту тайны, Коля?! — снисходительно поморщился Лавриков. — Какие связи? Все давным-давно знают про все — и про тайны, и про связи, и про пароли и отзывы. И только играют в незнаек на Луне.

— А зачем? — Неожиданный поворот в развязанной им самим беседе откровенно заинтересовал парня. В нем проснулось элементарное человеческое любопытство.

— Зарплату получать надо?

Аргумент был более чем убедительным.

— Ох, надо, — прищелкнул языком Николай.

— Вот и все, — подвел черту Федор Павлович и тут же шутливо прикинулся перепуганной насмерть потенциальной жертвой. — И с какой вообще-то стати тебя заинтересовала вероятность моего убийства? Уже предлагали, что ли, замочить пассажира?

— Да ну вас! — Николай без труда уловил, что шеф иронизирует по данному поводу. — У меня прямой интерес. Водители обычно гибнут со своими большими боссами. Или в лучшем случае получают тяжелые увечья, несовместимые с нормальной половой жизнью.

Лавриков от души рассмеялся. Теперь все аспекты данного разговора вставали на свои законные места.

— Будь спокоен за свою половую жизнь, — обрадовал он водителя. — В меня, как правило, стреляют прицельно, не затрагивая мозги, кишки и гениталии окружающих.

— Жаль. — Коля обиженно поджал губы.

Реакция эта показалась Лавру не вполне нормальной и адекватной.

— Не понял.

— Да я хотел подкатиться насчет прибавки к окладу, — уже совсем откровенно признался меркантильный водитель. — За смертельный риск, в смысле.

— Хренушки, Коленька. — Лавр картинно сложил из пальцев дулю и направил ее в сторону зеркала заднего обзора, дабы Николай мог оценить его настрой во всей красе. — Могу предложить литр молока ежедневно. За вредность общения со мной. Или кефир. На выбор. Санчо утверждает — кисломолочные продукты полезней свежевыдоенных. Кефира — пол-литра.

— Кефир мне зачем? — выразил несогласие Николай, но все же счел целесообразным поблагодарить босса за предложение: — Спасибо.

— Не за что. — Федор Павлович пожал плечами. — Я все равно шутил, потому как скупым стал — жуть!

Пронзительный взгляд новоиспеченного депутата переместился за боковое окно, но созерцать на улице, кроме полной темноты, было нечего.

Нынешняя обитель Федора Павловича Лаврикова, где он проживал со своей новой семьей и, можно сказать, по новым законам общения, разительно отличалась от предыдущей, от того особняка, где он жил когда-то в окружении коротко стриженных и накачанных до предела братков.

Сейчас его местом жительства являлась обычная деревянная дача с многочисленными пристройками на разных уровнях, с бессмысленными башенками, выносной застекленной верандой и балкончиком в мансарде. Жестяная труба, расположенная практически на самом видном месте, свидетельствовала о наличии газа. Естественно, имелся при даче и водопровод. То есть, как ни крути и ни изощряйся в названиях, это была классическая постройка конца пятидесятых или начала шестидесятых годов с большим заросшим участком в давно освоенном людьми месте.

По былым меркам все это, конечно, считалось верхом роскоши или свидетельствовало о высоком положении хозяев, но только не сейчас. Хотя бы потому, что доски внешней обшивки кое-где почернели, темно-зеленая краска начала шелушиться, а нижняя ступенька крыльца и подавно вросла в землю. Санчо божился исправить все эти недостатки, но у вечно занятого и нагруженного работой помощника депутата Государственной думы всякий раз до этого руки не доходили.

Тем не менее на данной даче абсолютно во всем проявлялись и уют, и атмосфера так называемой обжитости, которой полностью лишены особняки-дворцы, наскоро возведенные на бывших пастбищах или пашнях. В последнее время именно этот факт наиболее импонировал уставшему от окружающей его пустоты Лавру.

Сидя на самой верхней ступеньке слегка покосившегося крыльца, Санчо вовсю наяривал медиатором по струнам раздобытого где-то банджо. Рядом с ним расположилась и Клавдия. Романтично склонив голову на плечо своего немолодого уже бойфренда и вдыхая носом приятный запах его одеколона, Розгина с удовольствием предавалась прослушиванию выводимой Мошкиным мелодии в стиле негритянского блюза.

Александр завершил очередное исполнение, перевел дух и едва ли не во весь голос пафосно произнес с интонациями проработавшего в этой области всю свою жизнь конферансье:

— А теперь, уважаемая публика, вашему вниманию предлагается старинная и печальная песня протеста, повествующая о судьбе бедного американского негра, который на свои кровные мог купить «кадиллак», дом на пять спален, но при всем том не мог купить туристическую путевку в Советский Союз из-за своего природного цвета кожи и в результате был вынужден повеситься на суку дерева секвойя!

— Правда, что ли? — Клавдия приподняла свой массивный подбородок и всего на мгновение пересеклась с Мошкиным взглядом. Ее удивление от только что услышанного было вполне искренним и оправданным.

— А то! — задорно вскинулся Санчо.

И он тут же исполнил полную абракадабру, слабо имитирующую английский язык. Надо заметить, что и голос, и музыкальный слух у Мошкина отсутствовали напрочь. В силу этого несложно было представить, как выглядели данные потуги Александра посоперничать с зарубежными исполнителями. Однако Клава слушала его с неподдельным интересом, время от времени заглядывая в сосредоточенное лицо певца.

— Трогательно-то как, господи, — призналась она, когда вопли ошалелых мартовских котов, изрыгаемые устами кавалера, прекратились. — И жалко-то как негра…

Принять в должной мере все причитающиеся ему по праву комплименты Мошкин не успел. Из дверей домика на крыльцо энергично шагнул Федечка. Он оценивающе изучил массивные спины рассевшейся на ступеньках парочки и, не дожидаясь новых музыкальных этюдов, сурово и решительно подал голос:

— Я понимаю, господа. — Его первые же слова заставили Клавдию и Санчо повернуть головы назад. — Сельская идиллия. Соловьиная ночь. Пастух и пастушка… Только соловья баснями не кормят. Или — не только баснями.

Клавдия растерянно уставилась на родного племянника, стараясь понять, что именно тот от нее хочет. Переключиться с трогательной душевной истории страдающего негра на насущные проблемы оказалось не так-то просто. Темнокожий мужчина атлетического телосложения, но с удивительно грустным лицом все еще стоял перед глазами Розгиной и примеривал себе на шею самодельную петлю, благодаря которой рассчитывал свести счеты с несправедливой по отношению к нему судьбой.

— Ты на что-то намекаешь, Федечка? — заморгала глазами Розгина. — Хочешь чего-то, правильно?

— Удивительная проницательность, — саркастически скривился юноша. — Я хочу пожрать, тетечка. — После чего веско добавил: — Хоть раз в день.

Санчо отложил в сторону свое банджо и поднялся на ноги. По его мнению, прерывать искусство вокала на самой его кульминационной точке было по меньшей мере кощунственно. Тем более, что Федечка так и не позволил его музыкальным талантам развернуться в полной мере. Во всей своей красе, так сказать. Мошкин рассчитывал поразить возлюбленную еще несколькими произведениями, имевшимися у него в качестве заготовок. Теперь, видимо, придется отложить этот процесс до лучших времен. И все из-за чего? Из-за такой банальной причины, как еда. Нет, конечно, Александр и сам был большим поклонником такого смертного греха, как чревоугодие. Но когда речь шла не о его желудке, а о каком-нибудь ином, это уже не так принципиально.

— Следует говорить не «пожрать», а «покушать», — наставительно произнес он, обращаясь к лавровскому потомку.

— Ты покушать хочешь, Санчо, а я — пожрать, — как ни в чем не бывало парировал Федечка. — Сутками на одних кусках. Все горят на производстве, всем недосуг…

Мошкин согласно покачал головой, признавая всю убедительность этих доводов. Для него всегда самым неоспоримым из аргументов являлось то, что человек питается на кусках, как только что выразился Розгин. Кушать всухомятку крайне вредно для пищеварительного тракта. У некоторых после этого даже язва открывается. И Санчо знал, у кого именно. Может, у Лавра и не от этого, конечно, появилась болезнь, посадившая его на диету, но факт остается фактом. Это от неправильного питания.

— Мальчик в чем-то прав, — обратился он к подруге своего сердца. — Пусть не по форме, но по сути…

— Да стоит ужин! Стоит! — недовольно проворчала Клавдия, приподнимаясь с крыльца. — Только я присяду один раз за день на минутку, они кричат в четыре руки! В пароварке — котлеты диетические, овощи. В духовке — мясо в фольге. Пахнет же! Неужели не слышите?

— Пахнет. — Санчо смешно повел своим мясистым картофелеобразным носом.

— Пахнет, — поддержал старшего товарища и Федечка.

— Вкусно пахнет. — О музицировании Мошкин забывал достаточно быстро, когда речь заходила о чревоугодии. — Со специями.

— Тогда звоните Лавру. — Клавдия ступила на порог дома и направилась внутрь помещения. — Где он мотается? Два раза накрывать на стол я не буду! Из меня самой этот бизнес все соки выпивает!

Она скрылась в глубине дачи, а мужчины остались на улице, предоставленные друг другу. С минуту, наверное, они молча топтались в непонятной нерешительности, после чего Федечка широко развел руками.

— Какая взаимосвязь, логика? — спросил он стоящего напротив Александра.

— Ты умный, значит, будь снисходительным, — нравоучительно заметил тот и, снова опустившись на покосившееся крыльцо, поманил юношу пальцем. — Присядь-ка лучше.

— Слушаю, сэр. — Розгин покорно исполнил просьбу старшего.

— У тебя эта вселенская паутина фурычит? — поинтересовался Санчо, и собеседник прекрасно понял, что мужчина имеет в виду Интернет.

— Конечно, — с легкостью ответил юноша. — Здесь же московский телефон был.

Александр на мгновение замялся, прикидывая, как бы ему лучше подойти к интересующей теме, но, так ничего путного и не придумав, отважился на беседу с пареньком откровенно и без обиняков. В конце концов, умные люди всегда приветствуют истину.

— Мне бы тогда… Не в службу, а по большой дружбе… Раскопай-ка ты все-все про большую такую торговую сеть. «Твоя империя» называется, — проинформировал Санчо. — Что в ней? Что вокруг нее?.. Можешь?

— Наверно, смогу, — ответил Федечка, неопределенно пожимая плечами. По большому счету ничего сложного в просьбе Санчо не было, но хотелось по возможности набить себе цену. Чисто мальчишеский прием. — Только после ужина.

Санчо засмеялся и слегка похлопал Розгина по сутулому сухощавому плечу. Он был чрезвычайно доволен тем, что ему удалось так быстро и безболезненно урегулировать животрепещущий вопрос.

— Я не такой садист, чтоб заставлять тебя лезть в паутину до ужина, — произнес он, отсмеявшись.

Александр предпринял попытку подняться на ноги, но озаренный неприятной догадкой Федечка удержал его за руку, вцепившись тонкими пальцами чуть выше запястья. Мошкину невольно пришлось задержаться. Он скосил глаза вниз.

— Погоди, Санчо. Погоди. — Парнишка недовольно наморщил лоб. — Мы же вроде с подобными делишками завязали?

Мошкин нахмурился. Вот этого-то он и боялся больше всего. А не дай бог, Лавр узнает! Тогда вообще караул! Тем не менее он предпринял отчаянную попытку оправдаться в глазах собеседника. Он отважно и дружески похлопал паренька по плечу. Вроде как приободрил.

— Да это совсем не подобное делишко, честное слово! — побожился он, как перед священным распятием. — Не из корысти это. Наоборот! Чисто альт… Как их?.. Альтруистические побуждения.

— Может, филантропические? — уточнил Розгин.

— Может, и филантропические. — Санчо поскреб пальцами в затылке. — Ну, с гуманитарной, короче, целью. Мне понять надо, чего в этой «Империи» происходит. Кровь уже льется, а там мальчонка один повис и почтенная дама — одноклассница нашей Клавдии. Не дай бог, что еще случится — бурю в пустыне жди, сам понимаешь.

Подобное объяснение вполне устроило юношу. Он согласно кивнул и поднялся на ноги. Рядом с ним принял вертикальное положение и Мошкин.

— Мотив ясен.

Их и без того уже завершенная беседа, после которой должна была следовать вечерняя трапеза, была прервана приближающимся шумом автомобильного двигателя. Из-за поворота с темной дороги сначала показались яркие огни фар, а затем на приусадебный участок вкатилась машина Лавра. «Мерседес» замер без движения, задняя дверца распахнулась, и на свежий воздух, потягиваясь, выбрался сам Федор Павлович. Он смерил пристальным взором стоящих на верхней ступеньке крыльца Санчо и Федечку, улыбнулся во весь рот.

— Сколько раз повторять? — Согнав с лица довольное выражение, Лавриков шутливо нахмурился. — Почетный караул должен стоять справа и слева от крыльца, а не по центру!

Домочадцы послушно подыграли депутату Государственной думы и расступились в разные стороны. Оба замерли по стойке «смирно» и, казалось, даже перестали дышать. Лавр неторопливо приблизился к крыльцу, а затем обернулся к оставшемуся сидеть в салоне Николаю.

— Коля, ставь тачку, умывайся и — ужинать, — распорядился Федор Павлович.

Едва он ступил на первую покосившуюся ступеньку, Санчо и Федечка синхронно взяли под воображаемый козырек, отдавая тем самым честь большому человеку.

— Вольно, — скомандовал Лавриков, и тут взгляд его наткнулся на сиротливо притулившийся на крыльце музыкальный инструмент. Мошкин так и не успел подобрать его по завершении солирования. — Санчо, откуда у нас в доме мандолина? От предыдущих хозяев, что ли? Надо вернуть.

Александр, насколько смог, подобрал свой необъятный живот и распрямил спину.

— Виноват, не мандолина это, — по-военному опротестовал он последние слова Лавра. — Банджо, товарищ главнокомандующий!

— Тем более! Откуда банджо?

— Купил, — бесхитростно отрапортовал Санчо.

Федечка слегка наклонился вправо, поднялся на цыпочки и, когда его губы оказались почти на уровне лавровского уха, доверительно произнес так называемым театральным шепотом, чтобы при этом его мог слышать и Санчо:

— Стибрил где-нибудь. Или взятка от ходатая по твою депутатскую душу.

— Факт, — мгновенно посуровел Федор Павлович, испепеляя Мошкина уничтожающим взором. — Стибрил. Или взятка.

— Никак нет! — открестился Санчо. — Товарный чек из магазина имею! И кассовый! И ни один ходатай мне почему-то взятки в виде банджо отродясь не предлагал! Музыка в народе, господин депутат, совсем померла! — Он обиженно поджал губы и, уже не в силах сдерживать свой огромный живот, полностью расслабился. — Культура игры на банджо безвозвратно скончалась. Одна надежда на тебя, ваше сиятельство, чтоб законом ввести обязательный курс струнного исполнения!

— Ага. Правильно. — Лавриков тоже больше не выдержал театральщины, и строгое лицо разгладилось, сменившись на добродушное, чисто человеческое. — Черновичок напиши, а я подам в комиссию на резолюцию…

— Уже пишу. — Александр посчитал этот момент для себя наиболее подходящим, дабы ретироваться в дом и раньше остальных занять место за накрытым для семейного ужина столом.

Когда верный соратник скрылся в дверном проеме, Лавр с неподдельной любовью обнял сына за плечи и привлек его к себе. Провел рукой по рыжим непослушным волосам, отчего на сердце сразу стало тепло и приятно.

— Привет, сынок, — ласково произнес он.

— Здорово, папа, — в унисон ему ответил Федечка.

От этого непритязательного приветствия Лавриков почувствовал себя на седьмом небе от счастья. А ведь каких-то полгода назад или около того он и предположить не мог о подобных ощущениях в его, казалось бы, окончательно зачерствевшей душе.

— Такие простые, хорошие слова, да? — произнес он с улыбкой.

— На том стоим, — улыбнулся Розгин.

Лавр еще потрепал паренька по волосам и воздел очи к темному небесному куполу. Сегодняшняя ночь выдалась спокойной и безветренной. На небе ни единого облачка. Усыпанное звездами пространство вызывало приятное умиротворение и ощущение бесконечного спокойствия. Федор Павлович втянул воздух ноздрями.

— Как ты думаешь, — заговорил Федор Павлович через минуту. — В обозримом будущем нам дадут какую-нибудь еду?

— Три минуты тому, как я уже распорядился на сей счет. — Взгляд Розгина был устремлен вверх, в том же направлении, что и у его отца.

— Ну и как?..

— Выполняется, судя по запахам, — приятно порадовал народного избранника Федечка.

— Слава богу, хоть что-то выполняется, — кивнул седой головой Лавриков. — Судя по запахам.

Они машинально, не сговариваясь, посмотрели друг на друга, после чего Федор Павлович быстро сбросил свои модные дорогие туфли из крокодиловой кожи и, спустившись с крыльца, уселся прямо на траву.

— Фу-у. — Он шумно выпустил воздух из легких. — Когда я здесь, здание Госплана кажется мне кошмарным сном… Зря сунулся не в свое болото… Смыться бы на волю, пока не поздно. Кустики, ягодки, проблема рационального устройства компостной ямы… Какой кайф под рукой!

Федечка не стал садиться рядом с ним, а просто встал рядом и опустил руку на сухопарое плечо родителя.

— Не отпустят, папа, — тихо произнес юноша.

— Меня?! Это кто же?

— Долги.

Против этого Лаврикову возразить было нечего.

— Да, — вымолвил он после непродолжительной паузы. — Кое-что я должен.

Глава 9

— Еще раз настоятельно прошу — ничего не объясняйте мальчику, — взволнованно произнес директор пансиона. — Просто надо лететь. И это все.

Бенджамин Кайл и все тот же местный врач с роскошными кудрявыми волосами, только на этот раз облаченный не в полосатый костюм, а в однотонный салатового оттенка, стремительно передвигались по коридору здания с высокими сводчатыми потолками. Слева и справа от мужчин располагались двери спален воспитанников.

— Но если он спросит — почему? — Эскулап на мгновение замедлил свой размашистый шаг и обеспокоенно покосился на Кайла. — Спросит не меня. Вас.

— Мы не в курсе, — принял самое простое и самое оптимальное в сложившейся щепетильной ситуации решение директор пансиона. — Мы выполняем просьбу из Москвы. Не больше. Сказать правду — значит ввергнуть ребенка в шок. — В его словах была бесспорная истина. Придется отправлять с ним кого-то из взрослых. Школа не располагает средствами на сопровождающего…

— Но у мальчика есть личный счет, — осторожно напомнил врач.

Бенджамин Кайл протестующе покачал головой, и его козлиная бородка при этом смешно заколебалась из стороны в сторону.

— Никто не вправе распоряжаться личным счетом воспитанника без прямого на то указания его родителей, — подчеркнуто официально произнес директор.

Они уже достигли комнаты, где за зеркальными дверями в полном покое почивал недавно взволновавший их Ваня Кирсанов. Рука Кайла уверенно легла на дверную ручку. Кучерявый доктор остановился слева и немного за спиной директора.

— Мистер Кайл! — не унимался доктор. — Его родители…

Но собеседник не дал ему закончить начатую фразу.

— Тише! — свирепо зашипел директор и после этого уже решительно отворил дверь в детскую спальню.

Бледный лунный свет, пробиваясь через высокое стрельчатое окно с витражом с изображением взлетающего ангела, освещал лицо спящего двенадцатилетнего мальчика. В этот момент Ваня и сам был похож на ангелочка. Мистер Кайл остановился в замешательстве, и доктору в данном конкретном случае пришлось проявить гораздо больше твердости. Он приблизился к детской кровати со свисающим почти до самого пола одеялом, присел на краешек постели и осторожно дотронулся рукой до острого мальчишеского плеча.

— Мистер Кирсанов, — негромко позвал воспитанника эскулап. — Вам придется проснуться, мистер Кирсанов… Вам надо домой…

Иван открыл глаза и непонимающим, слегка удивленным взором окинул расположившихся в полумраке возле его кровати двух мужчин. Директор пансиона непроизвольно отвернулся. Испытание оказалось для него непосильным. Бенджамин и сам не мог предположить, что беседа с пареньком дастся ему так тяжело.

— А который час? — Ваня заморгал заспанными глазами и осторожно покосился на оконное стекло. — Я проспал?

К еще большему своему удивлению, Кирсанов-младший обнаружил, что день на улице еще и не думал заниматься.

Переливчатая трель телефона в квартире Кирсановых прозвучала одновременно с первыми восходящими на горизонте солнечными лучами. Показавшийся из-за пожелтевших верхушек деревьев солнечный диск окрасил небосвод в ярко-красные тона.

Давно уже проснувшаяся, но не спешившая покидать постель Лиза все-таки поднялась на ноги, набросила свой фланелевый халат и направилась к требовательно подающему сигналы телефонному аппарату. В рассветном полумраке она без труда заметила на дисплее четко высвеченный номер. Голощапова хотела было снята трубку, но не решилась. Потянувшаяся к аппарату рука безвольно растянулась вдоль сгорбившегося от навалившихся неприятностей тела.

Щелкнул автоответчик, и в утренней тишине квартиры прозвучал бодрый и задорный голос ныне покойного уже Владимира Кирсанова:

— Наверно, мы все куда-то разбежались, поэтому оставьте, пожалуйста, сообщение или звоните мне на мобильный, спасибо…

Повисла напряженная двухсекундная пауза, затем она сменилась на длинный тонкий гудок, и Елизавета Михайловна едва не разрыдалась в полный голос.

— Говорили бы честно — просто спите еще, — со смехом ворвались в обитель интонации Ивана. — А я вылетаю. Эй, родители! Слышите? Двигаюсь по вашему вызову, хоть и не пойму зачем… Сейчас рейс посмотрю… Вот, 47-24 British Airways… Целую, встречайте. А то заблужусь…

Частые короткие гудки оповестили домработницу о том, что Кирсанов-младший повесил трубку. Аппарат отключился, и только красненький огонек призывно моргал возле дисплея, свидетельствуя о том, что принято одно входящее сообщение.

Рыдания, с которыми Лиза уже была не в состоянии бороться, вырвались наружу. Женщина опустилась в глубокое кресло и закрыла лицо ладонями. Ее не беспокоил тот факт, что всхлипывания могли быть слишком громкими. Кроме Голощаповой, в квартире больше никого не было, а стало быть, никто и не мог увидеть этой ее слабости. А даже если бы увидели, то что? В конце концов, она тоже живой человек и имеет право на душевные переживания.

— А в какой аэропорт? Ну да, конечно, Шереметьево… Благодарю вас…

Елизавета Михайловна за полчаса привела себя в полный боевой порядок. Оделась, причесалась и при помощи нехитрого легкого макияжа сумела скрыть на лице следы своей недавней истерики. Сейчас это была решительная и уверенная в своих поступках женщина. Ну, может быть, не до конца…

Выяснив по телефону все интересующие ее моменты, связанные с прибытием в российскую столицу Кирсанова-младшего, Голощапова аккуратно и бережно опустила трубку на белоснежный аппарат. В этот момент из кабинета на втором этаже отчетливо донесся мелодичный сигнал, также похожий на телефонный. Лиза встала из глубокого низкого кресла и поднялась по лестнице на верхний ярус. Дверь в кабинет погибшего Владимира Кирсанова была открыта, и Елизавета Михайловна переступила порог полутемного помещения.

Настойчивая, несмолкающая трель исходила из ящика письменного стола, расположенного возле забранного тяжелыми портьерами окна. Лиза потянула ручку ящика на себя, но тот не поддался. Она дернула сильнее. Результат остался тем же. Ящик был заперт на ключ. Благо дело, проработавшая в этом доме экономкой уже бог знает сколько лет Голощапова прекрасно знала, где и что находится. Отодвинув один из томов собрания сочинений Льва Николаевича Толстого на книжной полке, Лиза извлекла из глубины связку мелких ключей, вместе с ней вернулась обратно к письменному столу. Она отомкнула замок нижнего ящика и без всяких усилий выдвинула его наполовину.

Мобильный телефон лежал на самом видном месте. Елизавета Михайловна взяла его в руки и слегка повернула на свет. Подслеповато вгляделась в дисплей. Тот же самый номер, что высвечивался на стационарном аппарате полчаса назад. Ваня. Превозмогая себя и свою внутреннюю неуверенность, домработница потянулась указательным пальцем к зелененькой кнопке соединения. Она не успела ответить на звонок. Аппарат смолк так неожиданно, будто почувствовал, что его собираются активировать.

Голощапова уже собиралась задвинуть ящик, но тут ее внимание привлек небольшой желтый конверт, поверх которого до этого лежал мобильный телефон Владимира. Миниатюрная черная трубка плавно опустилась в боковой карман женского вязаного жакета, а освободившаяся рука Елизаветы несмело вытащила конверт из ящика и положила его на стол. Размашистым почерком Кирсанова-старшего на обороте было написано жирным красным фломастером: «ОЛЬГА! ЕСЛИ СЛУЧИТСЯ ЧТО-ТО, ВСКРОЙ ЭТО».

Морщинистые руки домработницы с проступающими под кожей синими жилками вен нервно затряслись и едва не уронили бесценную находку на пол. Ощупав конверт руками, Голощапова пришла к резонному выводу, что внутри находятся только бумаги. Возможно, в них и хранилась разгадка всего произошедшего в ту злополучную ночь. Первым желанием Елизаветы Михайловны было немедленно вскрыть конверт, но она воздержалась от этого безрассудного порыва. Содержимое, каким бы оно ни было, предназначалось не ей. Экономка медленно обошла комнату по периметру, затем решительно покинула ее и спустилась вниз, на первый этаж. Желтый конверт необходимо было перепрятать. Но куда? Вариантов была масса, но из них требовалось выбрать предельно оптимальный. Тайник должен быть таким, чтобы никому из посторонних и в голову не пришло там рыться.

Беглый осмотр квартиры не удовлетворил женщину. И она приняла совсем иное решение. Накинув на плечи темно-синий плащ и сунув под него конверт, Лиза покинула обитель Кирсановых. На лифте спустилась вниз, бережно прижимая локтем бесценную находку. Дыхание Голощаповой участилось, и она, прежде чем выйти в просторный холл жилого комплекса «Алые паруса» под бдительные очи швейцара, старательно взяла себя в руки. Справиться с волнением оказалось непросто, но Лиза сделала это.

Двери зеркальной кабины разъехались в стороны, и пожилая экономка Кирсановых шагнула в пустой холл. Знакомый ей дежурный швейцар находился возле стойки на боевом посту. Лиза, уверенно двинувшаяся к выходу, задержалась возле молодого светловолосого человека всего на мгновение.

— Добрый день, — вежливо обратилась она к швейцару. — Вы здесь, Мишенька, круглосуточно?

Широкоплечий амбал, окрещенный Мишенькой, расплылся в тупой и ничего не обозначающей улыбке. Доброжелательность к проживающей в комплексе женщине была, что называется, налицо. В прямом смысле этого слова.

— Взял несколько чужих смен, — доверительно признался он Голощаповой. — Перед отпуском. Деньги нужны, Елизавета Михайловна.

— Тогда понятно. — Лиза, уже выполнившая свой долг вежливости, продолжила движение по изначальному маршруту. — Я вернусь, подышу только…

Она вышла на свежий пьянящий воздух. Солнышко скрылась за хмурыми тучами, и в пространстве отчетливо запахло грозой. Елизавета Михайловна задрала голову вверх. Проливной дождь готов был разразиться в любую минуту. Напрасно она все-таки не захватила с собой зонтик. Голощапова плотнее запахнула на груди плащ и, быстро переставляя ноги, направилась в сторону гаража.

Верный «фольксваген-жук» дожидался ее на том же месте, где она и оставила его накануне.

Ожидание уже становилось невыносимым. Госпожа Виннер, рискуя потерять всякое терпение, заняла себя тем, что, расположившись за нижним торцом длинного стола для совещаний, постаралась углубиться в изучение бухгалтерских документов, высокая стопка которых располагалась здесь же, на столешнице.

Семирядин же нервно маячил вдоль стены, то и дело бросая нетерпеливые взгляды на сейф, первая дверца которого уже была благополучно открыта, а среднего возраста и телосложения смуглый слесарь в фирменном комбинезоне и защитных очках самоотверженно возился со второй. Вернее, внимание мужчины было сосредоточено на стыке этой самой дверцы и корпуса стальной махины. Мощная «болгарка» беспощадно вгрызалась в стойкий металл, и снопы искр разлетались в разные стороны.

Ангелина зажала уши ладонями, желая защититься от создаваемого в помещении металлического визга. Ухоженные руки женщины вернулись на стол лишь в тот момент, когда этот самый визг резко оборвался.

— Абзац ящику, — Слесарь отступил на шаг назад и опустил руку с выключенным инструментом вдоль тела. — Прошу рассчитаться, господа, с учетом неурочной работы в выходной день.

Семирядин остановился у него за его спиной и покрасневшими за истекшие сутки глазами внимательно ощупал стальную махину. Наконец-то, после всех этих тягостных душевных переживаний, после всех этих испытаний, они были близки к заветной цели.

— Открой сначала, — посоветовал он мужчине со смуглой кожей, испытывая крайнюю степень нервозности и азарта.

— Минут через пять, — невозмутимо ответил тот. — Надо, чтоб остыл.

Сдерживая нетерпение, Андрей опустился на стул с высокой спинкой рядом с Ангелиной и недовольно покосился на изучаемые ею бумаги. Вот уж чья внешняя беспристрастность и спартанское спокойствие вызвали у Семирядина неподдельное удивление. Госпожа Виннер вела себя так, будто все происходящее вокруг ни в коей мере не касалось ее лично. Вроде как все шло обычным, нормальным чередом.

— Это что? — мрачно буркнул временный владелец «Империи», кивнув на документы в руках женщины.

— Ерунда это, — поморщилась Ангелина и небрежно отшвырнула пару мелко отпечатанных листов на край столешницы. — Официальная бухгалтерия за прошлый квартал.

На пару минут в головном офисе крупной компании повисла напряженная пауза. Расшатанные нервы Семирядина не выдержали. Он резко вскочил на ноги и подбежал к остывающему сейфу.

— Да открывай же ты! — прикрикнул он на слесаря. — Будет тебе надбавка за выходной!

— Давно бы так, — удовлетворенно хмыкнул тот.

Без всяких проблем дверца отъехала в сторону, а вслед за ней в том же направлении переместился и слесарь. Андрей медленно подошел к распахнутому металлическому чреву. Обеспокоенный взгляд заскользил по пустым отделениям и полкам. Сердце Семирядина болезненно сжалось.

— Ч… что за ч-черт? — заикаясь, с трудом вымолвил он.

Быстро набрав необходимый шифр, Андрей открыл и небольшое боковое отделение в правом верхнем углу. Вытащил наружу какой-то пакет.

— «Копия завещания Кирсанова В.Л.», — прочел он вслух и тут же умолк, находясь в близком к шоковому состоянии.

— Сначала отпустите человека, Андрей Матвеевич, — подала голос Ангелина, неспешно поднимаясь из-за стола. — А уж потом… — Ее болезненно бледное лицо не выражало никаких эмоций. — Неприятности по мере поступления…

Звонок телефонного аппарата, расположенного рядом с госпожой Виннер, прозвучал в наступившей тишине как безжалостный и сокрушительный удар по оголенным нервам. Рука Ангелины небрежно подхватила трубку.

— «Империя», — коротко проинформировала женщина оппонента. Вслушалась во встречные слова и покосилась на Семирядина. Андрей же по-прежнему стоял возле сейфа и нервно теребил злосчастный конверт. Горечь, проступившая во рту, требовала немедленного принятия какого-нибудь спиртосодержащего напитка. — А кто его спрашивает? Мать?

Последнее слово Ангелины, произнесенное с нескрываемым сарказмом, выдернуло Семирядина из состояния прострации. Он подскочил на месте как ужаленный и резко развернулся в сторону своей сообщницы.

— Скажите — я умер! — заорал он, размахивая в воздухе руками и при этом еще свирепо вращая красными от напряжения глазами. — Нет меня! Нет совсем! И не будет! Никогда!

Однако Ангелина не стала вступать в полемику с матерью Андрея, резонно полагая, что та и так все прекрасно слышала из уст дико вопящего Семирядина. Женщина просто молча вернула трубку телефона в исходное положение.

— Можно колу?

Детский голос прозвучал откуда-то снизу. Молоденький стюард, облаченный в униформу британской авиакомпании, разносивший по салону бизнес-класса виски, водку, джин и прочие напитки, опустил глаза. Он почти уже прошел мимо пустой спинки кресла, не заметив того факта, что на сиденье удобно расположился двенадцатилетний мальчик. Ваня Кирсанов улыбнулся молодому человеку во весь рот и отложил в сторону книжку, чтением которой он был занят до настоящего момента.

— Да, пожалуйста.

Стюард любезно подал ему требуемый напиток и, дабы сгладить свою досадную оплошность, присел возле юного пассажира лайнера на корточки.

— И с кем вы летите, молодой человек? — вежливо осведомился сотрудник британской авиакомпании.

— Я один, — с достоинством ответил Иван.

— Действительно? — Стюард одобрительно покачал головой, демонстрируя тем самым восхищение поступком ребенка. — Храбрый мальчик… А что читает одинокий путешественник?

Кирсанов поднял книгу с именем автора на обложке, где значилась фамилия Уильяма Голдинга, и, вместо ответа, монотонно прочитал вполголоса:

— «…но и тогда свиная голова все равно стояла перед ним. Прикрытые глаза свиньи подернул безмерный цинизм взрослой жизни. Они убеждали Саймона, что все омерзительно…» — Мальчик остановился и выглянул из-за книги. Озорные глаза ожидающе и слегка лукаво уставились на стюарда. Тот тактично откашлялся в кулак, распрямился, и Иван с удовольствием отметил растерянное выражение на лице собеседника. Тот явно не знал, как следует расценивать услышанное.

— Если что-нибудь понадобится, я к вашим услугам, — буднично произнес он. — До кнопочки только дотянитесь.

Стюард двинулся дальше, но мальчик уже проворно выбрался из кресла и, вытянув руку, нажал эту самую кнопку. Молодой человек резко оглянулся:

— Что вам?

— Еще немножко колы, — попросил Кирсанов с улыбкой. — И шоколадку, если она входит в стоимость билета. Наличных у меня нет, только «Виза»…

Стюард кивнул в знак того, что он все понял, и принял заказ к сведению. Принципиальных возражений у служащего британской авиакомпании не было. Очередная бутылка прохладной кока-колы перекочевала с металлической тележки в руки отважного пассажира.

— «…Принадлежащий мне пакет акций ЗАО «Империя», составляющий тридцать семь процентов от основного капитала, право доступа к корпоративным и личным счетам в российских и зарубежных банках наследуются моим сыном Кирсановым Иваном Владимировичем», — монотонно зачитывал Семирядин официальный текст.

Ангелина находилась здесь же, в офисе, но ее сухощавая фигура была развернута к Андрею спиной. Облокотившись о подоконник, госпожа Виннер застывшим взглядом взирала на противоположные крыши домов и сплетение подворотен. При этом она манерно курила длинную дамскую сигарету, небрежно стряхивая пепел в горшочек с каким-то экзотическим растением, стоящий по соседству.

— «…до наступления совершеннолетия Кирсанова И.В., — продолжал негромко бухтеть восседавший в кресле руководителя «Империи» Семирядин, — все перечисленные права переходят его матери, моей жене Кирсановой Ольге Сергеевне, которая является главным опекуном сына и, как временный держатель контрольного пакета акций, исполняющей обязанности президента ЗАО «Империя» и всех подразделений, входящих в ЗАО. — Андрей откинулся всем корпусом на спинку кресла, принимая в нем едва ли не лежачее положение, и забросил обе ноги на край стола. Послюнявив палец, он перевернул очередную страницу. — Раздел третий. Движимое и недвижимое имущество…»

— Достаточно, — грубо оборвала его женщина.

Она буквально вонзила недокуренную сигарету в мягкий грунт цветочного горшка и развернулась всем корпусом. Ледяной взор окинул Семирядина с головы до ног. Вот уж поистине Снежная королева из сказки Андерсена. Только еще более разъяренная в своем праведном гневе и облаченная в современное одеяние.

— Более чем достаточно, — не стал спорить Андрей и швырнул бумаги покойного Кирсанова прямо перед собой. Листы, совершив в воздухе непродолжительные пируэты, разлетелись по кабинету и в хаотичном беспорядке осели на стол и на пол. — У меня все во рту и в горле пересохло.

— Только, пожалуйста, воздержитесь от выпивки, — сухо осадила его Ангелина, почувствовав настрой сообщника, и, прошествовав вперед, заняла место на стуле справа от Семирядина.

— Почему? — ехидно скривил губы Андрей. — Или моя мамочка делегировала вам свои надзорные функции?

При этом он просунул руку во внутренний карман своего широкого светло-коричневого пиджака и выудил на свет божий наполовину пустую стеклянную фляжку с коньяком. Лихо скрутил пробку, но приложиться потрескавшимися губами к стеклянному горлышку не успел. Женщина решительно перехватила его вскинувшуюся было руку за запястье. Ее сухощавые длинные пальцы, как тут же отметил для себя Андрей Матвеевич, были холодными и цепкими.

— Потому! — сказала она, будто ужалила. — Упиваетесь чуть что!

— Упиваюсь исключительно свободой от умного старшего партнера! — саркастически парировал Андрей и тут же сбросил цепкие пальцы Ангелины со своей кисти.

— Девять тридцать утра — не время упиваться!

— Я желаю лишь смочить воспаленную слизистую гортани…

Он сделал внушительный глоток, поморщился. Закусывать Семирядин не стал. Впрочем, так же, как и возвращать флягу во внутренний карман. Он достал пачку «Монте-Карло» и, выудив сигарету, бросил картонную упаковку на стол. Жестко провернулось колесико кремневой зажигалки, и отечное лицо Андрея окуталось клубами дыма. Он небрежно разогнал их рукой.

— Хватит юродствовать! — мрачно произнесла Виннер, оставив тщетные попытки воспрепятствовать сообщнику напиться. Она положила руки перед собой и сцепила пальцы в замок. — Мы достаточно мокрые! Мы тонем на, казалось бы, твердом месте!

Последующая реакция Семирядина огорошила женщину. Он энергично сбросил ноги со стола, намеревался уже было вспылить по поводу ее последних высказываний, но вместо этого вдруг неожиданно улыбнулся. Постепенно дебильная улыбка, которую имела честь созерцать Ангелина, перешла в еще более идиотское хихиканье, затем в хохот и в итоге в самое настоящее лошадиное ржание. Андрей откинулся на спинку кресла и ухватился руками за живот. Его тело сотрясал беспричинный и неоправданный приступ буйного веселья.

— Ну, Володенька! — выдавил наконец Семирядин сквозь смех. — Ну, молодец! Чутье феноменальное! Даже на собственную смерть! Как у волка матерого! Нет, ты на дату глянь, дракон в юбке! — Он мотнул головой в направлении разбросанных по помещению бумаг. — Дата — за неделю до блямса! Всех кинул! Гений!

Ни на какую дату Виннер смотреть не стала. Вместо этого она подалась всем телом вперед и отвесила не в меру веселому мужчине тяжелую пощечину. Даже кресло от такого удара слегка откатилось назад. Смех Андрея не прекратился, и женщина замахнулась вторично. Однако на этот раз он быстро и проворно перехватил ее жилистую руку и совершенно серьезно, без смеха произнес:

— Довольно, мадам.

Она попыталась высвободиться, но из этой затеи ничего путного не вышло. Хватка у ее сообщника оказалась крепкой.

— Довольно дрыгаться, я сказал, — с нажимом в голосе повторил Андрей.

Ангелина поморщилась:

— Синяки на запястье останутся…

Семирядин отпустил ее и устало уронил голову на руки.

— Хорошо бы, чтоб не след от удавки на моей толстой шее, — тихо произнес он.

— Вариант не исключен, — со змеиной злобой подхватила идею Виннер. — Слишком много вложено в мероприятие. Завоз продукта, нелегальная аренда холодильных площадей у военных. Целые подземелья стратегических запасов. Это миллионы и миллионы. Следовательно, мои клиенты будут… огорчены.

— Ай… — Семирядин махнул рукой. — Здесь Россия. Соберем правление, решим выпустить еще одну кучу акций. И тридцать семь процентов превратятся в пятнадцать-двадцать…

— Чушь, — выразила полное несогласие с его мнением Ангелина. — Нет ничего — ни учредительных документов, ни печати, ни счетов, оборотные деньги неизвестно где! Ящик железный есть. Пустой бронированный шкаф под названием «Империя» с копией издевательского завещания.

В этот момент Семирядина осенило. Он даже удивился, как эта столь простая и очевидная мысль не пришла ему в голову раньше.

— Значит, существует оригинал завещания. Пока не всплывший. — Он игриво подмигнул собеседнице, якобы позабыв о всех былых обидах. — Тут вот — адрес нотариуса. А нотариусы, как правило, любят жизнь во всем ее многообразии… Есть Ванечка, есть Ольга, — продолжал рассуждать Андрей. — Это вы, госпожа Виннер, в своей величественной надменности поторопились сбросить их с беговой дорожки. А надо работать в этом направлении. Быстро работать.

— Как можно работать, например, с полутрупом?

— Полутруп будем ставить на ноги, — серьезно заявил мужчина, принимая в кресле уверенную позу.

— Я просчитаю, что выгодней и вернее. Живой вариант или неживой, — начала было Ангелина, но оказалась в очередной раз прервана собеседником.

— Не считайте, хватит уже. Я сам прикину другой вариант. Женитьба на ней… Почему нет? Или — на нем, на и. о. президента.

— Какая женитьба? — недовольно откликнулась Ангелина. — Кому на ком?

— Моя женитьба. На Оленьке. У нас — давняя взаимная симпатия и общие гастрономические интересы.

Семирядин не на шутку раздухарился. Наверняка в этот момент он уже видел себя в черном свадебном костюме жениха, а лежащую в коме Кирсанову в роскошном белом платье невесты. Все это Виннер без труда прочла по его залоснившемуся от счастья лицу.

— Некрофилия какая-то, — презрительно заявила она.

— Нет-нет, погодите! — загорелся идеей Андрей. От радости, вызванной единственно правильным решением, он даже еще раз приложился губами к стеклянной емкости с коньяком и, вместо закуски, затянулся дымящейся ароматной сигаретой. — Иногда — надо. И мальчик нужен. Квартира Володи, наконец. Вдруг вся юридическая дребедень — там? В тумбочке лежит и дожидается… Вовик, конечно, умница — на зависть. Всегда таким был. Но его посмертная система обороны — так себе. Кто устоит против вашей с клиентами бульдозерной силы? Я не устоял, в говно превратился, — честно и откровенно признался Семирядин. — Остались ребенок и неподвижная женщина. Всего-то.

Ангелина с интересом взирала на захмелевшего от двух добрых глотков подельника. Вполне возможно, что только что высказанный им вариант — полная чушь. Но с другой стороны, все это было настолько абсурдно, что могло и сработать.

Женщина закурила и выпустила в потолок длинную струю дыма.

Состояние Ольги Кирсановой по-прежнему было стабильным, без каких-либо изменений. Врачи тоже не могли сказать ничего более определенного. Оля так и лежала на высоко поднятой кровати под капельницей, вот только многочисленные наклейки пластыря у нее на лбу, щеках и подбородке были убраны. Вместо них теперь виднелись небольшие заживающие ссадины. Змейки проводов соединяли тело с датчиками современной аппаратуры. Как и на момент прихода в эту палату Ангелины Виннер, тишину помещения нарушали жужжание, пощелкивание и редкие электронные писки.

Елизавета Михайловна, воспользовавшись раздобытым для нее Мошкиным разрешением, стояла возле кровати больной, отодвинув в сторону пластиковую занавеску. Женщина была в стерильном белом халате и медицинской маске. Она негромко разговаривала с находящейся в бессознательном состоянии Кирсановой, и голос Голощаповой при этом был неторопливым и почти спокойным. Она была на девяносто процентов уверена, что неподвижная Ольга, даже будучи в коме, слышит каждое произносимое ею слово.

— …А Владимира Леонидовича вчера уже и похоронили, — грустно поведала она. — Андрей все организовал и сделал, никого не предупредив, не дав попрощаться… Ну да Бог ему судья… Теперь мне в аэропорт надо, Ваню встретить. Он один-одинешенек на такое громадное расстояние летит. Страшно представить. Только я решила — пусть здесь будет. Права ли, нет ли — пусть. Может, он сядет рядышком, а вам легче станет. Ничего же до конца не изучено, вдруг поможет… Да и вы уж, Оленька, как-нибудь побыстрее очнитесь, чтоб сыночка не пугать. Я с вами и с безответной поговорить могу, а малышу услышать надо, что на поправку дело идет, что вы живы и вернетесь. Хорошо? Что еще? — Лиза призадумалась на секунду. — Деньги в доме пока есть, те, что на хозяйство мне оставили. Мы не пропадем, не волнуйтесь. И навещать будем. Спасибо, пропуск достали хорошие люди. Не пропадем, Ольга. Это я обещаю…

Она печально улыбнулась и слегка коснулась рукой бледных тонких пальчиков хозяйки.

Женя мягко надавил педаль тормоза, и машина остановилась. Он неспешно обернулся через плечо к расположившемуся на заднем сиденье Семирядину. Андрей энергично встряхнулся, прерывая ход своих невеселых мыслей, и потянулся к дверной ручке.

— Ты — никуда, — отдал он короткое и четкое распоряжение водителю. — Я быстро могу обернуться.

— Я никогда никуда, — бесстрастно парировал Женя, закуривая сигарету и извлекая из бардачка компактную книжечку сканвордов.

— Знаю…

Семирядин выбрался из уютного салона и решительно направился к больничным воротам. Его похмельный взгляд, ставший в последнее время нормой, выхватил на стоянке знакомые очертания «фольксвагена-жука». На мгновение Андрей остановился и недовольно поморщился с нескрываемым отвращением.

— О! И эта здесь! — сварливо проворчал он. — Тереза, мать…

Однако долго задерживаться на свежем воздухе новый владелец «Империи» не стал. Отерев пот со лба рукавом рубашки, Семирядин, посапывая на ходу, поднялся на крыльцо и зашел в здание больницы. Дорога была ему уже хорошо знакома, а потому до кабинета заведующего отделением Андрей добрался за считаные секунды. Он чисто для проформы дважды энергично стукнул костяшками пальцев по косяку и уже без прочих предупреждений о своем незваном визите толкнул дверь в апартаменты местного эскулапа.

— Игорь Карпович, вы слишком заняты? — Семирядин нацепил на лицо дежурную улыбку. — Или не слишком?

Доктор недовольно оторвался от изучения рентгеновских снимков и перевел взор на визитера. Сдернул с переносицы узкие очки, положил их справа от себя на столешницу и потянулся за сигаретами.

— И зачем эти паломничества? — не очень гостеприимно встретил Игорь Карпович размашисто шагнувшего к его рабочему столу Семирядина.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Андрей отметил, что ладонь заведующего была вялой и слегка влажной от пота. Он невольно вытер собственную руку о штанину.

— Вы должны ежедневно ощущать внимание, заботу, материальную заинтересованность, Игорь Карпович, — с ходу перешел к стандартной для него форме общения Семирядин.

Но эскулап не разделил его энтузиазма.

— Мне бы выспаться, — глухо произнес Игорь Карпович, закуривая и разгоняя рукой густые клубы дыма, зависшие перед самым лицом. — Просто поспать… А я ради нее дежурство это воскресное взял. Делается все, что надо, господин Семирядин. Внешнюю гематому черепную уже убрали, за внутренней понаблюдаем. И вы напрасно себя и нас нервируете.

— А нельзя интенсивней наблюдать? — не унимался Андрей. Садиться в кресло напротив собеседника он счел излишним, тем самым демонстрируя свою вечную занятость и катастрофическую нехватку времени. Дескать, заскочил всего на пару секунд в силу неподдельного беспокойства о самочувствии доброй знакомой. — Ну и в целом — терапию вести быстрее?

— Как? — хмуро поинтересовался Игорь Карпович.

Решение аналогичных вопросов для Семирядина всегда было одним и тем же.

— Могу только повысить гонорар, — предложил он с искренней улыбкой.

— Да не все деньги решают, Андрей Матвеевич!

Семирядин сразу как-то погрустнел.

— Ой, все, — с тяжелым вздохом признался он. — Или очень многое. Я, скажем, здоров сию минуту, а через день-другой могу оказаться мертвее мертвого. Без всякой предварительной симптоматики. И никакая ваша неврология с реанимацией не помогут… Ольга нужна!

— Стараемся. — Заведующий отделением развел руками.

— И кстати, — хлопнул себя ладонью по лбу Семирядин, будто только что вспомнил о выскочившем из его многострадальной головы важном аспекте дела. — Какую-то справку надо взять от вас, чтоб младшего Кирсанова в Москву из Англии вызвать.

— Так я дал вчера, — огорошил его своим ответом Игорь Карпович.

— Кому?

— Понятия не имею. Было указание с самого верха, из Минздрава. Хоть мы напрямую им не подчиняемся, но, сами понимаете, отношения портить не резон. Пришел мужик, здоровый как шкаф, и взял все необходимые справки и пропуск к больной — то ли для компаньонки, то ли для экономки. На чье имя пропуск — у старшей сестры записано.

— На чье имя, я и так догадываюсь. — От благодушного настроения Андрея не осталось и следа. Он сделался мрачнее тучи, а внизу живота появился какой-то неприятный предательский холодок. — А вот Минздрав со шкафом мне совсем не нравится. Подозрительный какой-то альянс.

Заведующий пожал плечами:

— Кому звонки чиновничьи понравятся?

— Это не звонки. — Семирядин больше обращался к самому себе, нежели к собеседнику. — Хуже. Это — звоночек… Пойду я, Игорь Карпович, — встрепенулся он уже через секунду. — Если что — в любой час суток… Вот телефоны.

Он положил на стол визитную карточку, но эскулап даже не притронулся к ней.

— У меня пять штук таких! — напомнил он строго и добавил: — Без моего приглашения больше не обрушивайтесь, Христа ради! Я психовать начинаю, а это — не для пользы дела.

— Клянусь — не буду. — Андрей воздел руки к потолку. — Но жду победных вестей. И конверт готовлю… Толстый-претолстый!

Игорь Карпович сокрушенно покачал головой. Некоторых людей переделать было невозможно. Так же как и их жизненные приоритеты.

— Лиза!

Голощапова уже выудила из сумочки ключи и собиралась было открыть дверцу «фольксвагена» со стороны водителя, когда чей-то голос прозвучал практически над самым ее ухом. Женщина не слышала, когда обратившийся приблизился к ней, а потому она, вздрогнув от неожиданности, невольно отступила на шаг назад.

— Фу! — облегченно выдохнула Елизавета Михайловна. — Вы меня напугали, Андрей.

Перед ней действительно стоял Семирядин в слегка помятой бежевой рубашке с воспаленными от бессонной ночи глазами и покрытыми наметившейся щетиной впалыми щеками.

— Даже не думал. — Андрей не улыбался в своей привычной манере. Напротив, взгляд его был холодным и недоброжелательным. — Кто документы брал, чтоб Ванюшку вызвать?

— Какая разница — кто? — Елизавета смело заглянула в его обесцветившиеся в последнее время глаза. — По моей просьбе.

— А зачем ты просила?

— Теперь я отвечаю за мальчика. — Экономка Кирсановых горделиво распрямила свою сухонькую спину и вскинула подбородок.

Семирядин собирался вспылить и показать зарвавшейся немолодой даме, кто есть кто, но вовремя сдержал этот необузданный и бессмысленный порыв. Интуиция подсказала Андрею, что таким образом от Голощаповой ничего не добиться, а усугубить и без того немажорную ситуацию можно было наверняка.

— Ладно, отвечай, — произнес он уже более миролюбиво и дружелюбно. — Только в позу балетную не становись и много на себя не бери… Правильно вызвала, извини за вчерашнее. Не в себе был. — Он виновато поскреб пальцами у себя в затылке и опустил глаза. — Рейс когда?

Елизавета попалась на эту нехитрую уловку.

— В двенадцать сорок, — буднично сообщила она Семирядину. — Времени почти не осталось, и заправиться еще надо.

— Нет, — покачал головой собеседник и бережно подхватил женщину под локоток. — На этом драндулете ты пацана не повезешь. Выходной, дороги забиты, хватит аварий. Садись к Жене… Вон он. — Андрей указал широким жестом на припаркованный в некотором отдалении свой собственный автомобиль с разгадывающим сканворды водителем за рулем. — Доставит туда и обратно.

— Я нормально вожу! — запротестовала Елизавета Михайловна.

— А какой-нибудь обкуренный кретин со встречной полосы — нет! — продолжал гнуть свою линию Семирядин. — Мальчиком рисковать не позволю. Женя — ас. Иди. А твой броневик я отгоню, подожду вас дома. Ключи только дай.

Андрей выставил вперед раскрытую ладонь, но Лиза все еще косилась на него с явным сомнением.

— Давай, давай! — подбодрил ее Андрей. — Не обворую, не бойся.

— Дорога, конечно, напряженная…

— И нервы. — Андрей решительно забрал из ее рук связку ключей, что уже не вызвало сопротивления со стороны экономки Кирсановых.

— И нервы, — согласно кивнула Голощапова. — Поэтому он может закапризничать.

— Кто?

— Мой «жук».

Семирядин рассмеялся.

— Да уж справлюсь как-нибудь, — заверил он владелицу допотопного авто.

— Но только бережно, аккуратно, — попросила Елизавета напоследок и уже без лишних пререканий зашагала к предложенному ей транспорту.

— Я все аккуратно делаю. — Семирядин уселся в «фольксваген» и без проблем завел капризный двигатель. — Ювелирно.

— Особо не гоните, Андрей! — крикнула Голощапова вслед выкатывающемуся со стоянки «жуку».

Кореец Женя, уже много лет проработавший бок о бок с Семирядиным, прекрасно понял происходящее без слов. Ему не требовалось для этого специальных пояснений босса. Достаточно было того, что он увидел отчалившего на «фольксвагене» Андрея и оставленную им на стоянке женщину. К тому же не так давно Семирядин заводил со своим подручным речь о возможном прибытии в город Ивана Кирсанова. На настоящий момент для нового владельца «Империи» это был самый животрепещущий вопрос. Ничто другое не заставило было Андрея Матвеевича любезничать и миндальничать с домработницей Кирсановых.

Женя выбрался из салона навстречу Елизавете и окинул ее пристальным взором с головы до ног.

— В Шереметьево, да? — поинтересовался он, бросая окурок себе под ноги и припечатывая его к асфальту носком дорогого ботинка.

— Здравствуй, Евгений, — тихо произнесла Голощапова. — Да, нам надо в Шереметьево.

— Значит, будем, — осклабился он и предупредительно распахнул перед женщиной заднюю дверцу автомобиля. — Взад садитесь. Сюда, взад.

Бывшую учительницу невольно передернуло от нелитературного слова, но поправлять водителя она не стала. В конце концов, не в таких они и близких отношениях состояли друг с другом. Кореец всегда казался Елизавете Михайловне подозрительным типом, живущим по каким-то своим, одному ему ведомым правилам.

Голощапова молча выполнила просьбу водителя и скрылась в недрах семирядинского автомобиля на заднем сиденье. Женя вернулся на свое законное место спереди и решительно повернул в замке ключ зажигания. Иномарка мягко заурчала, как обласканный хозяином маленький котенок.

Глава 10

За распахнутым окном спальни на втором этаже дачи от легкого ветерка покачивались близкие ветви дерева с желтыми и бурыми осенними листьями. Солнечные лучи, запутавшись в хитросплетениях листвы, создавали на стенах и потолке комнаты забавную игру светотени. Где-то поблизости ссорились птицы, и их беспокойный гомон наполнял округу.

Лавр резко открыл глаза и некоторое время тупо таращился в потолок, на зыбкую игру теней, пытаясь определить, где именно он находится. В последнее время такое нередко случалось с Федором Павловичем. С тех пор как нарушился привычный для него жизненный уклад, ушло в прошлое существование в окружении бритых качков с нечеловеческими именами типа Недорезок, Магнум и им подобными, Лавриков погружался в былую атмосферу исключительно в собственных сновидениях. В той прошлой жизни, которая сейчас, в сфере новых событий казалась ему скучной и неинтересной, у бывшего криминального авторитета не было рядом по-настоящему близких и дорогих его сердцу людей. Сейчас же он обрел родного сына, его тетку, да и верный Санчо стал Федору Павловичу значительно ближе по духу, чем был в том холодном и пустынном, как считал теперь Лавриков, особняке. Вот иногда ему и казалось, что все произошедшее с ним на поверку окажется не более чем сном, а то, от чего он избавился, — суровой реальностью.

Прохладная утренняя погода, присущая исключительно ранней осени, и птичий гвалт за раскрытым окном подействовали на новоиспеченного депутата Государственной думы благотворно. Он ощупал руками пространство под своим телом и обнаружил, что лежит не на мягкой двуспальной кровати, как это было прежде, а на стареньком диване, оставшемся, видимо, от предыдущих хозяев дачи. Стало быть, он проснулся там, где и должен был проснуться, согласно здравой человеческой логике.

Лавр повернул голову и уткнулся взглядом в стоящий у изголовья стул, на сиденье которого громоздились пара книжек, будильник, очки и бокал с каким-то доставленным Санчо питьем. Федор Павлович прищурился и внимательно вгляделся в стрелки на циферблате будильника.

— Чего?.. — охрипшим голосом спросил Лавриков неизвестно кого, ибо в комнате на втором этаже, кроме него, не было ни единой живой души.

Приподнявшись на локтях, Лавр шумно отхлебнул содержимое бокала, затем водрузил на нос очки с выпуклыми линзами.

— Двенадцатый час, что ли, да?! — недовольно пробормотал он, не в силах поверить в увиденное. По его даже самым смелым ожиданиям сегодняшний день не мог так прочно и основательно войти в законные права.

Федор Павлович сел на диване, стопы народного избранника мягко нырнули в теплые домашние тапочки. Затем он поднялся на ноги и накинул на сухощавое, уже далеко не молодое тело шелковый халат нежно-лилового оттенка. В таком обличье Лавриков и вышел в холл второго этажа. Ощущение складывалось такое, что в доме, кроме Лавра, никто не проживал. Полная тишина и запустение.

Он спустился по скрипучей деревянной лестнице вниз на первый этаж, призывно громко шлепая по паркету своими тапочками, и очутился в большой общей комнате, служившей на загородной даче чем-то вроде гостиной, из которой в разные стороны ответвлялись коридоры в прочие помещения.

— Это как так получается, граждане?! — громко спросил Лавриков в пустое пространство перед собой. — Двенадцатый час на улице, а в доме — мертвое царство? Это кто мне будильник заткнул?!

Он замер по центру гостиной и прислушался. Отвечать на его негодование явно никто не собирался. На даче по-прежнему царила тишина. Лавр нахмурился, но лишь для того, чтобы скрыть перед самим собой растерянное состояние.

— И вправду вымерли? — уже шепотом произнес он, озираясь по сторонам и пытаясь определить хоть что-нибудь такое, что свидетельствовало бы о населенности помещения. — Или разъехались, гады, бросили меня?

С душераздирающим скрипом распахнулась одна из дверей нижней комнаты, и этот факт заставил Лавра невольно вздрогнуть. Да, нервишки пожилого человека уже здорово расшатались. Пора принимать какое-нибудь успокоительное.

Взгляд Лавра наткнулся на вполне безобидную и неопасную для его жизни фигуру Александра Мошкина, который переступил порог гостиной. Санчо был облачен в необъятные семейные трусы с рисунками Микки-Мауса, болтавшиеся едва ли не у колен, и в майку с призывной надписью «I want you!». Он заспанно уставился на Федора Павловича и несколько раз энергично моргнул поросячьими глазками.

— Чего ты орешь? — буркнул Александр, с трудом перемещая во рту непослушный и еще не до конца проснувшийся язык.

— Я уже не ору, — честно признался Лавриков.

— Орешь, — стоял на своем Мошкин. — Только что орал на весь поселок. Соседи, наверно, в милицию уже звонят по факту изнасилования на нашем участке.

Лавр невольно скосил взгляд на футболку соратника. Нельзя сказать, что бывший криминальный авторитет в совершенстве владел английским языком, но даже он был в состоянии понять, что именно означает эта надпись из трех слов. Ему тут же представилась ужасная картина, как к ним на дачу врывается ошалелая группа захвата, состоящая преимущественно из здоровенных омоновцев, и окидывает свирепыми взорами находящихся в гостиной на первом этаже двух мужчин. Факт изнасилования для них налицо. Заявление соседей о слышанных диких воплях плюс надпись на майке Санчо. Лавра даже передернуло от внутреннего негодования.

— Мне какая-то сволочь будильник заткнула, — оправдался он перед Мошкиным. — Я на семь поставил.

Тот понимающе покачал головой. Сонливое выражение на лице Александра постепенно менялось на более присущее для него иронично-насмешливое.

— Я знаю имя этой какой-то, — заявил он без тени сомнений.

— Кто?

Коротенький вопрос Лаврикова прозвучал грозно. Ничего хорошего для человека, выкинувшего обсуждаемый фортель, он не предвещал. Настрой у депутата был решительный. Однако Санчо, как всегда, разочаровал его и не оправдал возлагаемых ожиданий. И все потому, что ответил предельно честно.

— Сам ты и заткнул, — небрежно пожал плечами Александр. — Будильник в семь надрывался, слышно было. Потом — бац, тишина.

— Но ведь все же проспали! — не унимался Федор Павлович. Он все еще свято верил в то, что в доме побывал проворный диверсант.

— Что конкретно проспали? — Интонации Мошкина мало чем отличались от тех, которые используют в разговоре психотерапевты при общении с душевнобольными людьми. — Зарю коммунизма?

Лавриков растерялся. Честно говоря, он и сам не знал, ради чего поднял такую бурю в стакане воды. В выходной день можно было позволить себе некоторые режимные поблажки. Не дрыхнуть, конечно, до обеда, но парочку часов накинуть сверх нормы не грех. Однако терять марку и признавать правоту доводов Александра Мошкина Лавр не стал. Перетопчется помощничек.

— Завтрак, к примеру, — выкрутился он из щепетильной ситуации спустя всего пару секунд. — Режим питания окончательно псу под хвост!

Едва Федор Павлович придирчиво высказался на этот счет, как из-за массивной спины Санчо грациозно для собственной не менее внушительной комплекции выплыла Клавдия. У Розгиной был вид вполне бодрствующего человека. Она быстрыми и уверенными движениями пальцев застегнула свой ситцевый халат и, обогнув Санчо, направилась в сторону «служебных» помещений, одним из которых, естественно, являлась кухня.

— Мы проспали первый завтрак, товарищи, — произнесла она, положив ладонь на дверную ручку и обернувшись к мужчинам через плечо. — А в воскресенье можно позволить себе и второй.

— Обязательно можно позволить, — машинально поддержал даму своего сердца Мошкин. Надо заметить, что он вообще редко когда перечил Розгиной в чем-либо. Соглашался с любым заявлением Клавдии беспрекословно. — Даже нужно позволить.

Она лучезарно улыбнулась ему в ответ, отблагодарив тем самым за моральную поддержку. Уже от одного этого Санчо затрепетал до самых кончиков пальцев.

— Так вот, до второго завтрака еще уйма времени, — известила Розгина своих домочадцев. — А если кто-нибудь будет меня торопить и дергать — переведу всех на самообслуживание из полуфабрикатов. — Улыбка стерлась с ее лица, и она небрежно мазнула взглядом по ссутулившейся фигуре Лаврикова. — Доброе утро.

— Добрый день, — парировал Федор Павлович.

Клавдия ничего не ответила на это ехидное замечание депутата, отвернулась и с гордо поднятой головой продефилировала в темный боковой коридорчик, в глубине которого спустя мгновение хлопнула дверь. Народный депутат и его преданный помощник некоторое время молча взирали в направлении, куда скрылась властная и решительная женщина. Затем мужчины переглянулись между собой. Взгляд Федора Павловича был осуждающим и недовольным. Мошкин не мог не заметить этого и, резонно полагая, что лучшая форма защиты — это нападение, безапелляционно произнес:

— Сурово, но справедливо.

Лавр криво ухмыльнулся. Никаких признаков подкаблучности он не переносил. Не нравилась Федору Павловичу и позиция Александра, которую он занял в последнее время.

— Можно подумать, вы поженились, — хмуро буркнул депутат.

Он повернулся вокруг собственной оси и направился к низенькому кривоногому дивану возле дальней стены, устало плюхнулся на него, вытянул ноги, а голову откинул на мягкую пружинную спинку. Санчо проследовал за боссом, но садиться рядом не стал, а навис над Федором Павловичем, как гигантская, мощная скала.

— Почему ты так можешь подумать? — полюбопытствовал Мошкин, взирая на недавнего крупного авторитета сверху вниз.

— Потому что — чуть что, так сразу ультиматумы!

Ответить на это Александру было нечего. Да он и не собирался вступать в неприятные для своего достоинства дискуссии. Вместо продолжения беседы с Лавром, он, сладко потянувшись, прошествовал к подоконнику и коротким нажатием большого пальца включил кассетник. Загородная дача наполнилась печальной арией из итальянской оперы. Санчо с трудом расположился на миниатюрной, в его представлении, табуретке, и та жалобно заскрипела под необъятной массой Александра. Ягодицы плотно обхватили сиденье и растеклись при этом в разные стороны. Расположившемуся на диване Лавру показалось, что резные ножки табуретки как бы выходили в четырех местах непосредственно из мягкого места Мошкина. Тот же, прикрыв глаза, стал ритмично покачиваться под льющуюся из динамиков музыку.

— Это у тебя физзарядка, Санчо? — ехидно спросил Федор Павлович, поднимаясь на ноги и подхватывая со стоящей рядом тумбочки толстую книжку в твердом переплете.

Лавр любил полистать что-нибудь на досуге для повышения эрудиции, но он принципиально не мог отдавать предпочтение какой-то одной книге. Куда больше ему импонировало читать сразу несколько произведений одновременно, хаотично чередуя их в течение дня. В этом, по его мнению, имелась некоторая прелесть и его, Лавра, индивидуальность. Неординарность характера, если хотите.

Санчо открыл глаза, смахнул нежданно-негаданно набежавшую сентиментальную слезинку и перевел взор на собеседника. Говорить о музыке ему всегда нравилось больше, нежели о своих романтических отношениях с Розгиной. Здесь он не стыдился собственных комплексов и открытого выражения чувств.

— Ага, — кивнул Александр. — Гимнастика души. В каждый новый день надо вступать не с воплями, а с поиском гармонии внутри себя и снаружи.

— Сам придумал? — Лавриков заложил книгу под мышку и поправил у себя на переносице немного съехавшие вперед очки.

Но Мошкин поразил его еще больше. Он без тени улыбки, с выражением стопроцентной собственной значимости заявил:

— Уяснил ценою горьких ошибок и бесцельно прожитых годов, за которые мучительно больно.

— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Федор Павлович, не в силах придраться к чему-то еще. Он до сих пор чувствовал себя немного неловко из-за утреннего нестандартного поведения. — А Федечка где?

— Дрыхнет наверняка, — вяло отреагировал Санчо, не прерывая своих нелепых гимнастических упражнений.

— Разбудить немедленно, — жестко распорядился Лавриков. — Спать до обеда вредно.

— Ну и разбудил бы.

— Это долгий процесс, а мне некогда.

С этими словами Лавр, обогнув сидящего на поскрипывающей табуретке Санчо, направился к выходу. Он уже распахнул дверь и ступил на покосившееся крылечко, как Мошкин с неподдельным любопытством окликнул его:

— Далеко собрался?

— Близко, — проворчал Лавр. — В садовый нужник. Поищу там… гармонию внутри и снаружи.

— Правильно, — на редкость спокойно и без всякого сарказма одобрил его решение Александр. — На природе. Под птичий щебет… Кайф! — Он картинно закатил глаза и тут же бросил уже в спину удаляющемуся от дома Федору Павловичу: — Если кто спросит, я за тобой занял…

Лавриков слышал слова соратника, но внешне никак не отреагировал на это. Сказать что-то Санчо, когда тот находился в подобном настроении, означало только одно: нарваться на очередную колкость. Мошкин редко оставался в словесном долгу. Это он только при посторонних выглядел молчуном, а среди своих, где он не стеснялся в высказываниях…

При виде подкатившего знакомого «фольксвагена» охранник гаража призывно поднял загораживающий проезд шлагбаум. Семирядин, слегка притормозив возле облаченного в камуфляж крепкого парня с густыми русыми волосами, опустил боковое стекло автомобиля и выглянул в образовавшийся оконный проем.

— Куда ставить это реликтовое насекомое? — с усмешкой вопросил он.

Однако охранник не оценил его грубого юмора. С постным выражением лица, лишенным каких-либо человеческих эмоций, парень указал широкой лопатообразной ладонью необходимое направление:

— Туда. Через три ряда, за вторым столбом…

Андрей сделал все в соответствии с этой выданной ему в устной форме инструкцией. Поставил «жука» на полагающееся ему по праву место, закрыл машину на ключ и направился к лифтовым кабинам. Нажал кнопку вызова.

В квартире покойного Владимира, где тот проживал со своей семьей, Семирядин бывал не однажды, но никогда прежде ему не доводилось самому открывать сложные дверные замки в обители компаньона. С ключами возникла небольшая путаница и вышла небольшая заминка, однако в итоге Андрей все же сумел проникнуть в интересующую его квартиру. Он осторожно прикрыл за собой дверь и задвинул внутреннюю щеколду. Несмелые шаги зашелестели по ковровому покрытию. Семирядину явно было не по себе, квартира «почившего» компаньона подавляла его сознание своим тяжелым безмолвием. Андрей замер в центре гостиной, и его взгляд неожиданно пересекся с беззаботным взором Владимира Кирсанова.

На пустой стене с рельефной штукатуркой красовался крупный фотоснимок: Владимир, Ольга и десятилетний мальчик между ними с веселыми и умными глазами. Эта семейная фотография явственно передавала ощущение комфорта и счастья мальчишки, с двух сторон зажатого в объятия родителей.

Семирядин прекрасно помнил, когда был сделан этот снимок. Более того, фотографировал именно он, Андрей. Воспоминания нахлынули на него сами собой. Но и слишком противиться им он не стал. Оля! Семирядин первым познакомился с ней. Во всяком случае, так ему казалось, и все последующие события попахивали откровенной несправедливостью.

Накануне столь великого для каждого русского человека праздника, как Новый год, Москва буквально стояла на ушах. Повсюду шла нешуточная подготовка, а вернее, уже завершающая ее стадия, отчего суета не стала меньше, а, наоборот, в значительной мере усилилась. 25 декабря столица сияла разноцветными огнями гирлянд, магазины фактически ломились, но, к сожалению, не от предлагаемых потребителю товаров, а от самих покупателей, выстраивающихся в огромные очереди в надежде приобрести что-нибудь стоящее для себя и своих близких.

Андрей Семирядин, расположившийся за рулем старенькой «шестерки» и неторопливо направлявший своего стального коня в сторону центра, горько усмехнулся, наблюдая всю эту картину, внешне смахивающую на наступление апокалипсиса. Так было каждый год, но он-то, Андрей, знал, чем все это закончится. Знали об этом и другие, но почему-то не отдавали себе полного отчета. Купить хорошие подарки никому не удастся, потому что их вовсе не существует в природе, Новый год пройдет, и от него не останется ничего, кроме головной боли и этих гирлянд, которые уже будут не радовать глаз обывателя, а скорее раздражать своим постоянным присутствием. Так тоже было каждый год.

Придерживая руль левой рукой, Андрей вытряхнул из пачки одну сигарету и вставил ее в рот. Потянулся за зажигалкой. Однако прикурить он так и не успел. Внимание Семирядина привлекла стройная молоденькая девушка лет двадцати или около того. Она стояла на перекрестке в ожидании зеленого огонька светофора и казалась погруженной в какие-то собственные приятные мысли. Приятными они были потому, что девушка слегка улыбалась. Подъехав ближе, Семирядин в первую очередь обратил внимание на то, что у незнакомки были голубые глаза. Такие, которые всегда нравились ему. Правда, в реальной жизни у него еще не было девушки с такими глазами. У него вообще не было никого, кроме девиц легкого поведения, а на цвет их глаз не стоило обращать особого внимания. В них все равно не было чистоты. А в стоящей на перекрестке особе она была.

Андрей невольно надавил педаль тормоза, и «шестерка» замерла в двух шагах от девушки. Не обращая внимания на холодный ветер, Семирядин склонился к соседней дверце и опустил боковое стекло.

— Вас подвезти, девушка? — предложил он, открыто улыбнувшись при этом.

— Нет, спасибо. — Она забавно повела плечиком. — Я живу недалеко. К тому же хотела прогуляться.

Светофор переключился, и незнакомка, завершив свое общение с водителем «Жигулей», двинулась через перекресток на противоположную сторону. Но Семирядин не мог себе позволить упустить такой шанс. Будто стрела Амура пронзила его сердце. Впрочем, это было преувеличением. Андрей в принципе любил женщин. Он заглушил двигатель, вынул ключ из замка зажигания и стремительно покинул салон автомобиля. Девушка уже пыталась скрыться за поворотом. Семирядин устремился за ней следом и благополучно нагнал незнакомку, когда та уже взялась за ручку двери продуктового магазина. Андрей опередил ее и галантно распахнул дверь.

— Прошу. — Он отступил в сторону.

— Благодарю.

Она зашла в переполненный магазин. Семирядин не отставал.

— Вы решили меня преследовать? — улыбнулась голубоглазая нимфа.

— Ну зачем же так грубо? — Семирядин пожал плечами. — «Преследовать». Я просто решил прогуляться вместе с вами. И поверьте, девушка, будь моя воля, я бы вот так бродил вместе с вами по городу всю свою сознательную жизнь. До тех пор, пока бы вы не привыкли ко мне, как к одной из неотъемлемых частей вашей жизни. Кстати, я до сих пор не знаю вашего имени. Меня, например, зовут Андрей.

Голубоглазая рассмеялась.

— Оля, — представилась она в ответ.

— Оля, — эхом повторил Семирядин, вроде как пробуя это имя на вкус. Мечтательно закатил глаза. — Божественное имя.

Девушка снова засмеялась. Парень казался ей забавным, но не более того. Внешние данные Андрея не располагали ни к чему более серьезному, чем дружба. Но не говорить же ему об этом прямо в лицо. Существуют определенные правила этикета.

— Андрей, вы только не обижайтесь. — Она слегка коснулась холодными пальчиками его руки. — Но я действительно хотела побыть сегодня одна.

Семирядин в знак капитуляции шутливо вскинул руки вверх и даже отступил на шаг назад, насколько ему позволила это сделать окружавшая их в магазине толпа.

— Как скажете, королева моего раненого сердца, — чуть ли не пропел он. — Я удаляюсь. Можно только последний вопрос?

— Какой? — Оля изящно поправила выбившийся из-под шапки белокурый локон.

— Как насчет номера вашего телефончика? — Андрей заговорщически прищурился. — Я мог бы позвонить вам, и тогда мы вместе отыскали бы свободную минутку в вашем забитом расписании.

Ольга смотрела в глаза собеседнику и продолжала открыто улыбаться.

— Вряд ли это понравится моему молодому человеку, — сказала она.

— О!

Андрей почувствовал, как болезненно сжалось его сердце. Красавица уже была занята. А есть ли где-нибудь в мире местечко и для него? Рядом с такой красоткой, например? Несправедливость. Кругом одна несправедливость.

Вежливо попрощавшись с Ольгой, Семирядин покинул магазин и вышел на улицу, вдохнул полной грудью морозный пьянящий воздух. Рука, к которой ненавязчиво прикоснулась Оля, до сих пор передавала Андрею ощущение нежных прохладных пальчиков. В другой руке Семирядина уже появилась пачка «Дюбека». Закуривая на ходу, отвергнутый молодой человек устремился к оставленной на перекрестке «шестерке».

Сашке стукнуло двадцать пять. Первый серьезный юбилей в его жизни. Оглянуться не успеешь, и уже будет тридцать. А чего он сумел достичь? По мнению Александра Курыкина, если мужчина не добился каких-либо существенных успехов к своему тридцатилетию, на нем смело можно было ставить крест как на несостоявшемся человеке. Потом жизнь уже идет на спад. Таково было его, Александра, сугубо личное мнение. Он никому не навязывал его, но сам верил в правоту собственной догмы. И вот уже двадцать пять.

Гостей собралось немного. Всего четыре человека. Курыкин не любил больших и шумных компаний. Его юбилей не должен стать исключением из правил. Он пригласил только двух своих самых близких друзей, Андрея Семирядина и Владимира Кирсанова. Володя обещал прийти с девушкой. Кто она такая, Александр не знал. Кирсанов и так-то был скрытным, а уж в том, что касается романтических отношений, — настоящий партизан на допросе. Известно было только то, что его обожаемую пассию зовут Ольга, и Владимир познакомился с ней более полугола назад. За это время он ни разу не счел нужным представить возлюбленной своих близких друзей. А вот сегодня отважился. Надо же! Семирядин сказал, что будет один. Куда приятнее, как он выразился, напиться до свинячьего визга, чем держать себя в рамках, опасаясь произвести неприятное впечатление на спутницу. Ну и конечно, Сашка пригласил к себе на день рождения Людочку. Свою Людочку, без которой уже не представлял дальнейшего существования.

— Ну что, ты еще не придумал, как нам обогатиться?

Первым явился Андрей и по привычке развалился в своем излюбленном кресле. В руках Семирядина уже покоилась откупоренная бутылка пива. Он делал неспешные глотки и с жадностью поглядывал на накрытый стол.

— Думаю еще, Андрюха, — отшутился Курыкин. — Все время думаю.

— Знаешь, я тут прикинул. — Семирядин сделал очередной глоток из горлышка и поскреб пальцами свой плохо выбритый подбородок. — А что, если нам в челночники подрядиться? Говорят, шмотки гонять из-за кордона сейчас самое благое дело. Навар неплохой и…

— Нет. — Александр покачал головой. — Не годится. Получится, что мы будем способствовать захламлению России заграничными тряпками. Они там не в цене, вот буржуи и радуются, что есть возможность использовать нашу страну как свалку для всякого никудышного барахла. Мне пойти на такой поступок патриотические чувства не позволят. Ты же знаешь.

— Ну да, — хмыкнул Семирядин. — Я и забыл. Только, поверь мне, в России и без тебя найдется навалом желающих захламить родину.

— Это их проблемы, — парировал Курыкин. — И совесть тоже у каждого своя. Есть мыслишка получше, Андрей, — таинственно произнес он и подмигнул товарищу.

— Какая?

Но Курыкин повел себя странно. Он почему-то решил поиграть в загадки.

— Мне не хотелось бы говорить об этом сегодня, — сказал Александр, останавливаясь перед зеркалом и приводя в порядок свою роскошную шевелюру, которой Семирядин всегда втайне завидовал. — День рождения и все такое… Обсудим в другой раз. Когда соберемся втроем. Ты, я и Володя. В более деловой обстановке, так сказать.

— Брось. — Андрей бесцеремонно сунул под кресло свою опустевшую бутылку пива и забросил ногу на ногу. — Хотя бы намекни.

Семирядин знал тонкости характера своего друга. Это не Кирсанов. Если Сашку распирало от какой-то новой идеи, то он горел ею настолько, что хотел поведать о своих планах всему белому свету. Очень заводной человек. Достаточно было лишь слегка подтолкнуть его к откровенному разговору.

Расчет Андрея оправдался. Курыкин повернулся к нему лицом, отшвырнул расческу в сторону и сделал несколько решительных шагов по направлению к сидящему в кресле другу. Глаза его при этом азартно блеснули.

— Продукты, — выпалил именинник на одном дыхании.

— Что продукты? — не понял Андрей.

Александр прошел еще немного вперед и сел на диван напротив собеседника.

— Продукты питания всегда будут иметь спрос, — пояснил он свою глубокую мысль. — Во все века. Так было раньше, есть сейчас, и так будет, Андрей. Люди хотят кушать. Все время. Постоянно. Закон жизни. Понимаешь, о чем я?

— Честно говоря, не совсем, — признался обескураженный Семирядин.

— Я хочу иметь свой собственный продуктовый магазин, — выпалил Курыкин и тут же тактично поправился: — Наш магазин. Мы ведь одна команда, верно? Ты, я и Володя. Разве не так?

— Так, — автоматически кивнул Андрей.

— Вот я и говорю. Мы открываем магазин. Один для начала. Затем можно будет подумать и о расширении. Если все пойдет гладко, конечно. Два, три магазина. Целая сеть в итоге. — Александр с каждым словом распалялся все больше и больше. В нем появился тот самый мальчишеский азарт, который Семирядин имел возможность наблюдать с самого детства. — И это наше, родное. Только на благо страны. Я даже название уже придумал. Поделиться?

— Поделись.

— «Твоя империя», — с чувством произнес Курыкин.

— А при чем тут империя? — снова растерялся Семирядин.

— Неужели не понимаешь? — искренне удивился Александр.

— Не понимаю.

Разнервничавшись от собственного пылкого повествования, Александр закурил. Густые клубы табачного дыма взметнулись под потолок и растворились в пространстве. Курыкин поднялся с дивана, прошел к подоконнику и взял пепельницу. Садиться на место не стал. Все так же с пепельницей в одной руке и с сигаретой в другой он принялся хаотично расхаживать по комнате, периодически огибая возникающий на его пути накрытый праздничный стол.

— Россия была великой державой, — пустился он в пространный экскурс по истории, чем еще больше озадачил собеседника. — Очень долгое время. Но лишь до тех пор, пока являлась империей. До прихода к власти большевиков. Потом империя рухнула и начался развал страны. Я собираюсь создать свою империю, пусть даже и в миниатюре, но она будет настолько функциональной, что поднимется на несколько порядков выше, чем все потенциальные конкуренты…

— Все это только мечты, Сашок, — оборвал его на полуслове Андрей.

Курыкин замер в центре комнаты и удивленно воззрился на друга, который в этот момент с нескрываемо скептическим выражением лица тоже закуривал сигаретку. Выходит, Семирядин не только не поддержал его инициативы, но даже и не понял ее толком.

— Мечты? — переспросил начинающий бизнесмен. — Это еще почему?

— Все это не так-то просто, — высказал свою точку зрения Андрей, глубоко затягиваясь. — При нашем-то уровне жизни. Как ты реально собираешься добиться всего этого? Ну, хотя бы создания первого действующего магазина? Поставки, лицензия, прочая белиберда…

На этот раз Курыкин вернулся на диван. Поставил пепельницу на подлокотник так, чтобы до нее мог при желании дотянуться и Семирядин. Цепко и пристально посмотрел в глаза старому другу, которого знал уже далеко не первый год.

— У меня уже есть определенные задумки, — признался он. — Я даже начинаю продвигаться в этом направлении…

— И ты ничего не сказал нам? — подозрительно прищурился Семирядин. — Ни мне, ни Вовке?

— Пока не о чем говорить, Андрей, — виновато улыбнулся Курыкин. — Это, так сказать, разведка боем. Пока. Просекаешь?

— Просекаю, — кивнул Семирядин. — А что за задумки? Просвети неуча.

Однако продолжить дискуссию именно сейчас, в эту самую минуту, им было не суждено. В дверь позвонили, и Александр, загасив сигарету, направился в прихожую. Пришла Людочка. Семирядин знал, как много это значило. В присутствии своей любимой девушки Курыкин менялся кардинально. Никаких разговоров о деле, о бизнесе. Для него существовала только любовь. Что ж, бог с ним. К разговору об империи в миниатюре они еще успеют вернуться. Андрей не шибко верил в успех этих безрассудных начинаний, но, с другой стороны, Курыкин был талантливым человеком. По большому счету он был способен совершить на первый взгляд невозможное. Посмотрим. Будущее покажет.

Минут через шесть явился и Кирсанов. Как и обещал, не один.

— Добрый вечер! — бодро провозгласил он, едва ступив на порог комнаты. — Позвольте вам представить, друзья, мою девушку. Это Оля. Прошу любить и жаловать.

Владимир отошел в сторону, и в первую секунду Андрей непроизвольно вжался в занимаемое им кресло. Девушка, стоящая рядом с его другом и облаченная в приталенный голубой костюм, состоящий из коротенькой юбочки и пиджачка, была ему уже знакома. Та самая голубоглазка, которую он повстречал однажды холодным зимним вечером на перекрестке в центре столицы. Оля! Да, это была она, прекрасная незнакомка, и сейчас, когда Андрей видел ее не в пальто и шапке, как в момент той встречи, она показалась ему еще более очаровательной. Стройные точеные ножки в крохотных туфельках на шпильках, высокий бюст и роскошные волосы. Какие это были волосы! Белокурые локоны обрамляли миловидное личико и струящимся каскадом ниспадали девушке на плечи. Андрей лихорадочно сглотнул и поднялся на ноги.

«Вряд ли это понравится моему молодому человеку», — сказала она тогда, и эти слова прочно засели в сознании Семирядина. Он вздрогнул. Канун Нового года. Пять месяцев назад. Владимир уже говорил, что встречается с кем-то. Стало быть, когда она вела речь о каком-то молодом человеке, имела в виду именно его друга. О, несправедливая судьба!

Андрей заставил себя улыбнуться, встретившись глазами с Олей.

— Кажется, мы уже знакомы, — произнесла она бархатным голоском.

Сердце Семирядина радостно забилось в груди. Значит, она помнит. Она тоже помнит ту встречу. А вдруг это что-нибудь да означает?

— Вот как?! — удивленно вскинул брови Кирсанов.

— Да, я имел такую честь. — Семирядин склонил голову в поклоне, приветствуя таким образом Ольгу.

— Ты ничего не говорила мне об этом. — Владимир нежно обнял свою возлюбленную за плечи и слегка привлек к себе, мягко коснулся губами ее щеки.

— Не мучай ее, Володя, — мгновенно пришел на помощь Ольге Семирядин. — В том знакомстве была исключительно моя инициатива. Я подкатил к понравившейся мне девушке, а она тактично отшила меня, сообщив, что у нее уже есть ты. Правда, я не знал, что это именно ты, — поправился Андрей. — Но безусловно был кто-то, кого, как я понял, юная особа безумно любит и не собирается менять ни на кого другого. Даже на такого красавца, как я.

Все присутствующие в комнате дружно рассмеялись, включая и Андрея, но он продолжал разглядывать спутницу Кирсанова. Ее смех показался Семирядину самым бесподобным на свете. Чистым и звонким. Оля в его представлении была настоящей богиней.

Гости и сам именинник расположились за столом, и Курыкин на правах хозяина сам разлил первую порцию шампанского. После тоста, произнесенного Семирядиным, наполненные до краев бокалы сошлись над столом с мелодичным перезвоном, и все выпили.

Второй тост произносил уже Кирсанов.

— Дорогой Саша! — начал он, поднимаясь за столом во весь рост. — Сегодня у тебя пусть и полукруглая, но весьма знаменательная дата. Я не оратор, но все же попробую выразить ту гамму дружеских чувств, которые переполняют мою душу. Мы знаем друг друга с детства, и, учитывая то, что ты на пару лет будешь постарше, не побоюсь отозваться о тебе как о человеке, служившем для меня все эти годы примером для подражания. Немного коряво сказал, да? Зато искренне. Мы собрались за этим столом, чтобы поздравить тебя, пожелать успехов в будущей жизни, как деловой, так и личной. — Владимир недвусмысленно покосился на сидящую рядом с Курыкиным Людочку. — И я хотел бы сейчас произнести один тост, который слышал недавно и который мне очень понравился. — Кирсанов откашлялся. — Саша, я желаю тебе, чтобы ты умер… — Молодой человек намеренно выдержал непродолжительную паузу, наблюдая за реакцией собравшихся, а затем с улыбкой продолжил: — И мы похороним тебя в гробу, сделанном из древнего дуба, который мы посадим завтра. Так что жить тебе, Саня, как ни крути, еще лет триста, не меньше.

Курыкин поднялся и с удовольствием чокнулся с другом. Остальные также присоединились к этому порыву и по общему решению выпили новую порцию шампанского стоя. Глаза Александра сияли. Что может быть лучше празднования дня рождения в кругу самых близких для него людей?

Семирядин покосился на Ольгу. Когда все вновь заняли места за столом, Кирсанов склонился к уху своей спутницы, прошептал что-то с улыбкой и в завершение страстно укусил ее за мочку уха. Оля зарделась. Андрей непроизвольно скрипнул зубами.

— Женишься? Ты?

Андрей расположился в только что оборудованном офисе в задней части магазина «Твоя империя». Курыкин сдержал слово и уже меньше чем через год после своего юбилея открыл в центре роскошный магазин. Семирядин не слишком интересовался, каким образом Александру удалось осуществить намеченное. Вернее, он пытался, но мало что понял во всех этих бюрократических проволочках. Кирсанов и он наравне с Курыкиным выступали учредителями частного предприятия, а затем Александр на правах директора назначил друзей своими замами.

В настоящий момент удачливый бизнесмен был занят новым проектом. А точнее говоря, продолжением старого. К уже открытому первому супермаркету Курыкин пытался присоединить и еще один, а старое детище временно оставил на Андрея и Владимира.

Кирсанов в тот день явился ближе к обеду. Лицо его сияло, как новенький рубль. Он был облачен в темно-зеленый костюм-тройку и точно такого же оттенка галстук. На ногах сияли начищенные до блеска модные туфли. Прямо с порога Владимир и ошарашил сидящего за рабочим столом друга потрясающей, на его взгляд, новостью.

— Да, женюсь, Андрюха. — Кирсанов пересек офис и с размаху плюхнулся на низенький диванчик возле окна. Пристроил в зубах сигарету. — Только что из ЗАГСа. Заявление подали. Регистрация назначена на семнадцатое число следующего месяца.

— Ты женишься на Ольге? — на всякий случай уточнил Семирядин, хотя ответ и так был очевиден.

Просто в душе Андрея еще теплилась безумная надежда. Ладони предательски вспотели, и Семирядин вытер их о брюки. Столь нервное движение скрывал высокий стол, и Кирсанов не мог этого заметить.

— Нет, на тебе, — засмеялся он. — Конечно на Ольге. Что с тобой, Андрей? Проснись.

— Да я не сплю, Володя.

Семирядин последовал примеру своего партнера по бизнесу и тоже закурил сигарету. Некоторое время они сидели в полном молчании. Владимир находился в состоянии радостной эйфории и строил радужные планы будущей личной жизни. Андрей же просто не знал, что сказать. За истекший год он уже успел смириться с тем, что Ольга никогда не станет его девушкой. Ее любовь к Кирсанову очевидна, они счастливы, и им не нужен никто, кроме друг друга. Однако в глубине души Семирядина еще теплилась призрачная надежда, что отношения Владимира и Ольги не закончатся ничем серьезным. Зайдут в тупик, так сказать. И молодые люди расстанутся. Сегодня эта надежда рухнула в связи с наметившейся датой свадьбы.

— А как наш бизнес? — осторожно поинтересовался Семирядин, выкурив, наверное, больше половины своей сигареты.

— А что бизнес? — вскинул брови Кирсанов.

— Он требует времени, сил, самоотдачи, наконец. — Андрей поднялся и вышел из-за стола. Хотел было сесть рядом с другом на диван, но передумал. Остановился возле окна. — А что происходит? Ты женишься на Ольге. Сашка тоже начинает поговаривать о свадьбе. Дескать, они с Людочкой подумывают о законном потомстве. Личная жизнь не позволит вам отдавать много времени работе.

— Ты не прав, Андрей. — Кирсанов выпустил в потолок мощную струю дыма. — Никто не собирается бросать дела. Семья — это семья, а работа — это работа. Не надо пытаться сопоставить то, что несопоставимо. В хорошем смысле этого слова, разумеется. То есть я хочу сказать, что одно другому не мешает. — Случалось так, что Владимир путался в своих мыслях и изречениях. Ораторские способности, как он сам сказал однажды, были у него неважнецкие. — Даже помогает, я бы сказал. Да ты сам бы все понял, Андрей, если бы предпринял попытку наладить и свою личную жизнь.

Семирядин резко повернулся. Тема личной жизни была для него наболевшей. К двадцати пяти годам он так и не сумел отыскать для себя достойную спутницу. Вернее, по каким-то причинам они не считали его достойным. А может, все дело в матери… Андрей был склонен думать, что последнее наиболее близко к истине.

— Ты же знаешь, — сказал он, скрывая излишнюю нервозность в голосе и жестах. — Моя драгоценная мамаша никогда не даст мне обзавестись своей семьей. Я всегда буду частью ее семьи. Такая уж судьба у меня незавидная, Вова.

— Перестань, — беспечно отмахнулся Владимир. — Ты вечно преувеличиваешь. Твоя мать гоняет лишь тех шлюх, которых ты периодически затаскиваешь к себе в постель. А вот если бы ты…

Кирсанов не договорил. Заметив, как страдальчески перекосилось лицо товарища, он понял, что лучше не развивать начатую тему.

Андрей отлепился от окна, подошел вплотную к расположившемуся на диване Владимиру и навис над ним, как беркут, всей своей огромной массой. Только сейчас Кирсанов обратил внимание, как здорово его друг прибавил в весе за последний год. А ведь он еще молод. Наметилось пивное брюшко, плечи стали более широкими, лицо округлилось. Диета бы ему точно не помешала.

— И ты ей решил подыгрывать? — грозно вопросил Семирядин.

— Кому?

— Моей матери, — жестко продолжил он, плотнее стискивая зубами сигарету. — Вы с ней что, сговорились, что ли?

Невзирая на обуревавшие друга эмоции, Кирсанов не смог сдержать себя и громко рассмеялся, запрокинув голову. Андрей подозрительно приглядывался к нему, не понимая, чем вызван столь необоснованный приступ веселья. Владимир же, отсмеявшись, склонился немного влево, подхватил со стола полную окурков пепельницу и поставил ее себе на колени. Загасил сигарету.

— Да у тебя совсем шарики за ролики заехали, Андрей, — вполне добродушно высказался он. — Думай, о чем говоришь. Чего ради я стану сговариваться с твоей драгоценной мамашей? Нет, я, конечно, уважаю ее, она прекрасная женщина, но никакого заговора против тебя нет. Поверь мне. Это просто ранняя паранойя. Не более того.

Кирсанов поднялся на ноги, одернул на себе пиджак и вернул пепельницу на прежнее место. Он неторопливо обошел стол, сел в кресло, которое прежде, до его прихода, занимал Семирядин, придвинул к себе какую-то стопку бумаг. Как показалось Андрею, это были составленные Александром списки новых поставок с указанием приблизительных цен. Семирядин уже взял себя в руки, осознав, что необоснованно вспылил и сам себя выставил в глупом виде.

— Ты уже решил, кто будет свидетелем на твоей свадьбе? — с праздным вопросом обратился он к Кирсанову. — Я или Саша?

Владимир оторвал глаза от бумаг и уставился на собеседника. Признаться, он уже задумывался над этой проблемой и даже, не в силах определиться самостоятельно, советовался с Олей. Женщина, как всегда, рассудила более здраво, нежели ее суженый.

Курыкин без пяти минут женатый человек. На свадьбу друга он, без сомнения, придет с Людочкой, и далее все его внимание, как это бывало и прежде, сосредоточится на возлюбленной. Семирядин же, напротив, будет один и куда больше подойдет на роль свидетеля, на плечи которого, как правило, ложится если не основной, то уж точно немалый груз ответственности. Кирсанов согласился с будущей супругой.

— Конечно ты, Андрей, — ответил он другу и компаньону.

В эту секунду Семирядин почувствовал себя очень счастливым.

… — Боже мой, ты такой ненасытный, — игриво проворковала Ольга, ласково прикасаясь пальчиками к мощной широкой груди Кирсанова. — Никак не подумаешь, что ты уже размениваешь свой четвертый десяток.

— Не надо о возрасте, прошу тебя. — Владимир откинулся на спину и уставился блуждающим взором в кристально чистое небо, уже понемногу начавшее окутываться предвечерними сумерками.

Кроваво-красный диск солнца медленно катился за горизонт, планируя совершить свой новый ежедневный оборот и вернуться уже утром на востоке во всем своем величии. Интимная близость с любимой женщиной на природе всегда доставляла Кирсанову наивысшее наслаждение. С этой целью супруги и уединились неподалеку от быстрой речушки на изумрудной поляне вдали от людских взоров. Сын остался на даче под присмотром Семирядина, обещая помогать дяде Андрею в приготовлении шашлыка. Владимир и Ольга не сомневались, что так оно и будет. К их возвращению изжаренное на костре мясо будет дразнить необыкновенным ароматом, и это ощущение будет вдвойне приятно от осознания того, что и Ванечка приложил свою руку к приготовлению ужина. Семья Кирсановых любила выезжать в гости к Андрею на его загородную дачу. Это позволяло им отвлечься от бытовых проблем и ненадолго избавить от своего присутствия суетный и шумный город.

Уже минуло более двух лет, как схоронили Сашку Курыкина. Однако, несмотря на то что организатор и создатель их бизнеса ушел в лучший из миров, «Империя» продолжала процветать. К настоящему моменту это уже была целая сеть магазинов, разбросанных, как паутина, по всему городу, полностью оправдывая свое громкое название, придуманное Александром в день своего двадцатипятилетия, и во главе корпорации вот уже два с лишним года стоял Владимир Кирсанов. Семирядин по-прежнему оставался на вторых ролях, то есть был заместителем директора. Если его и не устраивало такое положение вещей, то внешне он старался этого не выказывать. Вроде всем довольный состоятельный человек без лишней ответственности. Личная жизнь Андрея все еще хромала и, судя по его возрасту, рисковала доковылять таким образом и до глубокой старости. У Кирсановых же родился сын Иван. Наследник, как частенько, то ли в шутку, то ли всерьез, называл его Владимир.

— Пойдем? — Ольга приподнялась на локте и заглянула в глаза супругу.

Странное дело, они уже столько лет прожили вместе, а до сих пор умудрились не наскучить друг другу. Более того, Ольга была уверена, что ее с Володей любовь с каждым годом только крепчала. Им по-прежнему было хорошо вместе. А ведь случались в их семейных отношениях и ссоры, и серьезные разногласия. Впрочем, такое у всех бывает. На то она и семья. А любовь до сих пор жила в сердцах уже не совсем молодых людей. Возможно, причина была в том, что они рационально рассматривали вопросы своего супружества и личных отношений. Как правило, люди, вступая в брак, часто совершают непоправимую ошибку. Они целиком отдаются своей любви и, естественно, оказываются морально разбитыми, если эта любовь неожиданно покидает их сердца. Жить исключительно этим тонким чувством, возводя его на пьедестал и определяя как конечную точку всех стремлений, нельзя. Два любящих человека, которые решают, что им делать со своей любовью, обречены. Вопрос заключается в другом. Что им делать помимо любви, пока она у них есть. Так поступали Владимир и Ольга. И в этом была их основная сила. В этом был их пример остальным.

— Подожди. — Кирсанов с улыбкой схватил ее за запястье. — Я тобой еще не насытился.

— Ты просто зверь, — засмеялась Ольга.

— Я знаю.

— Андрей и Ванечка уже скоро отправятся на наши поиски, — выдвинула женщина весомый аргумент.

Однако и этому Кирсанов не придал должного внимания. Вместо ответа, он повернулся сначала на бок, а затем накрыл всем своим широким торсом манящее тело супруги. Ольге ничего не оставалось, как откинуться на покрывало. Владимир шумно втянул носом воздух, наслаждаясь ароматом ее рассыпавшихся волос. Ольга закрыла глаза. Не откладывая дело в долгий ящик, мужчина уже покрывал ее тело страстными и горячими поцелуями. Госпожа Кирсанова была в одном ярко-красном бикини, не способном скрыть от посторонних глаз ни единой достопримечательности ее совершенного тела. Владимир с удовольствием отмечал тот факт, что даже роды не испортили ее фигуры. Казалось, ее вообще ничто не в состоянии испортить.

С каждым поцелуем он опускался все ниже и ниже. Начал с белоснежной Олиной шеи, затем обласкал ее грудь, живот и двинулся дальше. Губы Владимира нежно и даже как-то осторожно касались ее стройных ног. Он достиг в своем эротическом турне даже кончиков ее пальцев на ногах. Оля негромко застонала от наслаждения.

— Что ты со мной делаешь? — томно протянула она.

— А что я делаю? — прошептал Кирсанов.

— Сводишь с ума.

— Это хорошо. Я к этому и стремлюсь. — Он облобызал ее ступни и поднялся на локтях. Все с теми же поцелуями двинулся в обратном направлении. — А то ты у меня и так слишком умная женщина. Я начинаю чувствовать себя в твоем присутствии ущербным.

— Хватит болтать глупости, — засмеялась Ольга и, к удивлению и большому разочарованию супруга, решительно отстранила его голову.

— В чем дело, милая? — шутливо нахмурился Кирсанов.

— На сегодня достаточно, Володя. — Она приподняла голову и чмокнула его в раскрытые уста. — В самом деле уже пора. Поверь, я хочу этого не меньше тебя, но нужно уметь соизмерять желания и возможности.

Владимир тяжело вздохнул. Как же она иногда бывала прагматична. Не подкопаешься просто. И вроде права во всем.

— Хорошо, — печально заключил он. — Давай вернемся на дачу.

Он перекатился на спину, затем опять на живот и уже с колен поднялся на ноги. На Владимире тоже не было ничего, кроме плавок и нательного крестика. Ольга невольно залюбовалась его атлетической фигурой. Затем энергично встряхнула головой, прогоняя наваждение, и по примеру супруга приняла вертикальное положение.

Собрались оба за две минуты. Дорога обратно на дачу уже не казалась такой веселой и романтичной. Нет, Владимир и Ольга не растратили, конечно, своего одухотворенного настроя, но тем менее всегда приятно идти в укромное местечко, где есть возможность остаться наедине друг с другом, нежели покидать его.

Шашлык, по части приготовления которого Семирядин не знал себе равных, действительно был давно готов. Иван весело раскачивался на качелях, дожидаясь возвращения загулявших где-то родителей. Ольга прямиком направилась к сыну и поцеловала его, присев на корточки. Кирсанов-младший проворно спрыгнул на землю и обнял маму за шею.

— Ты хорошо себя вел? — поинтересовалась она.

— Конечно, — не задумываясь, ответил мальчик.

Ольга ему верила. Еще не было такого случая, чтобы Иван и в самом деле вел себя плохо. Хорошие, теплые отношения в семье Кирсановых с юных лет прививали сыну то, что будет ему так необходимо в дальнейшей жизни, — правила хорошего тона. Даже не особо кривя душой, Кирсановых можно было назвать идеальной семьей.

Ольга направилась переодеваться, и сын увязался за ней. Андрей и Владимир остались наедине по соседству с дымящимся мангалом. Семирядин устало приземлился на скамейку перед врытым в землю широким столом. Кирсанов же открыл стоящую на тропинке машину и достал из нее свою одежду: светлые брюки и темно-синюю рубашку с короткими рукавами.

— Проголодались? — ухмыльнулся Андрей, косо наблюдая за манипуляциями своего партнера.

— Не то слово, — весело откликнулся Владимир.

Прошло уже так много лет, а Андрей до сих пор не мог в полной мере избавиться от тех чувств, что он втайне питал к жене близкого друга. Правда, внешне это никак не выражалось, и, естественно, сам Кирсанов ничего не знал об этом, но как же бывало тяжело оставаться тет-а-тет с собственными невеселыми мыслями. Андрей уже ловил себя на том, что по этой самой причине он все чаще и чаще начинал прикладываться к бутылке. Алкоголизм еще не успел развиться в полной мере, но Семирядин уже делал первые осторожные шажочки по направлению к данному, фактически неизлечимому недугу. Вот и сейчас он машинально подхватил со стола бутылку красного вина и лихо наполнил граненый стакан наполовину. Быстро осушил его. Владимир не заметил этого. Одевшись, он забрался в салон и, воспользовавшись зеркалом заднего вида, причесался.

Андрею не сложно было догадаться, чем занимались его друг с женой на свежем воздухе. При желании он мог даже представить эту картину во всех романтических деталях. Сердце, как это уже бывало прежде, болезненно сжалось. Почему всегда везет кому-то другому, а не ему? Есть ли в мире справедливость?

Семирядин набулькал еще полстакана вина, но на этот раз опорожнить его не успел. Из салона автомобиля вынырнул Владимир и удивленно уставился на партнера, оценивая его поспешные действия. Андрей натянуто улыбнулся.

— Садись, Володя. — Он тут же наполнил еще один стакан. — Я вот решил Сашку помянуть. У него день рождения через неделю. Мог бы быть, — добавил Семирядин.

— А чего ж раньше времени-то поминать? — Кирсанов сел рядом с хозяином дачи, но брать в руки стакан с вином не торопился.

— Душа запросила, — как можно небрежнее парировал Семирядин. — Присоединишься или как?

— Присоединюсь.

Владимир, внутренне поборов себя, потянулся к стакану. Не чокаясь, компаньоны выпили в память по усопшему другу. Первым расправившись с вином, Андрей искоса наблюдал за Кирсановым. Ему удалось добиться желаемого эффекта. Благодушное настроение друга испарилось. Пусть ненадолго, но все же маленькая победа лучше, чем ничего. Семирядин возликовал, но тут же устыдился этого своего поступка.

На крыльце дачи появились Ольга в легком летнем платье с глубоким вырезом и Иван.

— Уже пьянствуете? — беззлобно сказала она.

Владимир отставил пустой стакан и ринулся навстречу жене.

— Совсем чуть-чуть.

Он обнял ее за плечи, и Ольга машинально склонила голову к супругу. Опять этот дурманящий аромат ее волос. Владимир счастливо улыбнулся. Олина рука накрыла светлую шевелюру сына. Мальчишка радостно посмотрел сначала на мать, потом на отца и поплотнее втиснулся между ними.

Семирядин порывисто поднялся на ноги.

— Стойте, стойте, — распорядился он. — Главное — не двигайтесь.

— Что такое? — Ольга подняла на него свои небесно-голубые глаза.

— Я сказал, не двигайтесь, — повысил голос Андрей. — Неужели так сложно зафиксировать требуемую позу?

Он быстро подбежал к машине Кирсановых, распахнул заднюю дверцу и скрылся чуть ли не весь в недрах автомобиля. Теперь гостям видны были только ноги хозяина. Но они не шевелились. И так уже было понятно, что задумал Андрей. Оля и Владимир с улыбкой переглянулись. Семирядин вынырнул обратно с фотоаппаратом в руке.

— Еще секундочку внимания. — Подобным поступком Андрей хотел сгладить свои чувства, основанные на черной зависти, которой он и сам стыдился в глубине души. — Сейчас вылетит птичка. Просьба всем улыбаться.

Щелчок, и радостное лицо Семирядина выплыло из-за черного корпуса фотоаппарата. Кирсановы дружно рассмеялись, и в эту секунду Андрей невольно почувствовал себя частичкой их семьи. Может, и впрямь все не так плохо? У него есть близкие люди, которые всегда поймут и поддержат. Чего еще надо?

— Фото на память, — с пафосом произнес он и вернул аппарат на прежнее место в салон автомобиля. — Можете уже перестать обниматься.

Владимир послушно отошел от жены.

— А теперь к столу. — Роскошным жестом хозяин предложил всем занять свои места. — Шашлык стынет, господа хорошие.

— Остывший шашлык — это кощунственно, — выдал свою сентенцию Кирсанов, возвращаясь на лавочку, где они с Андреем минуту назад поминали Курыкина.

Иван гордо сел рядом с отцом и задрал подбородок. Владимир подхватил его и усадил себе на колени. Место Кирсанова-младшего тут же заняла его мать. Она тесно прижалась к супругу, несмотря на то что скамейка была вовсе не короткой. С четырьмя шампурами с нанизанными на них аппетитными, красиво зажаренными кусочками мяса подошел Семирядин. Ольга при виде такой картины сглотнула набежавшую слюну…

… — Как-то тоскливо тут стало без Ивана, — мрачно признался Кирсанов, наполняя свою рюмку и рюмку Семирядина душистым кремовым ликером. — Ты не находишь? Пустынно.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Андрей. — Наверное.

Мужчины сидели в гостиной первого этажа квартиры Владимира. Семирядин не первый раз уже навещал обитель друга в жилом комплексе «Алые паруса» и мысленно отмечал для себя, что у него появился еще один скрытый мотив для зависти. Удачно выбранное для жилья место, прекрасно спланированная и обставленная квартира. Впрочем, что ему мешало приобрести точно такую же? Нежелание подражать во всем Кирсанову? А в чем он ему подражает? Да ни в чем. Надо будет при случае хорошенько обмозговать этот вопрос. Но только не сегодня. Приятно было вот так сидеть за столом, ни о чем конкретно не думая, и наслаждаться льющейся из динамиков музыкой, которую до боли в сердце любила Ольга. Андрей знал об этом. Он так часто общался с Кирсановыми, что знал о них практически все. Вкусы, привычки.

Экономка Владимира и Ольги Елизавета Михайловна на скорую руку накрыла хозяину и его гостю на стол и удалилась на кухню. К чему мешать своим присутствием друзьям и компаньонам? Ольги дома тоже не было. Как объяснил Владимир, жена отправилась куда-то в город за покупками, а его с собой взять наотрез отказалась. Мотивировала она это тем, что он в магазинах — только лишняя обуза, а толку никакого. Что же касается Кирсанова-младшего, то родители отправили его неделю назад за границу. Ивану предстояло окончить престижный колледж в пригороде Лондона. Так решил отец. Любовь к бизнесу, как он говорил обычно, надо прививать с пеленок, а парню и так уже стукнуло одиннадцать лет. Пора взращивать достойную смену.

Семирядин сделал глоток ликера и невольно поморщился. Он не очень жаловал такие приторные напитки. В последнее время предпочтение он отдавал водке. Ну, на худой конец, годилось и крепленое вино. У Владимира же были иные вкусы. Замашки на аристократизм. Иначе не охарактеризуешь.

— Пора созвать совет директоров, — неожиданно переключился на тему о работе Кирсанов.

— Зачем?

— Мне не нравится сложившееся положение с акциями, — признался Владимир. — Слишком много их гуляет в руках посторонних людей.

— Посторонних людей? — прищурился Семирядин. — Ты шутишь? Все они директора наших филиалов. А значит — люди, преданные делу.

Кирсанов покачал головой. Рюмку ликера он опорожнил лишь наполовину и, отставив ее в сторону, потянулся к лежащей на краю стола пачке сигарет.

— Я в них не сомневаюсь, — серьезно произнес он. — Но считаю целесообразным укрепить контрольный пакет.

В душе Семирядина что-то невольно шевельнулось. Вроде как нехорошее предчувствие. Что еще задумал его компаньон? Не хочет же он кинуть в итоге и его?

— Смотри, Володя, тебе, конечно, виднее, — вяло ответил он. — Но как бы не вызвать лишнего неудовольствия у сотрудников. Нездоровую обстановку, так сказать.

— Не вызовем, — улыбнулся Кирсанов. — Достаточно грамотно построить беседу. Я уже кое-что прикинул для себя лично. Сориентируй народ на четверг. В первой половине дня.

Своим решением Владимир Леонидович будто подвел решительную жирную черту под данной темой, и Семирядин понял, что протестовать или давать партнеру какие-нибудь ценные советы сейчас просто бессмысленно.

— Хорошо, — качнул он своей уже совсем плешивой головой и, склонившись над столом и подцепив вилкой розовый кусочек балыка, с удовольствием отправил его в рот.

Только сейчас взгляд Андрея невольно сфокусировался на фотографии, висевшей в резной рамке на противоположной стене. За стеклом красовался тот самый снимок семейства Кирсановых, который Семирядин сделал у себя на даче. Как давно это было! Вот ведь странно, прежде он не замечал ее. Неужели был таким рассеянным и погруженным в какие-то личные проблемы?

— Давно здесь висит? — спросил он Владимира.

— Что? — Кирсанов был мыслями где-то далеко. Возможно, на предстоящем в четверг совете директоров.

— Фотография. — Андрей указал рукой на стену, привлекая внимание друга. — Она что, всегда здесь висела?

— Нет. — Хозяин дома, откинувшись на спинку кожаного кресла, сделал глубокую затяжку и пустил в потолок густой клуб дыма. — Она до этого у нас в спальне стояла, на прикроватной тумбочке, а как Иван уехал, Оля ее сюда перевесила. Говорит, здесь ей самое место. Приходишь домой и сразу с порога видишь лицо сына. Вроде как встречает он нас. На душе спокойнее становится. Не так волнуешься за него. Как он там, в этом Лондоне сейчас?

— Обживется, — спокойно парировал Семирядин.

Ему стало приятно, что тот сделанный им на даче снимок стал для его друзей такой важной семейной реликвией. Вроде как и сам Андрей руку приложил к их благополучию. Откашлявшись, он тоже взял сигарету и закурил.

В этот момент входная дверь отворилась и на порог шагнула Оля. Семирядин повернул голову. Боже, как же она прекрасна! Божественна!

— Привет, Андрюша! — Кирсанова улыбнулась.

— Привет!

Весь этот ряд разрозненных воспоминаний пронесся у него в голове за пару-тройку минут. Семирядин, внутренне переборов себя, решительно шагнул к стене, приподнял резную рамку фотографии и проверил, нет ли чего под ней. Потом он злобно сдернул само фото и бросил его на пол. От сокрушительного удара о плитку стекло разлетелось на мелкие кусочки. Зато этот звук придал незваному гостю решимости. Его взгляд сделался цепким и колючим, как лезвие зэковской заточки.

Семирядин приблизился к столу и поднял трубку радиотелефона, энергично пробежался пальцами по панели, набирая необходимый номер. Вызываемый Андреем абонент ответил после первого же гудка.

— Вы не могли бы минут через двадцать забрать меня из дома покойного «императора»? — обратился он в трубку без всякого приветствия. — Нет, только собираюсь устроить маленький шмон. А потом надо встретить юного наследника. Нянька вызвала, вернее, домработница. А встретим мы. — Он криво усмехнулся. — Благодарю, моя драгоценная фам фаталь…

Семирядин, не вдаваясь в дальнейшие дебаты, способные отнять у него уйму времени, нажал кнопку отбоя и, не возвращая трубку на ее прежнее место, тут же набрал другой номер. Дожидаясь ответа, Андрей оценивающим взором смерил деревянную лестницу, ведущую на второй уровень. Начать поиски, пожалуй, стоит именно с кабинета Кирсанова.

— Да, — откликнулась трубка в руках Семирядина голосом его водителя.

— Женя? — на всякий случай уточнил Андрей.

— Я, — бодро откликнулся тот.

Автомобиль Семирядина уже мчался по загородному шоссе, и корейцу приходилось одновременно и слушать собеседника, и не терять из виду полосу движения. Благо инструкции позвонившего босса не были продолжительными. Андрей Матвеевич был краток и уложился всего в полминуты. Не больше.

— Я понял. Сделаем, — лаконично отрапортовал Женя и засунул компактную трубку мобильника в карман пиджака.

После этого он тут же свернул с основного шоссе вправо, на более узкую примыкающую дорогу. Лиза, расположившаяся на заднем сиденье, с беспокойством огляделась. С обеих сторон к дороге, по которой продвигался их автомобиль, начали вплотную подступать лесопосадки.

— Куда это мы, Евгений? — спросила Голощапова.

Водитель не повернул головы в сторону любопытной пассажирки.

— Срежем немножко, быстрей получится, — небрежно бросил он через плечо.

— Самое короткое расстояние между двумя точками — прямая, — нравоучительно заметила Елизавета Михайловна, еще не успевшая основательно забыть свое преподавательское прошлое. Шоссе было прямым.

— Раньше бы сказали, — обезоруживающе улыбнулся Женя, покосившись в зеркальце заднего обзора. — Я никаких школьных правил не помню. Плохо учился.

Что-то не понравилось Голощаповой при этом в глазах самого корейца. Пока же она пыталась определить, что именно так насторожило ее, Женя уверенно бросил руль влево и с узкой дорожки, по которой они катили, свернул на заросшую травой просеку. Проехав по ней всего метров двадцать, он остановил автомобиль. Подобное поведение еще больше пришлось пассажирке не по душе. Женщина нервно заерзала на кожаном сиденье и беспомощно оглянулась по сторонам.

— Мне хотелось бы выяснить…

— Маленькая нужда, — оборвал ее на полуслове водитель, прикуривая сигарету. — Извините. Две минуты.

При этом он поднял боковое стекло, а затем вышел на свежий воздух и захлопнул дверцу. Елизавета Михайловна и глазом не успела моргнуть, как компактный брелок в руках корейца слабо пискнул, блокируя и все остальные выходы из машины. Женщина нервно сглотнула, а Женя уже торопливо зашагал к ближайшим кустам. Лиза энергично дернула на себя ручку правой дверцы, но никакого результата это, естественно, не возымело. Ключей в замке зажигания под приборной панелью тоже не было.

Голощапова откинулась на спинку сиденья и с неподдельной горечью усмехнулась.

— Боже мой! — прошептала она, обращаясь к самой себе. — Какая ты старая дура! Тебя провели, как на лохотроне! Как на лотерее с паленым утюгом около Выставки достижений народного хозяйства!

Она готова была рассмеяться от того, в какое безысходное положение угодила по собственной глупости. И наверняка сделала бы это, не будь все так печально. И больше всего Елизавету беспокоил тот факт, что самолет с Ваней Кирсановым в это самое время, может быть, уже заходит на посадку. Домработница в отчаянии обхватила голову руками.

Кореец Женя, как и предполагала запертая в салоне автомобиля пассажирка, не вернулся. Ни через две минуты, ни через три… Вряд ли он вообще теперь появится. Разве что к вечеру.

— Клавонька, — нежно и слишком уж деликатно обратился к своей возлюбленной Санчо. — Ножик справа надо бы, прости великодушно.

Повязав салфетку вокруг горла и аккуратно расправив ее со всех сторон, Мошкин внимательно наблюдал за сервировкой стола к утренней трапезе, руководила которой его обожаемая дама сердца. До сего момента он не спешил нарушить гробового молчания, повисшего в тесном кухонном помещении, не говоря уже о том, чтобы что-то советовать Розгиной. Александр прекрасно знал, как щепетильно Клава относится к критике в свой адрес. И к тому же очень нервно. В плохой день при ее дурном настроении Санчо рисковал схлопотать половником по голове или чем-то в этом роде. Однако сегодня, после бурной ночи и неземных ласк, женщина вроде бы была хорошо предрасположена к его персоне, к тому же любовь к этикету в последнее время очень активно проявлялась у помощника депутата.

Вот он и отважился на робкое высказывание, на всякий случай зажмурившись при этом и откинувшись подальше от Клавы на высокую спинку стула. Предосторожности оказались не лишними. Клавдия резко повернулась лицом к бойфренду и недобро прищурилась.

— Знаю! — недовольно выпалила она. — Но запуталась! Мог бы и сам, если такой этикетный!

— Конечно мог, — благоразумно согласился с ней Санчо, не желая вступать в лишний конфликт. — Но ты взялась. Зачем мешать?

Розгина криво ухмыльнулась и, встав перед Мошкиным во всем своем огромном величии, уперла кулаки в крутые бедра. Поза эта, как знал из личного опыта Александр, также не предвещала ничего хорошего. Он непроизвольно поежился и всей своей массой предпринял попытку вжаться в хлипкий скрипучий стул. Ничего путного из этого конечно же не вышло.

— В свое время, между прочим, я к тебе чувства испытала за внимание и обходительность, за умение приготовить, подать… Очаровать, наконец! — высказала свои претензии на этот счет Клавдия. — А теперь…

Она махнула рукой, так и не сумев подыскать качественного продолжения собственной тирады. Благо дело, Мошкин самостоятельно пришел даме на выручку в плане грозившего сойти на нет диалога.

— Не забывай. — Санчо улыбнулся и пришел к выводу, что наиболее благоприятное разрешение ситуации заключается в том, чтобы свести разговор к шутейной и непринужденной беседе. — Теперь я почти что госслужащий, бюджетник. А тогда вольным стрелком был. Эта разница не только на уровне зарплаты, но и менталитета.

— Человек при любой зарплате должен человеком оставаться, Санчо, — нравоучительно заметила Клавдия, но ее внутреннее неудовольствие высказанной вслух претензией значительно уменьшилось. Нехитрая уловка знающего свою подругу как пять пальцев Александра сработала. — А ты на глазах превращаешься в мужика, которому лишь бы зад пристроить, сидеть и ждать! Подай ему, прими и ступай прочь.

— Все не так, Клава! — искренне запротестовал Санчо. — Честное слово! После травмы во мне что-то изменилось. Полностью рецепты кулинарные из головы вылетели, к примеру. Такое бывает, я в кино видел. До травмы герой как герой, а после — бац! — он все на фиг забывает, и в нем открываются совсем другие способности.

Высказывая с умным видом всю эту ахинею, Мошкин продолжал теребить толстыми пальцами повязанную под горлом салфетку, отчего здорово смахивал на не в меру раскормленного грудного ребенка, играющего шаловливыми ручками со своим слюнявчиком.

— Какие, интересно знать, способности? — Внимание Клавдии вновь переключилось на сервировку стола.

— Случается, и паранормальные, — просветил ее Александр.

— Что значит «паранормальные»? — подозрительно прищурилась Розгина.

— Значит, ненормальные.

Женщина водрузила на стол огромное блюдо с котлетами и, прищурившись, внимательно изучила каждую черточку на широком, лунообразном лице своего кавалера. Санчо невольно отвел взгляд, уставившись куда-то под ноги.

— И у тебя они открылись? — полюбопытствовала Розгина.

— Черт их знает. — Мошкин пожал плечами. При этом он скосил глаза в направлении огромных женских ступней и любовно оглядел каждый принадлежащий им пальчик. Розгина почти всегда передвигалась по даче босиком, игнорируя всякий вид обуви. — Не все сразу, Клава. Ты же умная женщина, понимать должна. Способности могут проявиться в строго определенной ситуации. А мне, может, такая ситуация еще не подвернулась. — Его взгляд пополз выше по Клавдиным икрам до того места, где ноги уже скрывались под широким подолом домашнего халата. — Подождать надо.

Женщина заметила его похотливый взор и поспешила скрыться за периметром стола. Уж ей-то было прекрасно известно, с чего начинаются безудержные сексуальные порывы помощника депутата.

— Смотри, Санчо, — шутливо пригрозила она ему. — Я подожду-подожду, а потом… создам ситуацию — оглянуться не успеешь. Вполне нормальную причем. Какую в кино тоже часто показывают.

— Это какую? — прикинулся наивным деревенским пареньком Александр.

— Это когда баба — за дверь. И — прощай, прости, ты мой голубчик, — почти пропела Розгина.

Санчо прекрасно осознавал, что возлюбленная намеренно издевается над ним и вовсю старается показать собственную значимость. Розгина частенько делала так, периодически угрожая Александру разрывом отношений. Мужчина успел привыкнуть к этому нестандартному способу воздействия на него, а потому не отреагировал на слова Клавдии с должным испугом. Так или иначе, а эта знойная женщина была очарована своим кавалером не меньше, чем он ею.

— Но ты же не баба, Клавдия, — достойно парировал Санчо. — Ты — женщина.

Она стянула с себя кухонный фартук, раскрашенный в ярко-желтые тона, и повесила его на спинку ближайшего стула.

— Вот и увидишь, какая я женщина, — уже более озорно стрельнула глазками Розгина и мгновенно переключилась с праздной беседы на куда более насущные проблемы: — Так! Давайте есть, а то мне еще в город надо, на работу.

С этими словами она стремительно подошла к боковой стене и резко со всей силы постучала по ней своим пудовым кулачищем.

— Федя! — зычно провозгласила достопочтенная дама. — Федька, в конце-то концов! Сколько можно?!

Однако на ее призыв первым появился не племянник, а уже облаченный в домашний костюм, состоящий из нежно-розовой рубашки и спортивных штанов свободного покроя, Лавриков. Он спустился вниз по лестнице и прямиком направился к распахнутой двери кухни.

— Надо полагать, так звучит приглашение ко второму завтраку? — спросил он, окидывая взглядом присутствующих за столом.

— Это я не тебе ору, — призналась Розгина. — Это я Федора Федоровича поднять не могу. Садись, Лавр. — Женщина указала ему на стул с высокой спинкой во главе стола.

Лавриков послушно расположился на предложенном ему почетном месте. Ароматы простых домашних яств подействовали на него благотворно. Мгновенно проснулся волчий аппетит, а в желудке призывно заурчало.

— Интересно, чем можно заниматься всю ночь, чтобы глаз не продрать до полудня? — покачал головой Федор Павлович, уверенно хватаясь обеими руками за столовые атрибуты. Все согласно этикету. Нож в правую руку, вилку в левую.

— Шарил он всю ночь. — Санчо уже, не дожидаясь особого приглашения, навалил себе в тарелку целую гору картофельного пюре и сдобрил гарнир тремя паровыми котлетами. На завтрак Мошкин только разминался в чревоугодии для грядущего дня.

— Шарил? — переспросил Лавр.

— Ну, в Интернете, в смысле, — неохотно пояснил Александр, приступая к жевательному процессу. — По моей просьбе.

Как и предполагал в глубине души Санчо, его последнее заявление пришлось Лавру не по душе. Тот демонстративно нахмурился и смерил собеседника долгим взглядом. Однако и скрыть данный факт Мошкин не отважился. Если позднее Лавриков не из его уст узнает о действиях соратника по собственной инициативе, скандал будет куда более серьезным и с отягчающими последствиями. Уж это-то Санчо знал на все сто процентов.

— Ты своего собственного сначала заведи, а потом эксплуатируй в ночное время, — посоветовал народный избранник.

Мошкин притормозил свои энергично двигающиеся челюсти, сглотнул уже пережеванную пищу и, обиженно поджав губы, засопел в присущей для него манере, которая давно уже не удивляла никого из тех, кто знал Александра близко.

— Я со своей стороны делаю все возможное, — признался он почти шепотом и с опаской покосился на присевшую возле раскрытой духовки Клавдию. Благо та была настолько занята извлечением оттуда нового блюда, что не расслышала изречение бойфренда. — Так что упрек не по адресу. И не по возрасту, осмелюсь добавить.

Розгина распрямилась во весь рост и с большой сковородкой в руках вернулась обратно к столу. Поставила ее перед мужчинами и сняла крышку.

— Оладьи со сметаной, — проинформировала Клава домочадцев.

— Где сметана? — Лавриков повел носом, втягивая приятный запах.

— Сметана уже там. Оладушки в ней грелись.

Федор Павлович незаметно подмигнул Мошкину и нарочито отложил в сторону свое вооружение в виде ножа и вилки.

— Вообще-то я предпочитаю мед — отдельно, мух — отдельно, — с апломбом произнес он.

Однако зацепить Клавдию оказалось не так-то просто.

— Кухарку найми и предпочитай, — невозмутимо отбила она нападение в свой адрес и наконец-то расположилась за обеденным столом вместе со всеми.

— Съел? — усмехнулся Санчо.

Продолжить безобидную словесную перепалку трем обитателям тесной кухоньки не позволил Федечка. С заспанным лицом и все еще находящийся в некоей неземной прострации, он выплыл из глубины дома на звон посуды и вилок. Остановился на пороге кухни. Сладко потянулся. На юноше была одна лишь клетчатая рубашка темно-синего цвета, скрывавшая под своими длинными полами трусы. Никакой другой одежды на нем не было.

— Привет всем, — вяленько бросил парень. — Что на завтрак?

— Умойся, почисти зубы, потом мы тебе доложим текущий репертуар, — по-отцовски строго осадил его Лавр.

Федечка недовольно поморщился в ответ.

— Пап, не начинай ты дидактику с утра пораньше, — взмолился он.

— Какой «пораньше»?!

— Ну, попозже. — Не в силах подавить рвущуюся наружу зевоту, Розгин прикрыл распахнувшийся во всю ширину рот ладонью. — Умываться и чистить зубы гигиеничней после еды, — высказал он вычитанную где-то недавно сентенцию.

— А в трусах к столу являться гигиеничней, чем в штанах? — не унимался Лавриков.

На протяжении долгих лет не имея возможности реализовать на практике свои родительские чувства, Федор Павлович теперь активно наверстывал упущенное. Понимал эту его нехитрую политику и Федечка, а потому ничуть не обижался на отца за извечные нравоучения.

— На мне — шорты, — буднично отреагировал юноша и уже без дальнейших дискуссий на эту тему уселся к общему столу на единственное свободное место.

Клавдия сразу придвинула племяннику тарелку с оладьями. Тяжелую пищу вроде картофеля и котлет по утрам предпочитал только Санчо. Впрочем, Розгина знала, что ее кавалер и оладий успеет перехватить в добром количестве. Не меньше, чем остальные, а то, может, и в два раза больше.

— Пусть уж кушает. — Она, естественно, имела в виду в настоящий момент Федечку, а не Александра. Тот и так о себе позаботится. — А то снова остынут.

Ее добродушный и миролюбивый тон, с которым Клавдия редко обращалась к кому бы то ни было в доме, кроме племянника, заставил Лавра неодобрительно фыркнуть. Но от высказываний вслух недавний вор в законе воздержался. Некоторое время все четверо в полном молчании, следуя известной русской поговорке, были заняты насыщением желудков. Жевали, запивали и так далее.

Первым завершив трапезу, Федор Павлович утер губы салфеткой и внимательно уставился на сидящего напротив сына. Федечка без труда почувствовал на себе этот взгляд и ответно поднял глаза на родителя.

— Опять что-нибудь не так? — Юноша выдавил из себя робкую улыбку.

— Не, все так, — покачал головой Лавриков. — Спросить хочу. Можно?

— Можно, — великодушно разрешил ему Федечка.

— Нашарил-то много за ночь?

Розгин покосился на самоотверженно расправляющегося с продуктами питания Санчо и победоносно хмыкнул. Парня так и распирала гордость. Он даже был немного удивлен, что вопрос исходил не от обратившегося к нему ранее с просьбой Мошкина, а от отца и так запоздало.

— До фига и выше, — честно признался он, и мальчишеские глаза озорно заблестели при этом. — Целая буря вокруг этой «Империи». Шекспир.

Брови Федора Павловича рельефно изогнулись в удивленной гримасе. Он отложил в сторону салфетку и слегка наклонился вперед.

— Разве у нас империи остались?

— Я только одну московскую изучал.

Санчо тактично откашлялся. Он резонно предположил, что пришло его время вмешаться в дебаты и разъяснить боссу суть обсуждаемого вопроса. Признаваться в собственной инициативе, проявленной вчера, не очень хотелось, но похоже, что выбора у Александра не было. Федечка и так, сам того не подозревая, сдал сообщника по полной программе. Мошкин подавил вздох. Ладно. Так или иначе, все равно пришлось бы ставить Лавра в известность. Он облизал губы шершавым языком и повернул голову в сторону Федора Павловича.

— Лавр, мы вчера про торговую сеть толковали, — осторожно напомнил он собеседнику. — «Империя» называется. — Не желая дискутировать с Лавриковым на эту тему в гордом одиночестве, Мошкин поспешил подключить к разговору и Клавдию, попутно обратившись к ней с пояснением: — Там у хозяина покойного твоя одноклассница служила, Лизавета.

— Ну-ка, ну-ка, Федечка, — мгновенно заинтересовалась беседой женщина. — Выкладывай в деталях. Это очень важно.

Ее реакцию нисколько не разделил Лавриков. Напротив, она была у Федора Павловича прямо противоположной.

— Для кого важно? — спросил он раздраженно, повышая при этом голос на полтона.

— Для меня! — огрызнулась Розгина.

— Кажется, нам пора закрывать коммуну и разъезжаться по отдельным углам, — сварливо заявил Лавриков, но его интонации чрезвычайно обеспокоили заварившего всю эту кашу Мошкина.

— Езжай, господи! — поморщилась Клавдия. — Испугал… Пропадешь через два дня неухоженным.

— Можно подумать…

Однако очередную попытку Лавра войти в конфронтацию с домашними оппонентами прервал его собственный сын. Отодвинув в центр стола свою опустевшую тарелку, Федечка решительно и громко произнес:

— Тихо, родня! Не шумите. День надо начинать с положительных эмоций.

— Вот! — обрадованно высказался Санчо. — Одинаково мыслим.

— Только день кончается!

С этими словами Федор Павлович буквально испепелил взором подавшего так некстати голос Александра. Тот мгновенно стушевался и скромно потупил взгляд маленьких поросячьих глазенок себе в тарелку, уже заполненную оладьями.

— Зато ночью я совершил несколько чрезвычайно изящных взломов, — с радостной улыбкой продолжил Федечка, казалось не обративший внимания на возникшие за столом разногласия.

— Правильно, — сокрушенно покачал головой Лавриков. — Единственный сын — уголовник.

Розгин ехидно усмехнулся.

— В нашем УПК статей за хакерство нет, — парировал он. — Тем более я — без ущерба, из чистого любопытства.

— Федечка, кончай болтать и давай по теме! — поторопила юношу Клавдия.

— Я по теме, тетечка. — Парень намеренно тянул время, порождая встречное любопытство. Но и выговориться ему тоже хотелось. Чисто мальчишеский азарт. — Есть международная фирма с виртуальным офисом на Кипре — «Глобал миат продактс», кажется. Так вот эта фирма настойчиво хотела слиться с нашей магазинной империей. А «император», наверно, не хотел.

— Кирсанов? — уточнила Клава.

— Кирсанов.

— Откуда ты знаешь, что не хотел? — В голосе женщины засквозило неприкрытое недоверие.

Федечка откинулся на спинку стула и величественно скрестил руки на груди. Парень усердно изображал из себя всемогущего мага, способного по мановению волшебной палочки в умелых руках извлечь из пустого цилиндра белоснежного пушистого кролика.

— Судя по перекрестным ссылкам и фрагментам из зарубежных публикаций, — заговорил он с интонациями делового человека и бизнесмена в седьмом поколении, — в этом «Глобале» собрались не самые приличные люди. Скот покупали у фермеров подпольно — забитый и якобы сожженный во время эпидемий. Коровки там, телята, барашки. И — в глубокую заморозку, потом сюда — контрабандой, под видом гуманитарного транзита для Афгана. Все в грандиозных объемах.

Услышанное приятно удивило Мошкина. Он даже на пару секунд перестал жевать и растянул пухлые губы в улыбке.

— Не только у нас, значит, химичить умеют, — неизвестно по какой причине радостно присвистнул он.

— Наши с ними тоже достаточно подхимичили, — разочаровал его Федечка. — И еще. Если бы Кирсанов хотел слиться с «Глобалом» в любовном экстазе, он бы пожарно не переводил все средства из одного банка в другой, да еще с запретом доступа до особых распоряжений. Фактически он парализовал свою «Империю» перед самой гибелью. Его и убили. Не пойму только — по дурости или по уму.

— Была автомобильная авария, — не очень уверенно произнесла Клавдия, что вызвало у Розгина новую кривую усмешку.

— Таких случайных аварий не бывает, теть Клава, — нравоучительно заметил он, как человек успевший разобраться в жизненных сентенциях.

Разговор на стремительно развивающуюся тему был безжалостно прерван Лавриковым. Федор Павлович сделался мрачнее тучи в самую грозовую погоду и, шумно отодвинув стул по неровному паркетному покрытию, поднялся на ноги.

— Все? — хмуро поинтересовался он, обводя долгим взглядом всех троих оппонентов, собравшихся за прямоугольным кухонным столом. — Телепрограмма «Криминал» закончилась? Тогда сворачиваем самодеятельность.

Решение бывшего криминального авторитета было твердым и непререкаемым. Губы плотно сжались в единую линию, а глаза потеряли свой былой цвет.

Федечка покосился на отца снизу вверх.

— Что этот лозунг означает, папа? — спросил он.

— Ровно то, что означает. — Федор Павлович говорил резко и отрывисто. — Буквально. Больше никаких империй, взломов, паутин с перекрестными ссылками. Затеяна маленькая игра с реальными смертями.

— Имеется одна смерть, — осторожно напомнил Розгин.

— Лиха беда — начало, сыночка. — Давненько уже юноша не видел своего родителя в подобном настроении. — Жратва для России — вопрос всегда острый. Не телевизоры японские — «Рекордиком» перебьемся — и не электрояйцеварки… Жратва, от которой не откажешься при любом раскладе. Сам говоришь — масштабы аферы впечатляют.

— Весьма, — не стал оспаривать очевидное Федечка.

— А за впечатляющими масштабами обязательно стоят фигуры, тоже способные произвести впечатление.

Лавр знал, о чем заявлял сейчас во всеуслышание. За свою нелегкую и насыщенную событиями жизнь Федору Павловичу не раз доводилось сталкиваться с аналогичными ситуациями. Прекрасно понимал это и Санчо, но, опасаясь вспышки гнева со стороны Клавдии, предпочитал благоразумно помалкивать.

— Не карлики-исполнители из этого «Глобала», или как его там… — продолжал меж тем распаляться Лавриков. — Солидные пауки. Поэтому в банку к ним лезть за-пре-ща-ю. Я достаточно понятно выразился?

В помещении повисла напряженная пауза.

— Сдрейфил, Лавр? — Неожиданно прозвучавший в полной тишине голос Мошкина заставил Федора Павловича вздрогнуть, как от незаслуженно нанесенной пощечины.

Он перевел на ближайшего соратника изумленный взгляд, и в горле депутата появилась неприятная на вкус горечь.

— Санчо, — неспешно, но с ярко выраженной обидой произнес Лавриков. — Мы вышли из игры. И… Не ожидал такого упрека… От тебя…

После этого Федор Павлович резко развернулся и, не оглядываясь на домочадцев, вышел из помещения. Все трое прекрасно видели через раскрытое окно, как он спустился в сад и скрылся в тени деревьев. Санчо бросил в пустую тарелку столовые приборы и сдернул с шеи повязанную салфетку.

— И правда, — хмуро буркнул он себе под нос. — Саданул ниже пояса…

А Лавр уже, прошествовав в гордом одиночестве в дальний конец сада, тяжело опустился на врытую в землю скамейку за окрашенным в черный цвет столиком. Это местечко он часто использовал для того, чтобы наедине с самим собой поразмыслить о жизненных тяготах. А может, и радостях. В зависимости от ситуации и настроения. Вот только сегодня ему точно было не до ликования.

Федор Павлович выудил из кармана спортивных штанов мятую пачку «Беломора» и неторопливо закурил. По детской, почти забытой привычке он держал папиросу внутри ладони и морщился от попадавшего в глаза дыма. Искурить жиганскую папиросу новоиспеченный депутат Государственный думы успел лишь наполовину, когда его одиночество было нарушено. На противоположную скамеечку по другую сторону стола поочередно уселись его недавние противники в словесной дуэли.

— Прости гада, если можешь, — жалостливо протянул Санчо, шмыгая носом.

Лавр отмахнулся от соратника, как от назойливой мухи.

— Я все сказал, — грубо произнес он. — Чего надо?

— Лавруша. — Клавдия попыталась заглянуть в его блеклые старческие глаза. — А, Лаврик…

— Ну?

— Я не знаю ничего про аферы, игры, фигуры, — добродушным тоном молвила Розгина, опуская тяжелый, увесистый бюст на черный садовый столик. — Но там мальчик двенадцати лет остался. И мать его между жизнью и смертью. Сожрут их.

— Не сожрут, — буркнул Федор Павлович. — Кинут тысяч по пять-десять в месяц каждому на семечки. И — выживут, успокойся. Всех бы так жрали… Меня совсем другие мальчики беззащитные волнуют. По-настоящему беззащитные. Вы в какую-то «Империю» по глупости влезете, а мое дело — под удар.

— Пап, ну что ты, в самом деле? — подключился к разговору и Федечка. — Какая тут связь?

— Покрепче, чем в твоей паутине, сынок. — Густой сизый дым от тлеющей папиросы в руках депутата полностью окутал его лицо и скрыл от взоров прибывшей в сад делегации. — У нас все связано! Все на один коммутатор выходит! Так было и есть. И долго будет.

— А если я сам, — осторожно закинул новую удочку юноша, — совершенно независимо от тебя попытаюсь разобраться?

Лавр горько усмехнулся, и его высокий лоб рельефно прорезали несколько старческих морщинок. Он выпустил дым через ноздри, поморщился и бросил окурок себе под ноги. Притаптывать тлеющий уголек не стал, поднял печальный взор вверх, навстречу причудливо кудрявым облакам.

— Мне батюшка сказал: нет независимых! — огорошил неожиданным высказыванием собеседников Федор Павлович.

— Погоди, Лавр, — заморгал глазенками Санчо. — Какой еще батюшка?

— Поп! В духовники просится.

— Это что-то новенькое, — улыбнулся Мошкин.

Но Лавр уже вернулся к своей обычной манере общения, оставив в стороне излишние сантименты.

— Новенькое ли, старенькое — не разрешаю, и точка. — Для пущей убедительности он хлопнул кулаком по столу. — Свободны, господа, кроме Федора. — И, уже сфокусировав взор непосредственно на сыне, продолжил: — А ты бери сейчас мои данные и систематизируй на компьютере — сколько ребятни по скольку месяцев и лет в предварительном заключении гниют, какая статистика последующих приговоров, на какие сроки обвинительные… Процент заболеваемости, процент убийств и самоубийств, процент побегов и… так далее.

— Еще и «далее» есть?

— Граф не хватит, — заверил отпрыска Лавриков.

— Нет уж! — неожиданно запротестовала Клавдия, поднимаясь во весь рост и теперь взирая на сухощавого Лавра, как парящий в поднебесье коршун на потенциальную жертву. — Сегодня Федечка — мой. Твои тюремные проценты он и завтра посчитает, каникулы у него не кончились. А он мне в магазине нужен позарез. Единственный день, когда никто не помешает.

— Чего это вдруг? — недовольно отреагировал Федор Павлович.

Мало того что женщина вставляла ему палки в колеса по работе, так еще и лишила общения с сыном в предназначенный для этих целей выходной день.

— Не вдруг, а по необходимости, — сурово заявила Розгина. — Бухгалтерша как забеременела, так все запущено. Бесконечный токсикоз в отчетности. И без Фединого аудита я скоро сама на нарах окажусь.

Высказывание показалось Лавру забавным. Он невольно расплылся в улыбке, представив Клавдию в тюремной робе, гордо возлежащую на жестких нарах.

— Мы с Санчо будем тебя навещать, — клятвенно заверил он женщину. — И маляву пошлем, чтоб с авторитетами кушала.

Он громко рассмеялся, и даже Санчо, не удержавшись, позволил себе робкую, едва заметную улыбку. Вот только сама Клавдия не разделила веселья собеседника по этому поводу. Она свернула из пальцев фигуру в форме кукиша и, склонившись вперед, сунула ее Лавру под самый нос.

— Во! — громко произнесла она. — Не дождетесь! Федечка!

Она решительно зашагала по узкой дорожке вдоль яблоневых деревьев к домику. Федечка вопросительно взглянул на отца. Тот беспомощно развел руками в стороны.

— А я что? Тетя просит.

— Юноша! — тут же подхватил Мошкин. — Тетя просит.

Розгин уже было зашагал вслед за женщиной, но Лавриков проворно подался вперед и ухватил сына за руку.

— Но чтобы никаких… супермаркетов, — напомнил он сурово. — Чтоб даже в мыслях не было! Иначе всерьез накажу, как никогда не наказывал. Мне ваши головы пустозвонные на шеях нужны, а не в канаве придорожной… Коля где?

— В ночь уехал, — любезно подсказал гневному депутату Санчо. — Выходной законный у человека… Да я сам их отвезу, надежней так будет.

Последнее высказывание Александра заставило Лавра слегка растеряться.

— А я, получается, один останусь?

— Получается.

— Не привык я один. — Федор Павлович виновато потупился, сконфуженный тем обстоятельством, что ему приходилось признаваться близким людям в собственных слабостях.

— Да ладно, папа, — улыбнулся Федечка. — Не бойся. В тиши потрудишься над законодательной инициативой. А если хулиганы — кричи. Тут соседей вокруг туча. Прибегут, помогут.

— А если по шее? — Лавр шутливо замахнулся на потомка.

— На шее — голова, — невозмутимо отреагировал тот. — Твоя любимая часть моего тела. Сам только что говорил о ее бесценности.

— Засранец, иначе не скажешь, — резюмировал Лавриков. — И речь шла не о ее бесценности, а о ее пустозвонности.

— Это уже детали. — Розгин пожал плечами.

Они одновременно засмеялись, а спустя всего секунду к их веселью присоединился и Мошкин, ухая при этом, как филин.

Глава 11

Водители многих новомодных и, как им казалось прежде, достаточно быстрых иномарок с удивлением взирали на то, как стремительно и энергично обходил их хваленый автотранспорт на загородном шоссе черный «бьюик» выпуска шестидесятых годов. Разглядеть пассажиров в салоне было невозможно. Не позволяли тонированные стекла.

Сидящая же за рулем «бьюика» Ангелина Виннер, напротив, не обращала ни малейшего внимания на устремленные в ее сторону заинтересованные взгляды. Она пристально взирала на убегающую под колеса автомобиля недавно заасфальтированную трассу и, положив всего одну руку на руль, второй энергично размахивала в воздухе. Зажатая между пальцев тонкая дамская сигарета в опасной близости маячила перед лицом расположившегося справа на пассажирском сиденье Семирядина. Андрей, раздосадованный неблагоприятным результатом обыска на квартире покойного Кирсанова, приводил себя в приличное расположение духа при помощи баночного пива «Холстен». Сейчас он расправлялся уже со второй емкостью, небрежно отослав первую за окно в придорожную канаву.

— Не мог же он с собой таскать груду документов? — рассуждала вслух Виннер, продолжая хаотично жестикулировать.

Теоретически Андрей был согласен со своей сообщницей. Маловероятно, что документы были при Владимире на момент его смерти, в тот злополучный день, когда компаньон приезжал к нему в гости на так и не состоявшийся шашлык. Однако не стоило и исключать подобную возможность. Кирсанов мог только что оформить все необходимые документы и положить их, к примеру, в бардачок автомобиля. В некоторой степени подобный расклад был бы только на руку заговорщикам. Хотя…

— Существует масса укромных уголков, — криво ухмыльнулся Семирядин, высказывая вслух не самые оптимистические мысли, успевшие посетить его похмельную голову. — Банковские сейфы самой разной вместительности…

— Значит, у какого-нибудь Буратино должен быть золотой ключик, — резонно заключила Ангелина и уже с более мрачным выражением лица добавила: — Не оплавившийся, надеюсь.

Андрей не разделял ее надежд, прозвучавших в последних словах. Вот это уже было совсем некстати. Если в сгоревшем автомобиле, на котором ехали Владимир и Ольга, хранились не сами документы, а что-то прямо указывающее на их местонахождение, проблемы росли и множились на глазах. Каким образом теперь можно отыскать разгадку? Обратиться за помощью к какой-нибудь ясновидящей? Семирядин сильно сомневался, что это поможет. Да и глупо как-то.

— Знать бы еще, где холст с нарисованным очагом, — вымолвил он в итоге и с чувством приложился губами к жестяной банке пива.

В салоне автомобиля повисла непродолжительная пауза, которую госпожа Виннер заполнила несколькими короткими затяжками. Табачный дым повис в салоне тяжелым смогом, но женщина почему-то не спешила открывать окно.

— Как противно спотыкаться на таких детских глупых детективных трюках! — посетовала она и чуть повернула голову к своему попутчику. — Вы нашли нотариуса?

— Чего его искать? — Семирядин громко и некультурно рыгнул. Присутствие рядом дамы не остановило его природных позывов. Да и стоило ли считать сидящую справа особу дамой? — Возьмем мальчика в оборот, потом я и нотариусом займусь.

— Нотариусом займусь я сама, — огорошила его Ангелина.

— Почему?

Она презрительно фыркнула и ткнула окурок во встроенную под приборной панелью пепельницу.

— Потому что вы — слабенький, Андрей Матвеевич.

Болезненное самолюбие Семирядина было безбожно ущемлено. Он сделал еще один внушительный глоток, осушив тару до дна, и с усмешкой покосился на собеседницу.

— Зато из вас сила так и брызжет, — презрительно вымолвил он. — Если называть силой бабью озлобленность.

Ангелина отреагировала на эту колкость весьма спокойно.

— Будем считать, что обмен любезностями закончен, — сухо ответствовала она.

Женщина еще сильнее вдавила педаль газа в пол, и «бьюик», свирепо заурчав, прибавил обороты. До аэропорта оставались считаные минуты пути.

— Нет, ты не просто дура, а дура в квадрате! — Елизавета Михайловна в сердцах постучала себе по лбу согнутыми костяшками пальцев.

Очередная попытка открыть дверь машины Семирядина изнутри не увенчалась желаемым успехом. Женя тоже не спешил возвращаться к покинутому им авто, и Голощапова уже в сотый раз, наверное, бросила обеспокоенный взгляд на циферблат часов, вмонтированных в приборную панель. Нервы женщины начинали сдавать. Ваня вот-вот должен ступить на российскую землю в Шереметьевском аэропорту. А она сидит здесь в запертой машине посреди какого-то лесочка абсолютно беспомощная.

И тут совершенно неожиданно и своевременно пришло радикальное решение. Елизавета Михайловна, сама удивившись, как это ей раньше не пришел в голову столь простой и в общем-то обнадеживающий вариант, судорожно стала рыться по карманам своего летнего плаща. Наконец она обнаружила то, что искала. Маленькая трубка мобильного телефона, прежде покоившаяся в рабочем столе Кирсанова-старшего рядом с загадочным желтым конвертом, все еще была при домработнице. Подрагивающий от волнения палец заскользил по кнопкам на корпусе мобильника.

— Еще бы понять, как вызвать последнего звонившего, — пробормотала Голощапова. — «Меню»… Жмем «меню»…

Сообразительной женщине удалось правильно выполнить все необходимые комбинации. Уже через несколько секунд в кармане молодого Кирсанова раздалась трель его собственного аппарата, подаренного некогда отцом.

В этот момент мальчик, уже слегка оробевший, покинув борт доставившего его в столицу лайнера, стоял в очереди к одной из таможенных выгородок с суровым пограничником. Ему так и не приходило в голову подходящей мотивации того, что никто не соизволил встретить его у трапа. Звонок в кармане заставил Ивана с облегчением улыбнуться. Он поспешно достал свою трубку и сверился с определителем номера.

— Да, я уже здесь! — счастливо бросил он во включенный аппарат, но мальчишеское лицо тут же помрачнело, едва он услышал голос собеседницы. — Лиза? Ты встречаешь? А почему не отец, не мама? — Последующие слова экономки вызвали в нем еще большую растерянность. — Как — никто не встречает?

— Только не волнуйся, ладно? — сбивчиво тараторила оппонентка. — У тебя есть ключи от квартиры?

Иван откровенно силился понять, чего именно от него добиваются и что это за странные шарады, но не мог.

— Да, но… — пролепетал он, однако Лиза уже перебила его новыми инструкциями:

— Спросишь у дежурного внизу, в холле. Если в квартиру кто-нибудь прошел — сам не входи, дождись меня за домом, в ротонде на берегу.

— А как я до дома доберусь, Лиза? — испуганно спросил Кирсанов. — Я сам никогда не ездил отсюда. И не знаю, как это делается!

Невидимая ему домработница тут же взяла себя в руки и постаралась придать голосу как можно больше спокойствия.

— Это совсем не страшно, мальчик, — ласково проворковала она. — Страшнее, если на выходе ты увидишь дядю Андрея. Не приближайся к нему ни в коем случае! Нельзя, чтоб он тебя заметил! Понимаешь? Алло, Ванечка! Ты слышишь?

Иван нервно сглотнул. Его беспокойство с каждой секундой только усиливалось.

— Слышу. И не понимаю, — признался он почти со слезами на глазах. — Ничего не понимаю, тетя Лиза…

— Потом! — снова перебила мальчика Голощапова. — Потом объясню. Ты мне поверь. Ничего не бойся. Только дяде Андрею не попадись! А сейчас запоминай, как ехать на общественном транспорте…

С минуту, наверное, или чуть больше Ваня напряженно слушал сбивчивые объяснения Елизаветы Михайловны. Одновременно с этим он поднял руку и подал паспорт пограничнику в будке. Тот раскрыл удостоверяющий личность документ и, чуть приподнявшись на цыпочках, скептически оценил двенадцатилетнего юнца с телефонной трубкой.

— Деловые, — проворчал он. — С пеленок. — Но необходимый штамп в паспорте все же поставил.

Лиза завершила инструктаж, и Иван, попрощавшись с ней, выключил мобильную связь, забрал документы и двинулся дальше к таможенному контролю. Возле стоек толпились встречающие. Растерянный и, невзирая на все увещевания домработницы по телефону, до сих пор немного напуганный Кирсанов-младший остановился на мгновение за высокой массивной колонной рядом с транспортером выдачи багажа. Его взгляд хаотично заметался по многоликой толпе. Определить в этом пестром разнообразии людской массы необходимого человека была крайне тяжело. Улыбающиеся лица встречающих сменяли друг друга, и у Ивана невольно закружилась голова.

Он оперся спиной на колонну, и в эту самую минуту как раз сумел узреть то, что требовалось. Немного поодаль от всех остальных за турникетами стоял Андрей Семирядин. Рядом с ним расположилась незнакомая Кирсанову женщина с темными волосами и холодным, как айсберг, лицом. Она слегка наклонилась к внешне помятому и небритому компаньону отца и что-то сказала ему на ухо. Семирядин ответил спутнице в грубой и резкой форме. Мальчик сумел определить это по выражению лица дяди Андрея.

Все увиденное воспитаннику лондонской школы-пансиона очень не понравилось. Странные слова Лизы также не выходили из головы. Чуть наклонившись и спрятавшись за спинами тех, кто уже встал в очереди на повторный таможенный контроль, Иван быстро проследовал к дальнему крайнему «зеленому коридору». Расстегнул единственную дорожную сумку и приостановился возле таможенника.

— Можно?

С этой точки, как определил для себя Кирсанов, ни Семирядин, ни темноволосая женщина, стоящая рядом с ним, не могли его увидеть.

Таможенник небрежно махнул мальчику рукой. Дескать, проходи и не задерживай очередь. Иван так и сделал. Миновал доброжелательного мужчину в форме и оказался по другую сторону стояка. Толпа народу позволила ему проскользнуть незамеченным. На всякий случай он еще раз обернулся через плечо.

Дядя Андрей обеспокоенным взором оглядывал прибывших и явно нервничал. Точно такое же поведение было и у его спутницы. Мелкая дрожь прокатилась по щуплому телу Ивана Кирсанова.

— Проезд оплачиваем, молодой человек.

Хмурая и, по всему видать, здорово невыспавшаяся сегодня кондукторша, с ярко окрашенной в рыжий цвет копной непослушных жестких волос, остановилась возле восседавшего в глубоком кресле автобуса-экспресса Ивана. Мальчик буквально тонул в этом огромном пассажирском кресле и выглядел едва ли не грудным ребенком, беспечно подброшенным в общественный транспорт жестокосердными родителями.

Крашеная кондукторша призывно протянула раскрытую ладонь с надеждой, что мальчик положит в нее несколько монет. Однако этого не произошло. Кирсанов смущенно улыбнулся, огляделся зачем-то по сторонам и неуверенно продемонстрировал почтенной даме кредитную пластиковую карту.

— Простите, — тихо вымолвил он. — У меня нет наличных. Есть только «Виза».

— Это чего? — не поняла кондукторша и нахмурилась еще больше.

— Кредитная карточка.

— Мы в кредит не возим, — безапелляционно заявила рыжеволосая женщина, и в падавших из окна солнечных лучах ее копна вспыхнула едва ли не огненным всполохом. Это подействовало на Ивана подавляюще.

— Я только прилетел, — попытался оправдаться мальчик — Меня должны были встретить, но… — На небесно-голубые глаза невольно навернулись слезы. — Меня не встретили.

— Сволочи, — тут же вынесла свой суровый вердикт кондукторша, но ее хмурое лицо заметно разгладилось. — На, держи.

Порывшись в сумке, она милостиво протянула Кирсанову пятирублевку.

— В кредит, — сообщила женщина с улыбкой. — В метро тебя по «Визе» не пустят. В метро только «Мастер-карт»…

— Спасибо. Я верну, — заверил ее Иван. Кондукторша уже не казалось ему такой ужасной, и цвет ее волос теперь выглядел вполне естественным.

Уставшая, невыспавшаяся женщина уже двинулась дальше по проходу.

— За проезд готовим, граждане! — зычным голосом оповестила она пассажиров.

Нервическое состояние Андрея Семирядина, к тому же постоянно подначиваемое стоящей рядом женщиной, достигло своего апогея. Отследив, как ему казалось, каждого из прибывших в аэропорт Шереметьево пассажиров и не обнаружив среди них необходимого объекта в лице Ивана Кирсанова, Андрей выудил из кармана мобильный телефон и набрал номер справочной. Девушка с приятным ангельским голоском ласково поинтересовалась, что угодно звонившему.

— Из Лондона еще будет рейс сегодня? — поинтересовался Семирядин. — Или через Лондон?

Выслушав ответ, он выключил телефон, но убирать его в карман не спешил, продолжал нервно теребить корпус трубки в пухлых пальцах правой руки.

— Что?.. — поторопила его Виннер.

Андрей развернулся к иностранке лицом. В очередной раз он отметил для себя, насколько пустыми, бесцветными и ничего не выражающими были глаза его сообщницы. Если бы эта женщина не ходила и не разговаривала, как обычный человек, вполне можно было бы предположить, что она мертва. Ну просто ходячий зомби из леденящего душу фильма ужасов. Семирядина передернуло.

— В четырнадцать ноль семь, — сделав над собой титаническое усилие, все же ответил он на поставленный вопрос. — Елизавета что-то перепутала.

Беломраморное лицо Ангелины превратилось в еще более каменное. Если, конечно, такое было возможно.

— С таким же успехом ваша пожилая леди может перепутать не только рейсы, — высказалась она, — но и все карты.

— Ай, бросьте! — отмахнулся Семирядин, и рука его нырнула в боковой карман пиджака за сигаретами. — В данный момент она изолирована… Безобидная, наивная черепаха.

Женщина отвела взгляд за турникеты, где в настоящий момент уже не осталось ни одного человека. Прибывшие с ожидаемого рейса пассажиры благополучно рассосались.

— Среди черепах попадаются ниндзя, — мрачно выдала Ангелина.

Андрей покосился на нее с явным непониманием.

— Алло, милиция? — Завершив разговор с Кирсановым-младшим, Елизавета Михайловна решительно набрала короткий и известный абсолютно каждому человеку телефонный номер. На ее вызов ответил мужской голос, приятно вещавший в трубку баритональным басом. — Вас беспокоит Голощапова Елизавета Михайловна. Дело в том, что меня похитили… Нет, выкуп не просят, — замотала она головой. — Это было бы смешно. Но совсем не смешно сидеть в запертой машине второй час… Минутку, я попробую восстановить весь маршрут. Только предупреждаю, это не розыгрыш, это очень серьезно… Хорошо, — согласилась она, выслушав доводы собеседника. — Соедините с автоинспекцией, только быстрее. Батарейки садятся. В телефоне остался один квадратик…

Дожидаясь обещанной переадресовки, Голощапова попыталась мысленно определить собственное местонахождение относительно городской черты. Ей требовалось как можно точнее сориентировать поиски представителей власти. Телефонный аппарат уже методично попискивал, извещая обладательницу о том, что источник питания на исходе. А ведь Елизавете Михайловне во что бы то ни стало нужно было сделать еще, как минимум, один важный звонок. Дай бог, телефончик покойного Владимира Кирсанова не подкачает на этот счет.

— Вот еще. — Клавдия протянула племяннику новую стопку бумаг, заметив, что предыдущая, поданная ей минут пятнадцать назад, уже значительно уменьшилась. — Не знаю, внесены эти накладные, нет ли…

От накопившейся бухгалтерии у женщины не просто рябило в глазах, а откровенно разыгралась самая настоящая мигрень. Розгина уже выпила две таблетки анальгина, но это не очень помогло. Федечка уже третий час корпел возле включенного монитора, искренне надеясь помочь тетушке разобраться со свалившимся ей на голову авралом. Он прекрасно мог представить состояние Клавдии. Адова работа и для него не прошла бесследно. В душе очень хотелось послать все куда подальше и не таращиться, как баран на новые ворота, в тусклый экран местного монитора. Парнишка устал.

— Ты не суй мне бумажки, — недовольно проворчал он. — Номера диктуй, я проверю. Файл какой?

— «Поступления» файл, так, кажется, — неуверенно произнесла Розгина.

— Сейчас убедимся…

Юноша вновь застучал пальцами по клавиатуре, набирая какую-то непонятную тетке череду символов. Изображение на экране сменилось. Федечка переложил правую руку на мышь, отметил ею кнопку «поиск» и устало потер глаза в ожидании компьютерной реакции.

Дверь кабинета за его и Клавдиной спиной распахнулась, и в помещение, сплошь заставленное комнатными цветами, протиснулся Санчо. Поверх своей обычной одежды, роль которой у Мошкина сегодня выполняли светло-серые облегающие джинсы и идентичная по цвету и фактуре рубашка навыпуск, он напялил шикарный махровый халат с фирменными этикетками на воротнике. Круглое, разгоряченное от волнения лицо Александра светилось неподдельным счастьем и ощущением блаженного комфорта.

— Клава, как я тебе? — Он демонстративно покрутился вокруг своей оси, выставляя на полное обозрение присутствующих бесподобное одеяние. — Федечка, глянь, — подключил он к процессу созерцания и Розгина. — Очень мне нравится. Для после бани.

— Делать больше нечего? — с хмурым видом без всякого интереса отреагировала на его помпезное появление Клавдия. — Повесь товар на место! Ты на такой не заработал еще, бюджетник…

Санчо обиженно, в свойственной ему манере поджал губы и сосредоточил все свое внимание на высоком стоячем зеркале. Увиденным Мошкин остался очень доволен.

— Может, у меня сбережения, — высказал он предположение вслух.

— На что? — не сразу уловила ход его мыслей Клавдия, вновь погрузившаяся в изучение осточертевших бухгалтерских документов.

— На такой халатик, — гнул свою линию неугомонный Санчо. — У меня такого не было никогда. А хочется. И цвет хороший. Насыщенный. Правда?

Он приблизился к Розгиной, усевшейся за стол рядом со своим племянником, и положил ей руку на плечо. Женщина недовольно обернулась и обрушила на бойфренда буквально убийственный взгляд. За последние несколько секунд, с момента появления Александра в ее рабочем кабинете, голова у Клавы разболелась еще больше.

— Санчо, не дури! — Она сбросила его пухлую ладонь. — Не мешай. Иди лучше. Здесь «Баскин Робинс» рядом, мороженое поешь. А то халат ему, — скептически скривилась Розгина. — Старик Хоттабыч…

Возразить на это оскорбительное сравнение со сказочным старикашкой Мошкин ничего не успел. На офисном столике директрисы магазина резко зазвонил радиотелефон. Клавдия и Федечка невольно переглянулись.

— Вот и поработали в выходной день, — сварливо произнесла Розгина, но трубку все-таки подняла с твердым намерением отшить назойливых любителей праздно поболтать. Достаточно ей было одного Санчо. — Слушают вас!

Мошкин и оторвавший взор от экрана монитора Федечка замерли в ожидании, приготовившись выслушать, как Клава обматерит своего незримого собеседника, однако этого не произошло. Напротив, пока женщина слушала произносимые кем-то слова, выражение лица ее кардинально менялось.

— Да ты что! — почти со священным ужасом в голосе воскликнула еще секунду назад обеспокоенная бухгалтерским балансом директриса. — Где? Не приехала еще? До ночи можешь прождать эту милицию… Ну… Ну… Конечно, об этом не волнуйся… Лиза! Алло! — Клавдия несколько раз энергично дунула в трубку, но прерванная связь не желала восстанавливаться даже после этого нехитрого, но проверенного на практике приема. Она опустила трубку радиотелефона на плоский аппарат. — Разъединилось…

Розгина интенсивно растерла виски указательными пальцами и только сейчас заметила с любопытством взирающие на нее две пары глаз. Племянник и облаченный в махровый халат возлюбленный молча ожидали от женщины хоть каких-то объяснений странного звонка.

— Чего ты таращишься? — совершенно неожиданно закричала она на Мошкина, отчего тот даже попятился назад и уткнулся мягким местом в дверной косяк. — Снимай халат!

— Зачем? — растерялся Александр.

— Ехать надо! — Розгина бросила на стол все еще находящуюся у нее в левой руке стопку бумаг, и драгоценные бухгалтерские документы, способные, как выразилась сама Клава, отправить директора магазина в места не столь отдаленные, беспорядочно рассыпались по столешнице и полу. — Лизавету нашу украли и в лесу бросили, в машине запертой.

— В какой лес едем? — живо отреагировал Мошкин, мгновенно проникаясь всей серьезностью ситуации.

— Да не в лес. — Клава подхватила с низенького кривоногого диванчика свою сумочку. — Домой к ним. Адрес помнишь?

— Который Манхэттен? — уточнил Санчо.

— Лизин! — гаркнула Розгина так, что даже стекла в кабинете задрожали от создавшейся вибрации.

Александр остался невозмутим:

— Он и есть Манхэттен.

Но Клавдии было сейчас не до этих сравнений и тонко подмеченных нюансов. Она лихорадочно перемещалась по комнате, проверяя, не забыто ли что. Федечка спокойно и без излишней спешки закрыл все рабочие программы, после чего выключил и сам компьютер.

— Мальчик там должен появиться, — продолжала по ходу дела информировать кавалера Розгина. — И всякое может быть. Федечка, ты здесь останься, запрешь все и на сигнализацию сдашь.

Но племянник категорически покачал головой. У него на этот счет имелись совсем иные соображения. Пожелания в приказном тоне не принимались.

— Сама запирай и сдавай, — грубо отреагировал он. — Я с вами.

— Федя! — непривычно строго для своего характера пресек попытку саботажа Санчо. — Тебе тетя что говорит?

— Не тетя, а отец приказал строго, — тут же подхватила Клавдия.

Но парень остался глух к увещеваниям. Он пружинисто поднялся на ноги и обезоруживающе улыбнулся, тем самым давая понять взрослым людям, что решение его окончательное и обжалованию не подлежит.

— Давайте без дискуссий. — В эту минуту Федечка очень походил на своего родного отца. Тот же волевой взгляд, те же металлические интонации. И Клавдия, и Санчо не могли не заметить этого. — Время теряем.

Мошкин, правильно расценив настроение молодого человека, безнадежно махнул рукой. Лавр во втором поколении. Есть ли смысл понапрасну портить себе и без того расшатанную нервную систему? Александр вальяжно заложил руки в карманы своего нового одеяния и зашагал к выходу из кабинета.

— Халат! — бросила ему в спину Клавдия.

— Снимаю, — проворчал Мошкин, осознав, что просто так улизнуть ему не удалось, но тут же предпринял последнюю отчаянную попытку не расставаться с понравившейся ему вещью. — Вообще-то я его купить хочу.

— Магазин закрыт. — Женщина догнала его уже у самого порога и самолично сдернула с мошкинских широких плеч вожделенный халат. — Купишь в понедельник!

Александру ничего не оставалось делать, как смириться с потерей. Придется снова облачаться после бани в семейные трусы и изжеванную майку.

По той же дороге, соединяющей центр города с аэропортом Шереметьево, только на этот раз в противоположную сторону, черный «бьюик» катил уже не так стремительно, как два часа назад. При нынешнем не особо благоприятном положении вещей торопиться уже не имело никакого смысла. За окнами мелькал осенний ландшафт, от которого любой поэт пришел бы в восторг.

Андрей и Ангелина молча курили в наглухо закрытом со всех сторон салоне, избегая смотреть в сторону соседа. Каждый анализировал непростую ситуацию. Семирядин интуитивно, по-волчьи, чувствовал, что что-то не так. Но объяснить бродившие в его сознании сомнения он не смог бы даже самому себе. О чем в этот момент размышляла его заграничная сообщница, Андрея вовсе не интересовало. Не его это проблемы. Хотя как посмотреть…

— Я выброшу вас у метро, — лаконично проинформировала госпожа Виннер своего попутчика.

— Весьма любезно. — Андрей небрежно стряхнул пепел себе под ноги и сделал очередную глубокую затяжку. — А почему бы вместе не доехать до наследника?

— Мы уже его встретили, — пренебрежительно вымолвила Ангелина.

— Теперь он встретит нас.

Семирядин, дождавшись вместе с сопровождающей его женщиной следующего авиарейса из Лондона, уже был уверен на сто процентов, что Ваня благополучно прибыл в Москву. Как это произошло, каким образом, Андрей не знал, но сомнений на этот счет не было. Он готов был в эту минуту все списать на преследующий его в последнее время злой рок. Может, в неудачах было виновато постоянное присутствие Виннер, может, что-то еще… Но так или иначе, он твердо вознамерился встретиться сегодня с Кирсановым-младшим на его родительской квартире.

— Нет. — Ангелина отрицательно покачала головой. — Не хочу принимать участие в очередной неуклюжей затее. Как в триллере категории «С».

— Что значит «категория «С»? — недоверчиво поинтересовался Семирядин.

— Это когда идиоты снимают идиотское кино для идиотов.

— Понял. — Новый временный владелец «Империи» поморщился. Сейчас он не в последнюю очередь думал о том, что хорошо было бы в каком-нибудь коммерческом ларьке по ходу приобрести вожделенную порцию спиртного. В любом его проявлении. Будь то пиво, водка или вино. Принципиального значения характер пагубного зелья не имеет. — У вас хороший юридический сленг. Но так или иначе, нам придется определиться в дальнейших совместных шагах.

— Не придется, — разочаровала его Ангелина. — Ни вы, ни я больше не определяем.

Андрей погасил сигарету и впервые за время недавно возникшего разговора пристально посмотрел на женщину, повернув голову налево.

— Тогда кто?

Но прямого ответа на поставленный вопрос не последовало.

— Они позовут и скажут, что делать. — Тон госпожи Виннер был подчеркнуто пренебрежительным, и это здорово покоробило Семирядина.

— Я чувствую себя хуже, чем при Кирсанове, — доверительно признался он, рассчитывая хоть как-то растопить этот огромный айсберг.

Попытка не увенчалась желаемым результатом.

— Отныне чьи-то личные чувства к делу не относятся, — сухо парировала Ангелина. — Чем скорее вы это поймете, тем будет лучше…

Кровь прилила к лицу достопочтенного Андрея Матвеевича. В голове хаотично застучали маленькие молоточки, отвечающие за нервные окончания и за их работоспособность. Ему казалось, что еще секунда-другая, и он готов будет кинуться на собеседницу с кулаками. Однако он сумел совладать с собственными эмоциями. Физического воздействия удалось избежать, но дерзкие слова против воли сорвались-таки с уст Семирядина.

— Ангелина, вам говорили, что вы — отменная сука? — прошипел он сквозь зубы.

— Конечно. — Она одарила его одной из своих хищных улыбок. — И не раз. Это — дорогое профессиональное качество. А что?

— Нет, ничего, — усмехнулся Андрей, не в силах отвести взор от излишне уверенной в себе особы. — Просто любуюсь.

Виннер ничего не ответила, и разговор на этом автоматически завершился. Весь оставшийся путь до города парочка сообщников проделала в полном молчании. Каждый остался при своем нелицеприятном мнении о собеседнике.

Михаил Себагатурин, дежуривший в этот день в холле жилого комплекса «Алые паруса», настолько увлекся чтением детективного романа, уже подходившего к своему неожиданному и запутанному финалу, что не сразу обратил внимание на то, как звонкий хлопок входной двери нарушил полное безмолвие вверенного ему пространства.

Себагатурин, молодой человек лет двадцати шести с широким розовощеким лицом и большими круглыми глазами, не ликовал по поводу выбранной им профессии, и уж совсем ему не нравилось то, что их охранную службу в «Алых парусах» величали не иначе как швейцарами. Михаил подумывал об увольнении и, с детства воспитываясь на таких вот детективных романах, как читаемый им в настоящий момент, втайне мечтал о создании собственного детективного агентства. Жажда приключений бурлила в его молодой и одухотворенной натуре.

Появившийся в просторном холле Иван Кирсанов со спортивной сумкой через плечо стремительно и уверенно направился к кабинам лифта, не удостоив достопочтенного господина Себагатурина даже мимолетным взглядом. Михаил невольно оторвался от насыщенного событиями динамического сюжета и поднял голову на двенадцатилетнего незнакомого ему визитера. Дабы книга не закрылась и не пришлось по новой искать читаемую им страницу, швейцар жилого комплекса уткнул в книжку два растопыренных в виде вилки пальца. Колючий взгляд Себагатурина уткнулся в спину спешащего Кирсанова.

— Мальчик! — грубо и с некоторой долей пренебрежения окликнул он паренька.

Иван остановился, так и не достигнув лифта, и с явным удивлением во взоре оглянулся через плечо.

Себагатурин поманил его указательным пальцем правой руки.

— Подойди ко мне, мальчик.

Кирсанову ничего не оставалось делать, как вернуться. При этом он старательно заставлял себя идти медленно, без излишней спешки. Процесс давался мальчику с трудом. Ему не терпелось очутиться в родных пенатах и выяснить, наконец, причину странного и непонятного поведения родителей, не говоря уже о Лизе. Он подошел к стойке охранника-швейцара.

— Интересно, куда ты спешишь? — сурово спросил Михаил, сдвигая широкие кустистые брови к переносице.

— Здравствуйте, — вежливо отреагировал на его негостеприимное обращение Кирсанов. — Вы — новенький?

Себагатурин нахмурился еще больше.

— Прежде чем задавать вопросы, надо ответить на уже поставленный, — нравоучительно заметил он.

— Я здесь живу, — подчинился требованию старшего по возрасту Иван.

— Первый раз вижу.

Любитель лихо закрученных детективов смерил паренька долгим взглядом с головы до ног, но Ваня в ответ только обезоруживающе улыбнулся.

— Это потому, что вы — новенький, — любезно разъяснил он причину их взаимного незнакомства. — А меня давно не было.

— В какой квартире? — продолжил допрос дежурный.

— Двести девятнадцать…

Неизвестно, сколько бы еще продлилась их беседа и чем бы она завершилась в итоге, но в этот момент двери прибывшего на первый этаж лифта распахнулись и в холл шагнула упитанная женщина в просторном пестром платье. Рядом с хозяйкой величественно шествовал, переваливаясь с боку на бок, огромный пес из породы бернских овчарок. Женщина со своим лучшим другом человека направилась к выходу, минуя стойку дежурного швейцара.

— И у тебя есть какие-то подтверждающие документы? — продолжал меж тем допытываться Себагатурин.

— У меня есть… ключи. — Ване хотелось по-детски расплакаться, но он мужественно сдерживал эти предательские эмоции.

— Ключи есть у всех, — хмыкнул дотошный швейцар.

— Паспорт, — уже не так уверенно, как прежде, вымолвил Кирсанов-младший. — Международный. Но там не указан адрес… Почему вы не пускаете меня?

— За это я получаю деньги, — снисходительно разъяснил ему Михаил. — К тому же квартира пустая…

— Послушайте, — возмущенно вмешалась в их затянувшуюся дискуссию женщина с овчаркой. — Отстаньте от ребенка! Он действительно здесь живет!

Этот факт подтвердил даже поравнявшийся с Иваном пес. Заметив мальчика, собака поднялась на задние лапы, ткнувшись передними ребенку в грудь, и приветливо лизнула Кирсанова в лицо. Тот, еле устояв на ногах, заглянул в добрые и печальные глаза овчарки.

— Ян? — счастливо улыбнулся парнишка, приседая на корточки и обнимая собаку обеими руками. — Ты так вырос, Яша?! Здравствуй, хороший…

Увиденная сцена теплой встречи собаки и человека заставила Себагатурина немного растеряться.

— Я исполняю свои обязанности, и не больше, — обратился он к полной даме в пестром платье, но тут же счел необходимым выговорить и ей: — А собак следует держать на поводке, уважаемая.

— В большей мере это относится к вам! — презрительно парировала дама. — У мальчика — горе, а его пытает какой-то вохровец!

— Вневедомственная охрана не имеет никакого отношения к нашей службе, — обиженно заявил Михаил.

Приласкав собаку, Кирсанов поднялся на ноги и резко повернулся к спасшей его от унизительных допросов женщине. Глаза Ивана широко распахнулись, он взирал на соседку с неподдельным изумлением.

— Тетя Ира. — Мальчик нервно сглотнул.

— Что, детка?

— А какое у меня горе, тетя Ира?

Женщина откровенно стушевалась и потупила взор. Похоже, она невольно сболтнула лишнего. Ей очень не хотелось быть первой, кто донесет до мальчика страшное известие. А он, судя по всему, был еще не в курсе последних событий. Тетя Ира поспешно толкнула от себя входную дверь и, пропустив пса на улицу, обернулась через плечо.

— Ну, — замялась она, снова встретившись взглядом с голубыми глазами Кирсанова. — Это я так…

Овчарка уже во весь опор понеслась по территории жилого комплекса, и внимание соседки переключилось на домашнего питомца.

— Ян! Быстренько ко мне! — закричала она, ступая на крыльцо. — Ко мне, кому сказано?!

Дверь за женщиной закрылась, а Кирсанов так и остался без вразумительного объяснения насчет какого-то горя, якобы произошедшего в его жизни. В груди неприятно заныло от нехорошего предчувствия. Иван вновь обернулся к Себагатурину.

— Вы не в курсе? — обратился он к Михаилу. — Какое у меня горе?

Тот только пожал широкими плечами.

— Если ты действительно проживаешь в этом доме — проходи, — бесстрастно заявил он.

Однако, едва мальчик устремился к лифту, Себагатурин снял с телефонного аппарата трубку и набрал какой-то номер, сверяясь с выуженной из кармана визитной карточкой.

Двери лифта сомкнулись, и кабина понесла Кирсанова-младшего вверх.

— Господин Семирядин? — спросил в трубку Михаил. — Это дежурный консьерж, вы просили уведомить, помните? Так вот, мальчик вернулся. Он поднимается в квартиру…

Иван действительно так и сделал. Он ведь так давно не был здесь. Сердце бешено колотилось и готово было вырваться из детской груди. Добежав до двери, мальчик еще некоторое время провозился с ключами, пытаясь отпереть замок. Подрагивающие пальцы упорно не желали слушаться. Однако он справился с этим препятствием на своем пути и очутился-таки в дорогой его сердцу квартире.

Задыхаясь то ли от бега, то ли от внутреннего волнения, Ваня Кирсанов прошел в гостиную и остановился. Он окинул взором просторную комнату, и первое, что невольно бросилось в глаза, это семейная фотография, брошенная на пол. Стекло рамки было испещрено трещинами, которые извилисто пересекали такие до боли знакомые и любимые лица родных Ивану людей и при этом обезображивали их.

Мальчик медленно наклонился, поднял рамку с фотографией и вытряхнул из нее осколки. В детской руке остался только сам снимок. Иван еще раз оглянулся по сторонам, и на его миловидном светлом личике отобразилась явная растерянность. Да что же такое здесь произошло? Где все? Он подошел к окну и окинул взором раскинувшийся внизу разлив водохранилища, дальний лес и едва различимый в дневном мареве жилой массив в Строгине.

Громко просигналила баржа, величественно и неторопливо выплывшая из канала. Этот пронзительный звук был мгновенно подхвачен надсадными и резкими воплями вечно голодных речных чаек.

Пальцы левой руки Кирсанова сами по себе, чисто механически пробежались по оконному стеклу. На глаза навернулись слезы. Иван и сам не смог бы объяснить, что вызвало в нем это леденящее душу состояние, но интуитивно он почувствовал, что причина тому есть. И причина более чем веская.

Тонкие соленые струйки заскользили по бледным щекам мальчугана, но он даже не стремился смахнуть их рукой. В пустынной и холодной квартире, некогда напоминавшей бьющий через край живой источник энергии, Кирсанов почувствовал себя неуютно. По телу пробежала мелкая дрожь. Ваню слегка знобило.

Ему еще только предстояло узнать о тех страшных событиях, которые так или иначе должны были изменить всю его жизнь. Испытания для маленького человечка, еще не очень уверенно стоящего на ногах, только начинались. Его ждала борьба. Жестокая и опасная.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Устинов
NEXT-2
Следующий
Книга 2
Империя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11